Идеалист
Янц Гамб

Редактор Галина Еремина

Корректор Галина Еремина

Дизайнер обложки Янц Гамб

© Янц Гамб, 2025

© Янц Гамб, дизайн обложки, 2025

ISBN 978-5-0060-0069-8

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

I

Мы с Валерией Викторовной пили чай у нее дома, на кухне. Я пришел без приглашения, но с цветами и маленьким подарком – керамическим крокодильчиком.

Лето близилось к концу, до начала учебного года оставалось меньше недели. Я отлично провел каникулы и только вчера вернулся в столицу. Отдыхал я на море. От плавания мое тело окрепло, мышцы пришли в тонус, а загар всегда и всем к лицу. Родители нашли меня похорошевшим и возмужавшим.

На следующий же день я отправился к Валерии Викторовне. Я не знал, застану ли ее дома. В крайнем случае завянут цветы, но я всегда смогу купить другие, а подарок будет дожидаться своего часа. Почему я выбрал именно крокодила, я не знаю. Я увидел его в витрине, и он мне понравился. У него была извилистая пупырчатая спина, приятная на ощупь. Я тут же представил, как Валерия Викторовна в минуты раздумья гладит фигурку.

В сильном волнении я давил на кнопку звонка. Когда она появилась в проеме двери, стало ясно, как же сильно мне хотелось ее видеть! Моему визиту она нисколько не удивилась и даже обрадовалась. Я тут же вручил ей цветы.

Во время летних каникул я много читал, размышлял над нашими с Валерией Викторовной былыми дискуссиями. Теперь я был более подкован в некоторых вопросах и намеревался если не удивить, то произвести на нее впечатление. Она была дома одна, но скоро должны были вернуться ее домочадцы. Валерия Викторовна спросила, не буду ли я возражать, если во время нашей беседы она что-нибудь для них приготовит. Естественно, я не возражал. В чайнике уже настаивался чай. Она стояла ко мне спиной. Мне это было на руку, потому что ее взгляд часто сбивал меня с толку, а так мне легче было сосредоточиться.

– Знаете, в последнее время я много думал и пришел к определенным выводам. Наверное, не стоит тратить годы жизни на такое бесполезное занятие, как копание в себе, постоянное сосредоточение на своих комплексах и печалях. Мне кажется, это занятие может вызвать только жалость. Вы именуете это психоанализом.

Валерия Викторовна обернулась, затем продолжила чистить картошку. Несмотря на нежные к ней чувства, я уловил в своем голосе оттенок воинственности. Почувствовав себя увереннее, я решил процитировать кое-кого из великих.

– Сократ сказал: «Познай самого себя, и ты познаешь Вселенную и Богов. Насущны вопросы не бытия, а внутреннего мира человека». Нечто подобное пытаетесь сказать и вы, я прав? Но у этих слов, Валерия Викторовна, имеется продолжение: «Мы невежественны, наше познание мира не будет объективным. Не должно попасть в ловушку самокопания. Человек должен стремиться в центр своей божественной природы». Мне кажется, это высказывание заключает в себе смысл, не имеющий ничего общего с психоанализом, как вы думаете, Валерия Викторовна? Чтобы человек стремился в центр своей божественной природы, ему как минимум нужно понять, что его природа божественна, чего точно не сделаешь с помощью психоанализа! Психоанализ, скорее, может убедить в обратном.

Валерия Викторовна хотела было что-то ответить, но передумала. Она ссыпала нарезанный картофель в кастрюлю и накрыла крышкой. Я решил брать быка за рога и с еще большим воодушевлением продолжил:

– Движение человека вперед, прежде всего, зависит от его воли и воображения. Воля заложена в каждом. Вопрос в том, кто и как применяет ее на практике, а также каким образом развивает. Осознать свою истинную природу, пожалуй, стоит. Но имеются куда более благородные способы сделать это вне кабинета психотерапевта. Вот один из них – работа в волонтерском направлении, например, то есть жить по принципу – помогать другим! Вместо того чтобы копаться в себе любимом или не любимом, что, в принципе, значения не имеет, думать и заботиться о других! По природе своей человек добр. И развиваться людям свойственно. Вдохновляться, глядя на других, примеров для подражания много, учиться у них!

Валерия Викторовна подошла к столу и разлила чай по чашкам.

– Ты рассуждаешь с позиции… – начала было она, но я не выдержал и перебил ее на полуслове. Казалось, мысль вот-вот ускользнет от меня. Говорить так же красиво и связно, как она, я не умел, поэтому поспешил предъявить ранее заготовленные аргументы, чтобы не сбиться.

– Человек в любой позиции ставит себе определенные цели, которых вполне может достичь, потому что устанавливает их в соответствии со своим «я», а это и социальный статус, и интеллектуальный уровень, и воспитание, и многое другое. В общем, весь тот багаж, который он получил с рождения с учетом всех поворотов судьбы и жизненных обстоятельств. Человек не может поставить себе цель, достичь которой он не способен. Почему? Потому что все, что рождается в его душе, заложено в нем изначально.

– А в голове?

– Нет, именно в душе! Возьмем, к примеру, растения. Семена. В семенах уже заложена суть взрослого растения, – я посмотрел на принесенные мной розы, которые стояли на кухонном столе, остался доволен увиденным и продолжил: – если мы посадим розу, то вырастет только роза и ничего, кроме розы. И как бы ни старались мы, и как бы ни старалась сама роза, стать, например, тюльпаном она не сможет. Кроме того, благородные растения всегда окружает бурьян, а он, как известно, очень неприхотлив и агрессивен. Как правило, бурьян мешает росту, и нашей розе предстоит найти способ отвоевать себе кусочек земли и лучик солнечного света, прорасти и выполнить свое предназначение – распуститься. У каждого из нас в жизни свой бурьян, у кого-то больше, у кого-то меньше, кто-то растет на полях, а кто-то в садах и теплицах. Конечно, мы не розы и не тюльпаны, мы люди, и у каждого свое предназначение. Но люди должны прислушиваться к законам природы. Не знаю, как растениям, но человеку стоит искать свое место под солнцем, где он сможет расти, тянуться к солнцу так, как это делают растения, и главное, распуститься, обретя целостность, гармонию и красоту, для того чтобы нести ее в себе и делиться ею с окружающими.

Я облегченно выдохнул. Валерия Викторовна предложила мне пить чай, а то остынет, и только спросила, где я всего этого набрался. Меня ее слова расстроили, я был разочарован. Но в то же время я отчетливо понимал, что, по неведомой мне причине, я пытаюсь сопротивляться и противостоять тому, чем на самом деле был увлечен и заинтересован – психоанализом.

А теперь все с самого начала и по порядку. Одна женщина свела меня с ума. Она заняла все мои мысли. Сейчас я уже могу об этом говорить. Выношу на ваш суд свои чувства и прошу о снисхождении.

С первого взгляда голова моя пошла кругом. Произошло это на первом курсе, была литература. От этого предмета я не ожидал ничего особенного, так как он являлся общеобразовательным, а не моим профильным. Мы сидели в аудитории всем потоком. Прозвенел звонок. Прошло уже пятнадцать минут, но никто не появлялся. Наконец дверь отворилась, и перед нами предстал преподаватель. Все тут же притихли. Молодая, стройная женщина в облегающем черном платье, на высоких каблуках, с ярко-красной помадой на губах и кожаным портфелем в руках проследовала к кафедре. Она разложила бумаги, окинула взглядом аудиторию, после чего сказала:

– Я люблю красное вино и пионы. Но ни того, ни другого преподносить мне не нужно. Я не приму, – и после небольшой паузы добавила: – до экзамена… Да, кстати, зовут меня Валерия Викторовна. Фамилия моя вам известна, она указана в расписании.

И дальше, не обращая абсолютно никакого внимания на вытянувшиеся от удивления лица студентов, она начала лекцию. Читала она нам… затрудняюсь назвать тему. Что-то о постмодернизме. Из-за яркого макияжа, красных губ и темного цвета волос, уложенных в каре, она казалась властной и неприступной, сексуальной и даже немного вульгарной. Но беглая речь, обильно сдобренная новой для меня терминологией, не оставила сомнений в ее компетентности и профессионализме. С занятия я вышел под большим впечатлением.

Пока шли лекции, беспокоиться было не о чем. Валерия Викторовна упивалась изложением материала и, казалось, ничего вокруг не замечала. Можно было просто сидеть и свободно за ней наблюдать. Мы ее немного побаивались, но за многие часы я успел привыкнуть к ее образу, движениям и манере говорить. Покою моему пришел конец, когда начались семинары. Если на лекциях я чувствовал себя в полной безопасности, то семинары стали настоящей надвигающейся угрозой. К тому же было очевидно, что в ближайшее время должно состояться личное знакомство с преподавателем. Тогда и наблюдать, и слушать будет она. От такой перспективы мне становилось не по себе, по телу пробегала дрожь, но, как я смог убедиться со временем, вовсе не от страха. Мое возбужденное состояние стало чем-то постоянным и закономерным.

Я собирался тщательно готовиться. Но даже эта мера предосторожности вовсе не исключала возможного провала. В произведениях отечественных постмодернистов сам черт ногу сломит. Моя неосведомленность по заданному материалу была очевидна. Я их не читал. А желания погружаться в эти дебри и стать хоть сколько-нибудь сведущим в данной области не было никакого.

По ночам мне регулярно стал сниться один и тот же кошмар: она меня вызывает, я в полной растерянности, даже приблизительно не знаю, о чем должен говорить. Стою у всех на виду, затянувшаяся пауза обернулась мучительным конфузом… и тут я просыпался. Мое сердце колотилось как бешеное. При этом каждый раз я чувствовал крайне сильное физическое возбуждение.

День, который вызывал у меня неукротимый ужас, неумолимо приближался. Тема семинара была обозначена, и нужно было готовиться. За все время учебы я послушно и добросовестно выполнял все задания по предметам своей специализации. Из общих предметов меня интересовали психология и философия. Ими я увлекался уже давно. Мои интересы по этим дисциплинам выходили далеко за рамки учебной программы, и имеющихся на тот момент знаний мне было вполне достаточно. По остальным общеобразовательным предметам я не готовился вовсе. Для положительной оценки достаточно было просто посещать занятия. Преподаватели негласно придерживались такого критерия. Но, похоже, у Валерии Викторовны были свои правила. И нам предстояло узнать, каковы они. Но дело было даже не в оценке. Просто присутствовать на ее лекциях мне было недостаточно! Я жаждал ее внимания!

Вопреки своей привычке читать все в интернете, на этот раз я сподобился взять учебник в библиотеке. Это была внушительного размера книжка серого цвета в строгом переплете. Вечером дома я сделал себе большую чашку кофе с молоком и удобно уселся в кресле, если не в предвкушении увлекательного чтения, то с четким намерением блеснуть завтра своими знаниями. После первой же страницы от моего оптимизма не осталось и следа. Я даже не заметил, как залпом опустошил чашку. Дело было в том, что из прочитанного я ничегошеньки не понял. Тогда я решил перечитать страницу заново. Пользы мне это не принесло никакой, результат оставался прежним. Тогда я решил продолжить чтение, не останавливаясь и не обращая внимания на то, что материал не усваивается. Я надеялся, что со временем хоть что-нибудь да прояснится. Давненько я не читывал настолько витиеватого текста. Желание разобраться во всем этом пропало окончательно. И тогда я решил сделать «ход конем» и выучить заданный параграф наизусть. Память у меня была отличная, поэтому с поставленной задачей я собирался справиться максимум за час. Перед тем как взяться за дело, я пошел на кухню и приготовил еще чашку кофе.

Я не выспался и на утро был совершенно разбит. Пока я принимал душ, мне удалось восстановить в памяти только первый заученный абзац. Все остальное пришлось вспоминать, глядя в книгу за завтраком. Вслед за чтением последовала физиологическая реакция, из-за которой мне пришлось отправиться в душ во второй раз. Я уже опаздывал на первую, важную для меня пару.

Роковой час пробил. Мы стояли в коридоре и ждали, пока кто-нибудь откроет аудиторию. Волнение было настолько сильным, что пару раз я был готов убежать. Достигнув апогея, волнение сменилось отрешенностью. Очнулся я, когда аудитория уже была открыта. Заходить нужно было сразу, потому что все стремились сесть подальше. Я понял это, когда уже ничего не оставалось, кроме как расположиться за одной из первых парт. Все выгодные места на галерке были заняты. Как говорится, не везет – так не везет!

Есть люди, которым их имена идут, и трудно представить, чтобы человека звали как-нибудь иначе. А бывает наоборот. Имя Валерия, Лера, ей шло. Я его сразу же запомнил и привык к нему. Она снова опаздывала.

Закрыв за собой дверь и стремительно проследовав на этот раз не за кафедру, а к преподавательскому столу, Валерия Викторовна обратилась к старостам групп, чтобы те предоставили ей журналы. И вот началось. Она спрашивала по списку. Наша группа была пятой по счету, и наш журнал лежал в самом низу. Можно было надеяться, что до нас очередь не дойдет, но эта надежда рассеялась очень быстро. Темп опроса был сверхскоростным, потому что мало кто давал хоть сколько-нибудь вразумительный ответ, а точнее, таких не было вовсе. В основном сокурсники или молчали, или мямлили что-нибудь в свое оправдание. Уму непостижимо, но все получали от нее по два балла! И она была непреклонна. Стопка журналов таяла, и наступил черед нашей группы. Мы переглянулись. Нужно было решаться, вызывая огонь на себя, я мог спасти своих товарищей! До звонка оставалось двадцать минут. Я поднял руку и мое «можно?» разразилось, словно гром среди ясного неба. Все присутствующие удивленно повернули головы в мою сторону. Она оторвала взгляд от журнала и тоже посмотрела на меня. Впервые наши глаза встретились.

Я начал. Все слушали. И она слушала. Я старался не смотреть в ее сторону и уставился на оконную раму. Наконец, когда я продекламировал добрую половину заученного текста, Валерия Викторовна прервала меня. Вместо похвалы я услышал:

– Вы думаете, я в этот учебник не заглядывала? Спасибо, что излагаете настолько близко к тексту, но меня интересуют ваши… простите, как вас величать?

– Саша.

– Меня, Александр, интересуют ваши мысли, а не ваша память.

Несмотря на это замечание, мое выступление ее смягчило и спасло от дальнейшего опроса всю нашу группу. Мне она ничего не поставила и оставшееся время потратила на объяснение темы следующего семинара с убедительной просьбой подготовиться к нему лучше, чем в этот раз. Я был доволен, она меня заметила и запомнила. И, значит, мои усилия не прошли даром. Следующая наша встреча по расписанию должна была состояться через неделю.

Теперь студенты знали, что хоть Валерия Викторовна и молода, но шутки с ней плохи, и ходили на занятия подготовленными. Обычно во время лекции ее взгляд скользил по аудитории. Иногда на мгновение он задерживался на мне. Я искал и ждал этого взгляда. Меня она не вызывала.

Наш курс назывался «Современная литература». К завершающему семинару нужно было прочесть очередное произведение отечественного постмодерниста. После своего дебюта, состоявшегося на самом первом семинаре, я к занятиям не готовился и из заданного ничего не читал. Как-то на перемене, перед лекцией Валерии Викторовны, мы с сокурсниками сидели во дворе университета. Разговоров только и было, что о задании на дом. Первое, что спрашивал каждый вновь подошедший: «Вы это читали? И как вам?». Девчонки только разводили руками, после чего принимались воодушевленно пересказывать сцены, которые наиболее их шокировали. Из всего, что я услышал, мне стало ясно, что произведение, откровенно говоря, неприличное. Я не верил своим ушам!

На этот раз меня вызвали, причем в самом начале. Помимо того что мне удалось выкрутиться, я снова отличился. Я поднялся со своего места.

– Вы читали текст? – спросила Валерия Викторовна после моего долгого молчания.

– Читал, – сам не знаю почему, соврал я.

– Тогда я вас слушаю, Александр.

– В вашем присутствии, Валерия Викторовна, мне неудобно произносить такое!

– Какое такое? В чем дело? Автор задел ваши эстетические чувства? Вы, Саша, такой ранимый? Мне вас пожалеть?

В аудитории раздался смех, а я сел на свое место. Валерия Викторовна снова ничего мне не поставила и попросила поднять руки тех, кто читал, но только честно. Больше половины подняли руки. Валерия Викторовна осталась довольна результатом, поблагодарила и предложила нам ее просто послушать. Так как это было наше последнее занятие, она рассказала, как будет проходить экзамен, и зачитала экзаменационные вопросы. Я слушал ее, а в голове отчетливо пульсировала мысль – она запомнила мое имя! И судя по взгляду… и тону… Мне кажется или она со мной флиртует?

Когда я вышел на улицу, мои уши пылали. Мне почему-то совершенно не было стыдно за то, что я солгал насчет прочитанной книги. Но, пока шел, я и не заметил, как очутился возле первого корпуса, где находилась библиотека. Я взял книгу на дом. Несмотря на то что был конец семестра и нужно было напрячься по основным предметам, я не занимался ничем иным, пока не прочел ее. И она мне не понравилась. И пусть это произведение содержит скрытый подтекст и некую провокацию, высмеивая нравы времени и общества, в своих предпочтениях я утвердился окончательно – не мое. Интуитивно я не хотел впускать в себя всю ту чушь, которую сам автор называет театром абсурда. И оказался прав. Мне это было не нужно.

Началась сессия. Все проходило намного легче, чем мы ожидали. Я готовился по ночам. К полудню все заканчивалось, и до очередного зачета или экзамена оставалась уйма свободного времени. Литература в экзаменационном расписании стояла последней. Теперь с Валерией Викторовной мне предстояла всего одна официальная встреча. С одной стороны, меня это огорчало, с другой – радовало. Огорчало то, что пусть и редко, но я привык регулярно ее видеть, а после экзамена у меня такой возможности не будет. Радовало то, что я выйду из статуса ученика, в котором находился все это время. Несмотря на то что это было тем единственным, что связывало меня с ней, мне это не нравилось, не хотелось быть от нее зависимым. Хотя, в общем, я все равно останусь для нее студентом, а она будет, правда, уже не моим, но все равно преподавателем. И когда все закончится, у меня не останется ни единого предлога к ней подойти. Ну, а пока мне предстояло сдать ей экзамен. Готовиться и читать что-либо я не собирался, но не мог расслабиться и думал об этом постоянно, покоя в душе не было. Каждый раз в стенах университета я искал ее глазами, по дороге к метро вглядывался в лица прохожих.

О том, что Валерии Викторовне нельзя дарить цветы перед экзаменом, я отлично помнил. Но сил моих уже не было. Проходить мимо цветочных магазинов с каждым разом становилось все труднее. Я стал замечать цветы повсюду. Когда я спускался в подземку возле нашего университета, мой взгляд сам останавливался на красных розах. И вот терпение мое иссякло. После зачета по истории я отправился в главный корпус к расписанию и долго его изучал. Наконец я выбрал день, когда у нас занятий не было, а у Валерии Викторовны был экзамен в параллельной группе.

Я стоял на улице с букетом, и мое сердце выскакивало из груди. Прозвенел звонок. Хлынул поток студентов. Я направился к выходу и стал так, чтобы можно было видеть каждого выходившего. Мне пришлось прождать около сорока минут. Я уже подумал, что напутал с расписанием, как наконец увидел ее. Валерия Викторовна вышла из корпуса, в руках у нее был все тот же портфель. Меня она не заметила и, перейдя дорогу, направилась вниз по улице. Я выждал несколько секунд и последовал за ней. Сердце застучало еще сильнее. Когда мы отошли от университета на приличное расстояние, я глубоко вдохнул и окликнул ее. Она оглянулась и остановилась. Внутри у меня ёкнуло. Словно провинившийся ребенок, я стоял перед ней, потупив взгляд, и не решался поднять голову. И тут я услышал ее голос, она пришла мне на выручку.

– Это мне?

Все так же, не глядя на нее, я протянул цветы. Она взяла.

– Какие красивые! Спасибо.

Я не знал, что делать дальше. У меня отнялся язык, я не мог произнести ни слова.

– Как-нибудь я приглашу тебя на чашечку кофе. Обязательно! Ты любишь кофе?

От удивления я поднял голову. Наши глаза снова встретились. Теперь, вблизи, я мог разглядеть, они у нее были темно-карие. От них сложно было оторваться, они затягивали. Она мне улыбнулась и, не говоря больше ни слова, ушла.

Еще какое-то время я стоял на месте и смотрел ей вслед. Интересно, я нравился ей хоть немного или ее разжалобил мой вид? Теперь это обязательно нужно было выяснить.

Мне казалось, что я не придаю экзамену абсолютно никакого значения, однако накануне ночью не сомкнул глаз. Конечно же, меньше всего меня волновала оценка. А вот то, что я мог оказаться перед ней в неудобной ситуации – снова ребенок, снова ученик, снова послушный, снова зависимый и такой же, как все, – не давало мне покоя. Что это? Я влюблен? Думать о ней мне было приятно. Вновь и вновь в голове прокручивался наш с ней короткий разговор и представлялась наша будущая встреча. Я лежал в темноте и, закинув руки за голову, думал, как войду, как посмотрю на нее, как она посмотрит на меня, и сердце вновь начинало стучать сильнее. Во мне боролись страстное желание и стеснение, влюбленность и упрямство. А за окном уже светало.

Мы подошли к аудитории, дверь была прикрыта. Староста постучал. Валерия Викторовна была на месте, сидела за столом. Велела войти всем сразу, оставить на столе свои зачетки, по очереди тянуть билеты, рассаживаться по одному и готовиться. Разрешила пользоваться конспектами. Я подошел к ее столу. Она заполняла какой-то журнал. Когда тянул билет, мой взгляд всего на мгновение задержался на ее декольте. Видимо, я был уличен, потому что, не отрываясь от журнала, Валерия Викторовна спросила, все ли мне понятно? Я ответил, что все понятно, и поспешил занять место в конце аудитории.

На подготовку отводилось около пятнадцати минут. По двум указанным в билете темам у меня имелись записи в конспекте. Я смотрел в тетрадь, но совершенно не мог сосредоточиться. Вдруг я услышал свое имя. Чтобы я хоть как-то отреагировал, ей пришлось повторить его трижды. Когда я все-таки посмотрел на нее, она улыбнулась и нежно произнесла:

– Подойдите ко мне, пожалуйста!

Я не решался, так как был еще не готов отвечать, и сказал ей об этом. Она снова попросила меня подойти. Я повиновался. Я сидел перед ней, склонив голову.

– Какую оценку вы хотите?

Я хотел не оценку, а ее, но ответил, что меня устроит любая оценка.

– Так уж и любая?

– Любая! – вспыхнув, заверил я и глянул на нее в упор.

