Василий Александрович Стоякин
Гражданская война Михаила Булгакова

© Стоякин В.А., 2022

© Книжный мир, 2022

© ИП Лобанова О.В., 2022

От автора

«Мы бродили с моим другом по внезапно “заоранжевевшему” Киеву и размышляли, на что это похоже. Нас нельзя было назвать “оранжевыми”. Но и на классических “бело-синих” мы не тянули[1]. Скорее, два последних белогвардейца – оба коренные киевляне и оба любящие толпу, только когда она приобретает вид четко организованного армейского строя», – так писал Олесь Бузина.

И в 2004-м, и, тем более, в 2014 году для многих киевлян, да и не только киевлян, булгаковская «Белая гвардия» стала настольной книгой, а «Дни Турбиных» Владимира Басова – обязательной для просмотра лентой. Для многих актуальным стал и «Бег» Александра Алова и Владимира Наумова. Уж слишком яркими были аналогии между событиями, происходящими на наших глазах, и описанными Михаилом Булгаковым…

Казалось бы, как можно сравнивать смелого и хитрого гвардейского генерала Скоропадского с полуграмотным украинским чиновником Януковичем? Так их никто и не сравнивает. Просто, независимо от эпохи, верность остаётся верностью, а предательство – предательством.

Именно поэтому «Белая гвардия» – вне времени. А благодаря неповторимому киевскому ландшафту булгаковского Города, «Белая гвардия» остаётся особенно близкой киевлянам – как коренным, так и, надеюсь, понаехавшим (сам такой). А уж откровения очерка (фельетона) «Киев-город» вряд ли кого оставят равнодушными.

* * *

История же этой книжки началась намного раньше и без всякого осознания аналогий.

Скажу честно, Булгаков мне сначала не зашёл. Я садился за чтение «Мастера и Маргариты» несколько раз и не доходил даже до середины первой главы. И не потому, что тема не интересна или написано плохо. Нет. Меня просто раздражала мода на всё запрещённое, стремительно распространившаяся в 1980-е годы. Я, так же как Бузина, не люблю находиться в толпе. А в то время люди, вдруг открывшие для себя Солженицына, Ахматову, Цветаеву и вот, например, Булгакова, представляли собой именно толпу. Я, кстати, и сейчас уверен, что большая часть «открытий» того времени представляет интерес чисто статистический.

К счастью, среди моих тогдашних многочисленных знакомых нашёлся Вячеслав Фомушкин, ныне – кандидат экономических наук, доцент факультета госуправления МГУ, который не только с выражением прочитал мне первую главу, но провёл по Патриаршим прудам. Безотказный приём кстати – действительно цепляет.

В общем, ему удалось сломать моё недоверие. Я начал читать «Мастера и Маргариту». Прочитал раз, другой, третий… Потом, раз уж два романа были под одной обложкой (это было киевское издание «Белой гвардии» и «Мастера и Маргариты»), прочитал и первое произведение. Хотя тут тоже было сопротивление – слишком много было в детстве литературы о Гражданской войне со стороны красных, чтобы читать её ещё и со стороны белых. Однако очарование этой книги коснулось и меня.

Чтение «Мастера и Маргариты» – штука опасная. Рано или поздно начинаешь интересоваться – а что это за литераторы идут за гробом Берлиоза? В смысле понятно ведь, что Булгаков имел в виду кого-то из коллег по цеху, и наверняка читанных… Но вот кого?

Интерес этот до поры до времени был пассивным, пока не вмешался случай – друг нашей семьи Светлана Шматок сначала дала почитать, а потом и подарила «Жизнеописание Михаила Булгакова» Мариэтты Чудаковой. Книга была немедленно прочитана и вызвала больше вопросов, чем дала ответов. Потом пошла другая литература, новые, интересные факты…

Ещё с одним замечательным человеком я познакомился вне связи с Булгаковым, хотя в киевском музее писателя журналист и политтехнолог Евгения Стулова считалась (а может и сейчас считается) самой юной читательницей «Мастера и Маргариты». Мы узнали о наличии общего интереса, и я начал делиться с Женей своими открытиями. На каком-то этапе она меня спросила: «Вася, если ты так много знаешь, почему бы тебе не написать книжку?» Почему? Ну потому, что знаю я не так уж много и, главное, я не серьёзный исследователь, сидящий в архивах, а скорее публицист и популяризатор, опирающийся на уже имеющуюся литературу.

Последний бастион сломал шеф-редактор издания «Украина. ру» Захар Виноградов. Он, зная о моём хобби и исходя из очевидной аналогии киевских событий 1918 и 2014 годов, предложил мне вести еженедельную рубрику «Вокруг Булгакова». Старт проекту дал, правда, не я, а моя коллега Ольга Андреева, опубликовавшая 26 января 2020 года первую статью в серии. Увы, вскоре она покинула редакцию.

Статьи множились и множились, и за два с лишком года накопилась критическая масса, которую не стыдно было бы объединить в книгу. Благо, по инициативе нашего главного редактора Искандера Хисамова, начался выпуск серии книг «Библиотека Украины. ру».

Тут, конечно, пришлось пойти на жертвы – нельзя объять необъятное, а рассуждать о Мольере или МХАТе, что в привязке к творчеству Булгакова, что без, я не готов. При том, что считаю лучшей пьесой Булгакова «Кабалу святош», а лучшим большим произведением – «Театральный роман».

