Игорь Ворона. Юлия Златкина
Килувыйлейб

© Ворона И., 2023

© Златкина Ю., 2023

© Оформление. ООО «Издательско-Торговый Дом «СКИФИЯ», 2023

Тексты даны в авторской орфографии.

Адюльтер

– Игорь Ворона -

– И что теперь?

– ??? Ххххххх…

::

– Но ты же знала…

– Ххххххх…

::

– Не переживай…, да, я этого хотела… Я ждала (и боялась), что ты напишешь: «я завтра буду в Риге/Стокгольме/ Москве/Лондоне…»

– Я с самого начала понимал, что это будет Петербург…

::

– Ты так ничего и не понял…

::

– Не надо…

Сиртаки

– Юлия Златкина -

В восемнадцать я танцевала румбу. Партнёр отыскался совершенно неожиданно, когда я в большом недоумении стояла посреди зала. Он оказался вполне подготовленным, что само по себе было большой удачей, но танец почему-то не клеился. Тогда мы решили пожениться. Брачная румба существенно отличалась от румбы танцевальной, но тоже никак не складывалась. После многочисленных попыток станцевать танец латиноамериканской любви мы расстались, успев обзавестись небольшой жилплощадью и столовым сервизом. Поделили честно: я забрала сервиз, потому что в нём была супница и потому что я отстояла за ним огромную очередь, всё остальное щедро досталось партнёру.

В двадцать девять я увлеклась фламенко и встретила мужчину своей мечты. Много лет я пыталась станцевать танец испанской страсти, сносив не одну пару туфель. Но страстное любовное соло оказалось не для меня. Испанская страсть вдребезги разбилась о скалистые берега моего героя, а туфли я оставила следующей желающей. Ему достались мои рассказы о моей же любви. Очень щедрый подарок чрезвычайно экономному человеку. Впрочем, он сказал, что выбросил их не читая. Я скривилась от боли, но он не заметил. К тому же я измарала слишком много бумаги. И теперь моя любовь валяется в его корзине для бумаг, скомканная и вся в кляксах, напоминающих синяки. В какой-нибудь вечер он не раздумывая, затопит бумагами свой красивый камин, и тогда моя любовь в последний раз ярко вспыхнет, озарив напоследок его жизнь моим светом. Но это будет уже без меня.

Сейчас мне сорок пять, и больше всего я хочу танцевать сиртаки. Я влюбилась в него на побережье Халкидики, утонув в зелёно-голубой симфонии волн, вкусном запахе свежего, хрустящего хлеба и смоляном привкусе прохладной ре-цины. Мой танец едва ли удивит эти места, видавшие танцы на Олимпе, но я не хочу больше никого удивлять и рассчитываю разве что на милость богов. Сиртаки – танец любви. Может быть, поэтому он очень подходит мне именно сейчас, когда мне больше не нужны латиноамериканские выкрутасы, а мою страсть, кажется, навсегда погасил холод неприступного камня. Я просто очень хочу положить руку кому-нибудь на плечо и ощутить тепло в ответ. И этот поначалу скользяще-тянущий, почти шаркающий шаг, в котором я отдыхаю от былых сражений, тоже мне очень подходит. А потом темп нарастает, и медленные плавные движения переходят в быстрые и резкие. И вот меня уже захватывает нарастающий музыкальный вихрь, не оставляя больше ни одного шанса и дальше тянуть ногу и шаркать. И, повинуясь ритму, я познаю язык незнакомого мне доселе танца любви. А поутру меня разбудит глухой красивый голос с лёгким акцентом, и голос говорит мне: «Ты так красиво спишь».

Залог семейного счастья

– Игорь Ворона -

Дамы приглашают кавалеров…

– Вы с Люсей так красиво танцевали танго! Мне прям самой захотелось. Поэтому я вас пригласила. Но я танго не умею. Только вальс, да и то, как видите, не очень…

– Спасибо.

– Где вы так научились?

– Пошли в школу танцев. У нас рядом. Не знали, чем себя занять, когда младшая поступила в колледж и уехала. Решили учиться бальным танцам. Там научили.

– За столом все о вас говорят, о вашей паре. Как вам удаётся это?

– Удаётся что?

– Семейное счастье.

– Мадам…. я боюсь, вы неправильно поймёте.

– Нет, расскажите, мне жутко любопытно.

– Я боюсь, вы не дотанцуете со мной этот вальс до конца.

– Ну что вы… Как я могу быть неблагодарной в обмен на ваш секрет…

– Ну хорошо… Ххх… Мадам, залогом семейного счастья является умение мужчины контролировать две детали женской анатомии: мозжечок и клитор.

– О-о-ойй…, за этим столом никто не предполагает, что у Люси такой пошлый муж!

– Мадам, где вы видите пошлость? Лично я вижу счастье. Я счастлив, Люся – тоже.

Мозжечок

– Юлия Златкина -

Прочитав накануне светлую мужскую мысль о том, что «залог семейного счастья в умении держать под контролем две детали женской анатомии: мозжечок и клитор», я окончательно поняла, почему я не замужем, – не встретила. Писавший, по всему, был профессионал. Тем не менее я себе позволю. Поскольку про клитор непонятно, но много написано в специальной литературе, я сразу про мозжечок.

Начинающих хочу огорошить. Несмотря на злопыхателей, женский мозжечок не только существует, но и постоянно функционирует. В своей жизни я наблюдала несколько состояний окружающего мозжечка, не считая его промежуточных разновидностей: мозжечков однолюбок, книголюбок и неприсоединившихся.

Итак, стандартный мозжечок. Небольшой по объёму, он наиболее любим мужчинами, поскольку часто находится в прямой зависимости от клитора и редко выпендривается. Контролируется легко, понятно, но быстро надоедает. В молодости его обладательницы – большие любительницы коротких юбок, красных помад и хлопающих ресниц. С годами их гардероб редко меняется, ибо такая амуниция, по их мнению, полностью себя оправдывает.

Мозжечок-предатель. Этот пребывает в молчаливом сговоре и всегда готов на компромисс. Поэтому в самый неподходящий момент он сдаётся, не выдерживая гормональных атак, чем ставит в неловкое положение свою обладательницу, заставляя пренебречь соискательской орфографией, пунктуацией и всем тем, что в предыдущие полчаса имело для неё решающее значение. Если научиться распознавать кульминационный момент, такой мозжечок тоже вполне подвластен контролю – вопрос опыта. Одежда в любом возрасте демократичная, с элементами лёгкого декора в виде палантинов, набрасываемых поверх прямого однотонного пальто.

Самая же тяжёлая форма существования женского сознания – мозжечок#НЕ#дурачок. Этих в декольте не застать, а юбки у них до пола. В состоянии просветления, сроднимом с медитацией, такой мозжечок начинает выдавать отдельно от клитора, приподнимая над землёй контролирующего вместе со всей его анатомией и домашним скарбом. Клитор рыдает, понимая, что если до него и дойдёт, то придётся как-то соответствовать. Но с мозжечком уже не совладать. Вспышки сознания становятся всё более яркими и отчётливыми. Оргазмирующий таким оригинальным способом мозжечок неподвластен даже самому себе. В такие минуты и случаются землетрясения…

Тайная любовь Второго Горелика

– Игорь Ворона -

– Саша, ответь на звонок. Я на кухне, у меня руки в масле. Кто-то из Лос-Анджелеса, судя по номеру.

– Хелло?

– АлекЗандр ГорЭлик? Я найти АлекЗандр ГорЭлик, кто занимался в Харьков институт физика-техника. Ты АлекЗандр? – Молодой женский и очень взволнованный голос явно не справлялся с трудностями родного для него языка.

– Да-да…, я Александр Горелик. Я учился в Харьковском физико-техническом в восьмидесятых. Кто это?