Валерия Викторовна пролистала мою зачетку, затем, что-то в ней написав, вручила мне со словами:

– Всего вам, Александр, доброго! Кто следующий?

Я вышел в коридор. Открыл зачетку, не столько из-за любопытства, сколько по инерции. Последний экзамен был сдан на «хорошо». Вместо радости по поводу сдачи сессии у меня окончательно испортилось настроение. Я понял, что меня с ней уже ничто не связывает. Когда я теперь ее увижу? Разве что случайно, где-нибудь в коридоре или на улице. И даже такая случайная встреча возможна только после каникул, а это целых три месяца!

Валерию Викторовну я повстречал в первую же неделю своего второго курса. Точнее, я увидел, как она выходила из нашего корпуса, затем поздоровалась со студентами и направилась вниз по улице. Я позабыл, не только о том, что у меня сейчас начнется лекция, но и обо всем на свете. Не мешкая ни секунды, я устремился вслед за ней. Под аркой в конце улицы ее ждал мужчина. Заприметив ее еще издали, он помахал ей рукой. Она ускорила шаг, он пошел ей навстречу. Приблизившись, она радостно бросилась ему на шею, он обнял ее за талию. И так в обнимку они и пошли. Я стоял как вкопанный. Они давно уже скрылись за поворотом, а я все стоял и смотрел им вслед.

Занятия в университете продолжались. Я о ней вспоминал. Но тот эпизод с мужчиной в арке внес смятение в мою душу. Эта сцена до сих пор стояла у меня перед глазами. Кем был этот человек в длинном сером плаще? Кто он ей? Постепенно ко мне пришло осознание того, что у нее есть личная жизнь, что она, конечно же, в кого-то влюблена или, быть может, она замужем, возможно, у нее есть дети. Я же ничего о ней не знал! В аудитории она принадлежала только нам, студентам, как будто всего остального и не существовало. Оказывается, существовало.

Я решил оставить все как есть. Я ничего не узнавал и ничего не предпринимал. В университете я повстречал ее еще три раза. И каждый раз меня бросало в жар, а мои уши после встречи еще долгое время горели. Это говорило об одном: мое страстное желание не прошло. Мы просто здоровались, и я шел дальше. В такие дни мне бывало грустно. Я хотел ее забыть, но не знал, как это сделать. И только я успокаивался, как случалась очередная встреча. И все тут же возвращалось и вспыхивало вновь. Мне казалось, что уже никто и ничто не сможет увлечь меня настолько, чтобы я позабыл о ней. Но это случилось. Я расскажу обо всем, что со мной произошло, потому что больше не в силах держать это в себе. Я буду откровенен и постараюсь точно воспроизвести последовательность событий. Пока я еще и сам не знаю, к чему приведет меня мой рассказ, какие выводы я сделаю. Время покажет.

II

Все началось с лекций по философии. Честно говоря, мне никогда не пришло бы в голову по собственному желанию пойти на лекции подобного рода. Мне вполне хватало занятий в своем университете. Но пошел я на них не по доброй воле, а потому что нужно было спасать одного человека.

У меня была девушка Аня. Не в том смысле, что мы были парой, а в том, что мы на протяжении долгого времени оставались близкими друзьями. Знали мы друг друга с самого детства, вместе ходили в сад, учились в школе и даже поступили в один университет, правда, на разные факультеты. Нет, когда-то у нас были друг к другу чувства, мы даже целовались. Но наши отношения так и не переросли в зрелые, какие бывают между молодым человеком и девушкой. Так случается, когда не хочется разрушать ту близость, которая рождается с первым, чистым чувством. Понимание этого к нам пришло как-то одновременно, и мы начали строить свою интимную жизнь отдельно друг от друга, оставаясь близкими людьми. Она делилась со мной всеми своими радостями и горестями, которые периодически случались во взаимоотношениях с молодыми людьми. Я всегда ее выслушивал. Взамен я получал от нее тайные сведения о тонкостях женской натуры, которые открывали мне путь к девичьим сердцам. У нас не было друг от друга никаких секретов, и зачастую мы проводили вместе времени больше, чем со своими возлюбленными.

Как-то я ожидал Аню после занятий, чтобы проводить ее домой. В последнее время мы встречались чаще обычного, потому что только с ней я имел возможность выговориться. Я без умолку болтал о Валерии Викторовне.

Мы встретились и, как обычно, отправились пешком по центральной улице города, затем свернули в парк. Вдруг я заметил, что она совершенно меня не слушает, витая в облаках. Аня была в приподнятом настроении, улыбалась, зачарованно глядела по сторонам и не слышала ничего из того, что я ей говорил. Что-то было не так, не так, как обычно. Я подумал, может, она влюбилась? И прямо спросил ее об этом. Она не ответила.

Как правило, Аня давала мне дельные советы по любому вопросу. Я всегда чувствовал в ее словах понимание. Она меня воодушевляла, утешала, подбадривала. На этот раз она сказала только что-то вроде: «и не думай направлять любовь, если ты достоин, она сама тебя направит». На мой немой вопрос она назвала имя неизвестного мне автора, которого, видимо, только что процитировала. Я решил, что не отстану от нее, пока не выясню, в чем дело. Она это сразу же поняла и начала свой рассказ с того, что записалась на курс лекций, была там уже несколько раз и что ей там безумно нравится. Чему посвящены эти лекции, я так и не понял. И философия, и психология, и искусство смешались в одно. Когда я напомнил, что философию и психологию мы изучаем в университете, на меня обрушился шквал эмоций по поводу того, что эти лекции не имеют ничего общего с университетской программой, потому что они интересны, увлекательны и после них вырастают крылья. Вопросов у меня возникало все больше, и я забеспокоился, не секта ли? Когда я осторожно начал прощупывать почву и высказывать свои предположения, Анюта разозлилась не на шутку. Сказала, что отвечать на мои глупые вопросы не собирается, что я вечно кого-то в чем-то подозреваю и что она передумала приглашать меня к себе на чай. Не припомню случая, чтобы мы рассорились вот так, на пустом месте. Я не сделал ничего, что оправдывало бы такую ее реакцию.

В надежде, что Аня сама позвонит мне, я выждал два дня. Она не звонила. Тогда я решил сходить к ней. Был выходной, меня впустила ее мама. Сказала, что Аня у себя в комнате. Я зашел. Она не бросилась мне на шею, как обычно, из чего я сделал вывод, что она все еще на меня сердится. Чтобы прекратить нашу ссору, мы договорились, что я как-нибудь пойду на лекции вместе с ней и только когда я увижу все собственными глазами, мы поговорим. До тех пор поднимать эту тему запрещалось. И я дал ей такое обещание.

Мы пили чай, как в старые добрые времена, будто не было между нами и тени раздора. Мама Ани принесла нам к чаю сырники с медом. Сегодня в одном из наших любимых кинотеатров на Подоле должна была быть премьера фильма Бертолуччи, и я с радостью сообщил об этом Ане. Я был уверен, что она пойдет. Мы часто ходили с ней в кино. Наши вкусы совпадали, а тут еще и один из наших любимых режиссеров. Совместный поход в кино свидетельствовал бы о нашем с ней полном примирении. Но, к моему удивлению, Аня искала повод отказаться. Я снова почуял неладное. Ведь раньше мы ничего друг от друга не скрывали. Сдаваться я не собирался. Я пообещал принять все, что она мне сообщит, не осуждая и не комментируя. И только после этого Аня призналась, что едет на просмотр фильма в Дом Братства. Я сразу же пожалел о данном мной обещании. Раньше это хоть называлось просто «лекции». Теперь это еще и «Братство». И что за фильм они там будут смотреть? Вопросов было множество, ответы на которые я смогу получить только со временем. Спешить никак нельзя, нужно было набраться терпения.

Мы решили, что я поеду с ней. В Дом я заходить не буду, а только провожу ее до ворот. По дороге Аня рассказала, что, помимо общественных лекций, по выходным в Доме Братства устраивались киновечера. Такие мероприятия могли посещать все, кто записан на курс лекций и прошел вводный курс. Как же долго Аня скрывала это от меня! Аня имела право входа в Дом, потому что уже успела прослушать вводный курс, а это полгода, слушала дальше, и это еще полгода. Итого год! Я не заметил, как мой близкий человек попал в какую-то сомнительную организацию!

Целый год с разными девушками я пытался позабыть Валерию Викторовну, но ни с одной не испытывал и намека на ту страсть, которая сбивала меня с ног от одного только ее взгляда. Взгляд Валерии Викторовны сделал со мной больше, чем любая близость с моими ровесницами. Но все это нисколько не оправдывает меня. Мы с Аней друзья, и я не должен был отдаляться от нее настолько, чтобы целый год не замечать, что с ней что-то происходит. Я чувствовал свою вину и теперь намеревался все исправить. Чем бы ни было это Братство и эти лекции, я не дам произойти с Аней ничему плохому.

Мы вышли из метро и вскоре оказались на одной из улиц частного сектора.

– Дальше я сама, – категорично заявила Аня. – Со мной все будет в полном порядке. Хочешь, позвони мне после десяти. Я бы тебя взяла с собой, но тебе пока что туда нельзя. Но скоро мы это исправим.

Я в недоумении смотрел на ставшую вдруг такой неродной мне Аню.

– Ну ладно, я побежала, там нельзя опаздывать, – и она чмокнула меня в щеку.

Я стоял до тех пор, пока она не скрылась в одном из дворов, после чего побрел к метро. В конце концов, через каких-нибудь полтора-два часа я ей позвоню. Я запомнил это место и, если понадобится, смогу его отыскать.

Ровно в одиннадцать вечера я набрал ее домашний номер, Аня взяла трубку. Похоже, я все, как всегда, преувеличивал.

Мы шли на лекцию вместе. Аня все разузнала и записала меня на вводный курс нового набора. Она до сих пор пребывала в восторге от Братства и согласилась прослушать лекции еще раз, со мной за компанию. Я был этому рад, потому что один я уж точно туда бы не пошел.

Аня заявила, что женщина, которая ведет этот курс, просто не может мне не понравится. Она нашла способ развеять мой скептицизм и пробудить любопытство. Даже не так, Аня утверждала, что я влюблюсь в Марину Мирославовну с первого взгляда, и готова была со мной поспорить, на что угодно. Спорить я не стал. Однако собирался доказать, что она не настолько разбирается в этих вопросах, чтобы знать заранее, в кого я влюблюсь. Но сам ерзал на стуле от нетерпения.

Лекции проходили не в Доме Братства, местонахождение которого мне уже было известно, а в актовом зале одного частного колледжа. Людей было много. Я не знал, с какой целью сюда пришли все они, я же находился здесь исключительно из-за Ани. К тому же я собирался разоблачить все это сомнительное предприятие.

В зал вошла ошеломляюще красивая женщина. Одета она была строго, со вкусом. На шее у нее был повязан синий шелковый платок, который подчеркивал и оттенял голубизну ее глаз. Вьющиеся волосы красиво спадали на плечи. У Марины Мирославовны, так ее звали, были правильные черты лица, аристократически бледная кожа не требовала макияжа. Если он и был нанесен, то это было незаметно. Ее голос соответствовал внешности и ласкал слух. Все время Аня выжидающе на меня поглядывала. Пришлось признать, что она неплохо меня знает, быть может, даже лучше, чем я сам. Если бы я с ней поспорил, пари было бы мной проиграно, потому что я влюбился с первого взгляда.

Помимо потрясающих внешних данных и красивого голоса лектора, увлекало и само содержание лекции. С самых первых минут я был полностью поглощен тем, что слышал. Не то чтобы все услышанное было для меня внове, нет, о чем-то я знал, ибо это были прописные истины, о чем-то догадывался. Но к осмыслению того, что давно мне было известно, я пришел только теперь. Я внимал всему, что звучало из уст этой красивой женщины. Марина Мирославовна говорила о бешеном ритме нашей жизни, о том, какое множество различных мыслей проносится у нас в голове изо дня в день. О том, что у нас не хватает времени и умения останавливать этот поток, просматривать, фильтровать и осознавать наши мысли. Вся информация, которую мы воспринимаем ежедневно, ежечасно, ежесекундно, накапливается в нас. И очень часто это совершенно бесполезная информация. Но существуют специальные техники, с помощью которых можно научиться просматривать все свои мысли внутренним взором, выделять и оставлять только ценные, нужные, а ненужные отпускать за ненадобностью. Из «архива» мыслей можно научиться в нужный момент извлекать любую, какая только потребуется, а очищенное место использовать для накопления новых созидательных мыслей и идей. Но лучше и продуктивнее всего не только контролировать входящий поток, но и окружать себя теми людьми, приобретать те знания, которые сами по себе созидательны, гармоничны и не разрушительны для нашей психики. Потому что все, что мы видим и слышим, не проходит бесследно. Информация входит в нас, живет и функционирует. Это и реклама, и бездумные песни, и двухсотсерийные сериалы, и масса знакомых и приятелей. Поэтому очень важно отдавать себе отчет в том, с кем мы общаемся, что читаем, слушаем и смотрим. И делать это следует каждый момент нашей жизни. Глубоким заблуждением является мысль, что, для того чтобы отдохнуть после работы, достаточно фоном включить телевизор или радио, при этом неважно, что смотреть или слушать. Это более чем важно! В сегодняшнем мире и так хватает всего, что входит в сознание и подсознание без нашего на то согласия. Взять одну только рекламу. Поэтому, когда мы вольны выбирать, а мы вольны делать это ежесекундно, мы должны этот выбор делать и делать его осознанно. Далее Мариной Мирославовной было предложено упражнение, которое рекомендовалось выполнять перед сном ежедневно.

– Нужно лечь, расслабиться, закрыть глаза. Представить себе белый экран, как в кинотеатре, по которому все мысли и события за минувший день будут проплывать в виде облачков. Мы же, как зрители в кинотеатре, будем их просматривать, но не оценивая и не сосредоточиваясь ни на одном из них. Просматривать внутренним взором и отпускать. Если не будет получаться и какое-нибудь событие или мысль увлечет за собой, внимание нужно переключить на дыхание. Глубоко и спокойно дышать, следить за каждым вдохом и выдохом. И через некоторое время пробовать снова. На первых порах понадобится чуть больше усердия, но со временем будет получаться все лучше и лучше. В любом деле важен навык. А результат не преминет быть. Это упражнение даст вам понимание того, насколько облачен или безоблачен ваш небосвод. Желание сделать его ясным и солнечным придет само.

Я ощутил острое желание и даже необходимость проделывать такую штуку перед сном систематически. И решил взять себе за твердое правило впредь контролировать тот информационный поток, который в меня поступает.

Лекция продолжалась, и после основной ее части, как мне подумалось, для отдыха было предложено разобрать такие понятия, как «фантазия» и «воображение»: отличаются ли они друг от друга? И если отличаются, то чем? Как выяснилось позже, это была не основная часть лекции, а только ее начало.

Мне было известно, что воображение на порядок выше фантазии, но я не знал почему. Таким образом, ничего конкретного по этому поводу я сказать не мог. Вопрос Марины Мирославовны был адресован залу, нам, слушателям. Судя по огромному количеству хлынувших от слушателей версий и предположений, они имели пытливый ум. Я же сидел затаив дыхание. Я следил за реакцией Марины Мирославовны на выдвигаемые версии, за каждым движением, за выражением ее лица. Я уже ревновал ее и безумно завидовал тем счастливчикам, на которых был обращен ее взор, когда они выкрикивали с места свои реплики.

Марина Мирославовна упростила задачу и предложила дать определение сначала фантазии, а затем уже и воображению. И тогда высказывания зазвучали отовсюду, зачастую односложные, вроде фантазия – ирреальность; фантазия – плод воображения, полет мысли; воображаемый мир и так далее и тому подобное. Нашелся знаток латыни и греческого языка, который уверял, что фантазия и есть воображение. Были и более замысловатые версии: фантазия – весь полученный нами опыт плюс вымысел, в основе фантазии лежит нестандартность мышления, фантазия это абсолютная творческая свобода и так далее. Позади меня молодой женский голос определил фантазию как музыкальную импровизацию в различных жанрах, из чего я сделал вывод, что девушка, если и не имеет музыкального образования, то так или иначе связана с музыкой. Этот ответ Марина Мирославовна выделила более явным, чем остальные, жестом одобрения. Шум в зале не смолкал. Ответы стали повторяться, и тогда Марина Мирославовна взяла слово. Как только она заговорила, шум в зале тут же стих.

– Здесь прозвучало множество верных определений или близких к верным. Из того, что я услышала, наиболее распространенное мнение построено на том, что фантазия существует за гранью реальности и создает нереальные образы. Между прочим, такая версия прозвучала не только в вашей группе. Но позволю себе с ней не согласиться и скажу, что «продукт» и фантазии, и воображения сотворен из вполне реального материала. И если фантазия и порождает нечто несуществующее, или, как здесь звучало, «неправду», так только за счет нестандартного комбинирования частей самого что ни на есть реального. Иначе откуда бы ему взяться в нашей голове? Вы согласны? То есть в результате пусть и нестандартного мышления, но которое формировалось в реальности, получается, как вы выразились, «неправда», которая, кстати сказать, может быть как красивой, так и не красивой. Теперь перейдем к воображению, и все сразу станет на свои места. Воображение, по моему мнению, более глубокий процесс, так как в нем участвуют накопленные знания и опыт и он, скорее, сводится к воссозданию сути вещей, к их целостности и подлинности, к прообразу. В то время как фантазия мастерски сочиняет неправду, воображение мастерски раскрывает правду! Но и то и другое основано на том, что мы когда-либо чувствовали и переживали, то есть взято из жизни, согласны?

Ах, если бы я умел формулировать свои мысли и хоть на мгновение был бы вознагражден ее взором, обращенным ко мне! А так, она еще ни разу на меня не взглянула. После небольшой паузы Марина Мирославовна продолжила.

– Фантазия порождает форму из формы и пользуется при этом таким инструментом, как знак. То есть можно сказать, что фантазия оперирует знаками. В то время как воображение использует иной инструмент – символы. То есть можно сказать, что воображение оперирует символами. Именно воображение является нашим проводником в мире идей. Оно указывает нашему сознанию возможные пути. К тому же в воображении отсутствует какая-либо путаница, которая так присуща фантазии. А сейчас давайте, сидя в этой аудитории, представим себе, что находимся на берегу моря, на пляже неведомого нам острова. Представили?

Откровенно говоря, у меня ничего не вышло. И не потому, что у меня отсутствовала фантазия или воображение. Представить указанное Мариной Мирославовной место мне мешала, собственно, она же. Поскольку все мое внимание в аудитории занимала одна только Марина Мирославовна, то и перенестись на остров я мог только с нею вместе. Но остров представлялся мне по-летнему жарким, поэтому вся женская половина человечества разгуливала по нему полуобнаженной! И как только я начал это себе представлять, тут же перенесся обратно в аудиторию. Мне почему-то совершенно не хотелось представлять Марину Мирославовну на острове в том виде, в котором были на нем остальные женщины. Она нравилась мне в своей одежде, такая красивая и такая цивилизованная. Видеть ее как-нибудь иначе казалось мне непозволительным и нелепым. Поэтому остров я себе больше не представлял, а Марина Мирославовна по-прежнему стояла в аудитории, была одета, и снова звучал ее дивный голос.

– Я заметила, что при выполнении этого задания многие из вас закрыли глаза. Для того чтобы что-нибудь представить, очень важны образы. Поэтому, что мы сделали? Мы начали вспоминать, как выглядит море, песок. Как только мы увидели в своем воображении уже знакомые нам море и песок, мы начали фантазировать, всячески комбинировать и менять то, что вспомнили. Фантазируя, мы можем заменить песок золотой пылью, населить остров какими-нибудь существами, придумать им жилище, имена, обычаи, их внешний вид и так далее. В результате мы можем нафантазировать все что угодно. Но, чтобы мысленно куда-нибудь перенестись, требуется именно воображение. Как, по-вашему, от чего зависит богатство воображения?

Из зала со всех сторон снова посыпались версии: от интеллекта, знаний, жизненного опыта, вкуса, воспитания и культурного уровня, способности думать и чувствовать, от…

Я почувствовал, что краснею. Кровь прилила к моему лицу, и я ничего не мог с этим поделать. К счастью, взгляд Марины Мирославовны был устремлен куда-то вдаль, поверх голов слушателей. А тем временем она продолжала:

– Залогом богатого воображения является большой опыт, память и мышление, наблюдательность и впечатлительность. За счет всего этого в нас возникают, живут и накапливаются образы. А чем больше образов живет в нашем сознании, тем богаче становится наше воображение. Человеческий разум то и дело выстраивает планы. Помещенные в воображение, эти планы, как в мастерской, обретают форму и превращаются в действительность. Образы не возникают из ничего, они рождаются опытом, то есть тем, что уже было в жизни человека. Но мы можем создавать новые образы самостоятельно. Я сейчас говорю о мечте. Мечтая, мы заглядываем в будущее, и в нем тут же начинает жить новый, придуманный нами мир. Именно поэтому мечты могут реализовываться, а грезы нет. Так что мечтайте больше, мечтайте на здоровье. Ну и во всем, конечно же, важна зрелость. Вы становитесь более зрелой личностью, и, как результат, становится более зрелым ваше воображение. Силой воображения можно менять реальность и создавать целые миры. И чем богаче воображение, тем реальнее и ярче будет созданный вами мир. Человек способен воплотить в жизнь все, что только может себе вообразить. А возможности воображения безграничны.

Все это время я внимательно слушал, вдумывался, был вовлечен эмоционально. Но вместо того чтобы почувствовать усталость и напряжение, как часто бывало в университете, я ощутил прилив сил и энергии. Я был бодр и воодушевлен, как никогда раньше, и с нетерпением ожидал следующую порцию знаний, взглядов и размышлений от Марины Мирославовны. Лекция продолжалась. Теперь Марина Мирославовна вела речь об искусстве. Мы собирались выяснить, каково же предназначение искусства и как воображение связано с искусством.

– Приведу вам некоторые определения, которые давали искусству великие мира сего. Мои любимые: Вагнер определял искусство как самый сильный импульс человеческой жизни. Для Платона искусством являлось воспоминание о божественном происхождении, которое хранит память наших душ.

