Роман Воронов
Когда погаснут звезды

Пролог

– Кому молишься? – строго спросил священник у оборванца, сидящего на ступенях храма в ожидании милостыни и бьющего поклоны в сторону от крестов.

– Богу, – не прекращая молитвы ответил тот.

– Бог там, – насмешливо произнес священник, указывая на двери церкви.

Попрошайка оттопырил дырявый карман:

– Нет, Бог здесь.

– Там ничего нет, – рассмеялся священник. – Пустота.

– Это и есть мой Бог, – улыбнулся беззубым ртом нищий, – Ничто подле меня.

Город голубых крыш

Я потянулся за охрой, а Мастер сказал: – Возьми голубой.

– Но черепица не бывает голубого цвета, – возразил я.

Мастер только улыбнулся и макнул мою кисть в небеса.

Проживание воплощения, а для подавляющего большинства душ, согласно их Контрактам, откровенное выживание (не зря это благословенное с виду место во Вселенной некоторые называют космической тюрьмой), сродни путешествию сквозь непроходимые джунгли в одной набедренной повязке и без мачете – влажно, страшно и неуютно. Одной рукой вы отводите пальмовый лист, закрывающий обзор, другой хватаетесь за толстенную лиану, оказывающуюся скользким и трепетным телом молодой анаконды, при этом ваши ноги голыми ступнями давят многочисленных сколопендр и вместе с ними противно лопающихся под пятками мохнатых пауков, а впереди рычит, вздыхает, хрюкает и чавкает беспокойная жизнь изумрудного царства с его пантерами, муравьедами, кайманами и прочей нечистью, единственная цель которой, впрочем, как и вашей, остаться в живых, и что самое отвратительное – за чужой счет.

К сожалению, правда, надо еще выяснить, почему душа ощущает себя в проявленном виде именно так. Единственный ее инструмент в «джунглях» – сознание – увы, беззащитен (мачете при рождении не выдается). Стоит ему (сознанию) ослабить хватку, как следующая пальмовая ветвь хлещет по физиономии, а ноги цепляются за корни миртовых деревьев, и запросто можно оказаться носом в сырой земле, обильно орошенной испуганным вами же капибарой.

Ах, как хочется остаться на месте, не двигаться и зарастать травой, покрываясь плотным слоем мха, и ждать, сохраняя остатки жизненных сил исключительно на дыхание, законного перехода обратно. Но врожденная брезгливость пересилила пораженческие настроения и я, чертыхаясь, как сапожник у дверей питейного заведения, поднялся со дна бытия, столь привлекательного для страждущих чувственных наслаждений, и, обдирая локти и колени, двинулся дальше.

Наградой мне стали заросли манговой рощи, очаровавшие и одурманившие сладкими ароматами и сочными плодами, чей живительный нектар еще не успел высохнуть на подбородке; как я, почти счастливый и вполне сытый, вывалился на плоское, как блюдце, плато, с которого открылся изумительный вид на раскинувшийся в долине город белоснежных, полупрозрачных домов, увенчанных крышами голубого цвета.

Я громко икнул, то ли пораженный увиденным, то ли последнее манго было лишним, но звук моей возмущенной утробы породил явление странное, неожиданное и необъяснимое. Передо мной прямо из воздуха материализовался бравого, почти грозного вида вояка, обряженный в синие доспехи, опоясанный синим мечом и сверкающий из-под открытого забрала синими, пытливыми глазами. Сними он свой шлем, бьюсь об заклад, наверняка под носом у него топорщились бы усищи, естественно, синего цвета. Ошеломляющую воображение картину портил только рост рыцаря, подойди он ко мне вплотную, уперся бы султаном, украшавшим макушку шлема, мне в колено.

– Я Страж Города, – коротко представился синий коротышка и уперся в меня ледяным взглядом.

– И что это значит? – спросил я, старательно сдерживая улыбку, пытавшуюся прорваться наружу.

Страж сделал шаг вперед:

– Это означает, что войти в Город ты не можешь без моего разрешения.

Будь ноги мои обуты, я бы отпихнул наглеца размером с курицу и проследовал бы дальше, не заботясь о судьбе синего вояки, ковырявшегося в зарослях манговых пальм среди обломков своих доспехов. Но лодыжки, исковерканные переходом сквозь джунгли, ныли от ран и усталости, а синий меч в руках Стража, который он уже успел достать из ножен, был, похоже, настоящим.

– Как же мне получить разрешение? – перешел я на миролюбивый тон, тем не менее ругая себя за то, что разговариваю с вооруженной «крысой», вместо того, чтобы просто перешагнуть через нее.

– Я задам тебе двенадцать вопросов… – начал было Страж, но я понимающе закивал головой и прервал его:

– И если я правильно отвечу, то ты пропустишь меня. Идет, только давай не на кулинарные темы.

Я захохотал, довольный собственной шуткой, на что синий человечек, нисколько не обидевшись, отреагировал странным образом. Он наклонился и поднял за лапку большого рыжего муравья, на удивление жертва не трепыхалась и вела себя смирно.

– Послушай, дружок, – обратился Страж к насекомому, – не напомнишь ли мне условия квантового перехода гелия?

Муравей вполне ожидаемо не напомнил. Со всей осторожностью Страж, неплохо разбиравшийся в физике, вернул насекомыша на место:

– Смышленый паренек, но молчун.

После чего с усмешкой взглянул на меня:

– Вопросы для входа в Город голубых крыш будут не о кулинарии, а о Боге.

– Шоу с муравьем, надо полагать, должно было доказать мне мою ничтожность перед грядущим? – огрызнулся я, не совсем понимая, куда клонит баклажановый сторож.

– Я буду оценивать не правильность ответа: истина непостижима, а саму попытку, – спокойно сказал Страж и, запихнув синий меч обратно в ножны, добавил, – довольно пустой болтовни, приступим к делу.

– А если я не хочу входить в Город? – попробовал пофрондерствовать я.

– Обратного пути нет, – улыбнулся Страж, – джунгли подсознания проходимы только в одну сторону, все попытки вернуться к началу обречены.

Я обернулся, сказанное синим не вызывало сомнений, но так, на всякий случай. У самой кромки манговых зарослей, сливаясь с зеленью травы, лежал огромный кайман с полуприкрытыми роговицами безжалостных глаз. Вопросов больше не осталось.

– Начинай, – подтвердил я Стражу свою готовность к экзамену.

Тот почтительно кивнул:

– Первый вопрос. Бог один?

Я стал лихорадочно перебирать в уме; Бог-Отец, Бог-Сын, а Дух Святой – это Бог или нет, сколько богов в греческом пантеоне? По-моему, двенадцать, а языческие истуканы? Суммировать их или остановиться на одном Абсолюте? В вопросе был подвох, это ясно, низкорослик при оружии явно имел комплекс – доказывать всем собственную состоятельность вопреки размерам. Я молчал, пауза затянулась.

– Прямо как муравей, – съязвил Страж.

«Чертов карлик определенно пытается сбить меня с толку», – подумал я, и ответ тут же пришел в голову:

– Бог один, когда я думаю о Нем, но Он многолик и многогранен, когда Его призывает каждый.

– О, муравей шевельнул лапкой, – отозвался Страж.