– Мама умрАет. Она пАтравилась, потому что ты…

– Мисс, успокойтесь. Вы говорите по-английски?

– О-о-о, извините. Да, конечно. Я полностью потеряла разум. Я в панике. Я в состоянии шока. И я не спала всю ночь. Послушайте… Мама пыталась покончить с собой… из-за вас, из-за вашей поэзии…, которую вы опубликовали. Она не может простить себе того идиотского шага, который совершила тридцать лет назад. Вы были любовью её жизни. После прочтения ваших строчек она больше не смогла терпеть – вскрыла себе вены и выпила что-то, а теперь не признаётся, что это было. Врачи пытаются понять, но не могут. Ей уже сделали третье переливание крови. Пожалуйста, вы можете приехать? Вы – последняя надежда. Она сделала это ради вас. Пожалуйста!!!

– Мисс, как её зовут? Как зовут вашу маму?

– Инна. Моя мама Инна, она училась с вами в Харькове, в институте.

– Мисс, успокойтесь, успокойтесь, пожалуйста. В каком она госпитале?

– Она в Сидарс-Синай, 8700 Беверли Бульвар. Её перевели сюда. Здесь самая лучшая реанимация. Пожалуйста, приезжайте! Я заплачу за ваш билет в оба конца. Пожалуйста, Алекс!!! Я умоляю вас. Пожалуйста!

::

– Саша, кто это был?

– Долго рассказывать. Один человек…, от одного человека, из прошлого. Тебе нужно отвезти меня в аэропорт. Сейчас. Я в машине тебе всё объясню.

::

Пять часов парения между океанами оказалось даже много, чтобы переворошить редкие встречи с ней тех далёких пяти лет. В первый раз он увидел её на общем собрании всех первокурсников физтеха при распределении осенних хозработ. Её рука с безупречным маникюром поднялась вверх по просьбе поднять руки всем из группы номер два и была первым штрихом её портрета, запавшим в его память навсегда. Все остальные штрихи были такими, какими они и должны были быть.

А потом были целый месяц ожидания завершения нудных осенних дождей и возвращение на скамью учёбы. Он долго фантазировал на первой картошке – как подойдёт к ней, с чего начнёт. «Почему нас поместили в разные группы? Ведь я смогу видеть её лишь пару раз в неделю на общих лекциях потока». А на первой лекции он увидел, как может судьба посмеяться над влюблённым. С нею рядом был её одногруппник, его тёзка и…, его однофамилец. Высокий, усатый, громкий, всем заметный. Горелик первый…

Ну что ж, кому-то надо быть вторым…

::

– Эй, второй Горелик, есть шпоры по марксизму-ленинизму? Я знаю, у таких тихонь всегда есть. Можешь дать? Инчик сегодня провалила, пойдёт пересдавать.

…Ну да, я – второй, ты – первый. Ты придумал ей эту кличку, и только тебе она позволяет себя так называть.

::

::

– Эй, второй Горелик! Есть болванка по упругости металлов? Не-е-е-ет? Тогда можешь мне дать свой курсовой? Инчику надо по-быстрому скатать.

– Могу, он почти готов, только обложку с названием и моей фамилией не успел ещё…

::

::

Он помнил каждую редкую встречу с ней в коридорах, каждую свою попытку поймать взгляд её неповторимых глаз. Особенно помнил тот единственный случай на пятом курсе в читальном зале, когда она с ним заговорила:

– Скажите, здесь не занято?

– Нет-нет, садитесь. – Он сдвинул общую тетрадь с её части стола, впервые увидев её глаза так близко.

– А почему у вас Сашин конспект? – спросила она, прочитав фамилию на корешке тетради.

– Это не Сашин, это мой. Я тоже Горелик…Александр. Я учусь в седьмой группе, ваш Саша вместе с вами во второй.

– А, да? Я не знала. А вот и он, мы здесь договорились встретиться. До свидания…

::

::

Как долго он не мог потом терпеть невыносимость мысли о ней на военных сборах, ворочаясь на втором ярусе над пустующей внизу кроватью?

– Дежурный по роте, доложите о наличии личного состава перед подъёмом.

– Личный состав на месте, товарищ капитан. Отсутствует курсант Горелик. Здесь недалеко общага женской швейной фабрики.

– Горелик первый или второй? Ладно, отставить. И так понятно. Вольно…

…Как, обладая ею, можно ходить ещё в какую-то общагу?!

::

::

Через пару лет после института, увидев в троллейбусе знакомое лицо, он подошёл.

– А-а-а, второй Горелик! Привет, как дела?

– Нормально, Горелик первый. Как твои? Как она?

– А-а-а, Инчик… она вышла замуж. Ты разве не знал? Пока мы с «Калашниковыми» с тобой на сборах бегали, «туту» Инчик. С подругой побывала в Сочи, там её нашёл какой-то пидор. В Америку собрались оба. Я вот тоже. А твои какие планы?

– И я тоже…

::

::

В последний раз они случайно наткнулись друг на друга в Бруклине лет десять назад. Самоуверенный, лоснящийся от жира, с какой-то по счёту женой.

– А-а-а, второй Горелик! Как дела? Как жизнь?

Эх, знать бы, кто решает, кому в этой жизни быть первому, а кому – второму.

– Нормально. Как сам? О ней что-нибудь знаешь?

– Не-а, ничего не знаю. Знаю, что с тем пидором, которого в Сочах нашла, как в Лос-Анджелес попала, так там и осела. Да ну её на х**. Я тут рифмоплётством увлёкся. Посвятил ей кучу стихов. Года три тому назад поместил на stihi.ru и…, забыл про неё. Терапевтический эффект писанины, знаешь ли. Смотри, какая со мной теперь краля!

Он подключил свой телефон к системе интернета самолёта.

Александр Горелик, stihi.ru:

Я знаю, что меня ты позовёшь,
Тебя всегда я буду звать, хотя и буду обнимать другую.
Когда любовь его фальшивая пройдёт…

Много ж ты наваял, мой самоуверенный однофамилец! И она вскрыла себе вены из-за этой вот бездарной патетики? Она решилась на такое? Впрочем, а чем же ещё была его любовь к ней все пять лет учёбы?…А моя? Все те пять лет…

Он стал набирать кириллицей в поисковике разные варианты: «лучший способ самоубийства», «инструкция для самоубийц».

Поразительно, сколько дряни изобрели разуверившиеся в этой жизни люди…

::

::

::

Застав её сидящей возле больничной кровати, память тут же перенесла его на скамью общей лекторальной аудитории. Судорожно сжимая перебинтованную руку грузной, лежащей на кровати задыхающейся во сне женщины, Она пыталась в который раз выведать рецепт смертельного коктейля:

– Мама, мама, проснись… Пожалуйста, мама.

Рыдания трусили Её плечи.

– Мама, мама, проснись… Пожалуйста, мама. Проснись. Я должна знать, какого дерьма ты наглоталась… Им надо это знать, чтобы помочь тебе. Мама, пожалуйста-а-а-а!

Слёзы текли по таким знакомым ему щекам, незабываемые шёлковые волосы смешивались с расхристанными седыми клочьями на подушке. Запах рвоты резанул по сознанию ужасом происходящего. Достав айфон, он шагнул к кровати:

– Инна, Инна, откройте глаза…откройте! Что ты… брала? Что вы в себя влили?…Это?…Вот это? Что? Что вы…

Его пальцы судорожно листали сатанинские сайты на русском языке, безответно пытаясь достучаться до сознания самоубийцы.

Внезапно женщина на кровати в палате приоткрыла в непонимании такой знакомый ему рот. Сколько редких раз в буфете он с упоением смотрел на два безупречных ряда этих зубов? Продолжая всматриваться в чужого человека, она убрала таким знакомым ему жестом за ухо прядь каштановых волос. Проклиная себя за тщетность своих отчаянных попыток, он помедлил ещё немного и…, ступил на тонкий лёд чужой любви.