Далее вопрос вновь был адресован залу. На этот раз каждый желающий мог дать свое определение искусству в целом и высказаться на тему «искусство сегодня», но при одном условии – очень кратко. И как только на современное искусство обрушился шквал критики, мне вспомнились наши отечественные постмодернисты. Культура постмодернизма Европы не в счет. Из своего университетского курса я уже знал, что в современной литературе имеется такой модный прием, как «поток сознания». Без зазрения совести, смешивая жанры, заимствуя и намекая на уже существующие сюжеты, прибегая при этом к грубо натуралистическому стилю, писатели иронизируют и насмехаются над миром современности и социальными проблемами. Должен заметить, что делают они это некрасиво, грубо, грязно! Такой себе внутренний монолог сумасшедшего, без какой-либо структуры и вне всякой логики. Слова, поток слов, слова о других словах, при этом крайне утрированно, искаженно, с полным отрывом от реальности. Театр абсурда и апокалиптический карнавал – так они сами называют свои труды. Герой потерян и разбит повседневностью, задавлен действительностью. Переживает потерю духовных ориентиров, не знает, куда идти, во что верить, о чем думать, что чувствовать. Все его мысли и чувства деформированы. И пусть это насмешка и ирония, но мне предлагается познавать мир через призму восприятия такого «героя»! Лично я представлял себе совершенно иные образы. Как заметила Марина Мирославовна, важно контролировать, что впускать в себя, а что нет. Еще до того, как я узнал о тонкостях постмодернистской литературы, читать ее отечественных представителей мне не хотелось интуитивно. Теперь я знал и даже мог объяснить почему! Кому охота на протяжении всего текста тонуть в нечистотах чьего-то воспаленного сознания? Ничего подобного я не испытывал, читая, например, Умберто Эко – выдающегося представителя современной постмодернистской философской мысли, писателя и всемирно известного итальянского ученого. Читал я его затаив дыхание. Я поймал себя на мысли, что ужасно злюсь на Валерию Викторовну.

Как только пыл публики поостыл, Марина Мирославовна подвела итог, после чего все в моей голове стало на свои места.

– Выражать себя в тех или иных видах творчества пытаются многие, и каждый такой порыв уже сам по себе имеет определенную ценность, если не для общества, то для самого человека. По какому же критерию можно оценить конечный результат творческого процесса, назвав его искусством или не называя его таковым? Ответ весьма прост: выражают себя многие, но обретают себя в творческом процессе только единицы. И происходит это с теми, чьи чувства и идеи настолько утонченные и осознанные, что служат нам своеобразными ступенями, по которым мы поднимаемся к пониманию целостности мира. Такие люди подбираются вплотную к таинствам души и, передавая свой опыт, выстраивают для нас ступень за ступенью, чтобы и мы могли подняться к тем высотам знания, которые явились им. Искусство – это выражение всего лучшего в человеке. Творят такие люди от благородства души, становясь при этом учителями человечества. Но более подробно об этом мы будем говорить на наших последующих лекциях. Спасибо, что пришли!

Лекция закончилась под общие аплодисменты. Я понял, что на эти занятия, чем бы они ни были, я ходить буду. Мне очень понравилось. От всего услышанного я еще долго не мог прийти в себя. Лекция продолжалась два с половиной часа, но я не чувствовал никакой усталости. Мы вышли на улицу. Свежий воздух бодрил, дышалось легко, и, казалось, мой мозг находится на пике своей активности. По дороге домой я обдумывал то, что Марина Мирославовна успела рассказать о себе.

Ее мама – учитель музыки. Вот почему она активно отреагировала на музыкальное определение фантазии, которое дала одна из слушательниц. Я прекрасно помню, как в тот момент пожалел о том, что не обладаю хоть сколько-нибудь значительными музыкальными способностями! Музыке профессионально я не обучался, и все навыки моей игры на гитаре сводились к песенкам из трех аккордов. У Марины Мирославовны есть старшая сестра, которая живет в Минске. Интересно, она так же красива? Вряд ли. Сложно себе представить двух одинаково красивых и одинаково умных сестер. Вот так совпадение, Марина Мирославовна окончила авиационный университет, в котором сейчас учился я, и, соответственно, получила техническое образование. Должен заметить, как для технаря ее ораторское мастерство и общая гуманитарная осведомленность были на высоте. Она считает, что ни в чем не нужно сомневаться или иметь нечто, в чем никогда не сомневаешься. Это может быть чувство, вера во что-либо, представление о чем-либо. Она задала вопрос, может ли каждый из нас назвать хотя бы что-то одно, про себя, не вслух. Я задумался. Еще Марина Мирославовна не согласна с выражением «в споре рождается истина». Никогда об этом не задумывался. Скорее всего, она права. И действительно ведь, в нашем обиходе имеется много высказываний, которые произносятся по привычке, автоматически. Марина Мирославовна идеалистка и оптимистка. Это и неудивительно, учитывая, что она любит величайшего из идеалистов – Платона, читая которого, начинает лучше понимать себя. Идеалистом был и я. В тот момент я идеализировал эту женщину. Вне всякого сомнения, она обладала изысканным вкусом, была благовоспитанна и эрудированна. Каковы ее идеалы, помимо Платона, мне еще предстояло узнать. Почему Марина Мирославовна не любит называть яростное начало волевым, она собиралась объяснить на одной из лекций, посвященных Платону и его диалогу «Государство», где три составляющих психики, одна из которых именуется яростным, или волевым началом, разбираются более подробно. Я тут же решил изучить всего Платона. Но сначала я собирался прочесть Германа Гессе и упомянутые ею произведения: «Игра в бисер» и «Паломничество в страну Востока». Я был влюблен.

III

Я продолжал учебу в университете, а в конце каждой недели с нетерпением ожидал встречи с тайным и красивым видением нашего мира на лекциях Марины Мирославовны. Как и Аня, я ничего не рассказывал ни друзьям, ни тем более родителям. Думаю, мое частое отсутствие и поздние возвращения домой они относили на счет моей увлеченности прекрасным полом. Но родители знали лишь о существовании Ани, поэтому их это особо не беспокоило. Я же их представление о нас с Аней как о паре влюбленных не торопился развенчивать.

Лекции Марины Мирославовны с каждым разом становились все увлекательнее. Мы уже прошли Платона, Сократа, Аристотеля и Плотина, впереди был Пифагор и его первая в истории философская школа. Эти мыслители были мне знакомы из университетского курса, но раньше они не вызывали во мне никаких чувств, кроме скуки. Теперь же я не замечал, как пролетало время. Из уст этой женщины все звучало иначе. Каждая лекция Марины Мирославовны сопровождалась красивыми мифами, легендами, притчами и очень часто яркими примерами из жизни. В конце занятия она всегда рекомендовала литературу. Я купил себе толстую тетрадь в клеточку с изображением древнегреческой мраморной статуи. «Влюбленный Арей» – так было написано на обложке. Я тщательно вел конспект и каждый раз сожалел об окончании занятия. В плане программы на полугодие стояли пифагорейцы, неоплатоники, стоики и отдельным курсом теософы. Это означало, что мы будем изучать не только философию, но и эзотерику. Прозвучали совершенно новые для меня имена – Николай Рерих, Рудольф Штайнер, Алиса Анна Бейли и Елена Петровна Блаватская. На них мы будем останавливаться подробнее в будущем. Но это только для тех, кто после вводного курса пожелает продолжить обучение. Мне было все равно, что изучать – древние цивилизации, философию, эзотерику, – лишь бы из уст Марины Мирославовны. Я готов был слушать и слушать эту женщину. Я напрочь позабыл первопричину своего визита в Братство. С Анютой мы больше не ссорились, а причина нашего раздора стала теперь нашей с ней общей тайной.

Близились новогодние праздники. Я сдал сессию в университете, и был волен как ветер. В отличнейшем расположении духа я прибыл на завершающую лекцию нашего вводного курса с Мариной Мирославовной. Еще издали в окнах актового зала, где у нас обычно проходили занятия, я заметил праздничные огни. Я взбежал на второй этаж и увидел, что слушатели стоят в коридоре. За полгода обучения почти всех я знал в лицо. По громкой музыке, доносившейся из зала, было ясно, что новогодний корпоратив в самом разгаре и его скорого завершения не предвидится. Дверь распахнулась, и из зала вышли две женщины в обнимку, под хмельком, с дождиком, обмотанным вокруг шеи, и направились в конец коридора. Это означало, что лекция отменяется и у меня не будет возможности в очередной раз насладиться чудным мгновением длиною в два с половиною часа. Я был расстроен, вышел на лестничную клетку и облокотился на перила. Этажом ниже на перила легла женская рука. Я отметил тонкое запястье и серебряное кольцо с синим камнем на пальце. Эту руку я узнал бы из тысячи. Мне навстречу поднималась Марина Мирославовна. Я выпрямился и стоял, как солдат, по стойке смирно, не шевелясь.

– Почему вы здесь? – спросила Марина Мирославовна и посмотрела на часы.

– А там занято, сотрудники празднуют Новый год! – отчитался я.

– Да? Странно. Меня никто не предупреждал. Сейчас выясним. Идемте!

Я последовал за ней и готов был следовать хоть на край света. Первыми в коридоре Марину Мирославовну встретили ее приближенные. Я называл их так, потому что они сопровождали ее повсюду, присутствовали на каждой лекции и оставались до конца. После лекции ехали с Мариной Мирославовной в метро. В основном это были одни и те же ребята, изредка они менялись. За полчаса до начала лекции, всегда опрятные, в выглаженных белых рубашках, они стояли у входа и, мило улыбаясь и проверяя наличие абонемента, приветствовали слушателей. Если к ним обращались с вопросами, они любезно отвечали. Когда Марина Мирославовна просила протереть доску, кто-нибудь из дежурных тут же бросался выполнять ее просьбу. И делал это радостно, с энтузиазмом. Абсолютно определенно я ревновал ее к ним. В душе я порадовался, что опередил их и успел проинформировать Марину Мирославовну раньше, чем они. Марина Мирославовна направилась прямо в зал. Как я и предполагал, ради нас пир никто не отменил. Как только Марина Мирославовна возвратилась, попросила всех подойти поближе. Я уже было подумал, что речь пойдет об отмене сегодняшнего занятия и о следующем полугодии, но был приятно удивлен и чрезвычайно обрадован новостью: весь наш поток был приглашен в Дом Братства на чай! Дежурные должны были оставаться на месте до прихода последнего опоздавшего. На листе бумаги они начертили схему и обозначили маршрут, указав адрес. Пока люди подходили к ребятам с вопросами и уточнениями, Марина Мирославовна ожидала на улице. Где находится Братство, я уже знал, поэтому тоже вышел. Шел снег, она стояла без шапки, и, казалось, ей вовсе не было холодно. Как только собралась первая группа, в которой, естественно, оказался и я, Марина Мирославовна предложила следовать за ней и возглавила процессию. Маршрут был довольно прост, нужно было дойти до метро, а там прямая линия, без пересадок. Мы вышли через арку и перешли дорогу. Снег падал на землю крупными хлопьями, под которыми серость городского асфальта исчезала на глазах. Хоть уже и была середина декабря, но это был первый снег. Улицы были украшены еще в ноябре месяце, но ощущение праздника без снега не наступало. Каждый бутик, пользуясь случаем привлечь внимание клиентов, оформлял не только свои витрины, а развешивал светящиеся гирлянды везде, где только было возможно, и на столбах, и на деревьях. Но никакие, даже самые изысканные, светящиеся украшения, придуманные людьми, никогда не смогут заменить не нами придуманный снег. И вот только теперь все преобразилось. Яркие огни фонарей и витрин на сплошном белом фоне выглядели совершенно иначе, уютно, почти сказочно. Хлопья были такими огромными, что можно было разглядеть рисунок каждой падающей снежинки. Но для по-настоящему праздничного настроения требовалось чудо. То, что со мною происходило, сложно было назвать как-нибудь иначе. Мне казалось, что я попал в иное измерение, настолько изменилось мое восприятие всего вокруг.

Марина Мирославовна шла впереди и разговаривала с кем-то. Я тоже мог идти рядом с ней, принять участие в разговоре, задать какой-нибудь вопрос, но решил сохранять дистанцию. Я ни на секунду не упускал ее из виду, ловил каждое ее движение, я был рядом, я чувствовал ее, охранял ее. Взглядом я впивался в каждую снежинку, которая касалась ее волос, таяла и превращалась в маленькую блестящую капельку. Для меня это приглашение в Дом Братства было все равно, что приглашение к Марине Мирославовне домой. Я шел за ней и думал, как замечательно вот так идти, идти в неведомое, следовать за умной, красивой женщиной, быть в ее власти, верить ей. Мимо с озабоченным выражением на лицах пробегали люди и не замечали ничего необычного. Для них все было, как всегда. В конце рабочей недели они возвращались с работы, желали скорее добраться до своего дома, укрыться в нем от снега, холода и по-пятничному щедро поужинать. Для меня же теперь не существовало ни холода, ни голода. Я жадно вдыхал морозный воздух.

Мы спустились в метро. Народ отряхивал с себя снег. Возле кассы образовалась очередь. Марина Мирославовна, стоя у турникета, что-то искала в портфеле. К счастью, в кои-то веки у меня оказалось целых два жетона, и я тут же протянул ей один. Она нашла, что это весьма кстати, поблагодарила и поспешила бросить его в автомат. На эскалаторе я спустился на пару ступенек и оказался прямо перед ней. Ее собеседники остались позади. Мы с ней были одни. Ее пальто было расстегнуто. Я стоял к ней лицом и еле дышал.

– Когда приедем, ты мне напомнишь про жетон, ладно? А то я могу замотаться и забыть.

– Что вы, не нужно, – только и сказал я, а сам подумал, что отдал бы ей все существующие жетоны, только чтобы вот так стоять с ней рядом.

– Спасибо, что выручил!

– Рад быть вам полезным!

– А тебя кто к нам привел? Не помню всех имен и фамилий… Такая красивая русая девушка, Аня, кажется?..

– Аня, да! Мы вместе учимся в университете!

– Хорошая девушка. А сейчас прошу прощения, – и Марина Мирославовна поспешила к группе людей, которые уже стояли внизу у платформы. Ожидая остальных, мы пропустили два поезда и сели в третий. Я зашел в один с Мариной Мирославовной вагон, в соседние двери, и стал так, чтобы видеть ее. Марина Мирославовна села, а группа слушателей обступила ее со всех сторон, скрыв от моих глаз.

Марина Мирославовна открыла калитку и, пропуская всех вперед, просила проходить в дом, где нас должны были встречать. Я впервые ступил на порог Братства. Все это время не переставал идти снег, на кустах и деревьях образовались снежные шапки. От этого дом со светящимися в нем окнами, посреди заснеженного сада, казался теплым и уютным. Дорожка к дому была тщательно расчищена. Нас действительно встречали. В прихожей, приветливо улыбаясь, стояли две девушки. По обе стороны, вдоль стен, имелось множество вешалок, и все они были заняты. Это означало, что наша группа не первая и далеко не единственная, в доме было полно народу. Чтобы потом легче было отыскать, я повесил свою куртку на чье-то пальто с самого края, у двери. Тех, кто уже разделся, девушки приглашали пройти в зал – в просторную, хорошо освещенную комнату. Когда я вошел, в ней уже осваивались несколько человек из нашей группы, они ходили и осматривали все вокруг. Осмотрелся и я. Сразу же у входа, в углу, находилось черное пианино. На нем лежали аккуратно сложенные в стопку журналы и компакт-диски, на краю стоял небольшой магнитофон, подсвечники и ваза для цветов. В торце комнаты, между пианино и окном, красовалась нарядная елка. За елкой возвышались две белые колонны в древнегреческом стиле с завитками-волютами. Между ними я заметил небольшое углубление в стене, в котором разместилась скульптура, похоже, из гипса, имитирующая антик. Народ все прибывал. Люди начали расставлять стулья и рассаживаться. Из коридора донесся голос нашего преподавателя, и я поспешил к двери. Марина Мирославовна как раз поднималась по деревянной винтовой лестнице, которая вела на второй этаж. Меня она не заметила. Перед входом в зал на стене висело расписание, которое я принялся изучать. Все графы в нем по дням недели, включая выходные, были заполнены. Дальше по коридору, за залом, были и другие помещения, но я решил вернуться в гардеробную. Там, когда раздевался, я заметил длинный стеллаж с книгами вдоль всей стены. Возле него, напротив входной двери, стояло кресло и стол, на столе был компьютер, телефон-факс и журнал для записей. Я стал рассматривать названия книг. На свое место вернулся дежурный и сказал, что все эти книги продаются и любую из них при желании можно приобрести. Я поблагодарил за информацию и продолжил осмотр. За мини-приемной я обнаружил что-то вроде комнаты отдыха. Выбирая книгу для покупки, можно было присесть за журнальный столик и просматривать литературу сколько душе угодно. Экзотические растения в огромных горшках, расставленных по углам, являлись частью интерьера. Я вернулся к книгам и пробежал глазами по корешкам. Почти каждая книга привлекала внимание. Чего там только не было! И «Магия и тайна Тибета», и «Книга мертвых», и Марк Аврелий, и Далай-Лама, и «Буддизм. История и современность», и «Сто Великих людей мира»… Я рассматривал бы книги и дальше, но всех снова приглашали в зал. У них он назывался лекционным залом. В мое отсутствие здесь появился стол, уже были расставлены чайные приборы и красовались всевозможные пирожные, кексы, булочки и кренделя. Я искал глазами Марину Мирославовну. Ее нигде не было. Возле пианино я заметил девушку, чем-то напоминавшую Марину Мирославовну. Я еще не определил, чем именно она ее напоминала, может, стилем одежды, прической, жестами или сдержанностью в поведении, но было ясно, что она в Доме частый гость. Девушка зажгла свечи и ароматическую палочку, включила приятную музыку, а на елке замигали разноцветные огоньки. Как только она потушила свет, два помощника Марины Мирославовны, которых я постоянно видел на нашем вводном курсе, внесли в зал подносы с наполненными красным и белым вином бокалами. Вслед за ними вошла сама Марина Мирославовна и попросила минутку внимания. В зале воцарилась тишина. За это время она успела переодеться. Как только я увидел ее в темно-синем платье в свете свечей и елочных гирлянд с бокалом вина в руках, я сошел с ума от ее красоты. Она была восхитительна. Я набрал в легкие воздух, замер и не решался выдохнуть.

Как только народ разобрал вино, Марина Мирославовна начала свою речь.

– Дорогие друзья, я очень рада приветствовать всех вас здесь, в Доме. Эта встреча планировалась в любом случае, просто чуть позже, и даже хорошо, что она состоялась в такое замечательное, предпраздничное время!

После гула одобрения, который пронесся по залу, Марина Мирославовна продолжила:

– Все вы прослушали ознакомительный курс лекций. Это самое начало, и кому интересно, тот может идти дальше и продолжить обучение в нашей школе. Вы, наверное, уже успели заметить, что в стенах этого здания помимо лекций проводятся и культурные мероприятия. Не буду сейчас вдаваться в подробности, ведь мы собрались, чтобы отпраздновать окончание курса и наступающий Новый год. Так давайте это и сделаем. Наверное, у вас имеются вопросы, вы все их сможете мне задать, но чуть позже. А сейчас давайте выпьем за новую точку отсчета в нашем развитии. Новый год – это праздник, когда можно подвести итоги и наметить новые горизонты с новыми целями и новыми мечтами. С наступающим Новым годом, дамы и господа!

Раздался звон бокалов. Все помощники Марины Мирославовны оказались тут как тут возле нее и пили вино, глядя на своего учителя. Я тоже пил, глядя на Марину Мирославовну, пил не отрываясь, до дна.

IV

После Нового года и рождественских праздников помимо лекций в своей группе в Доме я повторно посещал курс Марины Мирославовны. Аня отказалась слушать одно и то же в третий раз. Для меня это был второй раз, и я ходил без нее. Лекции в Доме со своей группой я слушал только потому, что это предусматривалось правилами Братства, к тому же я получал возможность находиться там, где бывала Марина Мирославовна в свободные от лекций на вводном курсе дни. А это являлось для меня самым важным. Лекции в Доме меня разочаровали. По сравнению с Мариной Мирославовной молодой лектор выглядела профаном. Ею оказалась та самая девушка, которая зажигала свечи в предновогодний вечер. Мы с ней были приблизительно одного возраста. Звали ее Юлией. Мне все-таки не показалось, она действительно походила на Марину Мирославовну. Она так же одевалась, так же двигалась, ее интонация и жесты были точной копией! Из чего я мог сделать только один вывод – Юлия много и тесно с ней общается. Я испытывал к ней симпатию уже только поэтому. Но в остальном… Она очень старалась и тщательно готовилась к каждому занятию, это было видно. Материал излагала вроде бы складно и последовательно. Но я все равно оставался глух к ее словам. Это было совсем не то. В Юле было желание и усердие, но до Марины Мирославовны она еще не доросла. На каждой своей лекции эта женщина демонстрировала страсть и интеллект. Когда она говорила, ее глаза горели, она точно знала, о чем говорит. Ее речи были пронизаны уверенностью и энергией. Я не пропустил ни одной ее лекции раньше и не пропускал сейчас. Я снова вел конспект. Темы были все те же, но каждый раз я открывал для себя что-то новое. Особенно внимательно я следил за любыми отступлениями от темы и обращал внимание на ее слова «мне нравится» и «я люблю». И как только Марина Мирославовна называла произведения и авторов, которые нравятся лично ей, на следующий же день я несся в книжный магазин. Безусловно, я мог бы воспользоваться и библиотекой, но не хотел. Я не раздумывая покупал все книги, о которых упоминала Марина Мирославовна. Из всего приобретенного некоторых авторов приходилось откладывать на потом, так как они были слишком сложны для меня. В основном это были философы. Но я периодически держал эти книги в руках, листал, и, возвращая их обратно на полку, испытывал воодушевление, а также надежду вернуться к ним в ближайшее время. Мне хотелось прочесть все, что прочла она. Из художественной литературы моим бесспорным фаворитом стал Герман Гессе. Теперь на вопрос о любимом писателе, не мешкая ни секунды, я называл его имя. «Игру в бисер» и «Паломничество в страну Востока» я буквально проглотил. С тех пор слова «братство» и «орден» меня нисколько не смущали. Этот писатель настолько мне нравился, что я был счастлив прочесть его следующую книгу и искренне расстраивался, когда оказывался на последней странице его очередного романа. На «Демиана» у меня ушло всего полночи. А уже на следующий день с самого утра я держал в руках «Нарцисс и Гольдмунт». На очереди были «Сидхартха» и «Гертруда», обе книги уже красовались на самом видном месте в книжном шкафу.

Конечно же, я прочел всего Гессе! Ни одно его произведение не оставило меня равнодушным. Я был бесконечно благодарен Марине Мирославовне за этого автора, а автору – за его труд. Уж он-то, когда писал, точно думал и заботился о своих будущих читателях. Взявшись учить, передавая свой опыт, он выстраивал те самые ступени к таинствам человеческой души, о которых упоминала Марина Мирославовна на одной из своих первых лекций.