– Скорее, языком, – поддакнул я его же тоном.

– Из твоих слов следует, что Бог есть совокупность мнений каждой души о Нем, и такой ответ принят.

Страж сделал шаг назад:

– Второй вопрос. Есть ли у Бога отражение?

«Если Он смотрится на что-то, что способно вернуть Ему Его образ, – решал я, – то, что это может быть? Возможно, человек, как подобие Его, вот только такое «зеркало» слишком криво. Что может разглядеть Господь, когда все добродетели будут преломляться в грехах и пороках?» Я посмотрел на Стража, карлик опять вынул на свет Божий оружие и весьма ловко размахивал им, демонстрируя виртуозное владение мечом и не обращая никакого внимания на меня.

Точно, уводит с пути истинного, отвлекает завораживающими фигурами, рисуемыми стальным острием на фоне голубых крыш. Ответы кроятся в вопросах, мне нужно разгадать логику синего мучителя. «Первый вопрос был о едином Боге, теперь понятно, он тащит меня по заповедям – осознание пронзило мозг». «Не воссоздай себе кумира», – вот о каком «отражении» спрашивает Страж.

Синий меч перестал рассекать воздух:

– Сообразительный попался собеседник, – констатировал мой оппонент. – Жду ответа.

Итак, синего интересовало, возможно ли создать образ Бога, Его отражение, то есть кумира, который явно не будет являться Богом, но при этом поклоняться ему как истинному Творцу? Но ведь это так и происходит, человек отдает веру свою и любовь вымышленному образу, фантому, кумиру, не понимая, не зная, не осознавая истинного Создателя.

– Бог это и есть отражение, но не оригинала от человека, а человеческого сознания от истины. Вот мой ответ, – выпалил я, пристально глядя на Стража.

– И этот ответ принят, – сказал он и шагнул назад.

– А он правильный? – с сомнением произнес я.

– Частично, – уклончиво ответил Страж.

– На какую долю от Истины? – настаивал я.

– Ровно на ту, которую твоя душа занимает в теле Бога, – снова загадкой отметился синий карлик-воин. – Продолжим. Мой третий вопрос: стоит ли говорить о Боге?

Я довольно заулыбался, все складывалось, третья заповедь «Не помяни имени Господа всуе…» Совсем недавно, продираясь через джунгли, я поминал Имя Его ежесекундно, перемежая при этом с чертыханиями и сквернословием, будто ничего особенного в том, что слова эти имеют право стоять рядом, и не было. Вопрос сейчас разворачивался иной стороной: не «стоит ли говорить о Боге», а «чего стоит не говорить о Боге». Сотрясая без умолку само понятие Абсолюта, в конечном итоге можно свалить (в контексте разговора – профанировать) незыблемый доселе монумент истины.

Вслух же я произнес следующее:

– Произносить Имя Господа следует тогда, когда все иные слова выбраны, но… – тут я сделал паузу.

– Твое «но» звучит интригующе, – подбодрил Страж.

– Но есть ли иные слова, кроме Имени Его? – закончил я мысль.

Синий нахал театрально захлопал своими железными перчатками, от вибрации забрало упало, и он стал похож на механического уродца-рыцаря, подпрыгивающего на одном месте. Закончив аплодировать, Страж поднял забрало:

– Все слова мира есть в Имени Бога, посему поминаем Его постоянно, отсюда и Всеосведомленность Его о делах наших и мыслях. Твой ответ принят.

Он сделал еще один шаг назад. Внизу, в Городе, играла музыка, что-то бравурное, веселое. Она перемещалась меж голубых крыш, словно духовой оркестр-невидимка маневрировал по улицам так, чтобы все жители могли поприветствовать музыкантов, а те, в свою очередь, горожан. Страж, дав мне еще немного времени насладиться далекой мелодией, задал четвертый вопрос:

– Какой сегодня день?

В моем личном летоисчислении на сегодня приходился понедельник, но эта крыса в латах явственно намекала на «Помни день субботний». Нужно было подумать с ответом. Синие глаза без устали сверлили мою несчастную переносицу в попытке проникнуть внутрь и поковыряться в тайниках моей души. Я же, не будь дурак, левым полушарием исследуя отголоски эха собственного сознания на предмет четвертой Заповеди, правой полусферой мозга нивелировал все потуги недоростка-рыцаря вскрыть мой череп. Наконец, он устал и моргнул, а я воспользовался моментом и нанес ответный удар:

– Суббота, сегодня суббота.

Страж встрепенулся:

– И почему же?

– Всяк, носящий Бога в сердце и не бросающий Его на задворки памяти, пребывает в субботнем дне, то есть вне времени.

– Стало быть, по-твоему, течение энергии Времени запускает отсутствие Бога рядом с душой, – воскликнул довольно мой синий собеседник и хлопнул железными перчатками себя по железным же бокам. – Хороший муравей.

– Спасибо, – не обиделся я. А Страж отпрыгнул назад и, протянув руку к Городу, произнес:

– Когда войдешь под сень голубых крыш и встретишь отца, узнаешь ли его? А подойдет на улице мать и обратится к тебе, ответишь ли ей?

«Час от часу не легче», – пронеслось в голове. Родителей своих я лишился давно, и, хоть вопрос о почитании напрашивался по очередности Заповедей, насеченных на скрижалях, тем не менее поставил меня в тупик. Надо полагать, что место, куда я стремлюсь, судя по словам синего охранника, меняет облик людей, не говоря уже о том, что обитают в нем, в том числе и умершие. Кстати, а так ли надо мне туда?

Страж все-таки проник в мою черепную коробку:

– По-другому не получится, – весело пробормотал он. – Никак.

Поскольку теперь я находился в дне субботнем, размышления мои тут же материализовались в ответ:

– Узнан под маской может быть только тот, кто дорог, кто любит через обиды, а ответ вызовет та, что дала и жизнь, и любовь через жертву.

Мой посиневший экзаменатор принял позу Наполеона, ей Богу, получилось очень смешно:

– Я понял речь твою так: почитание есть шлейф любви, но не замена ее.

Мне пришлось согласно закивать головой, ибо он сказал то, что я и думал, только более емко. Удовлетворенный Страж развел короткими ручками и отодвинулся еще на шаг. То, что произошло далее, никак не умещалось в рамки предыдущего течения нашей беседы. Синий гном молниеносным движением выхватил из ножен меч и совершил умопомрачительный выпад в мою сторону. Сделать подобное на таких коротких ногах было не возможно, однако стальное острие коснулось моего кадыка.

– Что ответишь? – прохрипел он холодно, и я уперся взглядом в посеревшие, неподвижные глаза.

Не убий, завертелась спасительная фраза, но пересохший от страха язык прилип к небу. Мелкий гаденыш нажал сильнее и не моргая высматривал, как мне казалось, абрис моего скальпа. Я судорожно сглотнул, чувствуя кожей шеи сталь:

– Приму судьбу от Бога, но не от человека.

Меч звякнул о ножны и удобно улегся в свое ложе:

– Это ты о жертве, а что, если меч в твоей руке?

– Выполню волю Бога, но не человека, – не задумываясь, сказал я.

– Ответ принят, – Страж повернулся ко мне спиной и вернулся на прежнее место, добавив еще один шаг. Его суровое лицо расплылось в слащавой улыбке. – В Городе полно красивых женщин. Как поступишь?