Остановиться же только на «Белой гвардии» и «Днях Турбиных», не затрагивая всех остальных произведений Булгакова, посвящённых Гражданской войне на Украине, оказалось невозможно. Невозможно оказалось и отказаться от описания биографии писателя и его окружения, которые сыграли роль в появлении его литературного наследия. Отдельного рассмотрения потребовала пьеса «Бег» и уже в процессе формирования книги проявилось понимание необходимости отдельной главы, освещающей неочевидный мистицизм са́мого реалистического произведения писателя.

Булгаков, Булгаковы и иные заинтересованные лица

От Подола до Девичьего Поля

15 мая 1891 года, в семье преподавателя Киевской Духовной академии Афанасия Ивановича Булгакова, родился первый сын, названный Михаилом. Именно он всемирно прославил фамилию, которую носили многие известные и популярные люди, как, например, философ о. Сергей Булгаков.

Биографии людей искусства – всегда трудный жанр. Как установить, какие именно жизненные обстоятельства подвигли автора на написание той или иной картины, особенно если между обстоятельствами и реализацией идеи прошло несколько лет, а то и десятилетий?

У Михаила Булгакова всё просто – почти каждое его произведение, включая фельетоны, автобиографично. Потому человек, прочитавший основные произведения этого писателя, может подумать, что довольно хорошо представляет себе его жизненный путь…

Киев

Семья Афанасия Ивановича была большой – в след за первенцем последовали ещё шесть детей. Жильё они меняли часто – родился Михаил на Подоле, затем семья сменила несколько квартир в Верхнем городе (на Кудрявской, в Бехтеревском переулке), опять на Подоле и только в 1906 году осели в доме № 13 по Андреевскому спуску – знаменитом «доме Турбиных».

Благодаря положению отца, Михаил получил возможность учиться в Первой киевской гимназии (сейчас – «жёлтый» корпус университета) на углу Университетского бульвара (сейчас – часть бульвара Шевченко) и Владимирской улицы. В первой (с 1911 года – Императорской Александровской) гимназии учились многие известные люди, в частности – нарком просвещения Анатолий Луначарский (его слово было значимым для разрешений или запретов произведений Булгакова).

Ученические времена в произведениях самого Булгакова практически не отражены, но, к счастью, они отлично описаны в «Повести о жизни» другого классика – Константина Паустовского.

Любовь Евгеньевна Белозерская, вторая жена Булгакова, рассказывала, что как-то Константин Георгиевич зашёл в гости, и они долго вспоминали школьные годы. Когда гость ушёл, Булгаков недоумённо спросил жену – о ком же это Паустовский рассказывал? Тот был совершенно уверен, что Миша Булгаков выделялся из числа соучеников ещё тогда…

В 1907 году скончался отец будущего писателя. К счастью, на положении семьи это почти не отразилось – объём материальной помощи семье оказался даже больше, чем зарплата кормильца, и государство продолжало оплачивать аренду квартиры (в те времена госслужащие сами жильё не оплачивали).

Творческие наклонности Михаила Афанасьевича проявились ещё в детстве. Свой первый рассказ «Похождения Светлана» он написал в семилетнем возрасте. На булгаковской даче в Буче существовал домашний театр, в котором Михаил бывал и режиссёром, и актёром, и драматургом. Он даже хотел стать оперным певцом, но, к счастью, не прошёл собеседование (вспомните Шервинского из «Белой гвардии»).

Дальше была учёба на медицинском факультете Киевского университета, который он окончил в 1916 году. Выбор этой специализации был связан с родными дядями: братья Варвары Михайловны – Николай и Михаил – были врачами в Москве. Николай Михайлович и его дом на Пречистенке позже появились на страницах «Собачьего сердца».

Правда, из университета он чуть не вылетел из-за бурного романа с Татьяной Лаппа, который закончился браком.

Увы, в университете Св. Владимира не нашлось такого талантливого мемуариста как Паустовский, и о студенческих годах Булгакова мы знаем гораздо меньше.

Черновцы – Никольское – Вязьма

В «Записках юного врача» есть эпизод, когда молодой врач образцово проводит операцию и получает заслуженный комплимент: «Вы, доктор, вероятно, много делали ампутаций? – вдруг спросила Анна Николаевна. – Очень, очень хорошо…» У героя рассказа это операция была первой самостоятельной… Так вот, это случай – не биографический.

В 1916 году Булгакова в армию не взяли, но дали возможность поработать в «Красном кресте» – он был хирургом в военных госпиталях Черновцов и Каменца-Подольского. По воспоминаниям Татьяны Лаппа, доктор Булгаков провёл десятки операций, в том числе – ампутаций.

И, вполне вероятно, встречался там будущий писатель с «первой шашкой империи» – генералом Фёдором Келлером, последним защитником гетманского Киева, выведенным в «Белой гвардии» под именем полковника Най-Турса.

После этой практики Булгакова отправили в глубокий тыл – село Никольское (сейчас не существует, само место – в нынешней Смоленской области), а потом – в Вязьму. Тогда существовала практика: отправлять опытных врачей на фронт, а их заменять молодыми дарованиями.

Надо сказать, что жителям Никольского изрядно повезло – по отзывам всех людей, знавших Булгакова в то время, он был превосходным врачом.

Жизнь в Никольском и Вязьме отражена в «Записках юного врача» и «Морфии». Да, именно там Булгаков стал наркоманом, снимая болевой синдром после инъекции противодифтерийного препарата. В начале 1918 года он, ценой сильнейшего напряжения воли и при помощи жены Татьяны, смог избавиться от зависимости, но детей после этого заводить боялся…

Дни Булгаковых

Весной 1918 года Булгаков вернулся в Киев и открыл практику частного врача-венеролога. И именно на это период пришлась та самая череда переворотов, которую он описал так: «по счёту киевлян у них было 18 переворотов. Некоторые из теплушечных мемуаристов насчитали их 12; я точно могу сообщить, что их было 14, причем 10 из них я лично пережил».