– Инчик! Инчик! Открой глаза, смотри внимательно!!

Стальная решимость в его голосе сдула пыль забвения с милой сердцу позабытой клички и неожиданно отняла у женщины в летах желание довершить задуманное. Глаза медленно приподняли шторки тяжёлых век. Безвольная пухлая ручка с остатками маникюра остановилась на одном из скринов его телефона; слёзы потекли по опухшим морщинистым щекам большими горошинами, беззубо моля о помощи. Горячие спёкшиеся губы тихо пробормотали:

– Кто вы? Откуда вы знаете, как меня зовут?

Не теряя времени на ответ, он выскочил пулей в коридор.

После разговора с медперсоналом организм постучал в виски неистовым желанием…Я что, не был в туалете ещё с Нью-Йорка?

Он вернулся в палату. В ужасе от возможности непоправимого Она не мигая смотрела на опустевшую больничную кровать. Глаза, которые он пытался безуспешно встретить все те далёкие пять лет, впились в него теперь со страхом и надеждой:

– Куда её забрали?

– Диализ. Сейчас, зная субстанцию, они попробуют отфильтровать её из крови. Должно помочь. Вам тоже нужно расслабиться. У вас была стрессовая ночь. Если хотите, мы можем пойти поесть вместе. У меня ничего не было во рту с завтрака. Как вас зовут?

– Райчел. Райчел Бриль моя фамилия… Я не помню его, он оставил нас, когда мне было два года. Мама вырастила меня одна.

– Как она жила всё это время?

– Да так… знаете… куча бойфрендов, здесь и там. Ничего постоянного… Кто вы такой?

– Я – Алекс Горелик. Вы говорили со мной по телефону сегодня утром.

Удивление Её выразительного лица, которого он так и не смог позабыть, было таким же, как тогда, когда Она не понимала смысл замысловатой формулы на доске:

– Но это не вы, Я видела фотографии…Это ведь не вы???

– Видите ли, мисс… Нас было два Горелика в том потоке.

::

::

::

Я – второй. Мой телефон Вы нашли в интернете. Надеюсь, к счастью. Надеюсь, поможет. Я действительно надеюсь…

Он заприметил Её издалека. Она приковывала взгляд своей грацией. Пытаясь безрезультатно отыскать его в суетливой толпе улетающих и увидев наконец цель своего визита в аэропорт, Она приветливо замахала рукой:

– Алекс, Алекс, о слава Богу, я нашла вас! Мама тоже здесь. Она сидит вон там, и она хочет вас поблагодарить.

Упиваясь каштановой ностальгией волос, он прошёл за Ней через зал ожидания.

– Ой, мне так стыдно! В моём возрасте. Я не знаю, что на меня нашло. Вы уж извините. Кто вы, мой спаситель?

– Я… я учился в Харьковском институте на физтехе…, вместе с вами. Я…

– А, да? Я вас не помню…, институт большой был. Ой… извините, я сяду, слаба ещё совсем. Моя дочь вас так благодарит… Мы дождёмся, когда вы пойдёте на посадку.

Переведя свой взгляд с лица, безжалостно изменённого временем, на его генетическую копию, он приблизился к Ней вплотную:

– Как вас зовут, напомните?

– Райчел.

– У тебя есть бойфренд, Райчел?

– Жених. У нас свадьба в октябре.

– Он правильный?

Страх сомнения перед неизвестностью любви и жизни промелькнул в Её глазах:

– Да, я… я думаю, что да.

– Удостоверься, что да.

Он поцеловал в лоб наваждение своей жизни.

– Прощай, Райчел. Удостоверься, что он правильный. И позаботься о маме. Сделай так, чтобы она больше не делала глупостей.

Через двадцать секунд эскалатор уносил странного гостя из поля зрения обеих женщин.

– Райчел, кто это был? Я совсем ничего не понимаю.

– Я не знаю, мама. Я., не знаю. Кто-то из твоего прошлого, я думаю. Поехали домой. Тебе нужно отдыхать. Ты всё ещё очень слаба.

Общий знаменатель

– Юлия Златкина -

В отличие от Питера, в Новгороде было морозно и чисто. Одноклассница Ленка встречала меня на платформе. В стороне стоял Валерик – новое увлечение Ленки. Я бегло скользнула по увлечению и пришла к выводу, что на данном этапе Ленку больше всего интересовала стабильность. Стабильности в Валерике было хоть отбавляй. Мы плюхнулись в машину Валерика практичного тёмно-синего цвета, и я стала рассказывать, как проходила посадка на новгородскую скоростную «Ласточку». Всё бы ничего, но в рассказе фигурировало яблоко по цене тридцать девять рублей за штуку, которое я купила в привокзальном буфете. На этом месте Валерик потерял управление, и мы чуть не съехали в кювет. По выразительному взгляду Ленки я поняла, что сморозила глупость и что женщина, купившая яблоко за такие деньги, была для Валерика непостижима. Исправить ситуацию я не успела, потому что машина подъехала к магазину, где мы собирались отовариться. Валерик высадил нас у входа и, сославшись на дела, дал газу. Было очевидно, что он не хотел стать свидетелем того, как бездумно я буду бросать продукты в корзину. Ленка не расстроилась, я тоже, и через пять минут в корзину полетели икра с шампанским, ананас, сыр для пиццы и ещё что-то под Ленкиным руководством с учётом моей импровизации. Расплатившись, гружённые пакетами с едой, мы потащились через пустырь к Ленкиному дому. Можно было пойти по цивильной дороге, но цивильный путь был длиннее. Пока шли, Ленка ни разу не припомнила мне яблоко, из-за которого мы лишились машины, а я мужественно молчала про грязь, налипавшую на сапоги. Люди, выросшие в одной среде, всегда понимают друг друга. Мы с Ленкой росли в среде независимости. Под влиянием житейских бурь степень независимости несколько скорректировалась, но она продолжала оставаться нашим общим знаменателем. Поэтому по пустырю мы тащились молча и очень даже независимо. Издалека за нами с интересом наблюдала бродячая собака, а в одном из пакетов побрякивали друг о друга бутылки с шампанским, напоминая о торжественности момента.

Первая бутылка была откупорена спустя полчаса под икру и рыбную «мимозу», гениально приготовленную Ленкой, вторая – после небольшого перерыва под пиццу. Опустошив последний бокал, мы вспомнили кассиршу, которая, бросив взгляд на наш продуктовый набор, констатировала, что двух бутылок нам не хватит. Ещё раз через пустырь не хотелось, и Ленка позвонила Валерику. Выяснилось, что Валерик ковырялся в гараже и не собирался бросать всё из-за женской прихоти. Коротко бросил: «ждите». Мы поставили чайник и стали ждать: пили чай с печеньем, которое испекла Ленка. Печенье было очень похожим на то, которое когда-то готовила моя мама… Вспомнили родителей, прослезились. После чая говорили про жизнь. Выходило, что жизнь – дерьмо, родителей никто не заменит, а сами мы мало на что способны. В общем, плохо выходило, а Валерика с шампанским всё не было…

Из школы вернулась Алиса – Ленкина младшая: талант и отличница. У Ленки двое детей, и оба – талант и отличники. У меня один, хорошист. Я тоже была хорошисткой. Выходило, что всё не так плохо. С появлением Алиски мы приободрились. Позвонил Валерик и спросил, не хотим ли мы домашнего сала. Валерик оказался не только стабильным, но и заботливым. Я похвалила Ленкин выбор, а себе пожелала немного ума. Сало с шампанским появилось в дверях ближе к вечеру, как раз в тот момент, когда мы уже проголодались. Валерик так и не рискнул взглянуть на меня ещё раз, отдал в дверях принесённое и спешно исчез. Как и возле магазина, мы не расстроились. Сварили картошки, нарезали сала, шампанское убрали в холодильник. Ну бывает такое – расхотелось нам шампанского!