– Смотреть в глаза каждой и видеть там Бога, – речь моя сегодня, здесь и сейчас, опережала или шла рука об руку с мыслью.

Страж недоверчиво прищурился из-под забрала:

– Слова часто расходятся с делами. Обнаружить Творца при сильном желании и некоторой сноровке можно и в трухлявом пне, до отказа набитом жуками, членистоногими и прочими беспозвоночными обитателями, но заключить его в страстные объятия… Брр, другое дело – пышнобокая дева с улыбкой Ангела и жаркими устами.

«Ба, – удивился я, – а мелкий рыцаренок то не дурак по части женского пола, и про бока, и про уста в курсе.

– Так что, – прервал Страж мои размышления, – скажешь?

– Уже сказал, – резко ответил я надоевшему охраннику голубого Города. – В каждой женщине Бог, но узреть Его возможно только в глазах одной единственной.

Синий ловелас ухмыльнулся:

– Ограничения не всегда полезны, но в данном случае… – Он почмокал губами в глубине своего железного «батискафа». – Ответ принят.

Совершив очередной шаг назад, синий демонстративно побряцал перчатками по блестящему нагруднику:

– У меня на шее висело распятие, фамильная реликвия, серебро, инкрустированное топазами.

Острые синие глаза уставились на меня снизу с мольбой:

– Ты не брал?

Уловки Стража Города голубых крыш походили на приемы стареющего фокусника из дешевого балагана, вместо того чтобы просто спросить мое отношение к заповеди «Не укради», он устроил цирковое представление для публики, не соответствующей мне по возрасту.

– Я не брал, – сказал я сухо, – по одной элементарной причине: на тебе не было никакого креста.

– А если бы был, то взял? – парировал нахал, меняя жалостливый взгляд на исследовательско-пытливый.

– В зависимости от его ценности, – пошутил я.

– Значит, богатым горожанам стоит остерегаться тебя, а мне, Стражу Города, подумать о твоем недопуске, – не оценил шутки синий гном.

– Желание обладать побуждает к воровству, – подумав, сказал я.

– Не значит ли это, что Создатель, запрещая брать чужое, учит необладанию? – подключился Страж, продолжая ощупывать нагрудник.

– Необладанию материальным, иллюзорным, потому что украсть способность любить или наличие таланта невозможно, – радостно затараторил я.– «Не кради» это предостережение от бессмысленной траты энергии на… разгон тумана, стремление из последних сил ухватить мираж, обрести, положив жизнь, пустоту.

– Ах да, вот же он, – Страж выудил из наколенника серебряный крест, инкрустированный топазами.– Случайно завалился, и, кстати, ответ принят.

Маленький хитрец улыбнулся и отодвинулся назад. Город голубых крыш стал на шаг ближе.

– Ты ведь знал, что фамильная драгоценность там? – сказал я с укоризной и показал пальцем на железное колено.

Страж кивнул.

– Зачем солгал? – удивился я и тут же догадался: следующая заповедь – «Не лги».

– Не лжесвидетельствуй, – поправил меня собеседник. – И вообще-то я мог обронить крест случайно и действительно не знать о его местонахождении, ты же сейчас настаиваешь на обратном, и это вполне можно расценить как оговор. Что скажешь?

Мелкий бесенок был прав: мало проку от того, что я так решил, вопрос, как на самом деле. Получается, любое мнение, оглашенное в пространство Вселенной, кроме Слова Божьего, запросто подходило под понятие «неправда». Не лжесвидетельствуй, ведь речь в заповеди идет об отношении человека к человеку, не говори того, чего знать не можешь, даже если тебе кажется по другому. Ближний твой поступает так, как велит ему Господь Бог, через контракт, под давлением эволюционного груза, внутри обстоятельств, обусловленных кармой, а вовсе не так, как видится тебе, стало быть, осуждение поступков Его, высказывание собственного мнения – лжесвидетельство, от которого и отговаривает законом своим Бог.

– Я услышал твой ответ, – удовлетворенно произнес Страж.

– Но я ничего не сказал, – возразил я.

– У меня есть уши и отверстия в шлеме, – синий вояка показал железным пальцем на дыры сбоку. – Ответ принят.

Он вновь отступил назад, бодро звякнув шпорами.

– Знаешь, – после некоторой паузы очнулся Страж, – в Городе люди счастливы и радостны, у них есть все, чего бы они ни пожелали, ибо любой запрос осуществляется моментально.

– Не возжелаю ли я того, что увижу у других? – догадался я, с нескрываемым интересом вглядываясь в улицы голубого Города, становившегося все ближе.

– Именно, – подтвердил мою догадку Страж.

– Но коли я вошел в Город, значит, как горожанин, сам могу иметь все, чего пожелаю, и в наличии чувства зависти отпадает необходимость сама собой, – я посмотрел на собеседника, тот утвердительно покачал султаном на шлеме.

– А если я ношу в себе зависть, то ты же сам не пустишь меня за ворота?

Страж снова качнул султаном.

– В таком случае, – закончил я мысль, – не желая ничего у ближнего своего, будешь иметь все свое, а именно, получишь пропуск в Город голубых крыш.

– Не могу не принять такой ответ, – только и промолвил непреклонный Страж.

Дожидаясь «заслуженного» шага назад от синего, я мучился загадкой, заповеди закончились, но Страж предупреждал о двенадцати вопросах. Что еще ожидает меня, какие испытания приготовил маленький синий рыцарь, прежде чем откроет мне врата в Город? А он и не думал затягивать с экзаменом:

– Слушай одиннадцатый вопрос. Кто ты?

«Ух ты, – пронеслось по всем закоулкам и трещинам моего мозга, – с заповедями и впрямь была разминка. Я тот, кем ощущаю себя сейчас, то, каким смыслом наполняю свое существование, и нечто, каким образом хотелось бы себя представлять вообще.

Синий карлик точно знал мои мысли.

– Но были и другие жизни, – вставил он вслух.

– Да, – согласился я, – и там происходило все то же самое, но в ином ментальном виде.

– Значит, тебя много?

– Значит, так.

Страж глубокомысленно вздохнул:

– Из твоего ответа делаю вывод, что ты многолик в пределах количества своих воплощений.

– Выходит, – пролепетал я, обдумывая его гиперболу.

– Стало быть, ты усеченный Бог, оби настоящий Создатель многолик Абсолютно.

– Но это только подтверждает парадигму, что мы частицы Божьи, – восторженно прокричал я.

– На этом и остановимся, – спокойно осадил мой пыл Страж и шагнул назад. – Остался последний вопрос: кто я?

– Мое эго, – не раздумывая выпалил я, и мы оба вытаращили глаза.

Первым опомнился Страж:

– Ого, да ты превзошел самого Робин Гуда.

– Чем же? – приходя в себя, спросил я.

Страж подмигнул:

– Он расщепил чужую стрелу, а ты – свою.

– А есть разница?

– Конечно. – Страж подпрыгнул на месте. – Свою жалко.

Я опешил, а мой синий насмешник заржал так, что забрало хлопнулось вниз, а сам он загромыхал своей железной скорлупой, словно два десятка вражеских солдат беспощадно колотили его мечами, топорами, копьями и вообще всем, что попадалось им под руку.