На закате правления гетмана он вступил в качестве врача в одну из офицерских дружин. Действительно поехал на сборный пункт, но вскоре вернулся – дружину распустили… История Алексея Турбина биографична только отчасти.

Затем он был мобилизован в петлюровскую армию, но при отступлении её из Киева дезертировал. Этот эпизод отражён в целом ряде произведений.

Если верить «Дням Турбиных», то жители дома на Андреевском спуске видели в большевиках чуть ли не освободителей. Может и так, но пока Киев был под властью красных, Булгаков прятался в Буче (Татьяна Николаевна, правда, уверяет, что большевики тут не причём – Булгаков боялся возвращения петлюровцев, из армии которых дезертировал).

После взятия Киева войсками Антона Деникина Булгаков пошёл служить врачом в Белую армию, и был отправлен на Кавказ.

Владикавказ

Кавказский период чрезвычайно важен с точки зрения становления Булгакова-писателя и сравнительно мало изучен, несмотря на то, что описан им самим в ряде произведений.

В составе Белой армии он служил врачом и даже был ранен (контужен в руку) в одном из боёв с восставшими горцами.

Именно в то время он начал печататься в газетах. Сотрудничал ли он с «освагом» («Осведомительное агентство» – отдел пропаганды Белой армии), точно неизвестно.

К моменту ухода белых из Владикавказа он заболел возвратным тифом, и вывезти его из города не представлялось возможным – врачи были уверены, что транспортировки больной не переживёт.

История спасения Булгакова в условиях массовых арестов бывших офицеров темна. Профессор РГГУ Ольга Этингоф считает, что Булгаков и известный литератор с дореволюционным стажем Юрий Слёзкин были арестованы ЧК и спасены благодаря вмешательству её деда – старого большевика Бориса Этингофа, который устроил их на работу в подотдел искусств. Доказательная база исследования выглядит не слишком убедительно, но Булгаков до конца жизни сохранял чувство глубокой благодарности Этингофу…

Именно в подотделе искусств Булгаков занялся драматургией, написал и поставил на сцене Первого советского владикавказского театра несколько пьес, некоторые из которых были отправлены в Москву – на конкурс.

И – удивительное совпадение. 21 октября 1920 года во Владикавказ, на заседание Кавказского бюро РКП(б), приехал Иосиф Сталин. Заседание было назначено на 28-е, но Сталин хотел ознакомиться с ситуацией (там имел место конфликт между облисполкомом и особым отделом Х армии).

В этот же день, вероятно – в честь приезда высокого гостя, в Первом советском театре шло премьерное представление пьесы М. А. Булгакова «Братья Турбины» (не путать с «Днями Турбиных» – это совсем другое произведение, построенное на другом историческом материале). Остальное не возбраняется додумать самим…

Москва

В конце сентября 1921 года Булгаков окончательно переселяется в Москву. Он отказывается от врачебного прошлого (даже скрывает наличие медицинского опыта) и занимается только литературным трудом.

С огромным трудом, переходя с места на место, он пишет, пишет и пишет, совершенствуя свой литературный стиль. В одной только газете «Гудок» в течение 1922–1926 годов вышло свыше 120 репортажей, очерков и фельетонов Булгакова.

Кстати, газета «Гудок», размещавшаяся в здании Воспитательного дома на Москворецкой набережной, оказалась настоящим питомником литературных талантов, в том числе – приехавших с территории Советской Украины. Тут работали Валентин Катаев, Илья Ильф, Евгений Петров, Константин Паустовский, Юрий Олеша, Лев Славин, Михаил Зощенко и многие другие.

Булгаков не останавливался на малых формах. Из-под его пера выходят повести «Похождения Чичикова», «Дьяволиада», «Записки на манжетах», «Багровый остров»… Бо́льшую часть этих произведений удаётся пристроить в печать (кроме «Собачьего сердца» – читавшие его партийные функционеры давали высокую оценку, но впервые повесть была издана только в 1968 году в Германии и Великобритании).

Впрочем, главным произведением этого периода осталась «Белая гвардия». Часть романа была опубликована в журнале «Россия», после чего к Булгакову обратился МХАТ, которому отчаянно нужна была современная пьеса. У Михаила Афанасьевича был не только роман, но и набросок пьесы, которую он начал писать для себя…

Процесс доработки постановки пьесы был блестяще описан самим Булгаковым в «Театральном романе». Надо только помнить, что в этом произведении описана работа не только над «Днями Турбиных», но также (и даже в большей мере) над «Кабалой святош» и «Последними днями». Да и сам «роман» был, скорее всего, не предназначен для широкой печати – это была записка об атмосфере и характере работы МХАТ, предназначенная для людей, понимающих, о чём идёт речь.

5 октября 1926 года пьеса была поставлена на сцене МХАТ и стала сенсацией – на протяжении длительного времени «Дни Турбиных» были самым востребованным спектаклем театра, собиравшим огромные кассы.

На фоне пришедшей литературной славы Булгаков серьёзно сменил стиль жизни – не только приоделся, но также съехал с «нехорошей квартиры» на Большой Садовой, развёлся с Татьяной Лаппа и женился на Любови Белозерской.

Впрочем, период благоденствия был не особенно долгим.

К 1930 году произведения Булгакова перестали печатать. Были запрещены к постановке «Бег», «Зойкина квартира», «Багровый остров», спектакль «Дни Турбиных» снят с репертуара. 28 марта 1930 года он написал письмо Правительству СССР с просьбой определить его судьбу – дать право эмигрировать из страны, либо предоставить ему возможность работать.