Повторно на вводный курс из нашей группы ходил я один. Остальные довольствовались изучением материала в изложении незрелой, но приятной и старательной Юли. По сути, это было фрагментарное повторение уже пройденного с Мариной Мирославовной. Мне сложно было смириться с такой подменой. Своим учителем я хотел видеть только Марину Мирославовну, но она из полугодия в полугодие вела только вводный курс. На внутренних лекциях в Доме я скучал и часто их пропускал. Дружбу ни с кем из своей группы не водил и в Братстве старался не задерживаться. После лекции сразу же шел домой.

Учебный семестр пролетел быстро. Не успел я оглянуться, как сдал очередную сессию в университете. Увлечение философией, чтение книг и посещение лекций три раза в неделю нисколько не повлияло на мою успеваемость. Почти все я сдал на «хорошо», чему был рад.

– На прошлой лекции вы задавали вопросы, но у нас не оставалось на них времени. Я не забыла. Итак, о любви. Наиболее близкое мне определение: «Любить – это не значит смотреть друг на друга, любить – значит вместе смотреть в одном направлении». Это Экзюпери, – Марина Мирославовна открыла книгу Антуана де Сент-Экзюпери «Цитадель», которую держала в руках. Далее, с вашего позволения, я зачитаю: «Любовь – тоже восхождение. Не думай, что достаточно знать о любви, чтобы ее узнать. Обманывается тот, кто, блуждая по жизни, мечтает сдаться в плен. Краткие вспышки страсти научили его любить волнение сердца, он ищет великую страсть, которая зажжет его на всю жизнь. Но скуден его дух, мал пригорок, на который он взбирается, так откуда взяться великой страсти? Умеющий любить непременно встретит красавицу, которая воспламенит его сердце, но, видя, как он пламенеет, люди убеждаются в могуществе прекрасных лиц – и ошибаются. Но повторяю, сказав «гора», я обозначил ее для тебя, а ты рвал цветы, тебя в горах колола ежевика, ты дышал на вершине полной грудью, у тебя кружилась голова над пропастью. Просто сказав «гора», нет полноты понятия и не видна суть». И закончим нашу сегодняшнюю лекцию словами ливанского философа, писателя и художника Джебрана: «Когда любовь поманит вас – следуйте за ней. Хотя пути ее тяжелы и круты. И когда ее крылья обнимут вас – не сопротивляйтесь ей. И когда она заговорит с вами – верьте ей…». На этом все. Наш курс подошел к завершению. Спасибо за внимание. Если есть вопросы, с удовольствием на них отвечу.

Полгода назад я не слышал этой лекции. Но когда мы гуляли с Аней, кажется, она цитировала этого самого Джебрана. Быть может, это та лекция, которую нам тогда не дали провести из-за новогоднего праздника. Вряд ли я пропустил бы лекцию о любви. Теперь я ее услышал, а впереди лето…

Я должен был срочно что-нибудь предпринять. Просто так по окончании такой лекции встать и уйти я не мог, ведь разлука предстояла долгая, до сентября! В конце почти каждой лекции отводилось немного времени на вопросы слушателей. Спрашивать можно было вслух, подняв руку, или же передать записку с вопросом. Если Марина Мирославовна находила вопрос актуальным для всей аудитории, то она зачитывала его и отвечала во всеуслышание. Если же нет, то автор записки мог подойти к ней уже после лекции и услышать ответ. Дрожащей рукой я вывел в своей тетради: «Я Вас люблю». И ниже подписал – Александр Григорьев. Затем я вырвал лист из тетради, сложил его в несколько раз и передал парню, сидящему впереди. Внутри у меня все замерло. Я перестал различать звуки, и только каждый удар сердца отдавался в голове, словно удар молота. Мое послание перемещалось из рук в руки и с каждой секундой стремительно приближалось к адресату. Я сидел в седьмом ряду. Секунды казались мне вечностью, и наконец записка оказалась у нее в руках. Пока она разворачивала листик, внутри у меня все похолодело, и я боялся, что вот-вот потеряю сознание. Марина Мирославовна пробежала по строке глазами, сложила бумажку и опустила в карман своей жилетки. Отыскать меня взглядом было несложно, так как я сидел с краю, возле прохода. Она объявила, что лекция окончена, и только мельком глянула в мою сторону. Любознательные слушатели, как обычно, ее обступили. Я же поспешил к выходу. Когда я выбежал на улицу, солнце уже зашло. Был теплый майский вечер. Раньше я не обратил бы на это никакого внимания. Теперь же я замечал все: снег, дождь, солнце, людей, день, ночь, время года. А весь мир для меня теперь был разделен надвое – до моего признания и после.

За прошедший год я, как никогда ранее, много услышал и прочитал о том, как нужно жить, к чему стремиться, у кого учиться и чему следовать. Все, что я услышал об ученичестве, с моей учебой в университете не имело ничего общего. Свой статус студента я воспринимал, скорее, как обязанность, нежели как призвание. Мне нужно было окончить университет, так говорил мой папа. К большинству предметов я не испытывал никакого интереса, изучал их через силу, потому что надо. Кое-кто из моих друзей уже имел опыт офисной работы, о которой я был наслышан как о рутинном и совершенно неинтересном занятии. Зато платили деньги. А за интересную работу, то есть творческую, не платили вообще или платили так мало, что на них невозможно было существовать. Признаться, такие перспективы меня пугали. Мир рутины еще не успел опутать меня своими сетями. Душа моя стремилась к иному. Лекции Марины Мирославовны пришлись как раз вовремя, они погрузили меня в мир мечты и идеала, романтики и свершений. Этот мир и мир, в котором жил я и все остальные, были совершенно разными. Точка соприкосновения между ними отсутствовала. Эпоха тайн и мистерий канула в Лету и казалась вымыслом. Прочитанные за последнее время книги и философия Марины Мирославовны будоражили кровь, наполняли энергией, давали надежду. И вот ты полон сил и готов к свершениям, но энтузиазм вдруг испаряется, столкнувшись с реалиями нашего времени. И чем больше я думал о высоких материях, тем меньше я понимал, как полученные знания и имеющуюся энергию применить на практике. Где в наше время найти Гуру, где встретить единомышленников, как соотнести духовные устремления, быт и другие социальные нормы? И еще миллион вопросов! Очевидны были только две вещи – один в поле не воин и каждая теория требует практического подтверждения.

На протяжении почти целого года я видел Марину Мирославовну один, иногда два раза в неделю. Вводный курс читался для двух различных групп, для каждой из которых был выбран отдельный день недели. Среда – для одной группы и пятница – для другой. Когда я сильно скучал по Марине Мирославовне, я ходил в обе группы. Таким образом, каждую неделю между лекциями мне нужно было ждать один раз – четыре дня, а один раз – день.

Я все больше и больше привязывался к Марине Мирославовне. Выходило так, что некоторые из ее лекций я слушал уже в третий раз, второй год подряд, и второй раз за одну неделю. Но каждый раз я открывал для себя что-нибудь новое в словах, во взгляде, в жестах. Мне казалось, что все Братство – это она. Она главная, и никто, и ничто в Братстве не может обойтись без ее участия, без ее мнения, без ее одобрения. У меня не было ощущения, что я что-то пропускаю, например, лекции своей группы в Доме. В те редкие дни, когда я все же попадал в Дом, мне было странно отмечать тот факт, что там все оставалось по-прежнему, лекции шли своим чередом, дежурные оставались на своих местах, а члены Братства так же внимательно слушали и записывали слова другого лектора, не Марины Мирославовны!

В одну из пятниц Марина Мирославовна не пришла на свою лекцию. Ее помощники объявили, что она заболела, и просили не расходиться, так как занятия все равно состоятся. Читать будет другой лектор. Я не стал дожидаться. Мне это было совершенно не интересно. Никого другого я слушать не собирался. Марину Мирославовну я видел в прошлую среду и теперь, возможно, увижу ее только в следующую. Перерыв составит почти неделю! Мне захотелось увидеть ее, как никогда ранее. Но что я мог поделать? Я знал, что ее приближенные служили ей верой и правдой и по первому зову кинулись бы выполнять любое ее желание, любую просьбу. А что мог я? Навестить ее, преподнести цветы, много цветов, сделать все, что пожелает, лишь бы она скорее поправилась? Я даже не знал, где она живет! Сомневаться в том, что ее обеспечат всем необходимым, было бы глупо. Они имели возможность быть с ней рядом, а я нет.

За все время моих посещений лекций Марины Мирославовны я заметил, что только один из дежурных нес свою службу и по средам, и по пятницам. Остальные менялись, как парни, так и девушки. После лекций они всегда уходили все вместе. Один раз я видел, как этот постоянный помощник нес ее портфель, и страшно ему позавидовал. С Мариной Мирославовной все время кто-нибудь был рядом, она никогда не оставалась одна. В Доме, на лекции, по дороге ее постоянно окружали члены Братства. Но больше всего меня волновало, кем был этот парень. Почему только он был несменяемым? Почему он был с ней рядом больше остальных? Я должен был выяснить это как можно скорее.

Аня как будто знала, что меня тревожит. Я только успел пройти к ней в комнату и еще толком ничего не объяснил, как она обозначила единственно возможную тему нашего разговора.

– Марина Мирославовна?

– Да, Анюта, послушай… – но я не успел договорить.

– Сначала ты послушай, тебе, наверное, будет интересно.

Точно такая же интонация в ее голосе была год назад, когда Аня заявила, что я влюблюсь. Теперь я был влюблен. И так как дело вновь касалось Марины Мирославовны, я замолчал и стал внимательно слушать.

– Через две недели намечается одно мероприятие. Знаешь о чем я?

Я не знал и в ответ лишь мотал головой.

– Если бы ты, Саша, чаще бывал в Доме, знал бы. В вашей группе, конечно же, объявляли! Так вот, в Братстве такая традиция, в конце каждого года все группы со всех курсов собираются вместе и дня на три выезжают за город. Помимо лекций там проводятся различные увеселительные мероприятия, конкурсы, соревнования. В соответствии с политикой Братства никакой выпивки и загулов, все прилично. Да, и нужно будет сливаться с коллективом, во всем принимать участие и даже дежурить в столовой. Ты готов? В общем, все, как в детском оздоровительном лагере. Я просто знаю, что ты такое не очень любишь. Я, пожалуй, тоже.

– А она там будет?

– Ну, естественно, будет! Чтобы ее там и не было, как же…

– Ты откуда знаешь? Ты точно это знаешь?

– Короче, я еду с Виталиком. Это он все знает, потому что уже много лет в Братстве. Я у него все расспросила. Так ты едешь?

– Конечно, еду! А она сто процентов… точно, ты уверена?

– Да точно! Так мы тебя записываем?

– Обязательно! Не забудь! И проконтролируй, что я записан, ладно? Ань, а ты давно с этим Виталиком? Может, расскажешь?

– Давно. Поедем, и сам все увидишь!

Две недели, которые оставались до поездки, я решил уделить спорту, чтобы к назначенной дате быть в отличной форме. Конечно же, не для спортивных мероприятий, а для Марины Мирославовны.

Только теперь я узнал о существовании Виталика. Раньше Аня ничего мне о нем не говорила. Странно. Будет возможность, посмотрю, кто он такой. Значит, в Братство ее привели не подруги, как она мне сказала, а он. Или подруги, а уже потом она там встретила его. Хорошо, еще будет время во всем разобраться. А перед встречей с Мариной Мирославовной я собирался предаваться мыслям только о ней, и ни о ком другом.

V

Сбор был назначен на утро возле одной из конечных станций метро, с семи до восьми. Оттуда должны были отходить автобусы. Отыскать Аню среди огромного количества людей в походной одежде с рюкзаками оказалось не так-то просто. Наконец я увидел ее. Она стояла сразу же у выхода из метро, одна.

– И где твой Виталик? Привет! – мы поцеловались.

– Он уже там. Кстати, твоя Марина Мирославовна тоже. Так что, поедем в первой группе, чего ждать.

– Согласен!

Пока мы решали, как выйти к автобусу, к нам подошла девушка с косичками и в очках. Она приветливо улыбнулась, представилась, сказала, что не может отыскать свою группу, и продолжала стоять возле нас, всячески пытаясь завязать разговор. Ни я, ни Аня не были расположены знакомиться в столь раннюю пору и решили отделаться от нее как можно скорее. Я предложил выпить кофе, и мы ушли.

Первый автобус уже начал укомплектовываться. Аня разместилась возле окна, я рядом с ней. Наша новая знакомая уселась перед нами. К счастью, спинки сидений были высокими и полностью закрывали ее от нас. Иначе пришлось бы слушать ее болтовню всю дорогу. Мы выехали за город. Утро было довольно прохладным, но в автобусе мы быстро согрелись, а за окном сквозь деревья уже пробивались лучики солнца. Погода обещала быть чудесной. Анюта сидела с мечтательным видом. Я склонился к ней ближе, чтобы нас никто не мог услышать.

– Послушай, представляешь, я впервые проведу с ней ночь!

– Что? Саша, ты в своем уме? Ты что же удумал? У нее, вообще-то, муж есть, если ты не в курсе! И ты его очень скоро увидишь!

– Кого, Виталика?

– Да не Виталика! Мужа! И я тебе говорила, там все прилично!

– Нет! Я не в этом смысле. Смотри, я после каждой лекции иду домой, и она куда-то идет, я даже приблизительно не знаю, куда! А так я буду спать, когда она будет где-то рядом, может быть, в соседнем домике, да хоть в другом конце базы! Пусть не одна, пусть с этим своим мужем, но все равно это будет совсем рядом, территориально, понимаешь? В одной местности, с одним воздухом! Я хочу дышать с ней одним воздухом!

– Говорят, желание дышать одним воздухом, это желание целоваться. По-моему, у тебя уже едет крыша! Ты хоть ничего не собираешься вытворять? Скажи лучше сразу. А то я уже начинаю нервничать, Саша!

– А ты не нервничай, Аня! – передразнил я ее интонацию.

День 1-й

Проснулся я оттого, что Аня толкала меня в плечо. Я и не заметил, как заснул и проспал всю дорогу. Я вышел из автобуса и достал из багажника наши с Аней вещи. Нас окружал самый настоящий сосновый бор. В детстве я проводил в таком каждое лето, с бабушками. Мы последовали за остальными пассажирами в направлении деревянных домиков, которые виднелись сквозь деревья.

Первой, кого я увидел на залитой солнцем поляне, была она! Марина Мирославовна приветствовала народ, просила оставлять свои вещи на веранде одного из домиков и обещала в ближайшее время заняться нашим расселением. Меня она заметила сразу же. Но никаких особых знаков внимания по отношению к себе я не заметил. Я был безумно рад ее видеть! В походном плаще защитного цвета и джинсах она была другая, не такая, как обычно: менее официальная и строгая, но по-прежнему красивая и привлекательная. С каждым днем она нравилась мне все больше, я не мог оторвать от нее глаз. Если бы Аня не толкнула меня в бок, я так и остался бы стоять на месте как вкопанный.

По настоянию Ани, мы отправились на поиски Виталия, а заодно хотели осмотреться. К счастью, наша навязчивая попутчица нашла свою группу, и мы были свободны. Не успели мы пройти и нескольких метров, как Виталик сам нас нашел. Он очень тепло приветствовал сначала Аню, они обнялись, затем меня, мы пожали друг другу руки. Это был хорошо сложенный парень, не очень красивый из-за своего длинного носа, но довольно приятный в общении. Аня рассказывала, что он старше нас на пять лет. Так он и выглядел.

Всех интересовал вопрос жилья. Аня не возражала поселиться с Виталиком, а если двухместных комнат не окажется, то еще и со мной. Я был согласен. Мы могли бы остановиться втроем в одной комнате, почему бы и нет. Но Виталий сразу же прояснил ситуацию. Жить будут парни и девушки отдельно. Никакого смешения полов. Таковы правила Братства. Минимум четыре человека в комнате. Он с удовольствием составил бы компанию мне, но уже живет в одном домике со старшими учениками.

На поляне собралось много народу, и мы поспешили присоединиться. Уже началось распределение. Марина Мирославовна стояла посреди поляны, называла по четыре фамилии и номер домика. Списки у нее были составлены заранее. Тех, кого назвали, могли брать ключ и идти обустраиваться. Затаив дыхание, я ждал, когда прозвучит и моя фамилия.

Моими сожителями оказались три дяденьки в возрасте. Ни один из них даже не был из моей группы! Со сверстниками мне было бы куда интереснее, но Марина Мирославовна поселила меня именно с ними. Это просто случайность или она решила мне этим что-то сказать? Быть может, так она наказывала меня за мою записку в конце лекции?

Прежде чем отправиться к себе, я решил отнести вещи Ани. Мы быстро отыскали ее домик. Двери там уже были отперты. Мы вошли и поняли – жить Ане с тремя тетушками. Сомнений больше не оставалось. Это была не случайность. Но что именно она хочет мне этим сказать и при чем здесь Аня? О своей записке я, конечно же, никому ничего не говорил.

Расписание лекций, график дежурств на кухне и все запланированные мероприятия на весь период нашего здесь пребывания были объявлены на общем сборе. Сегодня до обеда у нас было свободное время. Затем лекция. После ужина, в восемь, сбор на поляне – для нас что-то подготовили старшие ученики Братства и это сюрприз. По завершении костер и песни под гитару. Объявление делала какая-то женщина в огромных очках. Похоже, ее знали все, кроме меня.

– Ань, а это кто?

– Тата. Она читает на старших курсах. Это третья из старших учителей Братства.

– А второй кто?

– А второй, – муж Марины Мирославовны, Форт. Точнее, первый, самый главный! Полное имя Фортунатэ.

– Первый? Главный? Что за имя такое?

– Он итальянец.

К нам подошел Виталий, и Аня взяла его за руку.

– Ты говорил, здесь недалеко Десна, давайте сходим? – перешла на другую тему Аня.

– Попробую отпроситься!

– Ах, ну да, ты ж у нас парень подневольный. Ни шагу без спросу! Разве ты по мне не соскучился?

– Очень соскучился, – он влюбленно взглянул на Аню.

– Тогда через пятнадцать минут встречаемся у ворот. Саша, ты тоже!

Втроем мы вышли за ограду и пошли по полю по извилистой тропинке вдоль реки. Виталий вел нас туда, где был уже не раз, на песочную отмель. Весенний день был по-летнему жарким, и, чтобы укрыться от солнца, мы свернули к берегу. Идти вдоль воды было легче. Но укрыться в тени деревьев не вышло. Ивы, все как одна, были накренены в сторону воды, не оставляя и намека на тень на берегу. Я уже мечтал о погружении с головой в прохладное течение реки и снял с себя футболку.

– А нам еще далеко? – Аня повязала на голову платок.

– Да, отойдем подальше!

– Ты боишься кого-нибудь повстречать? А кого именно? И что будет, если нас с тобой вместе увидит кто-нибудь из Братства? Так и будем все время прятаться? Детский сад какой-то!

– Не начинай, пожалуйста! Просто давай отойдем чуть дальше, – и Виталий ускорил шаг.

– Можешь так не волноваться, они все заняты делами!

За целый день на солнце я успел обгореть. Мы резвились как малые дети, прыгали с выступа в воду, бегали по песку и, главное, вдоволь накупались. На Аню и Виталика я старался не обращать никакого внимания, чтобы не мешать. У них появилась возможность уединиться, и они воспользовались ею сполна. Меня же от одной только мысли, что я вернусь и увижу Марину Мирославовну, переполняло радостное чувство. Я смогу видеть ее целый вечер! И на следующий день! И потом еще целый день! О таком я не мог даже мечтать.

Мы пропустили все лекции, обед и вернулись в лагерь только к ужину. Виталий глянул на часы, и мы прямиком направились в столовую. Все уже ужинали. Наше появление не осталось незамеченным. Друзья Виталика, старшие ученики, которые сидели все за одним столом, повернули головы в его сторону. Я искал глазами ее. Марина Мирославовна сидела во главе того же стола по левую руку от пожилого мужчины. Я понял, что это и был ее муж, о котором я слышал от Ани и о котором несколько раз упоминала Марина Мирославовна на своих лекциях. Он был намного старше ее, с коротко остриженными волосами и деформированным «боксерским носом». Как рассказывала мне Аня по дороге сюда, его в Братстве цитировали, о нем упоминали исключительно в уменьшительно-ласкательной форме и все его просто обожали, особенно женская половина. Мне же было совершенно непонятно, как такая молодая, красивая и темпераментная женщина, как Марина Мирославовна, могла выйти замуж за такого пожилого, неприятного и флегматичного человека. Я не видел в нем ничего привлекательного, наоборот, мне он показался человеком отталкивающим. Виталий был его учеником и души не чаял в своем учителе. Форта в Братстве почитали, он был в нем вроде мудрого старца. В его мудрости мне еще предстояло убедиться на лекциях. Пока что разделить всеобщего умиления я не мог, во мне он вызывал, скорее, противоположные чувства. Таково было мое первое впечатление, которому я склонен доверять.

Виталий сел за столик с нами, но при этом как-то заметно сник, его спортивную осанку сменили ссутулившиеся плечи и поникшая голова. Вся его галантность, которую я наблюдал еще пять минут назад, куда-то исчезла. Я так понял, что Виталий должен был сидеть вместе со всеми старшими учениками, но остался с нами, с Аней. Аня тут же заметила эту перемену, и не преминула ему об этом заявить. Теперь Виталий имел вдвойне виноватый вид, перед Аней и перед Братством. Чтобы как-нибудь разрядить обстановку, я спросил, что будет сегодня вечером, какой сюрприз нас ждет и принимает ли он в нем участие. Виталик только сказал, что нас ждет театральная постановка и что он задействован в каких-то технических моментах. Разговор не клеился, и я принялся за еду, которая после прогулки на свежем воздухе показалась мне удивительно вкусной.

В назначенный час все собрались в условленном месте, на поляне. Смеркалось. Перед нами была сцена, на которой еще продолжалась подготовка. Декорации являли собой конструкцию, обтянутую серой тканью. Рядом стоял прожектор, который то включали, то выключали. Я увидел, что некий настил есть и внизу, но не мог разглядеть, из чего он. Вместо зрительских кресел на земле рядами лежали бревна. Мы с Аней решили сесть подальше, чтобы можно было уйти, если нам не понравится постановка. Вскоре все места были заняты, хватило далеко не всем. Люди или стояли, или отправлялись за своими походными ковриками. Я то и дело смотрел по сторонам. Когда на сцене все было готово и снова зажегся прожектор, я обернулся. То, что это была она, я понял сразу же. Позади меня стояла Марина Мирославовна! Не медля ни секунды, я вскочил со своего места, чтобы уступить его ей. И тут я почувствовал ее руку на своем плече. Госпожа Марина, как часто называли ее в Братстве и готов был называть я, усадила меня обратно, шепотом поблагодарила и уверила, что такой необходимости нет. Ребята на сцене должны ее видеть, а она должна видеть их. Я сидел и боялся шевельнуться, ее рука все еще находилась на моем плече. Я чувствовал ее! И когда Марина Мирославовна все же убрала руку, в том месте, где она только что меня касалась, я продолжал чувствовать тепло. Она осталась стоять позади меня. От ее прикосновения и этой близости у меня помутилось в голове. Представление уже началось, а я с трудом мог соображать. На сцену вышли трое в черных накидках с капюшонами. Они были связаны между собой белой веревкой за запястья левой руки. Правой каждый держал по зажженному факелу. Почти одновременно они воткнули их в землю на определенном расстоянии перед полотном, а сами развернулись и уселись на настил спиной к зрителям. Тени от мерцающего огня факелов играли на сером полотне. Из-за установленной конструкции с противоположных сторон навстречу друг другу вышли два парня в белых рубашках и остановились посередине сцены.