Когда он угомонился и поднял свою железку, я, глядя в его мокрые от слез глаза, недовольно спросил:

– Ответ принят?

– Нет, – неожиданно буркнул Страж. – Ты назвал меня, но не сказал, кто я есть.

– Ты тот, кто не пускает меня в Город, – заторопился я.

– Да, – подтвердил синий мучитель, – но кто я есть?

– Ты есть часть меня, не пускающая дальше, – начал я подыскивать определение Стражу.

– Да, – снова согласился он. – Но кто я есть?

– Ты есть я, стоящий у входа и приглашающий меня открыть двери самостоятельно, – завопил я что было мочи.

Страж вынул меч и с размаху вонзил его в землю:

– Ответ принят.

Он широким жестом указал на Город:

– Думаешь, почему стены домов белые, а крыши голубые? Нет, стены прозрачны, чтобы все видели друг друга, а крыши – отражения небес, дабы каждый зрел Бога. Иди, мой друг, врата открыты.

Две синьоры

Всяк сорвет яблоко и вкусит его,

Но один скривится от кислоты,

А другой насладится сладким нектаром.

Донна Пиа, вспотевшая и раздраженная, с трудом отпихнув тяжелую створку кафедральной двери, выставила, наконец, необъятных размеров тело на «подиум» главного портала собора, и свежий, напоенный соленой влагой Альборана ветер не без удовольствия нырнул в ее бездонное декольте. Донна глубоко вдохнула, выгоняя проказника обратно широким сандаловым веером, и, поправив прилипшую ко лбу прядь, перекрестилась.

Сегодняшняя служба далась нелегко: епископ затянул с проповедью, к слову сказать, о грехе прелюбодеяния, отчего краснел не к месту и беспрестанно спотыкался, с трудом подбирая выражения и старательно пряча глаза от паствы, состоявшей в основном из женщин. Почтенные (в смысле возраста) синьоры да и юные сеньориты к неловкости положения проповедника относились с пониманием и держали себя в руках, стараясь не хихикать, не улыбаться и, вообще, не выказывать и малейшей своей осведомленности по обсуждаемой теме. Священник же, дрожащим голосом декламируя взгляды католической церкви на подобное грехопадение человека и ужасающие его последствия, всякий раз скользя взглядом по уже известному нам своими выдающимися формами декольте донны Пии, вздрагивал и икал.

«Зачем Господь наш Всемогущий так мучит его», – думала синьора, жалея в душе служителя церкви, еще нестарого мужчину, сгибавшегося над своими записями под грузом обета безбрачия. Да и способен ли пастырь, чистейшая душа, рассуждать о преступлении, как судия, будучи облаченным в мантию, но не ознакомившись с тонкостями дела? Мысль эта показалась Пии занятной, и она с улыбкой посмотрела епископу прямо в глаза. Несчастный проповедник, поймав взгляд, истолковал его по-своему и стал в ступор. Широко раскрытым ртом он хватал воздух, внутри, под рясой, булькало и хрипело, острый кадык, словно взбесившийся поплавок, запрыгал под кожей. Епископ закашлялся и, неосторожно махнув рукой, сдвинул страницы шпаргалки, написанной еще в юные годы для своей первой проповеди, в самое начало.

Сейчас, как и тогда, опыта слияния с женщиной не случилось, он обращался к пастве, ничего не зная о предмете обсуждения, и осуждал неведомое, когда те, сидящие в нефе и внимающие слову его, были скорее учителями, нежели учениками.

Господи, так и ты, не познанный нами, вынужден выслушивать придумки о Себе и зрить образы самого Себя, не соответствующие истине. Лишенный дороги разве воспримет яму на ней, не познавшему свободы как определить высоту стены?

Донна, а с нею и весь воскресный приход с нескрываемым удивлением уставились на безмолвно шевелящего губами пастора, время близилось к полудню, и если в центральном нефе было еще можно дышать, то в боковых приделах духота становилась нестерпимой. Пиа на правах пожилой и уважаемой синьоры первой двинулась к выходу, прошептав еле слышно: «Всемогущий Бог взял для демонстрации своей мудрости посредника, и в который раз им оказался бедняга епископ».

На улице после окончания воскресных проповедей ее всегда поджидала давняя подруга, донна Агуэра.

Сколько ни упрашивала Пиа свою несносную соседку ходить в собор вместе с ней, ответ всегда был один: «Не могу предстать пред очами Его в таком виде».

Вид и вправду, по обыкновению, случался неважнецкий. Высоченная и худющая Агуэра не следила за прической, не умела одеваться и самое страшное – не собиралась меняться в этом отношении. Несколько поколений благородных идальго наградили ее узким крючковатым носом и выпуклыми черными глазами, обрамленными редкими, беспорядочно торчащими в разные стороны ресницами, которые отпугивали представителей сильного пола раньше, чем Агуэра успевала открыть рот, и совершенно напрасно: из уст ее лилась речь умной, не лишенной юмора и самоиронии женщины.

Сегодня Пиа увидела перед собой нечто необычное: на бархатное, лилового цвета вестидо, украшенное белоснежной гранголой, подруга нацепила иссиня-черную, с золотой вышивкой ропу – вдовствующая королева-мать, не иначе.

– Синьора, – воскликнула она, эффектно защелкнув веер, – по какому поводу столь пышный выход?

Агуэра пропустила мимо ушей колкость подруги и, прищурившись, спросила:

– Что было сегодня, дорогуша?

Долгие годы знакомства женщины следовали определенной договоренности, больше напоминавшей секту на двоих, своеобразную забаву, если бы не серьезность обсуждаемых тем. Агуэра встречала Пию после проповеди, и подруга пересказывала ее своими словами, как поняла. Представьте себе Господа Бога в роли «виночерпия», набирающего некую порцию от истин Своих в Грааль и наполняющего ею сосуд епископа, который, в свою очередь, отхлебнув и посмаковав, переливал осмысленное донне Пии, а та, хорошенько взболтав в своем сознании удивительную смесь, делилась с донной Агуэрой. Вы спросите, почему Создателю понадобились глашатаи, чтобы добраться до досточтимой синьоры Агуэры? Я не знаю, возможно, душа ее сама выбрала для себя подобную схему, но все происходило именно так.

Донна Пиа не стала томить ожиданием соседку:

– Грех прелюбодеяния выбрал Епископ в столь жаркий день.

– И как он справился? – встрепенулась Агуэра.

– Краснел и смущался всю дорогу, – хохотнула Пиа.

Донна Агуэра, недалеко ушедшая от Епископа в вопросах взаимоотношений с противоположным полом, вполне серьезно поинтересовалась:

– Как поняла ты этот грех?

– Скорее, из поведения проповедника, чем из его речей, следовало, что прелюбодеяние – это измена, прежде всего, самому себе, давшему душой обещание хранить верность Богу и нарушившему этот обет. От того-то епископ, изменяя Богу, интересовался более не проповедью, а… – Тут донна Пиа умолкла, но подруга подсказала:

– Твоим декольте.

Пиа устало кивнула:

– Да, слово Божье, которое доверено было ему, не смогло пересилить природу мужчины.