Сталин

18 апреля 1930 года в квартире Булгакова на Большой Пироговской раздался телефонный звонок. Звонил Сталин.

До последнего времени считалось, что Сталин и Булгаков никогда лично не встречались. Это не совсем так. Даже если исключить удивительное совпадение 1920 года, Сталин был большим любителем «Дней Турбиных», в литературе утверждается, что он смотрел спектакль не менее 15-ти раз (это неправда, но легенда красивая), а раз уж автора вызывали на сцену, то Сталин его видел. Но говорили они, документально, только один раз.

Во время телефонного разговора Сталин предложил подать заявление во МХАТ, на пост режиссёра. Булгаков подал. И его, разумеется, взяли.

Булгакова считают «любимым драматургом Сталина».

Объективные основания для этого есть. Обычно, приводят в пример ситуацию с «Днями Турбиных», а также то, что Булгакова, не скрывавшего своих не вполне советских настроений, не коснулись репрессии, под которые попали многие из его друзей и знакомых (здесь нужна ремарка – Булгаков не был сторонником коммунистов, но его нельзя назвать противником Советской власти – его устраивала любая прочная государственная власть).

Однако есть достаточно свидетельств того, что Сталин относился к «любимому драматургу» не так уж терпимо. Во всяком случае, большинство его пьес шли плохо, да и та же «Белая гвардия» в полном объёме при его жизни не была издана. В высшую литературную элиту СССР Булгаков не попал и квартиры в доме писателей в Лаврушинском переулке не удостоился. Для этого надо было прочно встать на партийную позицию, а Булгаков лишь мимикрировал – даже когда писал вполне большевистские либретто «Чёрное море» и пьесу «Батум».

В общем, Сталин относился к нему, как и к другим литераторам, потребительски – брал то, что считал нужным, давал то, что считал возможным. Опять же – в соответствии с заслугами. Так, как он их себе представлял.

Впрочем, осуждать Сталина тут не за что. Он ведь не только литературой занимался. Спасибо уже за то, что сохранил для нас Булгакова…

А что до цензуры… Под цензурой советские писатели подымались до нобелевских высот, как Шолохов. Без цензуры мы видим картину совершенно удручающую. Трудно избавиться от впечатления, что связь тут есть и она вовсе не в пользу свободы творчества.

Последние годы

В 1930–1936 годах Булгаков работал во МХАТе. Отношения с руководством театра складывались тяжело, да и как им быть лёгкими, если «Аристарх Платонович не разговаривает с Иваном Васильевичем с тысяча восемьсот восемьдесят пятого года»?

В «Театральном романе» имелись в виду бессменные руководители МХАТ – легендарные Владимир Иванович Немирович-Данченко и Константин Сергеевич Станиславский. Сложные отношения между двумя директорами становились даже предметом разбирательства ЦК ВКП(б).

Сам Булгаков ценил Станиславского и как режиссёра, и как актёра, хотя не понимал его систему. В результате, Станиславский, после пяти (!) лет репетиций «запорол» «Мольера». Сняли его, правда, по идеологическим соображениям, но работа над спектаклем очень плохо отразилась на моральном (да и на физическом) состоянии драматурга.

Немировича-Данченко Булгаков, напротив, не любил, а именно он поставил на сцене его пьесу «Последние дни» («Александр Пушкин») в 1943 году. Это была его последняя работа на сцене…

Кстати, в «Театральном романе» говорится, что «у таких людей, как Аристарх Платонович, лет не существует». И это действительно так – Немирович-Данченко был знаком с… Дантесом!

Так или иначе, но после снятия c репертуара «Мольера» Булгаков перешёл в Большой театр, где работал либреттистом. Там обстановка была значительно здоровее, не было интриг. Зато руководство театра, в первую очередь – Самуил Самосуд, отнюдь не было склонно считаться с политико-идеологическими предпочтениями автора. В результате, Булгаков делал не то, что ему хотелось, а то, что было нужно. Ну и, понятно, страдал.

Впрочем, надо понять правильно – Булгаков не был рыцарем в сверкающих доспехах. Он понимал правила игры и шёл навстречу пожеланиям цензуры. Писал, иногда, и совершенно верноподданические произведения. В том же «Батуме» не первое десятилетие ищут тщательно замаскированную идеологическую диверсию, которая спровоцировала запрет пьесы. А никакой диверсии не было – просто культ уже забронзовел и образ молодого Сталина на сцене был не к месту… Во всяком случае, таково было официальное объяснение отказа в постановке.

Именно в эти годы Булгаков сосредотачивается на написании своего «закатного романа» «Мастер и Маргарита».

Его верным помощником в это время была его третья жена – Елена Сергеевна Шиловская (в девичестве – Нюренберг), которую он в 1932 году отбил у высокопоставленного военного (генерал Евгений Шиловский вторым браком женился на дочери писателя Алексея Толстого, но до конца жизни считал нужным обеспечивать свою бывшую жену).

Михаил Афанасьевич Булгаков умер 10 марта 1940 года от наследственного гипертонического нефросклероза. Похоронен на Новодевичьем кладбище. На его могиле стоит камень, ранее бывший надгробием его любимого писателя – Николая Васильевича Гоголя.

Рождение писателя

По свидетельству Павла Попова: «Михаил Афанасьевич пережил душевный перелом 15 февраля 1920 года, когда навсегда бросил медицину и отдался литературе». Булгаков в то время вёл счёт по старому стилю, по новому же датой рождения писателя Булгакова является 28 февраля.