Парень в белой рубашке слева:

– Ведь люди находятся в жилище наподобие пещеры. С ранних лет у них на ногах и на шее оковы, так что им не двинуться с места, и видят они только то, что у них прямо перед глазами. Люди обращены спиной к свету, исходящему от огня, который горит далеко в вышине.

Парень в белой рубашке справа:

– Разве, находясь в таком положении, люди что-нибудь видят, кроме теней, отбрасываемых огнем на расположенную перед ними стену пещеры?

Снова парень слева:

– Как же им видеть что-то иное, раз всю свою жизнь они вынуждены держать свою голову неподвижно, так как не могут повернуть ее из-за оков!

Как оказалось, на базе мы были не одни. Поглазеть на представление, по всей видимости, единственное развлечение во всей округе, пришли два подвыпивших парня со своими девицами. У каждого в руках было по бутылке пива. Понятное дело, соблюдать тишину они не собирались, да и в их состоянии при всем желании у них ничего не вышло бы. Один из них намеревался закурить, но не мог найти сигареты. Тогда он громко выругался. Потом они долго не могли отыскать зажигалку. Две пьяненькие барышни все время глупо хихикали. Непрошеные гости вели себя все более шумно и развязно. Я не сомневался, что ребят попросят отсюда, но никак не ожидал, что разбираться с ними пойдет Марина Мирославовна. А тем временем представление продолжалось. На происходящее вне сцены никто не обращал никакого внимания, все были увлечены действом. Мне же было не до спектакля. Я видел, что, пытаясь отвести их в сторону, Марина Мирославовна подошла к одному из парней вплотную. До меня донеслись голоса, ее и одного из нарушителей порядка:

– Ребята, вы мешаете! Давайте-ка идите, куда шли!

– А мы хотим посмотреть! Правда, девчонки?

– Нечего здесь смотреть, попрошу вас уйти.

– Да пошла ты!

Раздался смех всех четверых, но я не стал дальше слушать и вскочил со своего места. Марина Мирославовна держала парня за куртку. Пытаясь отвести ее руку в сторону, этот наглец оттолкнул ее. Я ринулся прямо на него. Драки не вышло, я только успел с силой толкнуть этого типа в грудь. Тот отлетел и чуть не ударился головой о край деревянной веранды. А меня уже с двух сторон удерживали Виталий и тот самый из постоянных помощников Марины Мирославовны, как я услышал, Валентин. Другие парни из старших учеников успели оттеснить всю пьяную четверку на приличное от нас расстояние, и компания отправилась восвояси.

– Ребята, извините, просто была же просьба не мешать! – вежливо крикнул им вслед Валентин.

На этот раз зрители обратили внимание на шум и оторвались от спектакля. Мне было все равно, этот тип не должен был так говорить с женщиной и тем более толкать ее! Я готов был драться за Марину Мирославовну, чем бы это ни закончилось! Но выходило так, что своим поведением я только скомпрометировал всю честную братию. Я начал первый, и мой способ решения конфликта сводился к драке, что являлось совершенно неприемлемым для общества философов и Братства мудрости.

Мне никто ничего не сказал, но я все понял по их молчаливо-осуждающим взглядам. И все равно я нисколько не чувствовал себя виноватым. Я поступил бы точно так же и во второй, и в третий раз. Я огляделся по сторонам, но г-жи Марины нигде не было. Чтобы немного отвлечься и успокоиться, я попытался вновь сосредоточиться на представлении, которое продолжалось, не прерываясь.

Парень в рубашке слева:

– А предметы, которые проносятся за спиной, если бы узники были в состоянии беседовать друг с другом, разве не считали бы они, что дают название тому, что видят? Они принимали бы тени проносимых мимо предметов за истину!

В этот момент по полотну бежали тени от различных предметов, которые проносили вдоль сцены другие участники действа, так называемая массовка, состоящая из старших учеников. Один из парней в белых рубашках подошел к одному из связанных ребят, которые изображали узников, отвязал его и за руку повел к включенному прожектору.

– Понаблюдай же за их освобождением от оков неразумия и исцелением от него! – развязанный узник отпрянул от прожектора и закрыл глаза руками. – Если с кого-нибудь из них снять оковы, заставить вдруг встать, повернуть шею, пройтись, взглянуть вверх, в сторону света, ему будет мучительно выполнить все это, его глаза будут настолько поражены сиянием, что он не сможет разглядеть ни одного предмета из тех, о подлинности которых ему говорят! Тут нужна привычка!

Его напарник, второй парень в белой рубашке, уже отвязал двух оставшихся узников, и те просто развернулись в сторону публики. Все действующие лица присоединились к ним и стали в ряд. Взявшись за руки, они поклонились. Раздались аплодисменты. Только теперь я увидел Марину Мирославовну, она вышла на сцену и, глядя на ребят, аплодировала вместе со всеми. Поместив ее в середину ряда и снова взявшись за руки, они поклонились во второй раз и в третий.

Наступило время обещанного костра и песен. Костром занимался Виталий, и это совершенно не радовало Аню. Собрались все, кроме г-жи Марины. Ее не было. В образовавшемся круге сидел парень с гитарой. Аня доложила мне, что это сын Таты Иван. Все старшие ученики расположились рядом с ним и, как только он заиграл, принялись громко и синхронно петь. Песня звучала за песней. Репертуар был подготовлен заранее. И хоть множество песен были знакомы большому количеству людей, только старшие ученики знали их все от и до наизусть. Для остальных имелись распечатки с текстами. Попадались и малоизвестные песни, и тогда пели только старшие ученики. Делали они это с особым энтузиазмом. Этим они демонстрировали слаженность коллектива, единство предпочтений и силу единства. Во время пения они брались за руки, улыбались и дружелюбно смотрели друг на друга. Пели много и долго. Но буквально в один момент, как будто сговорившись, все старшие ученики поднялись со своих мест и разошлись по домикам. Вслед за ними тут же начали расходиться и все остальные. Время было, и правда, позднее. Вместе со старшими ушел и Виталик. Но Аня сказала, что он сейчас вернется и просил нас подождать. Он возвратился очень скоро и принес с собой два спальника – один для них с Аней, другой для меня. И мы провели ночь под открытым небом, возле костра. Я был этому рад, мне вспомнились влажное постельное белье и трое дядечек. Возвращаться к ним мне совершенно не хотелось. К тому же я был вблизи от домика г-жи Марины. Обернувшись, я мог его видеть. На него мне указал Виталик. И я смотрел. Окна в нем не горели. Таким образом, меня совершенно не беспокоила влюбленная пара под боком, я не обращал на них никакого внимания, чем бы они там ни занимались. Виталик наконец-то совершенно позабыл о правилах Братства, чем обрадовал Аню. Я же, закинув руки за голову и мечтательно глядя в небо, перебирал в голове все события сегодняшнего дня. Мое внимание останавливалось только на тех эпизодах, в которых присутствовала Марина Мирославовна. Вспоминая ее прикосновение к моему плечу, я сладко уснул.

День 2-й

Я еле протер отекшие от вчерашнего костра глаза. На фоне синего, без единого облачка неба надо мною покачивались верхушки сосен. Я не сразу понял, где нахожусь, но, высунув голову из спальника, увидел сонного Виталика с торчащими на макушке волосами. Он сидел на бревне, а рядом с ним умастилась наша липучая знакомая. Она без умолку лепетала. Судя по всему, утро было раннее. Я вылез из спальника и отправился будить Аню. Спала она крепко. Когда мне все же удалось ее растормошить, ей не понравилось то, что она увидела. Девушка рядом с Виталиком продолжала болтать, причем обо всем подряд, она говорила о солнце, пении птиц, вчерашнем вечере и замечательных песнях. Ее почему-то даже интересовало, Виталий уже проснулся или еще не ложился. Мы с Аней молча отправились досыпать в домики, каждый в свой.

Следующее мое пробуждение состоялось ближе к полудню и на этот раз в кровати. В комнате никого не было. Я вышел на залитую солнцем веранду. На воздухе было намного теплее, чем в домике. С крыльца мне была видна поляна. Люди сидели на своих ковриках, некоторые лежали. Шла лекция. Ее читал сам Форт. Прикрыв двери комнаты, я присоединился к слушателям, примостившись на ближайшей веранде. Чтобы расслышать слова лектора, приходилось прислушиваться. Зато обзор был отличный, вся поляна как на ладони. Я мог видеть всех присутствующих. Марины Мирославовны среди них не было.

Я заметил, что Форта внимательно слушали далеко не все, многие из тех, кто лежал, спали. Я прислушался и попытался вникнуть в суть лекции. С периодически расплывающейся по всему лицу улыбкой старший Братства с сильным акцентом вещал о чести, доблести и Дон Кихоте. Перспектива оставаться здесь, видеть и слушать это не радовала. Я решил идти дежурить в столовую. Сегодня была как раз моя очередь, о чем я совершенно позабыл. К тому же проспал. Когда я появился на кухне, работа кипела. Все девушки усердно нарезали кто хлеб, кто овощи. Парни накрывали на стол. В этой суматохе никто и не заметил ни моего отсутствия, ни моего появления. Все были любезны и услужливы, и, как я понял, почти все уже было готово, так что необходимости во мне не было никакой. Чтобы не вмешиваться и не нарушать отлично налаженный процесс, прямо из столовой я отправился в домик за Аней.

В столовой я сел так, чтобы видеть столик старших, не поворачивая головы. Я уже доедал первое, а Марина Мирославовна еще не появлялась, хотя ее муж, Форт, был на месте. Виталий предпочел свою группу и сидел со своими друзьями возле Фортунатэ. Зато к нам за стол подсел парень по имени Юрий. С его появлением Аня заметно оживилась. Он сказал, что видел меня вчера во время стычки с парнями. Похоже, я прослыл «героем» в негативном смысле слова. Но Юра оказался своим парнем и нисколько меня не осуждал. Мы разговорились. Он состоял в Братстве уже третий год. Из троих старших учителей Братства себе в наставники он выбрал Тату. Здесь, на летнем слете, за три года своего ученичества он оказался впервые.

Наконец-то в столовую вошла Марина Мирославовна. Ее я заметил сразу же, еще у двери. Она была в джинсах и белой футболке, в отличнейшем расположении духа, весела и приветлива. Г-жа Марина сразу направилась к своему столику. А Валентин, теперь я знал его имя, тут же отправился за едой для нее. Через пять минут на столе стояли все обеденные блюда. Юрий все говорил и, не уловив перемены в моем настроении, был крайне удивлен, когда я, ничего не объясняя, встал из-за стола и ушел. Он только собирался предложить нам прогуляться после обеда к Десне.

Следом за мной примчалась Аня. Убедившись, что со мной все в порядке, она сообщила:

– Через четверть часа мы встречаемся с Юрой у ворот.

По расписанию на территории базы сейчас должна была проходить подготовка к вечернему конкурсу веселых и находчивых. Команды уже были сформированы, списки оглашались перед обедом. Я не знал, в какой я группе. К каждой команде был прикреплен кто-нибудь из старших учеников, в том числе и Виталий. Поэтому в походе на Десну из нашей троицы он, само собой, выпадал. Но его заменил Юра. Не знаю, действительно ли он нравился Ане или она затеяла это назло Виталику. Виталик при всем желании не смог бы пойти с нами, кто-то из старших в его кругах уже намекнул о его постоянном отсутствии. И теперь он собирался приступить к своим обязанностям, выполнения которых требовал от него коллектив. Подготовка к конкурсу могла продлиться до самого ужина. Каждая команда должна была придумать и отрепетировать по три номера на заданные темы, после чего все подготовленное будет продемонстрировано публике и жюри этим вечером. Все стандартно, вначале визитная карточка и приветствие команд, далее основной номер на тему Братства, а после – состязание в остроумии капитанов команд, что предполагало экспромт. В заключение – музыкальный номер. Бывать на всеобщем обозрении мне никогда не нравилось, поэтому участвовать в такого рода мероприятиях я не хотел. Мое интровертное начало не стремилось выступать перед публикой. Встречаются и другие люди, всеми способами пытающиеся привлечь к себе внимание окружающих. Еще в детстве они с удовольствием становились на табурет и с воодушевлением читали стишки восторгающимся взрослым. Это экстраверты, и я точно к ним не принадлежу. Поэтому я был рад уйти с базы и не участвовать в этой затее. К тому же я ужасно боялся, что меня может увидеть Марина Мирославовна, проходя мимо. Мне не хотелось, чтобы она застала меня в этом послушническом виде, репетирующим вместе со всеми. Сам не знаю почему, но я чувствовал бы себя неловко. Слившись с коллективом, я лишался шанса обратить на себя ее внимание, а мне очень этого хотелось. Все это время меня самого по себе как будто и не существовало вовсе, у меня не было возможности проявить себя. Все, как в детском лагере с вожатыми: я был под наблюдением, должен был быть хорошим, послушным мальчиком, любить коллектив и раствориться в нем без остатка. А мне хотелось хоть на миг остаться с Мариной Мирославовной наедине, подойти к ней, увести ее ото всех и хоть пять минут побыть с ней самим собой, вне Братства, вне ученичества. Я хотел, чтобы ее внимание принадлежало мне, чтобы вся она хоть на минуту, но принадлежала мне одному, вне правил и условностей. Но это было невозможно. Она была в Братстве, она же и была Братством. Я это понимал, но что-то мешало мне принять сей факт смиренно. В первый же день своего пребывания на базе я чуть не ввязался в драку во время представления. Я действовал в порыве. Да, быть может, и неосмотрительно, не думая. Но как же иначе? А оказалось, мне по рангу не положено. Ученику первого года обучения внутри Дома следует только слушать, но не действовать. После этого инцидента я не перемолвился с Мариной Мирославовной ни словом. Как нашалившего ребенка меня наказали молчанием! И теперь мне ничего не оставалось, как проказничать дальше и делать это до тех пор, пока желанный взрослый не обратит на меня своего внимания! Если я и виноват, мне хотелось услышать это от нее, я принял бы от Марины Мирославовны все, безоговорочно! Но нянчиться со мной, похоже, никто не собирался.

Мы снова были на Десне и снова на песчаной насыпи, на этот раз в ином составе – я, Аня и Юрий. Аня с нашим новым знакомым обсуждала вчерашнее театрализованное представление. Конечно же, мне было известно, что инсценировался платоновский «Миф о пещере», миф, являющийся идеалистическим представлением Платона об устройстве мира и смысле жизни человека. Из-за того что все мое внимание было приковано к г-же Марине, я пропустил почти все, что происходило на сцене. Автором данной постановки, как я понял, была Марина Мирославовна. Именно поэтому я теперь решил разобраться в каждом моменте вчерашнего представления и охотно поддержал тему разговора. Были связанные за запястье веревкой ребята, которые сидели спиной к зрителю и к свету от прожектора. Они олицетворяли людей, которые руководствуются только чувствами. Находились они в темной пещере и являлись в ней узниками в оковах. Даровать им освобождение могли только философы, которые руководствовались духом и жили светом правды и истины. Этими философами и были два парня в белых рубашках. Бегущие по полотну тени от предметов, которые проносила массовка, узники принимали за суть вещей. А тени эти были не чем иным, как искажением истины. Узники во тьме пещеры, не ведая света правды, существовали в чувственном бездуховном мире. Подлинная же реальность – это мир вечных идей, и путь к нему лежит через философию. От оков такого рабства освободились философы. Они постигли свет истины и оказались вне тьмы. Постигая свет истины, все свои стремления они обратили к наивысшей ступени познания – созерцанию божественного. Познав и его, они решили снова вернуться во тьму, в чувственный мир, в пещеру, чтобы вывести к свету истины своих собратьев. Философы, которые видели реальный мир, действовали во имя всеобщего блага.

Я был в восторге от придуманного Мариной Мирославовной столь простого способа передать глубокие мысли Платона! Для всей инсценировки понадобились холст, пара факелов, одна веревка и один прожектор. Гардероб состоял из нескольких черных накидок с капюшонами и двух белых рубашек. Все предельно просто! Марина Мирославовна любит Платона. Миф о пещере – самый знаменитый миф философа. Но кое-что меня все же смущало, и, как оказалось, не только меня. Прийти к выводу, к которому я пришел, мне помог Юра. Согласна была с нами и Аня. Все действо было пронизано разделением на них и нас. Они были философами и видели мир реальным, мы же были узниками в пещере и видели мир искаженным, они были светом, мы тьмой. Старшие учителя и их старшие ученики – это духовность и философия, все остальные – это мы, узники чувственного мира. Они могут вывести нас к свету. Таким, как мы, пещерным людям, свойственно заблуждаться и сопротивляться. Ко всему прочему, я был еще и влюблен в замужнюю женщину, но с чувствами своими бороться не собирался.

Остудив свой пыл в речных водах, мы завели разговор по душам. Юрий разоткровенничался и рассказал о том, что в последнее время он не получает от Таты ответов на свои вопросы. И теперь его мучают глубокие сомнения по поводу всего того времени, что он провел в Братстве. На каком-то этапе он задумался, зачем все это в целом и ему в частности. К Братству он примкнул, когда оставил семью – жену и двух сыновей. Из всего того, что он успел рассказать, мы сделали вывод, что Юрий человек довольно темпераментный и очень любит путешествовать. Его сомнения в связи с Братством возникли по возвращении из одного путешествия, о котором он решил нам поведать. Будучи в разводе уже несколько лет, в поездку он взял своего младшего сына. На целый месяц они отправились на Байкал. Парень в то время учился в кулинарном училище. По прибытии на Ольхон Юрий сразу же отдал своего сына в деревню на попечение бурятам, а сам поселился неподалеку. Как и рассчитывал Юра, эта поездка для молодого человека стала чем-то вроде курса молодого бойца. Его учили местным обычаям, ремеслу и энергиям. Юрий проводил с сыном много времени и во всем ему помогал. Вместе они помогали хозяевам строить новую юрту, работали в кузнице, где ковали серпы, стремена и котлы. Им показали, как изделия украшаются серебром, но к этому виду работ не допустили. Кроме того, сын Юрия был задействован на кухне и вскоре овладел мастерством приготовления множества национальных блюд. Буряты – исконные скотоводы, мясоеды. Каждому сезону соответствует употребление мяса определенного вида. Осенью они охотятся на дичь, в летнюю пору едят молодую баранину, зимой – конину и говядину. Сам Юра был вегетарианцем. Ему пришлось бы туго, если бы буряты не славились и молочными блюдами. У них обычай такой – встречать гостей если не молоком, то чем-нибудь молочным, сметаной или сливками. Это вместо хлеба, соли. Этим их обычаем с удовольствием и пользой для здоровья воспользовался тогда Юра. А зеленый чай с молоком, рецепт которого он узнал там, по сей день является его любимым напитком. Трудились они с сыном не покладая рук, но и о прогулках не забывали. Ходили в горы, к скалам, на мыс и метеостанцию. Каждая их прогулка заканчивалась купанием в озере. Остров ветреный, а Байкал холодный. Юре не привыкать – он морж. А вот сыну пришлось нелегко. В первые дни их пребывания там температура воды была девять-десять градусов, через полторы недели немного выше, до пятнадцати. Сын справился, привык. Но его ожидали следующие испытания – стрельба из лука, скачки и уход за лошадьми. По вечерам водили хоровод вокруг костра с песнопениями. Ночью парень спал как убитый.

По возвращении мать не узнала сына. Парня и впрямь было не узнать. Из прыщавого мальчишки он превратился в уверенного в себе мужчину. Кожа на лице пришла в норму, исчезли все болячки. Он окреп и возмужал. Народные сказания, символы, обычаи, поверья, танцы, песни и пословицы, силу и значение которых он постиг во время своего путешествия, перестали быть для него вещами, на которые до того он не обращал никакого внимания. Пересмотру подверглись все его былые взгляды и убеждения, начиная от мелочей и заканчивая представлением о мироздании. Путешествие привнесло перемены в жизнь не только сына, но и отца. И мы уже знали какие – под переосмысление подпало Братство и его в нем членство. Сегодня, здесь, он на все смотрел как будто со стороны, не боялся думать, анализировать и открыто высказывать все, что считал важным. Признаться, здесь это было явлением довольно редким. За все время моего участия в Братстве Юрий был первым таким человеком. И это было как раз то, что нужно. Мне был нужен именно такой собеседник.

Выйдя из воды, мы с Аней вновь принялись слушать неординарного парня и интересного собеседника. Теперь он рассказывал о купании в проруби зимой и о своем друге, который вот уж три года, как живет в пещере в Крыму совершенно один. Когда Юрий летом навещал его последний раз, тот бегал по лесу в чем мать родила и запасался природными дарами на зиму. Навестить отшельника вновь Юра собирался в сентябре и приглашал нас составить ему компанию. Я глянул на Аню. Глаза у нее загорелись. Юрий тут же пообещал, что в честь гостей его друг принарядится в набедренную повязку, проведет экскурсию по пещерным окрестностям и, стоя на обрыве, сыграет нам на флейте. По Ане было видно, что она хочет поехать. Она смотрела на меня умоляющим взглядом. Предложение и впрямь было оригинальным. И я пообещал, что мы подумаем.

Вместе мы отлично провели время. Загорели. Перед возвращением на базу решили еще раз окунуться. Из воды я вышел первым. Я думал о г-же Марине, и кровь моя вскипала. Мне не терпелось вернуться. Я очень хотел ее видеть.

Наше долгое отсутствие возымело свое действие: Виталий наплевал на все правила и за ужином сидел с нами. Теперь за столом нас было четверо, Анна в окружении трёх парней. Я почувствовал на себе чей-то взгляд, поднял глаза, на меня смотрела Марина Мирославовна. Интересно, заметила ли она мое отсутствие в лагере? Причиной ее внимания был я сам или она высматривала, в чьем обществе пребывает их нерадивый ученик Виталий? Я заметил, что Марина Мирославовна обратила на меня внимание, как только я зашел в столовую. Когда я отправился за хлебом, она прошла очень близко от меня, отметив взглядом мое обгоревшее на солнце лицо и плечи. Так чем же было вызвано ее внимание к моей персоне? Может, ей уже успели доложить, что я не принимал участия в командной работе, и причина только в этом? Хотелось бы верить, что не только!