– Но ведь и ты, дорогая, должна была одеться поскромнее, – подумала Агуэра, разглядывая разрез платья Пии, – дабы не смущать бедного епископа, неровно дышащего на твои прелести с давних пор. Знать, и ты, пусть и столь невинным на первый взгляд образом, поддалась искусу прелюбодеяния.

Донна Пиа, словно уловив в молчании собеседницы истинную ее причину, поправила накидку и примирительно проворковала:

– Может, в том и моя вина, чуть-чуть.

Ей припомнилось такое же молчание подруги после проповеди епископа на тему почитания родителей. Кажется, тогда она сказала Агуэре, что знавала отца епископа, тот был тоже священником, строгим и непримиримым, воспитывающим единственного сына не просто в строгости, а в жесточайшей аскезе, и проповедь вышла искренней, но неправдивой. После сказанного о почитании, почитать совсем не хотелось.

Агуэра долго не могла добиться от Пии членораздельного вывода, и когда она, наконец, собралась с мыслями, то выдала приблизительно следующее:

– Почитание родителя, как и почитание Бога, без любви – иллюзия, обман себя и своего отца, или матери, не суть важно.

Агуэра в ответ отделалась одной фразой:

– Ну да, Бога то обмануть не получится, – и, нахмурившись, замолчала, прямо как сейчас.

Донна Пиа искоса поглядывала на подругу, а та продолжала безмолвствовать, наполняя сознание воспоминаниями из другого дня. То ноябрьское воскресение ознаменовалось проливным дождем, и синьора Агуэра, привыкшая встречать Пию около ступеней собора, вынуждена была прятаться под широким «зонтом» пальмы.

– Господи, да когда же он закончиться, – в голос бурчала она, разглядывая, как напитываются влагой полы длинной юбки.

Дождь прекратился ровно в тот момент, когда двери кафедраля распахнулись и на ступенях возникла Пиа. Синьора Агуэра даже не удивилась, услышав тему проповеди «Не помяни Имя Господа всуе».

Епископ, разъясняющий пастве сию заповедь, опирался на собственный опыт, в котором он, лопоухий мальчик, обиженный, опечаленный, либо пораженный недугом от поедания незрелых апельсинов, в редком случае побитый старшими товарищами обращался к Богу в поисках защиты, исцеления, успокоения, на что отец его реагировал сразу же: «Справишься и сам по пустякам, не трогай Господа за рукав в желании получить милостыню».

При этом будущий епископ замечал: когда прихожане задавали отцу вопросы, ставящие его в тупик, он, ревнитель Имени Господнего, отправлял страждущих к Нему, не замечая мелочности притязаний простых смертных.

Вся эта подноготная сквозила в речах проповедника, явно терявшегося в правильности ответа на вопрос, когда обращение и поминание Имени Господа уместно, а когда нет. Донна Пиа, женщина добродетельная и чувствительная, безошибочно улавливала малейшую фальшь, неважно, кто находился перед ней – священнослужитель или торговец рыбой.

– Господь ждет обращения к Себе, сил у Него хватит на все и на всех. – Констатировала она, приобняв вымокшую подругу. – Запрет на произнесении Имени Господа носит ограничительный характер, придуманный самими церковниками, дабы обращались к ним, а не напрямую к Нему.

Агуэра, потихоньку согревающаяся в объятиях Пии, решила иначе:

– Обращение, поминание всуе Господь не слышит, сила настройки просящего невелика в этом случае. Заповедь о другом: обращайся к Богу внутренне, искренне, про себя, не выноси сие на суд мира, что больше напоминает самолюбование красующегося самца павлина.

– Агуэра, дорогая, – Пиа трясла за плечо подругу, будто окаменевшую в своих воспоминаниях, – с тобой все в порядке?

Женщина очнулась, вытянула и без того страусиную шею из пышной горголы и, задумчиво озираясь по сторонам, словно выискивая кого-то, произнесла:

– Я думала о Боге.

– Все мы думаем о Нем, входя в храм, – согласилась Пиа, – но тебе удается это и без посещения кафедраля. Что же ты надумала?

Агуэра напряженно вздохнула:

– Тебе не кажется, подруга, что у нас разные Боги?

Епископ редко обращался к первой заповеди. Донна Пиа, отличавшаяся отменной памятью, что сказывалось наилучшим образом на качестве походов по базару, могла по пальцам пересчитать проповеди, посвященные этому вопросу. Впрочем, одна лет пять-шесть назад тронула ее настолько, что сразу после окончания службы она выловила епископа в западном приделе и страстно, возможно, даже излишне поблагодарила его: «Падре, храни вас Бог за чудесные слова о едином Господе нашем, укрепившие меня в вере и понимании».

Епископ, несказанно удивленный, но весьма обрадованный такой эмоциональной реакцией, поинтересовался, как же досточтимая донна представила себе образ Всевышнего.

Оставив на секунду синьору, готовящуюся к своей исповеди, заметим, что сам епископ видел Творца в роли отца, но любящего, прощающего и справедливого. Внешне Он совпадал с его родителем, но только был более сильным, крупным, этакий исполин, прячущий в бездонных складках светящихся одежд все блага и истины мира.

Тем временем донна Пиа, отдышавшись и собравшись с мыслями, затараторила: «Бог – молодой мужчина, Сын Бога и Богини, Прекрасный Идальго, сильный, верный, самоотверженный, любящий, – тут яркий румянец накрыл пухлые щеки, – смотрящий на меня, как на единственную женщину в мире.

Епископ невольно произвел умственное сравнение Бога Пии с собой и утвердился во мнении, что совершенно напрасно пялился на нее во время службы столько лет.

Выслушав пересказ из уст подруги, Агуэра, немного подумав, сказала:

– Для меня Бог – это нечто эфемерное, как мое нерожденное дитя, Ангел при крылышках и розовых ручонках, Дух, чье присутствие и есть, и нет.

Пиа вспомнила, что после своих слов Агуэра расплакалась.

– Знаешь, дорогая, – Пиа поправила бумажный желтый цветок-заколку (боже, какая безвкусица) на пучке тугих, черных, маслянистых волос подруги, – Бог один, и мы знаем это, возможно, наше представление о нем различно.

– Я не о видении каждого, я о восприятии, – донна Агуэра грустно улыбнулась. – У меня из головы не выходит давнишняя проповедь «Не сотвори себе кумира», ты мне тогда сказала…

– Я прекрасно помню, что сказала, – прервала Пиа…

Днем ранее был разговор с Епископом, она встретила его на улице, видимо, неслучайно. Священник сам окликнул ее; вид падре имел озабоченный, и всегда внимательная к мелочам донна Пиа спросила, что так тревожит святого отца в день субботний.

– Завтрашняя проповедь, – покачал головой епископ.

– Какую заповедь, ваше преосвященство, вы собираетесь обсудить?

– Вторую, донна Пиа, «Не сотвори себе кумира, кроме Господа Бога твоего», – ответил священник в глубокой задумчивости.

– Что же огорчает вас, падре? Вы неоднократно обращались к этой теме. – Удивилась Пиа.

Епископ вздохнул:

– Непонимание.

У его собеседницы глаза полезли на лоб:

– Вы не понимаете?