Попов не поясняет, что именно такого случилось с Булгаковым в этот день, но булгаковеды полагают, что биограф ошибся. 15 (28) февраля 1920 года ничего особенного с Булгаковым не случилось, зато во Владикавказе вышел первый номер газеты «Кавказ», в котором Булгаков числился журналистом. Кроме него там работали Юрий Слёзкин, Александр Амфитеатров, Дмитрий Цензор и другие, уже довольно известные журналисты и писатели.

К решению же отказаться от врачебной карьеры он подошёл ещё раньше. Свой ход мыслей сам Булгаков излагает в автобиографических «Необыкновенных приключениях доктора» так: «Довольно глупости, безумия. В один год я перевидал столько, что хватило бы Майн Риду на 10 томов. Но я не Майн Рид и не Буссенар. Я сыт по горло и совершенно загрызен вшами. Быть интеллигентом вовсе не значит обязательно быть идиотом… Довольно! (…) Проклятие войнам отныне и вовеки!» Последнее предложение ключевое – по особенностям своего образования Булгаков неминуемо становился военным врачом при любой власти. А именно участия в войнах он и хотел избежать (но в 1930-е годы состоял на воинском учёте и просил себя с него снять по причине полной деквалификации).

Опыт участия Булгакова в Гражданской войне сам по себе интересен, но в особенности он интересен, если учесть, что к журналистике (пока ещё только к журналистике) он пришёл во время службы в армии Антона Деникина.

События «Белой гвардии» заканчиваются в феврале 1919 года. В Киев входят большевики. Что же происходит с Булгаковым дальше?

Увы, дальше всё покрыто мраком неизвестной тайны – сам Булгаков, естественно, старался этот период в документах не освещать (даже при том, что, в отличие от Валентина Катаева, он, как врач, непосредственно в боевых действиях не участвовал). Его художественные произведения надёжным источником считаться не могут. Не очень точны и воспоминания Леонида Карума, который шурина недолюбливал. Потому булгаковеды тут вынуждены фантазировать.

Очень правдоподобно описал биографию писателя накануне «душевного перелома» Ярослав Тинченко в книге «“Белая гвардия” Михаила Булгакова». К сожалению, он не указал, на какие источники опирался, ссылаясь на её публицистический характер. Вообще-то историки умеют вставлять ссылки так, чтобы не травмировать читателя. Особого мастерства тут достиг аргентинский писатель Хорхе Борхес, ухитрявшийся ссылаться на источники даже в стихах… Но за отсутствием гербовой пишем на обычной.

Итак, в июле 1919 года большевики объявили в Киеве мобилизацию, под которую попадал и доктор Булгаков. Служить красным он не собирался и прятался в Буче. Татьяна Лаппа вспоминала, что еду они готовили на костре, спали в каких-то сараях, и было очень страшно.

31 августа 1919 года Киев был взят Добровольческой армией. Там была интересная история, потому что в город сунулись также петлюровцы, но она не имеет отношения к биографии Булгакова.

Началась регистрация и проверки офицеров. Контрразведка тщательно просеивала людей, выискивая большевистских и петлюровских агентов. Однако Булгаков прошёл проверку быстро. По мнению Тинченко, ему помогли Леонид Карум, вернувшийся в город 6 сентября, и Юрий Гладыревский (прототип Шервинского). Тинченко считает, что последний был белым разведчиком, однако признаёт, что документальных подтверждений этого обстоятельства не существует.

После проверки Михаил Афанасьевич получил назначение на должность военного врача во Владикавказский военный госпиталь. Почему его отправили именно на Кавказ, а не под Орёл, где разворачивалось решающее сражение Гражданской войны, так и осталось непонятным.

Так или иначе, Тинченко опровергает версии Бориса Соколова, который считал, что Булгаков всё же был призван в Красную армию, но из неё дезертировал и перешёл на сторону терских казаков, и Виктора Петелина, по которой Булгакова никуда не призывали, а он по своей инициативе поехал на Кавказ обеспечить дезертирство и возвращение домой двоюродных братьев Николая и Константина «Японцев».

12 сентября Булгаков выехал из Киева с Карумом и сестрой Варварой (они направлялись в Крым).

Уже из Владикавказа он вызвал жену телеграммой. Впрочем, в госпитале он надолго не остался и уже в начале октября был назначен полковым врачом в 5-й Александрийский гусарский полк (знаменитые «чёрные гусары») в Грозном, который фактически был только сформирован на основе небольшого отряда бывших гусаров. В 1904–1906 годах этим полком командовал граф Фёдор Келлер, ставший в «Белой гвардии» полковником Най-Турсом.

В октябре 1919-го – январе 1920 года Булгаков принимал участие в боях в районе Чечен-аула и Шали-аула (по некоторым сведениям, во время этих боёв он был контужен). Александрийский полк в это время действовал совместно с терскими и гребенскими казаками, а также с Апшеронским пехотным полком (его солдат Булгаков называет кубанцами). Это нашло отражение в «приключениях доктора», герой которых приписан к терским казакам.

После окончания рейда Булгаков отвёз раненых в Пятигорск. Тинченко допускает, что во время этой поездки он стал свидетелем крушения поезда, описанного в «Приключениях доктора».

Примерно в декабре 1919-го – январе 1920 года Булгаков уволился по состоянию здоровья. Судя по булгаковскому фельетону «В кафэ», у него было три врачебных свидетельства, освобождавших от службы. Два из них легко идентифицируемы – это удостоверения, выданные в Вязьме и Сычёвке, а третье, скорее всего, получил при увольнении во Владикавказе.