Ночью позвонил «Лю». Это Ленкин предыдущий. От слова «любовь». В «Лю» было всё, кроме стабильности и надёжности, поэтому ничего, кроме ночных звонков, Ленка ему не оставила. Ленка великодушная. Я в таких случаях не оставляю даже ночных звонков – мне лень просыпаться и слушать про то, как кто-то любит, но не может. Ленка пошла выслушивать ночные излияния на кухню, я попыталась заснуть, но скоро приплелась к ней пить кофе. В комнате рядом мирно спала Алиска, и по её размерному посапыванию чувствовалось, что у неё ещё крепкие нервы, и вся эта женская галиматья ей пока не знакома…

Утром после завтрака мы отправились на прогулку. Поглазели на местные достопримечательности, прошлись по горбатому мосту, соединяющему торговую сторону города со слободой, забрели на какую-то выставку, где я купила небольшую сахарницу из хохломы, о которой давно мечтала. На обратном пути через мост подержались за нос девушки, который исполняет все желания. Я впервые загадала не про любовь. Когда культурная программа себя исчерпала, мы, предвкушая курицу по-итальянски, поехали домой, где в холодильнике к тому же томилась в ожидании запотевшая бутылка шампанского. А ещё через три часа я вынырнула из объятий совместных воспоминаний, вкуса маминого печенья, нежно чмокнула Ленку, и «Ласточка» медленно тронулась в город туманов и грифонов. Ленка с улыбкой махала мне с перрона, но и в вечернем свете вокзальных фонарей был заметен наш общий с ней знаменатель.

Ракеты Саддама Хусейна

– Игорь Ворона -

Мужчины небольшого роста, или Ракеты Саддама Хусейна

Шахматные этюды

Снег в Нью-Джерси идёт нечасто. Но иногда он идёт. И воет ветер. Это создаёт пургу, очень похожую на прибалтийскую. И тогда, если дело вечером, я достаю из дальнего шкафа свой старый полушубок, наливаю в рюмку Рижского бальзама и выхожу во двор. Закрыв глаза, опустошаю рюмку и глубоко вдыхаю морозный воздух – так гораздо легче пробить пелену времени…

…Почти как в Вильнюсе, где я провёл декаду свой жизни.

…Почти как в Каунасе, где я часто бывал зимой 1988 года по своим шахматным делам.

…Почти как в Риге, куда каждый январь я приезжал к начальству с отчётами.

Не знаю, каким запомнился вам 1990 год. Каждому, наверное, сейчас вспоминается что-то своё. Мне он запомнился пониманием, что страны, в которой родился и провёл почти тридцать лет жизни, скоро не будет. И в этой новой реальности, скорее всего, не будет моей работы, не будет моих друзей, телефоны которых в связи с их бесконечными отъездами вычёркивались из записной книжки почти каждую неделю.

А чего ещё там не будет? Семьи? Ведь в моей личной жизни, состоящей в основном из многочисленных блиц-турни-ров, сыгранных с большим количеством партнёрш, с ускоренным форсированным дебютом, скучными под копирку миттельшпилями и без какого-либо намёка на долгий счастливый эндшпиль, царил полный кавардак.

Моя душа надрывно кричала всеми своими фибрами, посылая в мозг сигналы бедствия. Мозг отстукивал: ты должен сбежать отсюда, ты должен сбежать от самого себя.

С побегом из страны было проще. Несмотря на то что Америка уже закрыла двери всем смотрящим за Атлантику, выход был – вызов в Израиль проштамповать в московском посольстве и дать ход в вильнюсском ОВИРе.

Гораздо сложнее было удрать от себя. Рана поражения почти трёхлетней давности от партнёрши, с которой так хотелось долгого счастливого эндшпиля, кровоточила и всё никак не хотела покрываться рубцами.

::

При выходе из посольства в Москве ко мне подошёл интеллигентный старый еврей:

– Молодой человек, вы учите иврит? Вам в Израиле понадобится иврит. Там учат, конечно, но лучше приехать туда уже с каким-то его знанием. У меня есть материалы. Это бесплатно. Приходите ко мне после трёх сегодня. Вот адрес. И, кроме того… вы женаты? Нет? Тогда у меня ещё кое-что для вас. Приходите.

«Кое-чем» для меня оказалась анкета потенциального кавалера, не успевшего найти свою половину до отъезда на Землю Обетованную. Я отнекивался, понимая нелепость этой затеи. Мне, романтическому человеку времён застоя, казалось это верхом перестроечного абсурда. Впрочем, учитель не настаивал, и мы перевели тему разговора в другое русло. Мне показалось, что ему было интересно со мной. А может, просто не с кем было пить чай… Пока он возился на кухне, я рассматривал его внушительную библиотеку.

Заканчивая чаепитие, старик взял в руки увесистую пачку бумаг и сказал: «Вот, здесь ещё одна трагедия нашего народа. Наши мальчики и девочки времён перестройки. Они не сумели найти свою половину, и её гораздо труднее найти в пути. Посмотрите хотя бы!»

За время нашего общения я понял, что не все абитуриенты были соискателями невест. Абсолютное большинство забирали пособие по языку и быстро растворялись в московских улицах. Я принялся листать бумаги. Незамужняя Белла – терапевт из Минска, Ангельская Анжела – инженер из Еревана, некурящая Наташа – кандидат наук из Новосибирска…

В благодарность за горячий чай перед холодной ноябрьской Москвой я всё же оставил у него свои данные неженатого, несудимого инженера – положительного парня из Вильнюса. На этом мы распрощались.

::

Ранним январским субботним утром наступившего 1991 года в моей вильнюсской квартире раздался звонок. В телефонной трубке я услышал приятный мужской голос:

– Здравствуйте, вы оставляли свои данные учителю иврита в Москве?

– Да-а… – сказал я в некотором недоумении.

– Видите ли, я – папа. Моей дочери двадцать пять. Мы живём в Риге. Мы… точнее, она тоже оставила свои данные…

– А-а-а, хорошо… – продолжил я, подыскивая фразы к разговору с «папой».

– Скажите, мы можем с вами увидеться в Вильнюсе?

– В смысле? Вы вдвоём с дочерью сейчас в Вильнюсе?

– Нет. Мы сейчас в Риге.

– A-а, ну так…, мне, наверное, надо с ней поговорить по телефону для начала?

– Понимаете…, всё не так просто. Она не хочет…, ей совсем не нравится вся эта затея с анкетами. И, чтобы быть до конца честным с вами… она в Риге уже видела двух человек из этих анкет. Говорит, что с самого начала это была дурацкая идея.

– Да, я с ней в целом согласен. Мне тоже всё это не очень…

– Всё, да не всё! Я постараюсь объяснить. Мы были у этого учителя на следующей неделе после вас. Он вас запомнил. Он мудрый человек. Когда моя дочь была уже в коридоре, он дал мне вашу анкету и сказал: «Процент успехов нашего новоявленного клуба знакомств минимален, но я видел вашу дочь, я говорил с ней. Я рекомендую ей вот этого парня из Вильнюса. Я провёл с ним два часа вместо формальных пяти минут. Я, конечно, не запрещаю вам звонить по другим анкетам, но послушайте старого еврея. Вот его данные».

– Ох, чертовски приятно, конечно! Спасибо. Но в таком случае позвольте мне спросить: почему же вы сразу не воспользовались советом учителя? Почему я третий у неё в списке?