За ужином Аня была хороша, как никогда. Ее обычно бледное со впалыми щеками лицо округлилось, русые волосы выгорели на солнце и приобрели красивый золотистый оттенок. Ее стройную фигурку подчеркивал светлый сарафан с голубым орнаментом, волосы были распущены и от частого купания чуть завивались. Она была в отличном настроении, полна сил и энергии. Избыток мужского внимания придавал ей уверенности в себе. Я посмотрел на Юру, затем на Виталика. Эти два парня, будучи совершенно разными, уже были в нее влюблены. Бунтарь Юрий и послушник Виталий. Мне были полезны оба, один своими сомнениями насчет Братства, второй —своей преданностью ему же. Моей дружбе с обоими помогала Аня.

Я орудовал вилкой и думал, что хочу, чтобы Марина Мирославовна заговорила со мной, обратилась ко мне с замечанием или просьбой, указанием или вопросом, хоть с чем-нибудь! Меня перестала страшить даже перспектива раствориться в коллективе, пожелай она того. Но, чтобы променять свой мир на Братство, мне нужно было знать, что она этого хочет и ждет, лично она и лично от меня.

Мне здесь нравилось. К постоянным улыбкам незнакомых мне людей, которые раздражали меня вначале, я уже привык. И хоть я немало времени провел вне лагеря, успел заметить, что публика, в общем, подобралась приличная. В большинстве своем молодежь. Ни здесь, ни в Доме мне не довелось слышать грубых выражений, тем более мата. Не было здесь и пьяных, развязных в поведении, воинственно настроенных или хамов. Все было в рамках приличия, на то в Братстве существовал негласный указ. Членами Братства, как правило, становились студенты или уже получившие высшее образование, люди разных профессий и специальностей, разных талантов и увлечений. Культивируемыми и преобладающими в Братстве качествами, которые демонстрировали его старшие ученики и которым старались следовать все остальные, были доброжелательность и отзывчивость, вежливость и исполнительность, общительность и любознательность. Наиболее часто использовалось словосочетание «любовь к истине».

На любительское чувство юмора этим вечером я особых надежд не возлагал. Ждал только одного – встречи с г-жой Мариной. Она входила в состав жюри. Помимо Марины Мирославовны в него, конечно же, входили Форт и Тата. На этот раз, несмотря на прекрасную погоду, местом проведения мероприятия была выбрана столовая. После ужина на все про все отводилось полтора часа.

Когда я зашел, столы уже были убраны, а стулья расставлены рядами. Столовая превратилась в зрительный зал. К моему счастью, жюри расположилось на видном месте, сбоку от окна, между сценой и зрителями. Я устроился во втором ряду с краю, с противоположной от окна стороны. Это место оказалось для меня наиболее выгодным, отсюда я мог видеть жюри, которое, кстати, уже было на месте. Еще одно место рядом я занял для Ани. Зал быстро заполнялся. В этот вечер Марина Мирославовна была в строгом черном платье, а зону декольте украшало ожерелье из бирюзы. На веки, под цвет глаз, были нанесены светло-голубые тени, которые становились заметны всякий раз, когда опускались ее длинные ресницы. Когда я видел, как г-жа Марина характерным движением руки проводит по волосам, убирая вьющиеся локоны с лица, у меня кружилась голова. Она сделала это снова, и я вновь почувствовал нечто сродни головокружению. Из праздничных одежд членов жюри только сарафан Таты с огромными на нем красными маками казался простоватым и не соответствовал официальному стилю. Возле г-жи Марины сидел традиционно всем улыбающийся Фортунатэ в выглаженной белой рубашке с накрахмаленным воротничком и ярким оранжевым галстуком. Наклонившись к нему и касаясь его колючей щетины своей нежной кожей, Марина Мирославовна шептала ему что-то на ухо. В этот момент я чуть не сошел с ума, но вовремя подоспела Аня и отвлекла мое внимание. На сцену вышла первая команда, и вечер юмора начался.

Пока мы развлекались на Десне, участники успели основательно подготовиться. Все оказалось куда увлекательнее, чем я предполагал. Далеко не всегда я получал столько удовольствия от телевизионной юмористической программы. Старания и таланты каждого в отдельности сотворили коллективное чудо. Каждая последующая команда превосходила соперников остроумием. Члены жюри внимательно следили за каждым выступлением и его участниками и, казалось, были довольны. Улыбка не сходила с их лиц, улыбалась и Марина Мирославовна. Уже после «визитной карточки» в каждой команде обозначились свои любимчики. Было довольно интересно наблюдать, как проявляют себя некоторые из новичков. Те, кто все это время был тише воды ниже травы, вдруг раскрывались. У наиболее неприметных вдруг выявился самый настоящий артистический талант. После своего успешного выступления и всеобщего признания они так этому удивлялись, как будто сами от себя ничего подобного не ожидали. Но сколь талантливы ни были бы новоявленные актеры, команда старших учеников сразила всех наповал. Успех их заключался в направленности их юмористических выпадов, а шутили они исключительно на тему Братства. На них сработало время. Новички даже с самыми выдающимися способностями не смогли бы так быстро и настолько тонко подметить и обыграть некоторые характерные черты учителей Братства и самые смешные моменты его внутренней жизни. И если команды-новички потратили все свои силы на поиск понятных всем, универсальных тем, то старшие ученики со знанием дела оттачивали свое актерское мастерство по заготовленному ранее сценарию. Сценарий этот многократно был проверен на практике, то есть исполнялся ими далеко не впервые. Назвать условия равными, таким образом, было нельзя. Но, с другой стороны, если бы не было подготовки, четко выстроенной структуры, идеальной организации всех мероприятий, разве получали бы все мы столько удовольствия от происходящего вот уже второй день подряд. Старшие ученики демонстрировали класс во всем, в театрализованном выступлении, в пении, в наставничестве, в чувстве юмора.

Я уже корил себя за упущенную возможность предстать перед взором Марины Мирославовны и заслужить ее улыбку, которой, сидя в зрительном зале, я любовался весь вечер. В течение дня там, на Десне, я был вполне доволен собой и нисколько не жалел, что сбежал, а теперь… Я снова ревновал, ревновал ее ко всем, но больше всего к старшим ученикам – она не просто улыбалась им, она смотрела на них с любовью.

У выхода из столовой нас поджидал Юра. На этот раз он решил подбить нас на ночное купание. Мы согласились, даже Виталик, и отправились за вещами. Снова мы нарушали правила.

Я надел свитер, с собой взял только полотенце. Когда я подошел к воротам, Юрий с рюкзаком за плечами уже был на месте. Пока мы ждали Аню с Виталиком, недалеко от ограды по освещенной тропинке проходили две барышни. Юрий окликнул их, они были знакомы. Девушки подошли к нам и, как только увидели у меня на шее полотенце, а у Юрия рюкзак, поинтересовались, куда это мы собрались на ночь глядя. Недолго думая, Юра пригласил их идти с нами, они сразу же согласились. Аня и Виталик извинились за то, что заставили нас ждать. Причиной задержки был фонарик, который они искали. Он нам очень пригодился, потому что в лесу ничего не было видно, хоть глаз выколи.

Как только мы вышли в поле, тьма рассеялась. Теперь я мог различать лица. Тишину нарушили донесшиеся из лесу голоса. Со стороны базы нам навстречу шла честная компания. Оказывается, мы были не единственными нарушителями порядка. Старших учеников среди ребят вроде бы не было. Путь мы продолжили все вместе. Юрий шел впереди с одной из тех двух девушек, которых он взял с собой. Вторая по пятам следовала за мной. У меня не было желания ни с кем общаться, хотелось идти одному. В какой-то момент я почувствовал, что дистанция между нами сокращается. Я ускорил шаг, тогда она догнала меня и взяла под руку. Делать было нечего, все же я старался быть джентльменом. Должен признать, что брести в темноте по неровной дороге с ямками и кочками вдвоем куда удобнее. Кто-то издал восторженный возглас и обратил наше внимание на небо. Я поднял голову. Оно было испещрено звездами. Конечно же, мне доводилось смотреть на ночное небо и не раз, но впервые звезды светили так ярко и, казалось, были так близко. Тот же голос предложил сделать привал. Никто не возражал.

Раскинув руки, я лежал на траве и жадно всматривался в небесное пространство. Я ощущал свежесть и прохладу воздуха. Мое дыхание стало легким, глубоким, неслышным. Звезды становились все ближе, и мое сознание унеслось в бесконечные вселенские дали. Состояние для меня новое и необычное, я наслаждался.

Меня кто-то толкал в бок. Я уж подумал, что это снова та настырная девица, но, к моему счастью, это была Аня.

– Что-то я не замечала раньше у тебя признаков последнего романтика. О чем мечтаем? Можешь не отвечать, я и так знаю!

Романтиком я был всегда, но лежал вот так, у реки, ночью, перед наглядным доказательством бесконечности, впервые, это правда. К Ане подполз Виталий.

– Вот если бы с нами сейчас был кто-нибудь из астрономов.

– А ты что же, не разбираешься?

– Виноват! Я исправлюсь! У нас же в Братстве есть кружок астрономов-любителей, давай запишемся?

– Давай просто сходим в планетарий!

– Как скажешь.

В следующее мгновение, похоже, Аня с Виталиком отвлеклись от звездного неба и увлеклись друг другом. Они целовались.

Юра тоже не терял времени. Из рюкзака он достал вино, сыр и булочки, которые прихватил сегодня в столовой. Аня была занята, и он принялся ухаживать за одной из приглашенных им девушек, но никак не мог взять в толк, почему вместо того, чтобы быть рядом со мной, вторая девушка околачивается возле них. Слева от меня раздался чей-то голос.

– А давайте, каждый расскажет о чем-то интересном. Я, например, знаю, почему звезды такие яркие.

– Удивил! Они такие яркие, потому что это огромные раскаленные газовые шары. В центре каждой звезды частицы водорода ударяются друг о друга, при этом выделяется огромное количество ядерной энергии! – по голосу это была та самая девушка, благодаря которой мы устроили привал.

– Хорошо! А мерцают они почему? – как мне показалось, парень был уязвлен всезнайством девушки.

– Потому что мы смотрим на них сквозь слой воздуха, который все время движется. А сами звезды находятся от нас настолько далеко, что даже от ближайших из них свет к нам идет тысячи, миллионы лет. Некоторых уже и нет, а свет от них мы видим. Еще они вроде как недвижимы, а на самом деле несутся сквозь космическое пространство с колоссальной скоростью.

– Ладно, а цвет? – любопытствовал парень.

– Красные звезды – самые холодные, белые или голубые – самые горячие.

– А вы знаете, что звезды, на которые мы сейчас смотрим, в своем большинстве двойные? Две звезды. Малая звезда вращается вокруг большой, – включился в разговор Юра.

– А размер? – парень и впрямь оказался любознательным.

– Есть звезды-гиганты и «мертвые звезды», их еще называют «белыми карликами». Наше Солнце тоже когда-нибудь угаснет и превратится в белого карлика, – Юра сделал глоток вина и передал бутылку мне.

– А мертвые звезды куда деваются? – не унимался молодой человек.

– Расширяются и превращаются в красных гигантов. А если часть газа развеется в пространстве, тогда получится большое туманное кольцо. Массивные звезды заканчивают свое существование взрывом, их материя сжимается и имеет такую мощную силу притяжения, что поглощает навсегда все, что ее окружает, даже свет, отсюда и черные дыры. – Постаралась удовлетворить любознательность парня «девушка-эксперт по звездам».

У меня кружилась голова, то ли от звезд, то ли от вина, то ли от любви. Выпил я уже достаточно. По телу разливалось тепло. Нужно было остудить свой пыл, потому что увидеть Марину Мирославовну в такое время вряд ли получится. Я напомнил о цели нашей ночной вылазки. Все тоже о ней вспомнили, и мы отправились к реке.

Я нырнул с головой, не раздумывая. То же самое сделал и Юра, он морж, ему не привыкать! За ним Виталик. Аня рассказывала, что он часто тренирует своих каратистов в холодных водах Днепра. Остальные попробовали воду и сразу же отказались от этой затеи. Купались только мы втроем. Если бы я не был влюблен, вода оказалась бы слишком холодной и для меня.

Когда мы вернулись, у костра оставалось всего пару человек. Песен уже никто не пел, да и свет в домиках редко где горел. Я грелся у костра. В домике у Марины Мирославовны было темно.

День 3-й

Оставался один, последний день нашего пребывания на базе. Поэтому, несмотря на ночные гулянья, поднялся я рано. Не настолько рано, чтобы успеть на завтрак, но за все дни это был мой рекорд. Сегодня я решил, что с территории не ступлю ни шагу. Я начал ценить каждую минуту своего нахождения здесь. Шла очередная лекция, и я присоединился ко всем. Лекцию снова читал Форт, но на этот раз у меня был повод остаться. Чуть в сторонке на скамейке сидела Марина Мирославовна. Казалось, она не слушает и не слышит, что говорит ее муж, а просто греется на солнышке. Я устроился на уже знакомой веранде с хорошим обзором. В первых рядах слушателей я заметил Виталия. Он сидел очень прямо, а слушал предельно внимательно. Я уже успел его немного узнать и не отметил в нем каких-нибудь явных отличительных признаков или особенностей в связи с его членством в Братстве. Он был таким же, как и мы. Поэтому воодушевление, с которым он слушал Форта, меня несколько удивило. Он превратился в маленького послушного мальчика, который в ожидании жизненно важных наставлений не сводит глаз со своего наставника. Я сосредоточился и повторил попытку уловить смысл того, что звучало. Как и в прошлый раз, это были громкие слова и фразы, слишком общие и абстрактные, связать их воедино не представлялось возможным. Вещал Фортунатэ приблизительно следующее: «Каждому человеку присуще желание возвыситься над обыденной жизнью, возвыситься духовно. Существует один единственный храм, храм, к которому ведут все дороги, и это – храм нашей души. Мы должны отстраивать и почитать его. Каждая душа – это целый мир, незримый, уникальный. Но при всей нашей неповторимости все мы, мы с вами, внутренне связаны и не ведаем об этом. Всех нас объединяет истинная любовь, любовь к мудрости и к истине. Возможно, это для вас станет открытием, но наша душа бессмертна. И помимо мира, в котором мы с вами существуем, есть и иные миры, в которых мы с вами окажемся или уже находимся. Именно поэтому нам необходимо здесь и сейчас развивать добродетели, прислушиваться к внутреннему голосу, искать истину и подлинное знание. У всех нас есть возможность учиться, но не так, как это принято делать сегодня. Мы не должны пребывать в неведении и оставаться невежественными, как это происходит сегодня». И так далее и тому подобное. Эти его речи раздражали меня, я не мог выдержать их более пяти минут. Искать в них какой-то смысл было занятием бесполезным. Все равно что сказать – солнце яркое, оно светит, есть день, есть ночь, ночью темно, а днем светло. Сложно с этим не согласиться. После логичных, наполненных собственными мыслями, сравнениями, аналогиями, причинно-следственными связями и множеством примеров, будоражащих ум и душу, лекций г-жи Марины речи Форта походили на проповедь самозванца. Изъяснялся он короткими, невыразительными, блеклыми по форме, скудными по содержанию предложениями. Часто забывал слова. Его речь прерывалась долгими паузами. Одно и то же повторялось помногу раз. Он говорил обо всем и ни о чем, перескакивал с одной темы на другую, от одного автора к другому. Цитировал он и Платона, и Далай-Ламу, и многих других, но делал это совершенно не так, как его жена. Вставляя отдельные высказывания великих, он совершенно не заботился о своем повествовании, не доводил мысль до конца, резко обрывал на полуслове. Однако все это произносилось с таким мечтательным видом, тихим голосом с придыханием, с устремленным к небу взором, что невольно приходило в голову: вот сейчас, сию минуту он откроет новый закон физики или выведет новую математическую формулу! Но не происходило ни того, ни другого. Оценить дар «мудрейшего» по достоинству у меня снова не вышло, но я не расстраивался. Великолепная Марина, супруга этого странного человека, все еще сидела справа от меня. Солнечные лучи касались ее волос, нежно, не обжигая, согревали лицо, шею, от предплечья спускались к запястью, грели кисть и пальцы рук. Я завидовал солнцу!

Обедал я с аппетитом. Сильно проголодавшись, готов был съесть слона. На обед был вкусно приготовленный дежурными овощной суп, а на второе отличное вегетарианское рагу. Чай в столовой имелся всегда, в любое время и без ограничений. Я выпил две чашки. Г-жа Марина была на месте, как обычно, в окружении своей «паствы», но сегодня я почему-то радовался всему, даже им.

Далее по плану должны были состояться спортивные состязания. Мне хотелось если не участвовать, то хотя бы посмотреть. Наша четверка остановилась возле толпы болельщиков, среди которых бушевали настоящие страсти. На поле проходил волейбольный матч. Уже успели открыть счет. Вела команда старших учеников. Зрелище было увлекательное. Мы простояли там до окончания первой половины игры.

Аня предложила идти дальше, и мы наткнулись на игру в городки. Ребята ловко метали биту по фигурам. Бросил пару раз и Юра, для этого ему пришлось стоять в очереди. Он поразил цель только с третьего раза. В детстве я играл в эту игру во дворе. Только у нас вместо бит и цилиндрических столбиков были палки и консервные банки, и называлась эта игра «в пекаря». Мы прошли мимо двух девушек, играющих в бадминтон. Ими оказались знакомые Юры, те самые, которые ходили с нами ночью купаться. Теперь в свете дня я мог разглядеть ту, что прижималась ко мне в темноте. Вполне себе симпатичная девушка, но о своей несговорчивости я нисколько не пожалел. Юра перекинулся с ними несколькими словами, мы подождали его и двинулись дальше. Впереди кругом стояли зрители, а внутри круга происходило нечто занимательное. Мы подошли ближе и увидели прыгающих через канат людей. Двое крутили его, прыжки начинал один, затем к нему присоединялся следующий и так далее. Смысл игры заключался в том, чтобы набралось наибольшее количество участников, которые совершат максимальное количество прыжков вместе, не зацепив канат. На тот момент было установлено рекордное число – четыре человека и семь прыжков. Виталик, который был тренером каратэ, без лишней скромности блеснул своей физической подготовкой. Прыгал он через канат один и вприсядку. Движения его были похожи на элемент народного танца. Прыгая таким странным образом, на корточках, он подпрыгивал выше, чем все остальные. Ему удалось произвести впечатление и на Аню, и на окружающих, потому что зрителей стало куда больше. И тут откуда ни возьмись появилась Марина Мирославовна. Я не видел, как она подошла. Как только Виталий отпрыгал свое, за дело взялась она. Должен признать, у нее была отличная фигура, но прилагательное «спортивная» подошло бы с трудом. Скорее, стройная дамская фигура, тонкая талия, красивая грудь и округлые формы. Ее прыжки были обычными, но не в этом дело. К г-же Марине тут же присоединилась девушка, затем парень, не устоял на месте и Виталик. Через какое-то мгновение через веревку одновременно прыгало уже восемь человек! Казалось, вокруг собрался весь лагерь, люди оживленно считали вслух. Девятый человек вступил в игру, и под общий счет после третьего прыжка зацепил канат. Им аплодировали. Пока Аня мне что-то говорила, я отвлекся и упустил Марину Мирославовну из виду. Она исчезла так же внезапно, как и появилась. Я не мог ее отыскать, ее нигде не было.

С самого утра ощущалось – вечер сегодня будет необычным. У наших учителей, должно быть, что-нибудь припасено на закуску. Чутье не подвело меня. Ужин объявили праздничным, и было бы очень кстати привести себя в порядок. К своему сожалению, ничего подходящего из одежды я в сумке не обнаружил. Ни белых рубашек, ни галстука, ни тем более костюма и кожаных туфель я с собой не брал. Мой стиль одежды, скорее, можно было отнести к походному, что, в принципе, вполне соответствовало обстановке до настоящего момента. Шорты, пара футболок, свитер и джинсы, вот и весь гардероб. Одна светлая футболка все же нашлась. С такой же проблемой столкнулись и мои друзья. Мы-то с Юрой особо не переживали, в отличие от Ани. Ее можно понять, она же девушка.

Мы ожидали Аню возле домика. Вскоре она предстала перед нами во всей красе. Несколько украшений к белому сарафану, и издали его можно было принять за бальное платье. Распущенные русые волосы стали отличным дополнением к наряду. Юра не удержался и одобрительно присвистнул. Аня взяла нас под руки, и мы направились в столовую.

Еще издали я заметил, что освещение в помещении не такое, как обычно. Мы вошли. Вместо отдельных столиков, за которыми мы сидели во время трапезы, теперь посреди зала стоял один длинный стол. Он был празднично убран. Помимо закусок на нем стояли вино, бокалы, горели свечи. Марину Мирославовну я заметил сразу же, ее сложно было не заметить. На этот раз на ней было вечернее платье бордового цвета. Оно подчеркивало красоту ее темных волос. В тусклом, мерцающем освещении ее черты манили, волновали. Место во главе стола занимал Форт. Справа от него сидела жена, слева Тата. Все старшие, включая учеников, были одеты с иголочки, чем разительно отличались от общей массы. Мы заняли свободные места.

Когда все разместились, попросили минуточку внимания. И, как только гул в зале стих и воцарилась тишина, встал Форт. Его некрасивое лицо расплылось в фальшивой улыбке.

– Прежде всего, я хочу поблагодарить всех присутствующих за участие в нашем общем деле! Нас стало больше. Многие из вас здесь с нами впервые. И в связи с этим хочу предложить произнести первый тост кому-нибудь из новеньких. Прошу! Кто желает?

Из-за стола поднялась на вид робкая девушка. Я видел ее прежде в Доме, в одной из групп.

– Я хотела бы сказать, если никто не возражает… – было слышно, как у нее от волнения дрожит голос, – я уже прослушала вводный курс и имею огромное желание продолжать. Мне здесь очень понравилось. Было очень интересно, весело и познавательно! Здесь собрались замечательные люди, у меня появились друзья, много друзей! И думаю, остальные меня поддержат, мне хочется за все это вас поблагодарить! Огромное вам спасибо и низкий поклон!

В зале раздались аплодисменты. В этот момент я смотрел на Марину Мирославовну и успел заметить, что старшие переглянулись и хлопать не стали. Как только девушка закончила говорить, снова встал Форт. Народ уже держал в руках бокалы.

– Замечательный тост, но есть одно замечание, и я хотел бы вас поправить. Простите, как ваше имя?

– Люда, – сдавленным голосом, заметно нервничая, произнесла девушка.

– Прекрасное имя!

Теперь Фортунатэ обращался ко всем присутствующим.