По собственному свидетельству Булгакова, приведённому в одной из автобиографий, его литературная деятельность начиналась так: «как-то ночью в 1919 году, глухой осенью, едучи в расхлябанном поезде, при свете свечечки, вставленной в бутылку из-под керосина, написал первый маленький рассказ. В городе, в который затащил меня поезд, отнес рассказ в редакцию газеты. Там его напечатали. Потом напечатали несколько фельетонов. В начале 1920 года я бросил звание с отличием и писал».

Дотошные булгаковеды установили, правда, что это не вполне так, – свой первый рассказ «Похождения Светлана» (не забываем, что это имя было введено в широкий оборот Василием Жуковским только в начале XIX века) Булгаков написал в семилетнем возрасте. Примерно в 1913 году Булгаков написал рассказ «Огненный змей» – об алкоголике, которому во время приступа белой горячки явился змей и сжёг его (любопытно, что появился это сюжет после того, как Булгаков впервые попробовал наркотик). В 1917 году, в Никольском, по свидетельству Татьяны Николаевны, он описывал свои наркотические кошмары, где фигурировала какая-то женщина и змей же… (Булгаков был к змеям неравнодушен, что нашло отражение в повести «Роковые яйца».) Однако первая публикация Булгакова относится именно к 1919 году.

Сохранились три публикации того времени: памфлет «Грядущие перспективы», очерк «В кафэ» и известный в отрывках рассказ с подзаголовком «Дань восхищения». Вероятно, Булгаков успел опубликовать ещё несколько статей, но вряд ли много.

Булгаков в это время был певцом патриотического долга и воинской дисциплины, ратовал за борьбу с большевизмом.

«Грядущие перспективы» были опубликованы в газете «Грозный» 26 ноября 1919 года. Судя по всему, это первая печатная публикация Булгакова. Именно её имел в виду писатель в приведённом выше автобиографическом фрагменте. В этой статье Булгаков был оптимистом – обещал, что «белое» дело победит, но «нужно будет платить за прошлое неимоверным трудом, суровой бедностью жизни. Платить и в переносном, и в буквальном смысле слова. (…) Платите, платите честно и вечно помните социальную революцию!».

«В кафэ» был опубликован в «Кавказской газете» (Владикавказ) 5 января 1920 года. Борис Соколов по содержащимся в тексте косвенным выводам предполагает, что в это время Булгаков уже работал в прессе. Сам очерк – довольно типичный для белогвардейской публицистики того периода призыв идти в армию, а не сидеть в кафе.

Рассказ «Дань восхищения» (его точное название неизвестно – возможно, «Юнкер» или «Мать юнкера») опубликован в «Кавказской газете» 18 января или 18 февраля 1920 года. Это рассказ о событиях 1917 года в Киеве, в которых принимал участие Николай Булгаков, будучи юнкером Алексеевского инженерного училища.

Дискуссионным остаётся вопрос о работе Булгакова в ОСВАГе – информационно-пропагандистском органе Белой армии. Сам Булгаков такую работу отрицал, и это было логично – отрицал он её на допросе в ОГПУ. С другой стороны, ОСВАГ с февраля 1919 года официально именовался «Отдел пропаганды при правительстве Вооружённых сил Юга России». Как говорилось в анекдоте: «таким нехитрым путём Штирлиц водил за нос людей Мюллера».

Ну а потом была поездка в Пятигорск. Девлет Гиреев считает, что в сентябре 1919 года на излечении в Пятигорском госпитале находился больной тифом двоюродный брат писателя Николай Петрович Булгаков. Впрочем, мнением Гиреева можно пренебречь – его книга выдумана примерно целиком.

Первоначально собирался отправить туда жену, но в результате поехал сам. По дороге назад он заболел возвратным тифом. В сознание после тяжелейшей болезни он пришёл уже при Советской власти.

«Укрой меня своей чугунной шинелью!»

Эта фраза взята из письма Булгакова своему другу и первому биографу Павлу Попову в письме от 25 января 1932 года. Обращается писатель к своему литературному учителю Н. В. Гоголю, точнее к его памятнику работы Николая Андреева, который сейчас стоит на Никитском бульваре, перед домом, где Гоголь прожил последние годы и сжёг второй том «Мёртвых душ».

Булгаков считал Гоголя своим литературным учителем. И это совершенно справедливо: в творчестве обоих писателей мы видим поразительное сочетание реализма, фантастики, мистики и сатиры.

Только шли писатели в противоположных направлениях: Гоголь начал с малороссийской фантастики, а закончил религиозно-мистической поэмой, великолепно замаскированной под произведение «критического реализма»; Булгаков, напротив, начал с внешне реалистичной «малороссийской оперетки» (с мощной мистической подкладкой) и закончил фантастическим романом, над многообразием мотивов которого исследователи бьются по сей день.

Кстати, именно роман «Мастер и Маргарита», а вовсе не малороссийские сказки Гоголя, поставил в сложное положение советское литературоведение. С момента первой публикации стало понятно, что речь идёт об одном из величайших произведений XX века, но оно… фантастическое. А фантастика считалась литературой развлекательной. Пришлось делать исключение, хотя классики о приниженности фантастики не знали и клепали её, не глядя на литературоведческие авторитеты.

Впрочем, вернёмся к Булгакову и Гоголю. Начнём с мистики. Булгаков встречался с Гоголем трижды. Как это может быть? Может, если признавать существование нескольких реальностей…

Первый раз в 1918 году Булгакову привиделось во время наркотической ломки, что к нему зашёл «низенький остроносый человечек с маленькими безумными глазами», зло взглянул на него и погрозил пальцем (эта сцена узнаётся потом в «Мастере и Маргарите» – Булгаков сделал мастера похожим на Гоголя). Через время после этого Булгаков избавился от наркотической зависимости.