– Ну не обижайтесь! Во-первых, мы не всегда прислушиваемся к мудрым советам, во-вторых, вы всё-таки иногородний. Те два первых были свои, рижские. Так что я даже согласен провести ночь в поезде, чтобы на вас посмотреть. Ну…, и, если останусь доволен осмотром, будем думать вместе, как расшевелить мою дочь.

– Ну… и в таком случае я облегчу вам задачу. У меня командировка в Ригу через десять дней. Я думаю завершить свои дела с рижским начальством до одиннадцати… до полудня – уж точно. А потом мы где-нибудь с вами встретимся, и, если совсем друг друга не разочаруем, я позвоню вашей дочери.

На том и порешили. «Папа», в котором чувствовался опытный хозяйственник, ещё раз проверил, правильно ли я записал номер телефона. Я сказал ему, что моя работа тоже не прощает ошибок, телефон записан верно и в двух местах, чтоб уж наверняка.

::

Через десять дней я приехал в Ригу. При посещении рижского начальства стало понятно, что будущее нашей конторы довольно туманно, рутинные отчёты в этот раз вылились в довольно сильную нервотрёпку. Тем не менее к одиннадцати утра я передал эстафету каунасскому коллеге, вышел на улицу и, вдохнув морозный воздух, набрал «папин» номер телефона.

В полдень мы с «папой» уже сидели в ресторане. После того как хмурая официантка понесла на кухню наш заказ, мы расположились поудобнее, и «папа», на правах родителя, начал белыми «шахматную партию». Он смотрел на меня тяжёлым взглядом, менял темы и направления своих вопросов, ходил самыми неожиданными фигурами.

Несмотря на то что мне было нечего скрывать, я строил защиту медленно и аккуратно. Ведь у меня за спиной был опыт проигрыша предыдущему «папе»:

– Нет, я же вам ещё по телефону сказал, что женат я не был.

– Почему выгляжу гораздо моложе почти тридцати? Ну не знаю, генетика, наверное. Ну и спортом занимаюсь – в теннис играю.

– Почему такой парень, и ещё не женат? Ну не получилось, наверное. Вернее, там, где очень хотелось, не получилось, а там, где не очень хотелось, так что бы это был за брак?

Постепенно «папино» расположение ко мне росло. Как мне показалось, он увидел во мне себя молодого. А это немаловажно в шахматных турнирах такого рода. Переход с личных вопросов на положение дел в стране и международную обстановку означал, что мне во всяком случае дадут доиграть партию до конца.

– Ну, и как вам нравится этот придурок Саддам? Стреляет ракетами по мирному населению, сволочь! Но ничего, у них, говорят, убежище в каждой квартире. Ну и американцы вот-вот поставят им контрракеты «Патриот».

Понимая, что там не всё так гладко и с «патриотами», и с убежищем в каждой квартире, и держа в голове свою личную с Саддамом ситуацию, я не перечил «папе». Наоборот, кое-где даже вставлял конструктивные предложения, которые тут же находили отклик в душе опытного хозяйственника.

Заканчивая суп, у меня сложилось ощущение, что, несмотря на игру чёрными, дебют остался за мной. «Папа» очень уважительно отнёсся к моим организационным выкладкам по борьбе с Саддамом. У меня даже появилось чувство, что, если по прибытии на Землю Обетованную ему доверят командовать дивизией гражданской обороны, он непременно предложит мне в ней пост старшего офицера. Переходя в миттельшпиль нашей партии, совпавший с подачей антрекота, мне показалось что мои фигуры стоят в предпочтительной позиции.

– Ну вот и скажите, как моей Ирочке будет трудно найти себе её половину в этом израильском Вавилоне, куда, по подсчётам социологов, вывалится в этом году до миллиона наших сограждан?!

…Ого, ну и дела, я наконец-то знаю её имя!

– Не знаю, – сказал я. – Но я также не очень уверен в крепости всех этих скороспелых браков, которые штопаются здесь в цейтноте в ОВИРАХ налево и направо.

«Папа» отметил мои рассуждения одобрительным покачиванием головы. Имея предыдущий негативный опыт с другим «папой», я начал более решительно двигать вперёд свои фигуры:

– А что же ваша Ира? Какая она? Ей двадцать пять, как я уже знаю. И почему она не замужем до сих пор? В чём её проблемы?

– Да ни в чём, понимаете. Она ж ведь моя дочь. Умная, красивая, как нам с женой кажется. Ну что вам ещё сказать? Понимаете, был у неё мальчик. Плохой, как оказалось, и нам он с женой не нравился – ей другой нужен… А сейчас она сидит дома большей частью. От книжек к вязанию, потом опять к книжкам. А вчера вот зашёл в её комнату – она плачет…

Я смотрел в окно на усилившуюся пургу, слушал душевную исповедь этого, в общем-то, хорошего человека, озабоченного всем, что было вокруг него.

Чтобы как-то подвести нашу шахматную партию ближе к эндшпилю, я вдруг подумал, что не всё ему рассказал о себе. И что, быть может, для этого потенциального сиониста будет важно… Жестом руки я дал понять, что сейчас скажу что-то. Он остановил свою тираду:

– Знаете… Я не сказал, но сейчас подумал, что для многих нацеленных на Израиль это важно. Не знаю уж, как для вас. Поэтому говорю сразу и сейчас: я не стопроцентный еврей. Мой папа еврей. Моя мама – нет. И я вот, как говорится, плод их любви. Я думаю, что они были единственными друг у друга, и я, наверное, хотел бы, чтобы и в моей жизни было так же, но сейчас вокруг другая жизнь, другие манеры…

После моих слов у «папы» как будто сняли с плеч тяжёлый мешок. Он облегчённо вздохнул и заулыбался:

– Моя жена тоже не еврейка. Я всё хотел сказать, да не находил подходящего предлога.

С этого момента, как мне показалось, «папа» уже видел своё полукровное чадо под венцом с достойным и тоже полукровным кандидатом. Вдруг «папа» засуетился:

– Мне нужно спуститься вниз, в гардероб, там телефон-автомат. И покурю заодно. Кстати, вы курите?

– Нет, но могу составить вам компанию.

Возле гардероба я стал свидетелем телефонного разговора:

– Алло, Надя! Где Ирина?…Пусть сидит дома и ждёт звонка! Я тебе сказал… я сказал тебе, пусть сидит… нормально… Слу… Слушай меня, пусть сидит дома, будет звонить молодой человек… Ещё раз… – Он отвернулся в сторону от меня и прикрыл трубку рукой. – Нормальный! Более чем! Ты меня поняла?!

Слушая этот разговор, вернее только «папину» часть, я уже понимал, что безоговорочно поставил «папе» мат и что мне сегодня, скорее всего, предстоит вторая партия, где по данному мужскому властному праву мне предстоит играть белыми. С одной стороны, гордость выйти победителем из нелёгкого поединка с «папой» переполняла моё нутро, с другой – усталость предыдущей ночи в поезде, утренняя встреча с рижским начальством, нелёгкая первая партия, тоскливые мысли про Саддама и пурга за окном… Усталость давала о себе знать. Тем не менее, раз уж я внёс свои данные в московскую анкету…

Покончив с десертом и расплатившись за обед, мы снова оказались в гардеробе. Доставая перчатки из кармана своего полушубка, я подождал, пока «папа» облачится в дублёнку, и подал ему руку.

– Звоните через полчаса, – сказал он, – я уже буду дома, проконтролирую, а то на этих баб надеяться… – Он с досадой махнул рукой.

::

– Алло, Ира?

– Да.

– Здравствуйте. Вы оставили свои данные учителю иврита в Москве? Я тоже оставил свои данные…

– Да, мне папа поведал уже…

– Ну… как он, наверное, поведал, я сейчас в Риге, уезжаю в полночь обратно в Вильнюс.