Священник кивнул:

– Да, досточтимая донна, я не понимаю, как возможно человеку сотворить кого-то или что-то для поклонения, кроме Бога, ибо Он Есмь Все, и пресловутый, выдуманный кумир, коему церковь запрещает поклоняться, все так же некоторая часть Отца Небесного.

Раскрасневшийся Епископ огляделся по сторонам (не слишком ли громкими были его откровения) и добавил тихо:

– По всей видимости, та, что не подвластна человеческому пониманию, и поэтому запретная. Разумей то, на что приспособлен, – не ограничение ли это свободы?

Он наскоро распрощался, и его сутана исчезла за углом таверны под вывеской «Рай и ад». Выйдя на следующий день с проповеди, Пиа сказала Агуэре:

– Кумир, дорогуша, это лукавый, ну или любое проявление анти-Бога, то есть все, что не Бог. Здесь все для меня ясно.

Именно так она трактовала для себя внутренние сомнения епископа, во время службы отражавшиеся волнами морщин на его челе.

Донна Агуэра, сопоставив факты, пришла к выводу, что кумир – это не «альтернатива» Пии и не «нечто непостижимое» епископа, а всего-навсего объект, причем любой, одушевленный или неодушевленный, хоть причальный столб, на который человек (сотворивший себе кумира) изливает любви больше, чем на Бога.

– Ну, коли помнишь (кто бы сомневался), – Агуэра передернула плечами, – тогда скажи вот что. Сколько, как ты думаешь, заповедей?

– Перестань, подруга, – рассмеялась Пиа.

– Их не десять, – абсолютно серьезно продолжила донна Агуэра. – Каждый из нас воспринимает законы Божьи по-своему. Заповеди у каждого свои собственные, всего их десять твоих, да десять моих, да десять его, – она указала пальцем на моряка-пьянчугу, с трудом стоящего на ногах, да…

– Я поняла, что ты хочешь сказать, – вставила Пиа. – Но к чему этот разговор?

– Давай сверимся, – возбужденно прошептала Агуэра. – Пройдемся по каждой строчке на скрижалях.

Пиа всегда избегала игр в кости или фокусников с картами между пальцев, зазывающих отгадать даму треф и получить несколько песет, но сейчас глаза ее вспыхнули огнем азарта. – Помни день седьмой, – воскликнула она и хлопнула тяжеленной ладонью по плечу подруги. Агуэра завибрировала, словно тело лука после выстрела.

– Прости, – опомнилась Пиа, – моя версия такова. Какой бы труд ни обременял или облагораживал (это кому как) человека, он все одно отвлекает занятого от созерцания Лика Божьего и помыслами житейскими отгораживает от заповедей. Вспомни о Боге, вот второе имя субботы.

Агуэра, потерев ушибленное плечо, ответила своей версией:

– Шесть дней одиночества и один день в обнимку с Богом, пока не осмыслишь и не научишься не размыкать объятий Его все семь дней.

Здесь возьму на себя смелость отвлечься и поведать читателю не знакомое подругам, но известное мне мнение епископа, размышлявшего над данной заповедью не одну ночь. Правда, сформулировав для себя, священник не решился озвучить его на проповеди. Вот оно – человек, добывающий хлеб насущный, отдай день Богу, это понятно, дабы не погрязнуть в материальном в погоне за благами, что по сути своей есть иллюзия. Но как быть священнослужителю, весь труд ежедневный которого идет на чашу весов Отца Небесного? Кому отдать день седьмой? Ведь закон есть закон. Посвятить субботу себе, чтобы отдохнуть от Бога, – звучит странно, отдать день субботний Богу по-настоящему (а не как на службе), – звучит страшно.

Услыхав версию подруги, донна Пиа, несмотря на возраст и габариты (и то и то было недетским), подпрыгнула вверх от нетерпения:

– Продолжим? Не убий. Я вижу эту заповедь так: да не убиен будет тот, кто не тронул тебя, но всяк посягающий на жизнь, дарованную Богом, достоин умерщвления, ибо таковое деяние будет справедливым, а Бог и есть Сама Справедливость.

Она победоносно взглянула на собеседницу:

– Ну, дорогая, давай.

Донна Агуэра сделала грациозный шаг вперед, словно вышла на сцену под свет софита:

– Не живи с намерением душевным, допускающим таковую возможность, ибо мы все дети Божьи, как и Он, есть Любовь, пусть и в малых количествах, а коли распорядится так судьба замарать руки чужой кровию, вольно или невольно, ток сердцем останешься чист и над поверженным сможешь прочесть молитву о прощении.

Женщины, не сговариваясь, рассмеялись, – похоже, выдуманная затея нравилась обеим.

Да, и чуть не забыл, есть версия и от Епископа: «Не убий не из какого умысла», – это ясно, но как быть, когда нападают на тебя, ворог или разбойник? Слепо следовать заповеди и подставить грудь под железо или принять бой, в котором убийцей другого можешь стать ты? Где заповедь, словно стена, заканчивается и образуются трещины в кладке? Может ли Закон Божий, трактованный человеком, быть истиной незыблемой?

– Какую возьмем следующую? – Агуэра потирала ладони в предвкушении предстоящего раунда игры.

Пиа, уперев руки в боки (так она делала обычно на базаре, собираясь устроить взбучку зарвавшемуся торговцу каракатицами), встряхнула пышной шевелюрой:

– Знаешь, я припомнила одну фразу епископа, которой он закончил проповедь: «Не укради…»

В этом месте мне придется вклиниться в повествование и приоткрыть завесу над знаменитой и столь памятной донне Пии сентенцией проповедника.

Епископу не довелось получить подобного опыта (речь о воровстве), чем он несказанно гордился, прости Господи, ведь гордыня – грех, и считал, что имеет полное моральное право читать проповедь «Не кради» с высоко поднятой головой. Семья сельского священника жила бедно, немногочисленный приход, состоявший в основном из бедствующих крестьян и рыбаков, живущих от улова к улову, с трудом обеспечивал поддержание католической церквушки в более менее приличном виде, на этом скудные пожертвования и заканчивались. Настоятель, его жена и маленький сын питались с огорода и скромными подношениями, воровать в полупустых стенах домика, походившего на собачью конуру, было просто нечего. Юность будущий епископ провел за чтением Писания, зубрежкой латыни и математическими заданиями; голова, забитая подобной мишурой, не давала волю рукам, а получение сана поставило жирную точку в сформированном понимании, чего делать не следует ни при каких обстоятельствах. Объясняя сию заповедь уже своей пастве, епископ любил повторять: «Забирая чужое, отрываешь от одежд Господних лоскут, а под ним свет, от которого слепнет ум и сгорает совесть».

– Прекрасно сказано, – захлопала в ладоши Агуэра. – И что ответишь на это?

Ответ у Пии был готов давно:

– Оспаривать данное Господом Богом одному другим, не говоря уже о посягательстве на этот дар, есть прямое противление Его воле, что, в конечном счете, ведет к неверию. Воруешь – не веришь Богу, Его справедливости по отношению к тебе и ближнему твоему.

Агуэра снова наградила подругу аплодисментами.

– А ты? – обратилась к ней Пиа.

– Я думаю, что это испытание с двух сторон, – донна Агуэра широко развела руками, будто в ладонях держала чего-то или кого-то. – Лукавый искушает нас на слабость, – она сжала правый кулак, – а Господь испытывает на силу, – сомкнулись пальцы левой кисти.