Второй раз это было в Москве, примерно в 1927 году: человек, похожий на Гоголя, указал Булгакову дом, в котором жила Елена Сергеевна Шиловская – будущая третья жена писателя.

Третий раз это было в 1932 году, когда Булгаков занимался инсценировкой «Мёртвых душ» (считая это занятие совершенно бесперспективным – по его мнению, поэму инсценировать нельзя) – Гоголь явился к нему во сне и за что-то его строго отчитывал. Уж не знаем – то ли за то, что взялся за гуж, говоря, что не дюж, то ли за недооценку собственных творческих возможностей. Пьеса по «Мёртвым душам» получилась великолепной, хотя главным её героем стал не Чичиков, а сам Гоголь…

Было ли это на самом деле? Мы должны помнить, что Булгаков – великий мистификатор, или, простыми словами его второй жены Любови Белозерской – «притворяшка». Так что вопрос лишён смысла – Михаил Афанасьевич хотел, чтобы об этих встречах знали…

Неоднократными были и творческие встречи Булгакова с Гоголем. Одним из первых сравнительно больших произведений Булгакова был большой фельетон «Похождения Чичикова», прямо происходящий от гоголевского персонажа. Начинается произведение словами: «в царстве теней, над входом в которое мерцает неугасимая лампада с надписью: “Мёртвые души”, шутник сатана открыл дверь». Чем не зачин для «Мастера и Маргариты»? А ведь это 1922 год…

Среди поздних работа Булгакова – интереснейший сценарий художественного фильма по «Ревизору». Писался он в 1934 году по заказу «Украинфильма». Его конкурентом был Виктор Шкловский (тот самый – прототип Михаила Шполянского из «Белой гвардии»). Главную роль в фильме должен был играть Сергей Мартинсон (вы его помните – это мистер Фрэнкленд, отец Лоры Лайонс). Увы, фильм не был снят.

Да и другие произведения писателя носят на себе явную печать гоголевского стиля, смешивавшего реалистичные бытовые наблюдения, поданные в виде гротеска, с мистикой.

Появляются в произведениях Булгакова и вполне гоголевские персонажи – тут тебе и чёрт-искуситель (вспомним манёвры, которые исполняет Луна в «Мастере и Маргарите»), и ведьмы (например, Явдоха из «Белой гвардии» – «у нас в Киеве все бабы, которые сидят на базаре, – все ведьмы»).

Или взять вот такие два периода:

«Это было какое-то беспрерывное пиршество, бал, начавшийся шумно и потерявший конец свой. (…) Всякий приходящий сюда позабывал и бросал всё, что дотоле его занимало. Он, можно сказать, плевал на своё прошедшее и беззаботно предавался воле и товариществу таких же, как сам, гуляк, не имевших ни родных, ни угла, ни семейства. (…) Здесь были те, у которых уже моталась около шеи веревка и которые вместо бледной смерти увидели жизнь – и жизнь во всём разгуле» («Тарас Бульба»);

«Город жил странною, неестественной жизнью, которая, очень возможно, уже не повторится в двадцатом столетии. Свои давнишние исконные жители жались и продолжали сжиматься дальше, волею-неволею впуская новых пришельцев, устремившихся на Город. (…) Извозчики целыми днями таскали седоков из ресторана в ресторан, и по ночам в кабаре играла струнная музыка, и в табачном дыму светились неземной красотой лица белых, истощённых, закокаиненных проституток» («Белая гвардия»).

Возвращаясь к письму Павлу Попову – речь в нём шла о возобновлении постановок «Дней Турбиных», и сопровождалось оно вполне булгаковской историей (или, скорее, вполне булгаковской мистификацией). По словам Булгакова, у них появилась новая домработница – девица «трагически глупая». И вот: «15-го около полудня девица вошла в мою комнату и, без какой бы то ни было связи с предыдущим или последующим, изрекла твёрдо и пророчески:

– Трубная пьеса ваша пойдёть. Заработаете тыщу.

И скрылась из дому.

А через несколько минут – телефон».

Так же к категории «булгаковщины» относится и история камня, который по сей день служит ему надгробием. Елена Сергеевна Булгакова рассказывала эту историю так:

«Я никак не могла найти того, что бы я хотела видеть на могиле Миши – достойного его. И вот однажды, когда я по обыкновению зашла в мастерскую при кладбище Новодевичьем, – я увидела глубоко запрятавшуюся в яме какую-то глыбу гранитную. Директор мастерской на мой вопрос объяснил, что это Голгофа с могилы Гоголя, снятая с могилы Гоголя, когда ему поставили новый памятник. По моей просьбе, при помощи экскаватора, подняли эту глыбу, подвезли к могиле Миши и водрузили. (…) Вы сами понимаете, как это подходит к Мишиной могиле – Голгофа с могилы его любимого писателя Гоголя».

Сейчас этот рассказ является общим местом у булгаковедов, но доверять приходится исключительно Елене Сергеевне – никаких независимых доказательств того, что речь идёт именно о том самом камне, привезённом из Крыма кем-то из братьев Аксаковых в подарок Гоголю, увы нет. Хотя по внешним признакам это именно он (геологи, впрочем, полагают камень типичным скорее для Урала, чем для Крыма).

P. S. Фраза «все мы вышли из гоголевской шинели», к которой явно адресуется «чугунная шинель» Булгакова, приписывается Ф. М. Достоевскому. Его Булгаков знал и любил. Смысл фразы – в следовании той литературной школе реализма, ярким представителем которой был Гоголь.

В действительности фраза появилась в серии статей французского критика Эжена де Вогюэ «Современные русские писатели». Это типично французский оборот и касается он не только Достоевского, но также Тургенева и Толстого.