– … Ой, такая пурга за окном…

– Да, Ира, да, за стеклом телефонной будки она тоже… пурга.

– Вы уверены, что нам нужна эта встреча?

– Нет, не уверен. У меня есть причины быть неуверенным. Но тем не менее. Раз уж мы оба решились на заполнение анкет в Москве, давайте доведём дело до конца, давайте посмотрим, что нам предлагает этот базар?

Она стала что-то говорить, чего дословно – я уже не помню сейчас. Но это не было простым жеманством. Она пыталась что-то сказать мне, что-то скрыть от меня, что-то глубоко своё, что непросто разделить даже с близкой подругой. Она лепетала какие-то общие фразы, давая мне понять состояние её души, пыталась не слишком вдаваться в подробности, и в то же время её тянуло говорить. Внезапно, понимая нелепость своего положения и желая как-то выйти из разговора, явно не желая встречи, она спросила:

– Молодой человек, а какой у вас рост?

Ой-й-ой! Такого цугцванга в моей с ней шахматной партии ни я, ни «папа» предположить не могли. Красная тряпка, показанная быку, вызвала бы меньше бешенства.

– Метр семьдесят один, – сказал я, привирая на пару сантиметров вверх и надеясь на свои новые, на толстой подошве бельгийские сапоги. – А у вас?

– У меня тоже, – сказала она.

– Ну…, на сей момент что я могу сказать… что мы с вами одного роста.

– Да…!!!

– Ха-ха-ха! – засмеялись мы в телефонные трубки.

– Но не в этом дело. Понимаете, я… я как-то не очень отношусь ко всем этим анкетам. Я уже тут, в Риге, сходила на две встречи. Понимаю теперь, какая это была дурная идея. Но папа с мамой там, в Москве уговорили. Да и к тому же я ещё от своих личных переживаний не отошла.

– Ира, своих переживаний у меня тоже хватает. И да, я тоже пока не приспособился к этой анкетной новизне… Но всё же мы же зачем-то оставили в Москве наши данные…

– Оставили… ой, и пурга такая! Только на свидания ходить.

– Ну, вам легче – вы можете оставаться дома. А мой поезд в Вильнюс только в полночь.

– Да, мне вас жаль…

Понимая, что надо как-то завершить этот разговор в холодной телефонной будке, я сказал:

– Ира, сейчас четыре часа, мой ночной поезд в Вильнюс в три минуты после полуночи. Мы оставили наши данные там, где мы их оставили, мы ведь сделали это зачем-то? Я тоже очень скептичен к такого рода знакомствам. Но всё-таки… Да и папа ваш, ну не напрасно же он старался! Давайте так: я позвоню вам через час. Вы пока подумаете и через час дадите мне свой ответ. Если да – мы встретимся. Если нет – я тоже не обижусь – вы ищете высокого мужчину, у вас в голове такой образ вашей потенциальной второй половины. Я не обижусь и убью время до моего поезда в кинотеатре, а потом в кафе. Хорошо? Я позвоню вам через час.

::

Через два часа я понял, что, говоря о своём росте, она приврала на пару сантиметров вниз. Видимо, тоже надеясь на свои спасительные сапоги на тонкой подошве. А в остальном?

А в остальном ко мне из пурги вынырнула невероятно красивая, грациозная двадцатипятилетняя партнёрша. Одетая со вкусом и изяществом. С приятным правильным лицом и выразительными умными глазами. Снежинки в каштановых волосах дополняли нереальность происходящего. И если бы не пятичасовой цейтнот до моего поезда, и не усталость сегодняшнего дня, и не мои мысли о точности ракет Хусейна…

Она взяла меня под руку, и мы пошли через пургу в район Старой Риги. Многочисленные кафе, ранее изобиловавшие вкусной снедью, во времена поздней перестройки предлагали только кофе и неизменный «Рижский бальзам». Ну а что ещё нужно двум людям, чтобы разыграть любовный гамбит?

Не знаю, стоит ли полностью описывать здесь мою партию с Ирой. Поскольку я её однозначно и быстро выиграл. Я видел это по её глазам, по осторожности каждой произнесённой ею фразы. С момента поражения трёхлетней давности у меня было много шахматных турниров. Да и к тому же, при отсутствии безграничной, всепоглощающей любви к оппоненту за доской, любви, которая парализует твой мозг, сковывает движение твоих фигур, играется так легко.

О чём мы говорили? Да обо всём. Об умирающей стране, в которой очень скоро ни её, ни моя специальность будет никому не нужна. И о положении в Израиле, где сейчас падали иракские ракеты, не сбитые американскими «патриотами», и куда в этом году, по прогнозам, вывалится больше миллиона наших с ней сограждан. И про то, как бы не пропасть здесь, и про то, как бы кого-то найти там. Оставаться ли, уезжать ли?…Обо всём!

– А вы не боитесь? – спрашивала она. – Ведь там идёт война, ведь это же ракеты, и говорят, он их может начинить химией.

– А здесь? Что ждёт эту страну и всех нас здесь?

Так говорили мы… И конечно же, видя другую, личную грусть в глазах друг друга, мы старались не касаться минувших шахматных партий. Капелька бальзама из её рюмки упала жирной, чёрной слезой на рукав красивого рукодельного свитера. Она немного смутилась. Я вытянул из кармана носовой платок, передал ей:

– Ира, не переживайте, вытрите вот этим. Ну вот видите, почти ничего нет…

– Спасибо… Ну а что вы? Что вы хотите, что у вас на душе? Неужто вам не страшно? Вы хотите уехать? Вы хотите остаться?

Я смотрел на неё, на пургу в тёмном январском окне, прислушивался к щемящей опустошающей тоске в своей душе, и сам не зная зачем произнёс:

– Видите ли…, та, с которой я так хотел уехать (или остаться?), она уже там, под ракетами Саддама, и не со мной. Надеюсь, Саддам промахнётся, а они выберут правильное убежище в случае воздушной тревоги.

… «Зачем я это сделал? – спрашивал я себя. – С соперницей, готовой сложить своего короля? Весь её облик, всё её поведение говорило мне: я не против продолжения. Эта пурга закончится, и будет весна, и будет лучше. А если нет, если здесь не будет лучше, мы уедем с тобой в Израиль. Мы с тобой не знаем, как там, но, может, там будет лучше. Или останемся – с таким как ты мне не будет так страшно. И папа её – уже твой друг и союзник по обороне».

… «Не поступают так с такой девушкой. Ну посмотри на неё, в ней же нет ни одного изъяна! Посмотри на это доставшееся ей от славянской мамы лицо и на эти еврейские папины глаза, в которых можно утонуть. Все мужчины будут завидовать тебе. И может быть, даже та, которой ты проиграл свой эндшпиль три года тому назад, случайно встретив тебя с ней на Тель-Авивской набережной, хотя бы на те мгновения, пока вы не разминётесь глазами и плечами, пожалеет о своём выигрыше».

… «Дурацкая московская анкета, мудрый учитель иврита и эта рижская пурга дают тебе шанс. Не будь же полным идиотом, поставь ей мат, и лучшей кандидатуры, чтобы забыть про обстрелы Хусейна, у тебя не будет!»

Но в любви всегда так. Как часто мы задумываемся о поверженных, сложивших своего короля на доску?

Мы заказали ещё по рюмке бальзама.

– Понятно, – сказала она мне, – теперь понятно, что в ваших глазах и что кроется за вашими улыбками.

Мы ещё долго говорили о чём-то, уводя фокус от неприятных для нас тем. Я исправлял свою оплошность, латал чуть не загробленную собственной глупостью позицию на доске, и она принимала мои попытки. Это были почти поддавки. Я это видел. Так или иначе, наша беседа через пару часов упёрлась в молчание.