– Как тебе это удается? – донна Пиа с восхищением смотрела на подругу.

– Что?

– Видеть Бога таким… своеобразным.

Агуэра улыбнулась:

– Ты позволяешь мне это, но давай продолжать. Что еще осталось?

Пиа демонстративно закатила глаза к небу и, сделав вид, что вспоминает заповеди, торжественно произнесла:

– Не лжесвидетельствуй. Начнешь?

Донна Агуэра согласно кивнула:

– Ложь – это высшая степень вмешательства человека в планы Бога, искажение и осквернение Мира Его, кривое зеркало, принесенное в Рай.

– Я копну менее глубоко, – донна Пиа поправила сдвинувшийся под накидкой корсет. – Полностью согласна с недопустимостью лжи как акта взаимоотношения между людьми, но… Есть ложь во спасение, и я думаю, что обман, позволяющий наказать зло, будет понят и прощен Всевидящим Господом нашим Богом.

Она истово перекрестилась и добавила:

– Я грешна в этом, но, право слово, ложь моя не принесла вреда, только пользу.

«Сомнительный аргумент», – подумала Агуэра, но решила не осуждать подругу и, соглашаясь, покачала головой. Женщины, как правило, лучше понимают друг друга, нежели мужчины, по любому поводу сжимающие кулаки, или того хуже, хватающиеся за оружие. По этой причине слабый, но более умный пол не ходит на войну и живет дольше.

Ну а мы буквально на мгновение направим наши взоры к епископу. Вопрос лжесвидетельства всегда стоял перед ним очень остро. Рассказывая пастве о чудесах, творимых Отцом Небесным и Сыном Его, Иисусом Христом, про которые только читал, но свидетелем коих не был, священник полагал, что речи его могли быть неправдивыми, от чего проповеди звучали весьма эмоционально и напряженно и прихожане ощущали необъяснимую тревогу в привычном звучании кафедрального органа.

Две синьоры стояли на ступенях храма в одиночестве, пришедшие на службу уже разошлись по домам, епископ хлопнул боковой дверцей и засеменил в пекарню, за пан-гальего, к обеденному столу.

– Закончим завистью, – сказала донна Пиа, разглядывая богатый наряд подруги.

– Закончим, – подтвердила Агуэра, не сводя взора с выдающихся форм Пии.

Снова оторвемся от этой захватывающей сцены женской дуэли и посмотрим, что думает епископ по поводу «Не возжелай ничего от ближнего твоего». Зависть епископ рассматривал как самый сильный из ядов, отравляющих душу. Нарушение последней заповеди порождало отступление и от всех остальных, в зависимости от инструмента, необходимого для осуществления замысла, воровство, прелюбодейство, убийство, лжесвидетельство – все ради получения дома, жены или овцы соседа. Читая соответствующую проповедь, он часто останавливал речь, запивая водой пересохшее горло, словно пытался разбавить пусть не сам грех, но ядовитые миазмы, выделяемые самой темой.

Пиа, глядя на беспрестанно глотающего воду священника, думала: «Неужто поселившаяся в нем Зависть заставляет Епископа напиваться перед проповедью, снедая душу его стыдом праведным, а значит, несет в руках Господа воспитательную функцию. Удивительный мир создал Творец», – рассуждала она дальше. Для проявления положительного качества, например, стыда, иной раз нужно иметь «плеть» в виде зависти. Однако, испугавшись новизны мысли, вслух произнесла:

– Желать чужого – отвратительно, чего уж тут говорить.

Донна Агуэра подхватила без паузы:

– Дух, и без того обремененный телесной оболочкой, вынужден еще и нести на плечах то, что нагрузил Господь, правда, с учетом имеющихся сил, не более, а поддаться на уловки лукавого и взвалить чужое – усложнить путь, цель которого – подъем на гору.

В наступившей тишине, там, высоко в небе, прозвенела в этот момент струна истины, не вошедшая в резонанс ни с одним мнением, ибо ее тронул сам Господь Бог, а Он пока еще в процессе самопознания и устойчивого мнения о Самом Себе не составил.

Две же синьоры, взявшись за руки, неспешно отправились в порт, Малага, знаете ли, славится горячими идальго, изысканно приготовленными кальмарами и чересчур набожными женщинами, хотя, как знать.

Дюжина глотков

Глотку воды и воздуха цена

Поставлена Всевышним справедливо.

Все остальные платы сатана

В свою казну взимает терпеливо.

Хождения в Палестину, столь популярные в наше время среди молодых дворян, особенно разорившихся, но древних фамилий, дело хлопотное и небезопасное. Но в двадцать лет кровь еще горяча и споро бежит по венам, ток ее быстрее мыслей, роящихся в юной голове, а лексикон молодого человека при этом напрочь лишен слова «последствия»; посему блеск шелома и бряцанье отцовского меча по снаряженному седлу приятнее слуху, нежели ворчание старой няньки и мирное потрескивание углей в камине.

Любопытство и жажда славы впихнули и меня в толпу подобных романтиков, а сам черт, не иначе как он, рогатый, в обличии священника, заправил уши густым елеем «правильных» речей о страданиях Спасителя, оскверненных маврами святынях и не отмщенных слезах Девы Марии. После чего «пастор» с забрызганной, естественно от праведного усердия слюной, сутаной отправился в ближайшее портовое заведение на встречу с бочонком золотистого эля, а мы, доведенные им до религиозного экстаза, пустоголовые идиоты, отплыли в Святые Земли, поискать Грааль и наполнить его по дороге кровью сарацин и прочих неверных обидчиков Христа.

Впрочем, не буду кривить душой, спасать которую я и собирался, в трюме бочонков с вином было едва ли не больше, чем с порохом, отчего потери в нашем отряде начали случаться еще до прибытия на вожделенную твердь.

На третий день путешествия изрядно потрепанные морской качкой, чрезмерными возлияниями и непрекращающимися перепалками, перерастающими в мелкие стычки, с командой нефа, состоящей в основном из греков, известных своим дурным и неспокойным нравом, мы ступили на горячие пески Святой Земли.

Господь благосклонно отнесся к нашему визиту, не считая сгинувших в пучинах средиземноморья по неизвестным причинам четырех наших товарищей, и, потратив два дня на переход, отряд достиг стен Иерусалима, влившись скромным ручейком в океан палаточного лагеря крестоносцев, готовящихся к штурму города. Этот христианский муравейник определенно походил на библейский Вавилон, бурлящий, многоголосый, сверкающий оружейной сталью, озаряемый кострами по ночам, наполненный дневной суетой тысяч мужчин, затягивающих ремни, точащих мечи, правящих щиты, раздающих приказы, шепчущихся по углам, прославляющих Христа и проклинающих неверных.

Всего было в нем в достатке, во множестве, в неисчислимом количестве, всего, кроме… воды. Солнце без зазрения совести обрушивало с небес свою жаркую силу на это новое собрание беспокойных, неуемных душ, в своем невообразимом желании убивать, разрушать, сеять насилие и пожинать горе ради высших, по их мнению, идеалов. К полудню доспехи раскалялись до состояния готовой к жарке сковороды, а шатры, изорванные восточным ветром, несущим в себе стаи мелких песчинок, не давали нужной тени, и крестоносное воинство безуспешно искало спасения в глотке обычной воды. Тугие кошельки знатных вельмож, благородных рыцарей, как и жизни простолюдин, ставили против бурдюка, наполненного горячей, иногда и протухшей, невкусной, но столь желанной жидкости.