– Так какую же ошибку допустила Людмила, кто скажет?

Старшие ученики все, как один, сидели с довольными, знающими ответ лицами. Остальные пребывали в недоумении.

– Хорошо, не буду задерживать! Вы, Людмила, сказали: «Спасибо вам», а нужно было сказать: «Спасибо всем нам»! Чувствуете разницу? – все то время, пока Форт говорил, старшие одобрительно кивали головами.

Все снова зааплодировали, раздался звон бокалов, а Людмила, вздохнув с облегчением, села на место.

Вдруг в зале зазвучала музыка, вальс. Только теперь я заметил в углу музыкальный центр. Возле него стояла девушка Лидия. Ее я заметил еще во время вчерашнего вечера юмора. Виталий сказал, что она музыкант и читает лекции в одной из групп. Я обратил на нее внимание, потому что она была красива, но главное, что меня привлекло, в ней точно так же, как и в Юле, просматривалось очевидное сходство с г-жой Мариной. Если бы не Виталик, я принял бы эту девушку за ее дочь.

Тот самый Валентин, которого я каждый раз видел на вводных курсах, демонстративно поднялся, вышел из-за стола и подошел к Марине Мирославовне. Весьма галантно, с поклоном, он пригласил ее на танец. Музыка зазвучала громче. Теперь не только мое, но и всеобщее внимание было приковано к этой паре. Валентин вывел свою даму в центр зала. Их руки соприкоснулись, ее локоть лег на его предплечье, его рука чуть коснулась ее спины. Голова гордо вскинута, спина прямая. В такт чувственной музыке он делает первый шаг, расстояние между их телами становится минимальным. Их движения зеркальны, грациозны, сдержанны. Они начинают легко вальсировать. Невозможно было определить, кто ведет. Я смотрел на них затаив дыхание. Я ревновал, как никогда, но не мог отвести глаз. Смотреть на них мне было и сладко и больно. Казалось, эта женщина превосходна во всем, умна, стройна, красива и изысканна! Когда музыка стихла, Валентин поднес руку г-жи Марины к губам и под громкие аплодисменты сопроводил к ее месту.

Не прошло и минуты, как очарование вальса было нарушено громким и зажигательным рок-н-роллом, под звуки которого все тут же сорвались с мест и пустились в пляс. Я оставался за столом, в ушах у меня до сих пор звучала прекрасная мелодия. Уже пару раз какие-то девицы пытались затащить меня в круговорот танцующих. Я даже не взглянул на них. Я не заметил, куда подевались Аня с Виталиком. Возможно, они поддались всеобщей танцевальной эйфории. Юра сидел со своей новой знакомой и ее подружкой. Мне нужен был воздух. Не оглядываясь и не смотря по сторонам, я устремился к выходу. Сквозь музыку до меня донесся звонкий смех Марины Мирославовны. Не узнать его я не мог.

Ни свежий воздух, ни вечерняя прохлада не могли привести меня в норму. Со мной творилось что-то необъяснимое. Мне было больно. В этот момент я готов был быть, кем угодно, и делать, что угодно. Если нужно, я буду ходить в Дом Братства, слушать лекции ее мужа или девочек, участвовать, в чем скажут, если нужно буду прыгать через веревку и участвовать в конкурсах, выходить на сцену, только бы быть рядом с ней. Ради того ее взгляда, которым она одарила своего кавалера во время танца и которым она смотрит на остальных своих учеников, я был готов на все! Я хотел так же танцевать с ней, так же целовать ее руки! Всеобщее веселье продолжалось и было в самом разгаре.

Ни в одном из домиков не горел свет, все до единого человека находились на этом вечере. А я, я просто не мог там находиться. Сейчас я не выдержал бы ничьего общества, никаких расспросов и никаких разговоров. Я влез в комнату через окно и, не включая свет, рухнул на свою кровать. Уткнувшись в сырую наволочку, я зарыдал.

Отъезд с базы был запланирован на утро. Как ни странно, я проснулся бодрым, в прекрасном настроении. К девяти часам все домики были готовы к сдаче. А в десять мы уже сидели в автобусе. Единственное, о чем я хотел бы упомянуть в связи с этим ничем не примечательным днем, это об одном ритуале или, скорее, традиции. Час в ожидании транспорта мы провели на уже полюбившейся за эти дни поляне. Кругом оживленно болтали, все разговаривали со всеми. Так часто бывает. Обычно люди начинают ощущать острый голод, когда блюдо уже съедено. Так и здесь, все только перезнакомились, а уже нужно уезжать. Единственный обладатель гитары и исполнитель обширного песенного репертуара Братства, Иван, сидел со своим инструментом на пеньке. То и дело кто-нибудь просил его что-нибудь сыграть или позаимствовать гитару. Ваня не давал, только улыбался в ответ. Когда за воротами показался первый автобус, он вышел в центр поляны, а все старшие, включая Марину Мирославовну, образовали круг и взялись за руки. Остальные последовали их примеру, круг расширялся. Я не успел опомниться, как на моем плече лежала чья-то рука, а свою я уже держал на плече оказавшейся рядом Юли, нашего лектора. Все стояли, обнявшись, и под первые знакомые каждому аккорды начали раскачиваться из стороны в сторону. Эту песню, действительно, знали все. Как только отзвучало вступление, все дружно запели. Слова доносились отовсюду, пели слева и справа от меня, сзади и напротив, пели слаженно и проникновенно. Я слышал эту песню тысячу раз, когда-то даже сам исполнял ее под гитару, она мне нравилась, но никогда в жизни я не испытывал ничего подобного. У представительниц слабого пола глаза были на мокром месте, и в то же время на их лицах играла улыбка. На словах «кто любит, тот любим, кто светел, тот и свят…» я посмотрел на Марину Мирославовну. Она пела вместе со всеми, ни на кого не глядя, ни за кем не наблюдая, ее взгляд был устремлен ввысь.

Оказавшись дома, я сразу поставил диск с альбомом Бориса Гребенщикова «Десять стрел». Песня «Город» в нем была последней, под одиннадцатым номером.

Почти все лето я провел на море. Вначале я отдыхал с родителями, потом с друзьями. Время от времени у меня случались несерьезные и весьма непродолжительные отношения с девушками. Я проводил с ними время, но не был влюблен ни в одну из них. Если я скажу, что не думал о Марине Мирославовне, то солгу. Причем воспоминания могли нахлынуть в самый неподходящий момент. И каким бы абсурдным это ни показалось, но несколько раз я испытал даже нечто напоминающее чувство вины из-за того, что был не один.

Читал я запоем. Когда в руки попадалась хорошая книга, мне никто не был нужен. Накануне я обгорел на солнце, и о загаре мне было больно даже думать. Я не пошел на пляж вместе со всеми, а остался в номере. В поисках очередной книги я разгуливал по пространству интернета и наткнулся на «Историю масонства». Погрузившись в историю тайных обществ, я не заметил, как пролетело время и вернулись друзья. Я как раз остановился на том, что в Ордене вольных каменщиков самопознание называлось «работой над диким камнем», где «дикий камень» символизировал человека, погрязшего в плотских страстях.

VI

Начались занятия в университете, и это был мой четвертый курс. Я только настроился на учебу и вернулся к прежнему режиму, от которого уже успел отвыкнуть, как всего один звонок Ани выбил меня из колеи и перевернул все с ног на голову. Я даже подумал, что она меня разыгрывает, но она была так взволнована и убедительна, что я оставил все сомнения. Она позвонила и сказала, что сегодня в университете вывесили расписание занятий на семестр, и, когда она его изучала, увидела имя и фамилию преподавателя, о котором в прошлом году я прожужжал ей все уши, а именно: Белоус Валерия Викторовна! И на следующей неделе, в среду, у них с ней первое занятие! Мне все еще верилось с трудом. Я тихонько положил трубку и попытался понять, что со мной? Об истинном положении дел говорит самая первая реакция. Так вот, первое, что я почувствовал, была эйфория. Это уже потом включилась голова и начались размышления.

Отрицать было бессмысленно, все то время, пока я держал трубку в руках, я радовался как младенец. Но вот незадача, если бы это случилось годом ранее. А теперь… мое сердце было занято. Все лето я с нетерпением дожидался одного – встречи, только другой, и был серьезно настроен на прилежное ученичество в Братстве. Я планировал чаще бывать в Доме, не пропускать лекций своей группы и, возможно, принять участие в каком-либо деле. Быть может, я чересчур впечатлительный и во время каникул начитался Бог весть чего, но я хотел узнать то, что, на мой взгляд, было от меня сокрыто. Ну, лекции по философии, ну, группы, а если пройти все уровни, что дальше? Каковы перспективы? Стать помощником Марины Мирославовны? Дежурным? Обучаться и тоже читать лекции? Нет, должно быть что-то еще. В свое время я задал этот вопрос Ане, и теперь сам искал на него ответ. Мне до сих пор было невдомек, какова основная цель Братства и кто за всем этим стоит.

Отныне я появлялся в Доме регулярно. Я по-прежнему посещал обе лекции Марины Мирославовны по средам и пятницам, а также свою лекцию по четвергам. Кроме того, я променял свой любимый кинотеатр на еженедельные кинопоказы в Доме Братства. Каждое воскресенье в семь вечера в общем зале устраивался домашний кинотеатр. Демонстрировался какой-нибудь художественный фильм из киноколлекции, заявленный в расписании. Смотреть могли все желающие из любых групп. Фильмы, которые я посмотрел, мне понравились. Как правило, это было интересное и качественное кино с соответствующим Братству идеологическим контекстом. В коллекцию отбирались «вкусные» фильмы, глубокие и нравственные, они брали за душу и взывали к осознанию затронутых в них тем. Эти фильмы делали меня лучше, ну, или мне так казалось. Каждым просмотренным фильмом я пополнял и свою собственную фильмотеку.

Всякий раз после занятий с Валерией Викторовной Аня звонила мне и с воодушевлением пересказывала чуть ли не всю лекцию. Я уже понял, что она в восторге и от преподавателя и от предмета, но мне было неясно, почему содержание лекций разительно отличалось от того, что слушал я на своем курсе. Каждый раз я удивлялся услышанному, как будто это был совершенно другой предмет! Не было никаких отечественных постмодернистов, а были именитые зарубежные авторы, произведения которых анализировались интереснейшим образом, а именно: методом психоанализа. Аня перечисляла мне всех авторов и все художественные произведения, которые разбирались, многие мне были не знакомы. Сразу вспомнилась «Игра в бисер», было бы здорово разобрать и проанализировать данное произведение!

Аня уже несколько раз зачитывала свое расписание и предлагала мне пойти на лекцию Белоус с ней, в составе их группы. Лекция читалась всему факультету. Аня предлагала сесть сзади, в конце аудитории, где, по идее, Валерия Викторовна не должна была меня заметить. Каждый раз я предварительно соглашался, но в самый последний момент отыскивал какие-нибудь причины, чтобы не ходить. Я и сам не мог объяснить, что происходит. Мне не терпелось войти в аудиторию, но я боялся. Чего именно, я не знал. Может, забытого чувства? Может, настоящего? Сейчас мне было спокойно и комфортно, и что-то внутри меня подсказывало, что покой мой будет нарушен.

Из рассказов Ани я пришел к выводу, что в программе и в самом преподавателе произошли явные перемены, и я жаждал в этом убедиться воочию. Чему быть, того не миновать! Я предвкушал и томился ожиданием. Я еще не знал, что именно изменилось в Валерии Викторовне, но нечто изменилось и во мне самом. И это нечто придавало мне сил и уверенности, я уже не был желторотым птенцом. Теперь я состоял в Братстве.

Был вечер среды. Каждую неделю в это время я находился в актовом зале одного из столичных колледжей, где проходили лекции г-жи Марины. До сегодняшнего дня я не пропустил ни одной. Но в эту среду, вопреки обыкновению, я направился к зданию своего университета. У входа я сразу же заметил Аню, она ждала меня. Дальше мы пошли вместе. Была перемена, преподавателя в аудитории еще не было, поэтому мы беспрепятственно заняли места на галерке. Валерия Викторовна зашла сразу же, как только прозвенел звонок. Она приветливо со всеми поздоровалась и прошла за кафедру. У нее в руках был все тот же портфель, она достала из него бумаги, и лекция началась.

Около двух лет прошло с нашей последней встречи, и Валерия Викторовна действительно изменилась. Я это заметил сразу же, еще до того, как она произнесла первые слова. Она стала старше. Нет, выглядела она точно так же, молодо и соблазнительно, но стала мягче и мудрее. Как я это определил? Об этом свидетельствовал ее взгляд: высокомерие сменилось уважением. Она больше не считала студентов детьми, а обращалась к молодым коллегам. Лекция началась, и все мои заочные выводы подтвердились. Изменилась сама манера изложения материала. Когда Валерия Викторовна преподавала у нас, складывалось впечатление, что она упражняется в ораторском мастерстве, которое ей понадобится в скором будущем при получении степени. Теперь же все ее внимание было направлено на студентов. Она делилась знаниями и учила, она говорила им и для них. От нарочитой демонстрации своей эрудиции и превосходства над молодыми умами не осталось и следа. И как ошибалась Аня, предполагая, что Валерия Викторовна может не заметить кого-нибудь из студентов в аудитории. Она смотрела на каждого, ее внимательный и требовательный взгляд жаждал отклика на высказанные ею мысли. Меня не спасли даже широкие плечи сидящего впереди парня. Низко склонившись над тетрадью, я делал вид, что конспектирую, точнее, иногда делал вид, а иногда действительно записывал. В какой-то момент я почувствовал, я ощутил это всем своим существом – на меня смотрят. В конспекте значилась тема этого занятия: «бессознательное психическое в творческом процессе». Я вглядывался в эти слова, не поднимая головы. Мне ужасно хотелось впиться в нее взглядом, но я этого не сделал. Все оставшееся время я так и просидел, уткнувшись в тетрадь. Валерия Викторовна попросила записать, и я записал вместе со всеми: «вся наша психическая деятельность протекает в двух направлениях, имеет два вектора: вектор рационализации, который ориентируется на реальность, и вектор спонтанной активности воображения, который опирается на «принцип получения удовольствия». Когда я дописал «принцип получения удовольствия» и поставил точку, меня бросило в жар. Тело зажило своей отдельной жизнью и уже не слышало никаких разумных доводов, которые пыталась сообщить ему моя голова. В такие моменты у меня краснели уши. Вот и сейчас помимо моей воли они обрели пунцовый окрас. Второй вектор Валерия Викторовна решила рассмотреть более подробно. В результате мы обозначили творчество как высшую и наиболее сложную форму психической деятельности, которая отражает действительность на специфическом языке. Со специфическим языком у меня была всего одна ассоциация, на таком языке я говорил с теми, в кого был влюблен. Специфическим языком для меня был язык любви. Когда я был влюблен, вокруг меня все становилось иным, не таким, как раньше. Но речь велась о языке искусства.

Уже не в первый раз за эту лекцию звучал термин «бессознательное». Подводя итог всему сказанному, Валерия Викторовна просила отметить, что раскрыть своеобразие языка искусства без обращения к проблеме бессознательного невозможно. После чего задала вопрос аудитории, знает ли кто-нибудь из присутствующих, что такое сублимация. Репликой с места додумался блеснуть парень, который сидел прямо передо мной. Вот тут-то я и оказался под прямой угрозой быть замеченным. Его высказывание оказалось более чем примитивным, цитирую: «Это когда художник рисует картину, а перед ним обнаженная женщина»! О Боже, то «принцип получения удовольствия», теперь «обнаженная женщина», похоже на вселенский заговор! В аудитории, понятное дело, раздались смешки. Валерия Викторовна посчитала нужным напомнить, что обнаженные женщины перед художниками зовутся натурщицами. Но сочла ответ почти правильным, так как в приведенном примере художник как раз и направляет энергию своих инстинктов на другие цели, а именно: на создание произведения искусства. Говоря это, она продолжала смотреть в мою сторону, ведь автор реплики сидел передо мной. К счастью, прозвенел звонок. Я затерялся среди студентов и вышел из аудитории в общем потоке. У Анюты по расписанию была еще одна пара, мы с ней остановились у окна, положили свои вещи на подоконник и начали делиться впечатлениями. Мы еще не успели ничего толком обсудить, как по коридору раздался стук каблуков. Не нужно было поворачивать голову, чтобы понять, кто это. Мы, как по команде, замолчали. Неожиданно быстро для меня Аня накинула пальто, схватила с подоконника свою сумку, шепнула мне на ухо: «Вечером созвонимся», – и была такова. Я обернулся и увидел Валерию Викторовну. Она стояла напротив двери с табличкой «Кафедра зарубежной литературы» и смотрела прямо на меня. Я сделал три шага и оказался возле нее. Она молчала. Я должен был что-нибудь сказать. И у меня вышло довольно странное приветствие: «Здравствуйте, вы меня помните? Мой любимый писатель Герман Гессе. Не хотите ли как-нибудь сходить со мной на лекцию по философии?». Она улыбнулась. Именно эту улыбку я уже видел однажды, от нее во мне все переворачивалось и тогда, и сейчас.

По подсчетам Валерии Викторовны, я вроде бы должен был уже окончить университет. Она призналась, что была весьма удивлена, увидев меня на своей лекции. Думала, что у нее дежавю, и спросила, не брал ли я академического отпуска. Я уверил ее, что не брал и не переводился на другой факультет, просто она ошиблась на год, я только на четвертом курсе. Но вопросительное выражение не исчезло с ее лица. Тогда я объяснил, что в этой группе учится моя девушка. Да, я почему-то так и сказал: «моя девушка». Но тут же добавил, что истинная причина моего визита – это желание видеть ее, Валерию Викторовну, сильное желание. Произнести эти слова мне было очень трудно, и я сам не знаю, как у меня это в итоге получилось. Я тут же добавил, что мне очень понравилась лекция. На этом наш разговор закончился. Валерия Викторовна скрылась за дверью кафедры, но перед этим сказала, что будет рада видеть меня у себя на занятиях и впредь.

Все былые чувства вновь ярко вспыхнули во мне. В моем теле вдруг появилось столько энергии, что я не знал, куда ее выплеснуть, и отправился домой пешком. Я и сам не заметил, как прошел пять остановок! А вечером мы созвонились с Аней, и я в мельчайших подробностях рассказал ей, что происходило после ее ухода.

Теперь я посещал вводный курс Марины Мирославовны только по пятницам, среда принадлежала Валерии Викторовне. В Дом я ходил по расписанию, по четвергам, а книги читал все больше из списка университетского курса по зарубежной литературе, которого у меня в свое время не было. Валерия Викторовна выделяла меня среди остальных. Каждый раз она приветствовала меня. Но, помимо дружелюбия, в ее взгляде было и что-то еще, то, от чего каждый раз голова шла кругом. Я было подумал, что мне это кажется, и попросил Аню понаблюдать. Я не ошибся, мне не показалось, Аня тоже это заметила. Она сказала, что Валерия Викторовна со мной флиртует. Я был вне себя от радости и начал готовиться к ее занятиям тщательнее, чем к своим предметам по университетской программе.

Одна из лекций Валерии Викторовны была посвящена творческому процессу, а именно: процессу написания романа. Эта лекция запомнилась мне больше, чем остальные. Во-первых, она была довольно проста для понимания, а во-вторых, Валерия Викторовна говорила в ней о себе. А меня интересовало все, что было связано непосредственно с ней. Я знал, что она пишет. Сравнение, к которому она прибегла, было несколько необычным. Творческий процесс она сравнивала с беременностью, а окончание работы над романом с оргазмом!

– Множество идей существует в нашем бессознательном. В тот момент, когда одна из них прорастает в предсознании, фиксируется наша беременность. Далее зародыш следует вынашивать по всем правилам и срокам. В процессе делаются заметки, наброски, плод растет, развивается и обретает некую форму, но еще остается внутри. Во время родов плод выходит наружу, изливаясь на бумагу. Когда текст появляется на бумаге, возникает потребность дать ему имя, как-то его назвать. Тогда автор берет своего младенца на руки, окидывает созданное взором и представляет его целой самостоятельной единицей. Заглавие становится ключом к формированию характера и личностных качеств главного героя. А дальше растить, взращивать. И когда все выписано, все сказано, на смену беспрерывной творческой активности приходит приятная усталость и умиротворение. Затем наступает период восстановления сил, когда нужно усиленно питаться творениями других, наполняться для новых идей и замыслов.

У меня разыгралось воображение, и я попытался представить ту нежность, которую, должно быть, испытывает мужчина к своей женщине, к женщине, которая носит его ребенка, не творческого, а реального, конечно же. Но фактическому зачатию предшествует определенный процесс, когда мужчина… Я решил срочно переключить свои мысли на что-нибудь другое. Я приложил все усилия, чтобы всецело сконцентрироваться на профессиональном аспекте излагаемого преподавателем материала. Валерия Викторовна как раз диктовала список литературы, воспользовавшись которым желающие могли бы ознакомиться с существующими трудами и размышлениями, определениями и классификациями художественного творчества более подробно. Помимо трудов Фрейда и Юнга как основных источников по данной теме, был назван и один из диалогов Платона, «Федр». Услышав это имя, я насторожился.

– Во-первых, этот диалог считается шедевром художественной прозы Платона, это выдающееся произведение мировой литературы. Остроумие, красота стиля, образность, философия. Уже только поэтому его стоит читать. Во-вторых, внимание, одна из частей посвящена речам о любви. Причиной и источником творческого акта, особым видом вдохновения у Платона является одержимость, исступление, неистовство. Один из видов одержимости дарован художнику высшими божественными силами. Это эротическая, или любовная одержимость.

Ну вот, теперь любовная одержимость! Марина Мирославовна ничего подобного в связи с Платоном нам не рассказывала. Пока что я не знал, как это увязывается с художественным творчеством, и вообще причем здесь оно, но это словосочетание я запомнил. А тем временем Валерия Викторовна продолжала.

– Эрос ведет в мир божественных идей, к высшей красоте, окрыляет душу. Кстати, из всех одержимостей для творческого процесса наиболее благоприятной является именно любовная одержимость. И запомните, гениальные творения, как правило, создаются инстинктивно, бессознательно. На этом, пожалуй, мы закончим. В заключение только скажу – пишите. Да, и если у кого-то уже имеются свои работы, приносите, с удовольствием их посмотрю. Всего доброго и удачи вам в творческом процессе.