– Что вы молчите? – спросила она.

– Да так, размышляю. – Я выдвинул своего ферзя на матовую позицию. – Чего вы больше боитесь? Ракет Саддама Хусейна или мужчин небольшого роста? – спросил я, внимательно посмотрев в её глаза.

– А вы злой! – сказала она с улыбкой, говорящей, что, несмотря ни на что, она согласна терпеть мою злость.

– Да, Ира, да. Но у меня есть на то веские причины. Три часа назад вы по телефону дали мне вторую причину. Три года назад та, что теперь под ракетами Саддама, дала мне первую.

– Да, я понимаю… Хотите честно?

Я пожал плечами, кивнул головой, давая понять, что не буду возражать.

– Ту, что теперь под ракетами, я не понимаю. Я сюда пришла, только чтобы папа отцепился. – Она как-то просто и доверчиво посмотрела мне в глаза. – А теперь… теперь я её не понимаю. Она что, была ещё выше ростом, чем я?

– Нет, Ира, нет. Она была гораздо ниже нас с вами ростом. Да и почему была? Она есть, только не со мной, и сейчас под ракетами Саддама…

– Ой… ну тогда я уж совсем ничего не понимаю…

– Ира, мне приятно чертовски, спасибо. Но, во-первых, сегодня я не тот, что три года назад. Наши раны нас многому учат. А во-вторых, у её папы было больше времени смотреть на меня.

– Как долго?

– Почти год.

– У меня два с половиной… – грустно произнесла она, думая о чём-то своём.

– Да, мне ваш папа рассказал вкратце…

– Что ещё вам мой папа наговорил?

– Да больше ничего. Сказал, что это был неправильный мальчик и что теперь вы в поисках правильного.

– Это папа с мамой в поисках, а я как бы сама по себе…

::

Наша встреча закончилась у её подъезда в одиннадцать вечера. Я вернулся на вокзал, сел в вагон своего ночного поезда. Предыдущая ночь в таком же холодном вагоне, рижское начальство, две сыгранные за день партии, пурга за окном и мой полушубок, наброшенный поверх куцего железнодорожного одеяла, выполнили свою роль. Проводница разбудила меня за десять минут до прибытия в Вильнюс.

::

А потом было много забот, чтобы сбежать из разваливающейся страны и от самого себя. А это означало, несмотря на все американские препоны, пересечь Атлантику, чтобы быть подальше от цели Саддама, хотя он был уже побеждён и обстрелы прекратились. И эти заботы полностью удалили из моей головы тот командировочный день в Риге. Весна за окном раскручивала с нарастающей скоростью 1991 год с его логически заслуженной кульминацией. На второй день после ГКЧП я услышал в трубке женский голос:

– Алло. Здравствуйте! Это Ира из Риги.

У меня заняло неприлично много времени сообразить, кто это. Я совершенно забыл ту январскую встречу. А может, мысли про ракеты Хусейна подавляли её в подсознании?

– А-а-а… Ира… Здравствуйте! Как поживаете?

– Нормально. Мы решили ехать в Израиль. Там уже не бомбят, а здесь совсем плоховато.

– Да, Ира, да. Как-то здесь совсем не очень… Как поиски ваших мамы и папы?

– Да никак.

– А вы? Вы всё ещё сама по себе?

– Да. Всё ещё… Я вот вам звоню… Вы едете в Израиль?

– Нет, Ира, нет. Мои родители и сестра не хотят ехать – боятся. Так что я сам по себе. У меня сейчас открыта гостевая американская виза. Я туда поеду и постараюсь не вернуться.

– Понятно…

– Так что удачи вам: и в Израиле, и… самой себе…

– И вам в Америке…

::

::

::

Сколько лет прошло? Я надеюсь, что у Иры всё сложилось: и в Израиле, и у самой себя. Хорошая она была в те пять часов нашего с ней знакомства. Я даже не уверен, звали ли её Ира, – ведь столько лет прошло. Потому что у меня в Америке сложилось. У меня самая заботливая, добрая и надёжная, с намёком на долгий счастливый эндшпиль партнёрша. И самый лучший в мире сын. Я наблюдаю из окна своего дома за сменой времён года в пригороде Нью-Йорка. И если судьба доведёт мою жизнь до затянутого эндшпиля, то на пенсии буду наблюдать из окна дома во Флориде за пеликанами на пруду.

Но иногда зимой, когда в Нью-Джерси идёт снег и воет ветер, я достаю из дальнего шкафа тот самый полушубок и выхожу во двор с рюмкой рижского бальзама. Я вдыхаю морозный воздух, ловлю тающие на языке и в моей руке снежинки и вспоминаю…

… и Вильнюс, с его множеством полузабытых выигранных партий.

… И Каунас, с точно такими же крупинками белого забвения на идущей рядом со мной бежевой каракулевой шубке и чёрных волосах под повязкой самой жестокой моей партнёрши, безжалостно поставившей мне мат в партии моей жизни.

… И ту неприветливую январскую Ригу в снежной пурге, и то кафе, и те минуты молчания с глазами напротив, и думаю, как бы сложилась партия моей судьбы, если бы через пару недель я перестал смотреть новости из Израиля, вернулся в Ригу, и попытался узнать, чего же на самом деле она боится больше – ракет Саддама Хусейна или мужчин небольшого роста.

В Израиль с любовью

Моей дорогой тётушке

– Юлия Златкина -

Когда затеянный в марте ремонт квартиры затянулся до лета и приобрёл масштаб стихийного бедствия, я поняла, что нужно эвакуировать население. Населением был мой четырнадцатилетний сын. Неожиданно принимающей страной оказался Израиль, а принимающей стороной – проживающая там моя тётушка. Вместе с приглашением я получила информацию о медузах в море, которые непременно должны появиться в июле, и пожелание получить в подарок пару веников. Из первого следовало, что приглашение действительно до июля, из второго – что не всё так просто на Святой Земле. Дабы не посрамить Отечество, я полдня пробегала в поисках веников, достойных пересечь границу, и ещё полдня, чтобы скрыть эту парочку от глаз вылетающих и прилетающих пассажиров.

Когда мы приехали в аэропорт, у стойки регистрации уже выстроилась очередь, состоящая в основном из бывших соотечественников и небольшого количества туристов. Первых от вторых отличала уверенность в завтрашнем дне. С вениками были одни мы, хотя не исключено, что кто-то из этих людей в совершенстве владел мастерством упаковки. Так или иначе, минут через двадцать я отдала своего мальчика сопровождающему, помахала рукой и, глубоко вздохнув, поплелась в пыльную квартиру, размышляя, что с удовольствием прикинулась бы сейчас одним из веников. В расчётное время прибытия позвонила тётушка и сообщила, что прилетел весь рейс, кроме Вани. От неожиданности я села, но сказала, что надо ждать. В это время Ваня на плохом французском пытался объяснить пограничникам, владеющим в совершенстве ивритом, кому в этой стране понадобились два веника из России. Я не знаю, как они договорились, но Ваню с вениками выдали заплаканной тётушке ещё минут через сорок, когда весь рейс не только прилетел, но и получил багаж. Видимо, столько времени понадобилось пограничникам, чтобы убедиться, что веники не взрывоопасны.

Вечером по скайпу тётушка констатировала, что ребёнок безнадёжно худой, и наутро его ждали макароны по-флотски, два вида салата и чай со сладостями. Но это было не самое страшное… Самое страшное случилось на следующий день. Оказалось, что мой сын не читал Солженицына! Я попыталась утешить тётушку тем, что Ваня неплохо разбирается в мобильных устройствах и компьютерах, и в случае чего мог бы… Тётушка, ясное дело, заклеймила меня позором, однако через неделю недорогое, но очень функциональное мобильное устройство было подарено на день рождения моему обожаемому двоюродному братику Вове.