Мои запасы кончились еще вчера поутру. Это были два коротких судорожных вздоха, позволивших втянуть в себя остатки воды, всего лишь несколько капель, после чего я долго тряс бурдюк, с изумлением и отчаянием вглядываясь через плавящийся воздух не выдающую ничего в этот «прекрасный» мир кожаную горловину.

Круглый османский щит, найденный мною еще на нефе и прихваченный в качестве трофея, подпертый с одной стороны куском разрубленного древка копья, стал моим единственным укрытием от палящих лучей. Все, что мне оставалось, это отслеживать положение солнца на небе и вслед за ним перемещать свой «зонт». Вот в таком плачевном положении и нашел меня странный человек, бесшумно выросший надо мной, облаченный в черные, мавританские одежды, среди стонов и проклятий измученных людей, единственный с выразительной улыбкой на загорелом лице. Незнакомец выудил из-под накидки флягу верблюжьей кожи, выдернул пробку и прохладная (о, чудо), живительная сила пролилась на мои щеки. Я, словно рыба, беззастенчиво вытянутая на берег, судорожно задергал губами, и вода слаще меда и всех вин Галлии проникла в изможденное засухой нутро.

– Благодарю тебя, – прошептал я сразу, как только он убрал флягу от меня. – Прошу, еще глоток.

– Между глотками должно пройти время, – произнес мой спаситель, показав ровный ряд белоснежных зубов, и закрыл пробкой свое сокровище.

– Для чего? – недоуменно спросил я, очнувшись от томительного забытья и желая еще влаги.

– Для осознания, – незнакомец уселся на песок возле моего щита.

Я с трудом привстал на локте:

– Осознание чего?

– Его истинной ценности, – последовал ответ. – Того, что на самом деле есть глоток.

Я прекрасно понимал истинную цену вылитой мавром воды. Сейчас, в лагере, он мог спокойно забрать за это коня одну из сопровождающих войско женщин, дорогой дамасский меч или, например мою жизнь.

– И что же это такое, глоток? – выдавил я из себя.

Незнакомец подвинул щит, заметив, как солнечное пятно наползло мне на щеку:

– Твое, впрочем, как и их, – он указал рукой вокруг, – появление здесь.

Я обвел взглядом «Вавилон», он рассмеялся:

– Под «здесь» я имел в виду мир, воплощение человека, оно есть глоток для души, позволяющий пребывать затем в тонких планах до следующего прихода. Воплощение – это то, что питает материю души необходимым жизненным соком, это создание прецедентов для осмысления духом себя как части Создателя, это импульс, движущий самопознание, невозможный в статическом тонком мире. Если угодно, воплощение есть преграда на пути, создающая напряжение, но и созидающая опыт.

Незнакомец закрыл глаза, а я открыл рот: почти все произнесенное им было мне непонятно.

Мавр откупорил свою флягу и протянул мне:

– Сделай свой второй глоток. И пока я жадно прильнул губами к мягкому рогу изобилия, мой собеседник едва слышно прошептал:

– Путь касты Невоплощаемых, а такие имеют место быть в мире Бога, совершенно отличен от того, что доступно вашему человеческому пониманию.

Мне было наплевать, что он там бормочет, я с неохотой расстался с флягой, а мавр продолжил:

– Творец, подобно художнику, макает душу-кисть в краски-воплощения, дабы нанести мазок свершившегося опыта на великое полотно самопознания. Не совершай воплощенная душа грехопадений, на белоснежное полотно будут наноситься мазки белого же цвета, ибо мир, сотворенный Богом, чист и бел изначально. Но в плане Его непознанного замысла «раскрасить холст», познать себя, человек же, проходя эволюционный путь должен осветляться и в условно-конечном счете повиснуть на кисти белой каплей. Пусть сказанное закрепится третьим глотком.

Мой непредсказуемый собеседник снова протянул флягу, и я не заставил себя ждать. Пока влага возвращала меня к жизни, я думал, сколько же раз еще он даст мне приложиться к своему чудесному источнику. Кстати, возможно, мне показалось, но намеренно делая большие глотки, я не заметил, чтобы фляга похудела.

Приняв из моих рук чудесный, если не сказать волшебный, сосуд, мавр не стал закрывать пробку и заговорил снова:

– Душа, в абсолютном смысле, не хочет утяжеления (воплощения), ей хорошо пребывать во свете и славе Божьей, подле ног Его. Господь оплачивает схождение души в плотные слои свободой выбора, которая представляет собой, по сути, сложную энергию огромной силы и широкого спектра вибраций. Этот «капитал» душа будет расходовать в течение всего пребывания в воплощенном состоянии, но и желающих поживиться им со стороны немало.

Опять фляга была протянута мне, и я уверенно сказал:

– Четвертый глоток.

Мавр кивнул головой и улыбнулся, а я не стал пытаться за один раз высосать весь объем.

– Почему не пьешь ты?

Черный человек поправил чалму на голове и сказал:

– Мне не жарко.

Клянусь, если бы мы сидели сейчас на снежной шапке где-нибудь в Альпах, он сказал бы: «Мне не холодно».

Мавр, будто бы услышав мои мысли, рассмеялся:

– Продолжим? Энергия свободы выбора трансформируется (переходит) в процессе активации (использования, собственно, выбора) в энергию последствия, складируемую, в зависимости от направления вектора выбора, «водоразделом» для которого являются заповеди, в энергетический банк Вселенной, что, образно говоря, есть весы «Добра и зла» или, если угодно, скорость самопознания, задающаяся углом наклона весов в ту или иную сторону. При этой трансформе энергии (свобода выбора в последствие) мощность ее увеличивается, а диапазон вибраций становится более узким (точнее, определенным). Свой выбор душа совершает, как бы находясь в центре сферы возможностей, но, сделав шаг, оказывается на плоскости, где определен верх, небеса, добро и низ, ад, зло. Сущности, пребывающие внизу, получают энергию в пищу, но, обладая низкими вибрациями, она для них, скажем, используя земную терминологию, низкокалорийная. Особый интерес и жгучее желание представляют для этих сущностей вишенки на торте из верхних энергий.

– Не хочешь глотнуть?

– А уже пора? – удивился я, не испытывая жажды совершенно.

– Четвертый глоток, – напомнил мне собеседник, и я взял из его рук флягу.

– Именно энергия последствия окрашивает первоначальный белый цвет Божественного замысла в тяжелые, густые оттенки. Но энергия последствия нестатична, энергетический банк Вселенной – не хранилище, а всего лишь фиксация перехода одной энергии в другую. Энергия последствия трансформируется в энергию ответственности, – мавр забрал флягу, прилипшую к моему открытому от удивления рту (чтобы драгоценная вода не текла по подбородку впустую). – Здесь душа раскрывается наиболее сильно (даже больше, чем при акте выбора). Можно сказать, что самопознание – это, скорее, ответственность за деяние, нежели выбор его.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.