Вот с этим у меня всегда были нелады, я испытывал муки, когда в школе предстояло писать сочинение. Как только я не изощрялся, чтобы составить нужное количество предложений, за которые мне поставили бы удовлетворительную оценку. Как правило, в моих сочинениях не было ни одной собственной мысли, я всегда старательно до неузнаваемости переделывал предложения из хрестоматии. Поэтому с тех еще времен я был уверен, что ненавижу писать. Исключение составляла только одна написанная мной вещь. Когда мне было пятнадцать лет, я без памяти влюбился в свою вожатую. Это была самая красивая девушка, которую я когда-либо видел. Первое чувство самое чистое, самое красивое и никогда не забывается. И вот спустя некоторое время после расставания, которое было для меня невыносимым, наступил этот самый, описанный Валерией Викторовной момент – чувства требовали выхода и вылились в слова. Это был именно момент, и я помню все детали его зарождения. Я возвращался домой с учебы. Зима была в самом разгаре, снежная и холодная. Я ехал в троллейбусе, окна которого были покрыты плотными морозными узорами. Сквозь них ничего не было видно. Чтобы следить за дорогой и не пропустить свою остановку, нужно было или выглядывать через открывающиеся двери, или расчистить уже проделанный кем-то ранее, но уже успевший снова замерзнуть кружочек на стекле. Я снял перчатки, и от тепла моей ладони замерзшее стекло начало оттаивать. Мы как раз проезжали автовокзал. Я разглядел надпись, снег сугробами лежал на огромных фигурных буквах. Перед зданием парковались машины, люди туда-сюда сновали через входные двери с сумками и чемоданами. Все это я видел, как в замедленной съемке и очень отчетливо. В это время ко мне пришли слова. Сложно объяснить. Не то чтобы я увидел всю структуру и объем своего будущего сочинения, нет, но я точно знал, что напишу его! Как будто я был на него запрограммирован, во мне жил код, в котором было зашифровано мое признание в любви. Троллейбус еле плелся по заснеженной трассе, автовокзал остался позади, а я сгорал от нетерпения и желания очутиться в своей комнате, нажать кнопку ноутбука и приступить к работе. Это было странно и непривычно для меня. Я нисколько не выдумываю и не преувеличиваю, все было именно так, как я описал. Ни на минуту не отвлекаясь, я отправился к себе, и как только засветился монитор, я напечатал первое слово, а дальше слова полились рекой. Это был единственный случай, когда мне не нужно было вымучивать предложения. Я только и успевал стучать по клавишам. В результате работа получилась небольшой, но это был самый длинный текст, который я когда-либо писал. И дело не в количестве страниц. Это было мое самое искреннее и самое пылкое признание в любви. Когда я закончил писать, мне казалось, что вся энергия, которая во мне имелась, перекочевала в написанные страницы и пылает теперь страстью в каждом слове. Тогда я был уверен, что делаю это для нее, единственной. Но со временем понял, насколько то, что я написал, было необходимо мне самому. Мое чувство, о котором мне хотелось кричать, должно было найти какой-нибудь выход и отыскало его в этом сочинении. Я даже сдал его в типографию. Получилось что-то вроде рассказа, с заглавием и в обложке. Я никому его не показывал.

Я еле дождался следующей среды, а на перемене подошел к Валерии Викторовне и положил тоненькую голубенькую книжицу на край стола. Она сразу же взяла ее и опустила в свой портфель. В том, что история моя будет прочитана, сомнений не было. Я не рассчитывал кого-то этим поразить, данная работа имела ценность, прежде всего для меня. В художественном плане это была довольно незрелая вещь, по-детски наивная и неумелая. Я это прекрасно понимал. Поэтому высокой оценки своего труда от настоящего писателя не ждал. Но само ее внимание к чему-то очень важному для меня, сокровенному, созданному мной было очень приятно.

На следующее утро, когда я еще спал мертвым сном, раздался телефонный звонок. Долгое время я не мог сообразить, откуда доносится этот звук. Наконец я нащупал трубку, что-то в нее промычал. На другом конце провода послышался бодрый голос Валерии Викторовны. Я как ошпаренный подскочил на месте. Сон как рукой сняло. Быть этого не могло! Она извинялась за столь ранний звонок! По всей видимости, меня выдал мой сонный голос. Я собирался уверить ее, что ничего страшного и я безумно рад… но меня опередили. Валерия Викторовна говорила быстро, сказала, что прочла и ей понравилось, что у меня, безусловно, талант, и что я во что бы то ни стало должен писать. Затем добавила, что вот, собственно, за этим и звонила. Я было хотел что-нибудь вымолвить в ответ, но она пожелала мне приятного дня и повесила трубку. Я залез обратно под одеяло. Настенные часы показывали шесть утра. Никогда еще не просыпался в такую рань. Но мне уже было не до сна. Теперь я знал ее номер телефона, он у меня высветился на определителе. Но откуда у нее мой? Да, я же все предусмотрел – вложил в книжку визитную карточку. Признаться, я не ожидал этого звонка. Я и предположить не мог…

Я не настолько наивен или тщеславен, чтобы не понимать, что Валерия Викторовна считает своим долгом поддерживать и поощрять любые начинания своих учеников. Поэтому, конечно же, я не принял ее слова всерьез и, конечно же, не уверовал в то, что поприще писателя ждет меня с распростертыми объятиями. На будущее у меня были несколько иные планы. Но вряд ли Валерия Викторовна кому-либо из учеников звонит в шесть утра, да и вообще звонит. Это я понимал. Ее звонок потряс меня, со мной начало твориться что-то невообразимое. Я ни на чем не мог сосредоточиться и не знал, чем мне заняться. Тогда я решил попробовать написать что-нибудь еще!

В следующую среду я ожидал Валерию Викторовну под дверью ее кафедры. В коридоре, как обычно, не было света. Я был этому рад, потому что держал в руках огромный букет из свежих роз и мне не хотелось привлекать к себе внимания. Прозвенел звонок. Ее я заметил еще издали. Мое дыхание сразу же сбилось, и восстановить его никак не получалось. Она шла, о чем-то задумавшись. Букет я попытался спрятать за спиной, но у меня ничего не вышло из-за его величины. Оставалось уповать на мрак в коридоре. Увидев меня, Валерия Викторовна обрадовалась, задумчивость сразу же исчезла. Она отперла дверь, включила свет и пригласила меня войти. Еще некоторое время я топтался в коридоре, не решаясь сделать ни шагу. Она позвала меня снова:

– Александр, где вы там?

Я решительно ступил за порог и направился прямо к ней. Только теперь Валерия Викторовна увидела цветы и ахнула. В светлом кабинете они и впрямь смотрелись здорово. Она взяла букет в руки, и лепестки роз коснулись ее лица. Она прижала цветы к себе и вдыхала их аромат. Дверь отворилась, вошла пожилая женщина, кто-то из преподавателей. Не замечая меня, она тут же принялась расспрашивать, что за повод и не пропустила ли она важного события в жизни коллеги. Тогда Валерия Викторовна указала на меня.

– Да уж, таких цветов мне не дарили даже на свадьбу!

Я был ужасно смущен и в то же время горд. Я направился к двери, но она остановила меня.

– Саша, присядь за мой стол пока, мне нужно не более десяти минут, и пойдем. Или ты спешишь?

О Боже, конечно же, я никуда не спешил! Я сел за стол, на котором лежали цветы и стоял портфель Валерии Викторовны. Это означало, что я буду иметь счастье проводить ее домой. Мне хотелось находиться рядом с ней как можно дольше. Валерия Викторовна вышла, а я боялся, что явится еще кто-нибудь из ее коллег. Тогда я буду вынужден как-то объяснять свое здесь присутствие. Мне было неловко. Вошла девушка, блондинка, слишком молодая для преподавателя. Я подумал было – студентка, но очень уж уверенно и по-хозяйски она направилась в подсобку. Проходя мимо меня, она без всякого смущения остановилась и, не скрывая своего любопытства, принялась разглядывать то меня, то букет. К счастью, вернулась Валерия Викторовна.

– Что, нравится? Мне тоже! Знакомьтесь, это Александр, мой талантливый студент. Ну а нашу Люсю ты, наверное, знаешь.

Я не знал, но был наслышан. Значит, это была та самая лаборантка, на которую жаловались все студенты. Ходили слухи, что она дерзкая, грубая и что у нее невозможно получить указанных преподавателем лабораторных материалов. Но сейчас со мной она была весьма любезна.

– Очень приятно, Александр-р, – она как-то странно, как будто на что-то намекая или на что-то указывая, растянула последнюю букву моего имени, – а в честь чего цветы, Валерия Викторовна?

Люся кокетничала, манерничала, и не знаю, сколько еще это продлилось бы, но Валерия Викторовна перевела разговор в рабочее русло, и они отправились в подсобку искать ксерокопии, которые та должна была подготовить для нее. Я слышал, как Люся предлагала поставить чай. Валерия Викторовна сказала, что спешит и поэтому чай переносится на следующий раз. Я обрадовался, значит в скором времени я останусь с ней наедине, но не тут-то было, за нами увязалась Люся.

Когда мы вышли из лифта, вестибюль был пуст. Казалось, в университете, кроме нас и охранника, никого не осталось. На выходе он принял от Валерии Викторовны ключ от аудитории, в которой она проводила занятие, и поинтересовался, с чем ее поздравлять. Она засмеялась и ответила, что и сама пока что этого не знает. Мы вышли на улицу, я шел рядом с Валерией Викторовной, и мне не верилось, что все это действительно со мной происходит. Я боялся, что сейчас проснусь, и все исчезнет. Но Валерия Викторовна не исчезала, а я по-прежнему был подле нее. Я наслаждался, несмотря на то, что моя новая знакомая Люся тараторила без умолку. Мне доверили нести портфель, он оказался довольно тяжелым. Я держал его как нечто драгоценное. Хоть мы и не разговаривали, я понимал, что мое внимание и взгляд не ускользают от Валерии Викторовны. Люся звучала как фон, но сосредоточена Валерия Викторовна была на мне, я это чувствовал. Так, втроем, мы дошли до метро. На станции мы стали прощаться. Валерия Викторовна сказала, что живет за городом, ей нужно проехать всего две остановки, а дальше ее встретят. Я был настолько счастлив, что меня даже не смутили слова о некоем встречающем, кем бы он ни был. Как только Люся оставила нас, я был приглашен Валерией Викторовной к ней в гости в выходные. Всю дорогу домой я повторял про себя ее адрес.

В воскресенье я встал ни свет ни заря, но чувствовал себя выспавшимся и бодрым. На вечер у меня была запланирована встреча, о которой я думал и которую представлял полночи. По такому случаю я даже собирался пропустить сегодняшний видеопоказ в Доме.

Я вышел из автобуса и оказался на перекрестке. В руках у меня был пакет, который я всю дорогу оберегал от пассажиров, а теперь от ветра. Дул сильный ветер, а то, что находилось внутри, имело довольно хрупкую природу. Все, кто вышел со мной из автобуса, разбрелись в разные стороны, и теперь мне не у кого было спросить дорогу. Я решил идти прямо и не ошибся. Через два квартала я узнал многоэтажный дом, который мне в точности описала Валерия Викторовна. Он был один такой на всю округу. Значит улица, по которой я шел, и была центральной. Отыскать парадное не составило труда, оно оказалось последним. Я взбежал на второй этаж, а вот в какую дверь звонить, не знал. Две квартиры были без номеров. Тогда я позвонил в ту, что была ближе ко мне. Открыл парень, на вид мой ровесник. Я подумал, что ошибся, и хотел уже было извиниться, но он пригласил меня войти.

– Я Артем. А ты Александр? Наслышан, проходи! Валерия Викторовна сейчас выйдет. Давай, я отнесу! – он взял у меня пакет.

Как только Артем скрылся из виду, из комнаты навстречу мне вышла Валерия Викторовна. Дома она выглядела точно так же, как и в университете. Яркий макияж, яркая помада, волосы собраны в хвост, короткая юбка.

– О, привет! Тема, ты где? Вы уже познакомились? У нас в семье пополнение, теперь у тебя есть братик.

Мы зашли на кухню, Артем был там. На столе уже красовалась моя орхидея.

– Да, я уже понял, – он улыбался, мы снова пожали друг другу руки.

– Какая красивая, – Валерия Викторовна подошла к столу, взяла орхидею в руки, перенесла ее на подоконник и, склонившись над цветком, принялась его рассматривать. Когда она повернулась, Артема уже не было на кухне, он ушел к себе. Валерия Викторовна подошла ко мне почти вплотную, дистанция между нами была настолько мала, что мне не составило бы труда нарушить ее одним движением. Она смотрела на меня, не отрываясь, изучающе, с улыбкой. Я отступил и отвел взгляд в сторону, о чем в ту же секунду пожалел. Но момент был упущен.

– Я сейчас со стола приберу и будем чай пить, хорошо? – в ответ я только и смог, что кивнуть. – Тема, где ты там? Покажи пока Саше мой кабинет!

Вслед за Артемом я отправился в комнату, из которой недавно вышла Валерия Викторовна. Как я и предполагал, книг было полно. Артем уселся за стол, на мониторе тут же появилась заставка какой-то игры. У меня была возможность осмотреться. Я пробежался взглядом по корешкам. Огромную часть книжного шкафа занимала отечественная литература. Очень много зарубежной классики. Мне в этом смысле повезло, в моем доме была огромная библиотека. Ее собрали мои родители, родители моих родителей и еще два колена. Сколько себя помню, этот кладезь знаний находился в полном моем распоряжении. Я многое успел прочесть. Но у меня имелся и свой собственный книжный шкафчик, который пополнялся мною регулярно. Поэтому мне было с чем сравнивать. Вскоре я наткнулся на кое-что общее, причем не только по автору, но и по изданию. Взгляд упал на толстую книгу в желтой обложке – Хемингуэй «Избранное». У меня дома была точно такая же. Я вспомнил, как несколько раз начинал ее читать, но осилил только будучи студентом. В то время, как, впрочем, и до сих пор, меня смущало количество алкоголя, которое выпивали герои его романов. Я не мог погрузиться в повествование полностью из-за чувства дискомфорта. Как только дело доходило до выпивки, а она у автора присутствует чуть ли не на каждой странице, я начинал раздражаться, и это мешало цельному восприятию произведения. Вино выпивалось бутылками, стаканами, коньяк «пять звездочек» или тысяча восемьсот одиннадцатого года и рюмками и стаканами, шампанское из больших бутылок, пиво, виски, вермут, перно (зеленоватый суррогат абсента), марсала, капри и так далее. Распивались эти напитки со священником, с врачами, с офицерами, с женщинами, с друзьями и знакомыми. До завтрака, к обеду, на ужин и после. В кафе, бистро, ресторане, отеле, в госпитале – до желтухи! Желтуха у главного героя в «Прощай, оружие!» была следствием злоупотребления спиртным во время лечения в военном госпитале! А до этого была «Фиеста» с ее масштабной и беспрерывной попойкой. Так вот, когда я начинал читать Хемингуэя, мой желудок начинал бунтовать. Я физически начинал ощущать недомогание, тянущую боль и жжение в животе. Пришлось отложить чтение до лучших времен. Умом я понимал, что в произведениях Хемингуэя есть нечто, до чего мне не позволяют добраться мои принципы, и я об этом сожалел. Я пытался себя уговорить, подумаешь, алкоголизм, довольно распространенное явление. А книги на то и книги, чтобы в них говорилось обо всем, без табу. Но у меня ничего не получалось. Уж слишком смаковалась тема алкоголя, культ какой-то. Да и еде уделялось много внимания. Герой пил и ел, потом снова пил. Мне это было не по душе. Да и в библиотеке Братства этот автор не значился.

Тема, не прерывая игры, успел заметить у меня в руках книгу.

– Это у нас Евгений любитель Хемингуэя. Здесь много его книг.

Я поставил издание на место и решил не спешить с расспросами, со временем и так выяснится, кто такой этот Евгений.

Две полки над рабочим столом были заставлены книгами по психологии. Чего там только не было, даже справочник по психиатрии. Но первое, что бросалось в глаза, это десятитомник Зигмунда Фрейда. Красивое издание внушительных размеров. Имелись и другие его работы в отдельных томах. Конечно же, я слыхивал это имя и не раз. Даже изучал в общеобразовательном курсе психологии. А кто сегодня не знает этого имени? – знают все. Вопрос только в том, что именно знают? Как правило, при упоминании имени Зигмунда Фрейда в непрофессиональной среде на лицах людей появляется неоднозначная ухмылка. Да, много шуму в свое время наделал сей ученый муж. Но времена изменились, а люди ухмыляются по инерции. Должен признаться, что сам я на тот момент при всем своем интересе к психологии не прочел ни одной его работы. Мои знания сводились к учебнику, в котором «теория личности» Фрейда была далеко не единственной, а были собраны теории многих выдающихся психологов. Фрейду была отведена всего одна глава, а это не более шестидесяти страниц из шестисот. И из этой малости я прочел не все, а только выбрал главные, на мой взгляд, понятия и определения, необходимые для сдачи экзамена. Я уяснил для себя его модель психики как борьбу между тремя непримиримыми силами – инстинктом, рассудком и сознанием. Личность рассматривалась им как ид, эго и суперэго в сопровождении модели психической жизни, состоящей из сознания, предсознательного и бессознательного. Этого для экзамена по непрофильному предмету было вполне достаточно. Как и все, в общих чертах я знал, что Фрейд – это кушетка и психоанализ и что все родом из детства. Одна из лекций Валерии Викторовны была посвящена Фрейду. На ней я узнал, что ухмылку на лицах «знатоков» вызывала его теория психосексуального развития детей, стадии которого у Фрейда были озаглавлены следующим образом: оральная, анальная, фаллическая и генитальная! Провести параллель с детьми сложно, «ребенок» и «секс» для нас, скорее, слова-антонимы. Мы так привыкли. Еще одной, основной причиной массовой антипатии к автору таких открытий, скорее всего, является его постулат о том, что все мы движимы силой инстинктов. Куда Эрос поманит, туда и движемся. Все наши жизненные инстинкты в виде либидо находят разрядку только в сексуальном поведении. Мне сложно было спорить с Фрейдом именно теперь, когда желание возымело надо мной такую власть.

Еще Фрейд утверждал, что существует и второй инстинкт – инстинкт смерти. Он верил, что людям присуще стремление к смерти. Понять это сложно, да и не хочется, особенно когда ты влюблен. Сам Фрейд к пониманию этого пришел, соприкоснувшись с размышлениями Шопенгауэра. У меня до этого не дошли руки. Углубляться в эту тему не хотелось, я был полон жизни, как никогда раньше.

Смотря на десятитомник, я подумал о том, насколько скудны и поверхностны мои познания об основоположнике психоанализа. Все, что о нем знал я, основывалось на вырванных из контекста предложениях и абзацах, да еще и в чьей-то, пусть и профессиональной, но интерпретации. Необходимо было прочесть сами труды, со всеми логическими цепочками и умозаключениями, и только после этого я имел бы право принимать или отвергать его идеи. Всегда имеет смысл читать первоисточник. А до того нужно честно признать, что я не читал его работ и, соответственно, обсуждать данную тему не компетентен. Я снова почувствовал себя несведущим, желторотым птенцом.

– Я молюсь на Фрейда, – с этими словами Валерия Викторовна появилась в комнате, – чай идем пить?

Она обняла меня, проведя рукой вниз по спине. Это было вроде бы дружеское, секундное и ни к чему не обязывающее объятие, но у меня вскипела кровь.

– Артем, сколько можно, займись наконец чем-нибудь полезным! Он у меня парень умный. Всегда мне помогает, вычитывает и редактирует все мои тексты. Надумал создать мне сайт, сам делает. Но вот эти игры…

Валерия Викторовна нежно взъерошила его волосы. Артем отклонил голову и продолжил играть. А мы с Валерией Викторовной отправились на кухню.

– Смотри, какой красивый цветок у меня теперь живет, правда?

Валерия Викторовна наливала чай и улыбалась. Я смотрел на ее руки, которые еще минуту назад ласково погружались в шевелюру Артема. То ли от этой ее нежности к нему, то ли от содержания одного из томов (а я уже успел наткнуться на разделы удовольствие, сексуальность, любовная жизнь, фантазии, эротика, ревность и тому подобное), то ли от прикосновения, или от всего вместе, но я был страшно возбужден. Чтобы как-нибудь совладать со своими чувствами, нужно было на что-либо переключить внимание. Я попросил Валерию Викторовну дать мне «Лекции по введению в психоанализ» домой. Пока она ходила за книгой, я открыл кран, смочил виски холодной водой и сел на место. Она вручила мне книгу, и это было моим спасением. Я тут же раскрыл ее, якобы вновь просматривая содержание. Чтобы Валерия Викторовна не заметила, что со мной происходит, я спросил, почему нам она читала этих ужасных постмодернистов, а на курсе у Ани они изучают психоанализ и произведения зарубежной литературы.

– Этих ужасных, как ты говоришь, постмодернистов очень даже интересно анализировать. Принцип-то один. Автор создает какие-то образы, каждый образ он наделяет некими чертами своей личности, как правило, противоречивыми, и таким способом, иногда сам того не подозревая, прорабатывает свои внутренние конфликты. Писатели пишут и излечиваются, пишут вместо психотерапии. К тому же многие из них – мои коллеги, и со многими я знакома лично. К слову, о сублимации, о которой я говорила на нашей лекции. Если чувство не получает разрядки, если это безответное чувство или имеющее недопустимую форму, оно перерастает в невроз. Чувство рвется наружу и требует выхода, а разрядка не наступает в силу каких-либо причин или обстоятельств, тогда самый верный путь дать этот выход в творческом процессе, как сделал ты.

– Но я не…

– Скажу тебе по секрету, у меня тоже есть такая вещь. Точь-в-точь как у тебя, сплошное излияние чувств. Так что знай, я тебя понимаю. В твоем рассказе я узнала себя, какой была десять лет назад. Но запомни, издатели не любят чрезмерно эмоциональных авторов. У них в цене холодный ум и расчет. И это парадокс, потому что испокон веков все самое гениальное создавалось в сверхчувственном порыве. Посиди, я сейчас.

Валерия Викторовна долго отсутствовала. Я залпом выпил свой чай, и меня бросило в жар еще и от чая. Книга до сих пор оставалась открытой у меня в руках, и я начал просматривать первую главу. После первой страницы я сдался, сосредоточиться здесь и сейчас мне было не по силам. Вернулась Валерия Викторовна и протянула мне распечатанные листы.

– Держи! Это первый вариант, еще до редактирования. Но запомни, это пример того, как не нужно писать!

Интонация и улыбка, которые сопровождали слова Валерии Викторовны, сбили меня с толку. Я не мог понять, говорит ли она всерьез или шутит. В любом случае я собирался это прочесть и как можно скорее. Я буквально сгорал от нетерпения. Она спросила, не налить ли мне еще чаю. Я поблагодарил и кивнул. Снова передо мной были ее руки, близко. Я смотрел на них и невольно сравнивал с руками Марины Мирославовны. У г-жи Марины они были белые и изнеженные. Хозяйка дома налила чаю и себе.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.