Мы с Вовкой всегда нежно любили друг друга, как брат и сестра, со всеми вытекающими последствиями. Последствия вытекали и смешные, и грустные, и, как водится, самые разные. В конце концов, мы были не виноваты, что Вовка родился на двадцать дней раньше и мне, как младшей, всегда доставалось чуточку больше любви. Тем более что это обстоятельство с лихвой компенсировалось тётушкой, которая всегда была остра на язык. Все тётушкины остроты я простила ей лет десять назад, когда мы с Вовкой выпивали на моей кухне приготовленную и переданную заботливой тётушкой «пейсаховку» – водку, настоянную на красном перце, укропе и чесноке, закусывая её жареной картошкой с лисичками. Правда, тем же вечером тётушка позвонила и передала мне привет, сказав, что лисички следовало потушить и что так они гораздо вкуснее. Из этого я заключила, что милая тётушка здорова, и Вовка повёз в Израиль целый пакет лисичек для тушения. Вовка до сих пор не женат… Правда, мне тоже похвастаться нечем. Как-то у тётушки созрел план фиктивно нас поженить и отправить в Германию. План в общих чертах был одобрен моей мамой. Я вздохнула и язвительно напомнила обеим, что не умею готовить лисички. На самом деле у меня просто был другой план, выслушав который, моя мама – всегда уравновешенная, интеллигентная женщина – молча покрутила пальцем у виска. Со временем оказалось, что мама была права, и тётушкин план был намного лучше. По крайней мере, в Германии я отпустила бы Вовку жениться по-настоящему, да и сама, может, не засиделась бы. А то, что я засиделась, это был факт. Женщине в сорок уже неприлично быть одной. Да и ни к чему. К этому времени она почти подняла детей, научилась готовить, забивать гвозди и останавливать по несколько скачущих коней в день. И мужчина ей нужен исключительно для наслаждения жизнью. То есть для компании.

Тем временем Ванька равномерно толстел, по вечерам купался в море, ещё свободном от медуз, и одновременно с местным колоритом постигал тонкости родственных уз. В шаббат он был вывезен на природу и представлен друзьям семейства. Всё шло хорошо, пока к шашлыкам не подали салат. Как положено, тарелка с салатом пришла к Ваньке первому – гость. И тут гость лоханулся и смачно погрузил ложку в середину тарелки! Полагаю, что ложка уже лежала в середине и сама уже почти зачерпнула салат, поэтому вытащить её моему мальчику показалось нерезонным. Тётушка зажмурилась от стыда, и вечером меня ждала лекция по правилам этикета. Понятно, что моё напоминание о том, как подростками мы с Вовкой любили есть руками, Ваньке не помогло. Вовка был где-то рядом, но матери не возражал. Я его понимала: не в Германии.

Ещё дня через два тётушка прошлась по теме «искусство и культура конца XIX века», и Ваня запросился домой. Стена Плача, куда они отправились на третьей неделе пребывания, стала для него буквально наглядным пособием. На фотографиях из Иерусалима в Ванькиных глазах, всегда живых и весёлых, застыла вековая еврейская печаль. Было очевидно, что, помимо Солженицына, правил этикета и обзора искусства конца XIX века, я забыла рассказать ему главное – историю нашей семьи, – и теперь Ваня больше всего мечтал, чтобы медузы приплыли раньше июля.

Долина фараонов

– Игорь Ворона -

Не знаю, по какой причине и когда я назвал то место, куда мы все так или иначе попадаем, Долиной фараонов. Возможно, потому, что в школе одним из любимых предметов была «История Древнего мира». А может быть, потому, что по приезде в Америку я пристрастился ко всем историческим каналам, где почти каждый день рассказывали об отношении древних египтян к смерти.

В одном теперь я уверен: они знали про это место гораздо больше, чем вы, коротающие своё время в более просвещённый век.

Богатые строили себе пирамиды, всю жизнь предвкушая, когда их бренное забальзамированное тело вознесётся оттуда вверх. Бедные всю жизнь копили на Книгу мёртвых.

«И что? – спросите вы меня. – Так ли уж каждый день мысль о Долине фараонов сидела в твоей голове?» Нет, конечно. Ведь когда тебе ещё не перевалило за середину, мы не так часто об этом думаем.

Я, наверное, думал чуть чаще других, поскольку не мог свыкнуться с мыслью, что не смогу провожать в Долину родителей, оставленных за Атлантикой. Впрочем, когда после четырёх лет разлуки мои родители переехали в Америку, мысли о Долине и в моей голове стали появляться реже.

::

В первый раз я вернулся к ним на общем семейном обеде, где мои родители знакомились с родителями жены, обретённой мною в Новом Свете. Сам не знаю почему, я подумал тогда, что, может быть, уже скоро не все из присутствующих смогут разделить со мной счастливую семейную трапезу. Именно тогда в моей голове всплыл крамольный список.

«Кто же первый?» – спросите вы. Я вам отвечу: моя тёща. «А-а-а… ну понятно», – скажете вы. Нет, не поэтому. Она всегда вызывала у меня только тёплые чувства. Но на момент обеда ей было уже семьдесят два, и великое множество больших и маленьких инфарктов поставили её в мой чёрный список под номером один.

Не волнуйтесь, вторым в моём абстрактном списке был мой отец. Набор его болезней не оставлял места для дерзких мечтаний.

Ну а последней была в этом списке моя мать. Почему? Да потому, что она мать, и незачем кривить душой, что вы все, если бы можно было руководить очередью у ворот в Долину, поставили бы её туда последней. Кроме того, она была самой молодой из четырёх. А её мать, не захотевшая ехать в Америку, бойко говорила со мной по телефону, несмотря на девяносто прожитых лет.

Тесть, в свои семьдесят пять дающий фору всем на десять лет моложе, автоматически комфортно осел на третьем месте в моём секретном для всех остальных списке.

::

На следующем семейном торжестве мама деликатно отказывалась от изобилия деликатесов, жалуясь на тошноту и отсутствие аппетита. А потом было пять лет проклинания Чернобыля и долгой изнурительной борьбы. И мучительное осознание ошибки в моей страшной ведомости.

::

Отец жены, который, как я уже сказал, стоял в инвентаре учёта Долины фараонов предпоследним, к восьмидесяти пяти решил посещать докторов раз в неделю. Может, просто стало скучно и он заполнял этим своё время, а может, действительно были жалобы. Знаю только, что полученные советы надо было выполнять аккуратнее. Но пока тёща длительными периодами отлёживалась в больницах, наблюдать за процессом сортировки лекарств было некому. В одну из таких отлёжек тесть мой предстал перед входом в Долину фараонов, второй раз нарушая мой порядок в каталоге мёртвых.

::

Провожать отца в Долину фараонов я не пошёл. На дворе был холодный февраль, и после сильнейшего сеанса химиотерапии я лежал пластом. Любая простуда в таком состоянии могла оказаться последней. Это было бы равносильно самоубийству. А ведь так хотелось жить.

::

А через два месяца, несмотря на всё моё сопротивление, я сам оказался в Долине фараонов. «Подожди, – спросите вы меня, – а как же ты разговариваешь с нами? Как доходит сюда до нас тобою написанное?» Этого я вам сказать не могу. Поскольку при входе сюда у меня был договор соблюдать правила, очерёдность и не разглашать тайны, неведомые земным обитателям. Но скажу я вам: здесь в целом комфортно. Особенно если быстро усвоил правила. Можно долго смотреть на всех, кто остался временно там, с вами, можно сколько угодно общаться с теми, кто уже не с вами. Правда, надоедает быстро такое общение, даже если это твои родители. А что, разве там, у вас, вы не бываете часто раздражены этим общением?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.