Странная идея объявить писателя-фантаста с сильным религиозно-мистическим уклоном «реалистом» появилась ещё при жизни Гоголя и жива по сей день. Впрочем, в XIX веке появление в фантастическом сюжете настоящих живых людей, а не картонных персонажей эпохи романтизма, и правда было откровением.

Судьба юного врача

Вся проза Михаила Булгакова в той или иной степени автобиографична. Некоторые произведения (например, повесть «Тайному другу») в принципе представляют собой автобиографию. Не являются исключением и «Записки юного врача», которые он начал писать ещё в Никольском и опубликовал в 1925–1926 годах в журналах «Медицинский работник» и «Красная панорама».

В этом цикле рассказов описан довольно важный период жизни Булгакова – его работа земским врачом в селе Никольское Сычёвского уезда Смоленской губернии. Сейчас это село не существует, как и больница, в которой он работал. Место (оно обозначено установленным в 2011 году камнем-памятником) находится в двух километрах от деревни Извеково, в Новодугинском районе.

Булгаков попал в Никольское по распределению. Во время войны он не был призван в армию по состоянию здоровья (хотя некоторое время работал в военном госпитале в Черновцах и Каменце-Подольском в качестве врача «Красного Креста»). В это время профессиональных земских врачей направляли в армию, а заменяли их врачами, которые служить не могли.

Булгаков заменил доктора Иду Генценберг (она вообще Григорьевна, но сами инициалы И.Г. заставляют вспомнить Иду Геркулановну Ворс из «Мастера и Маргариты»). Впрочем, судя по тексту рассказов, Булгаков считал своим предшественником не её, а работавшего в больнице до 1914 года Леопольда Смрчека, который не только оборудовал больницу по последнему слову медицинской техники того времени, но и вёл активную общественную и научную деятельность, публиковался в специализированных изданиях.

По документам врачебная практика Булгакова началась 12 октября 1916 года. Татьяна Лаппа потом вспоминала: «Была жуткая грязь. 40 вёрст ехали весь день. В Никольское приехали поздно, никто, конечно, не встречал. Там был двухэтажный дом врачей. Дом этот был закрыт; фельдшер пришёл, принёс ключи, показывает – “вот ваш дом”».

Согласно штатному расписанию земской больнице полагалось иметь два врача, но по причине военного времени Булгаков был один. Кроме того, штат больницы включал фельдшера, двух фельдшериц-акушерок и сторожа.

Больница формально относилась к Никольскому, но на практике стояла отдельно. На расстоянии прямой видимости от неё находилась усадьба Высокое, принадлежавшая Шереметевым (в графских теплицах автор «Роковых яиц» потом вывел змей и крокодилов). Состояла больница из собственно больничного корпуса на 24 койки (плюс два места в родильном и восемь – в инфекционном отделении), дома врача и отдельного флигеля, в котором проживал младший персонал.

Больница обслуживала девять волостей Сычёвского уезда с 295 селениями и более чем 37 тысячами жителей. Учитывая это, не удивительно, что в официальном документе земской управы значится, что в период с 29 сентября 1916 года по 18 сентября 1917 года (даты по старому стилю) Михаил Афанасьевич принял 15 361 (!) амбулаторного больного (42 человека в сутки), а на стационарном лечении пользовал 211 человек. Один список проведённых операций чего стоит: «ампутация бедра 1, отнятие пальцев на ногах 3, выскабливание матки 18, обрезание крайней плоти 4, акушерские щипцы 2, поворот на ножку 3, ручное удаление последа 1, удаление атеромы и липомы 2 и трахеотомий 1; кроме того, производилось: зашивание ран, вскрытие абсцессов и нагноившихся атером, проколы живота (2), вправление вывихов; один раз производилось под хлороформенным наркозом удаление осколков раздробленных ребер после огнестрельного ранения». Это при том, что по профилю Булгаков был не хирургом, а педиатром. Впрочем, благодаря опыту работы в военных госпиталях, хирургический опыт у него был.

Работа началась буквально сразу после приезда. По воспоминаниям Татьяны Лаппа, «в первую же ночь, как мы приехали, Михаила к роженице вызвали. Я сказала, что тоже пойду, не останусь одна в доме. Он говорит: “Забирай книги, и пойдём вместе”. Только расположились и пошли ночью в больницу. А муж этой увидел Булгакова и говорит: “Смотри, если ты её убьёшь, я тебя зарежу”. Вот, думаю, здорово. Первое приветствие. Михаил посадил меня в приёмной, “Акушерство” дал и сказал, где раскрывать. И вот прибежит, глянет, прочтёт и опять туда. Хорошо, акушерка опытная была. Справились, в общем».

Одной из главных забот Булгакова стала организация венерологической службы. В это время была вспышка сифилиса, опять-таки связанная с войной (разносили его вернувшиеся с фронта солдаты), и Булгакову много приходилось этим заниматься. Это предопределило его будущие занятия в Киеве.

Важным был финансовый аспект. Доктор Булгаков получал 115 руб лей в месяц, а с доплатой от земства – 125. Для сравнения: офицеры получали от 55 руб лей в месяц (жалованье подпоручика) до 325 рублей – у полковника.

На работе он находился не всё время. Например, в феврале-марте он ездил в Москву, Саратов и Киев, где повидался с родственниками и забрал диплом в Киевском университете. В это время он стал свидетелем революционных событий в самом неприглядном их виде (правда, автору книги, свидетелю двух майданов, трудно представить себе «приглядную» сторону революции).

1 октября 1917 года Булгаков был переведён в вяземскую больницу, где возглавлял инфекционное и венерическое отделения. А в феврале 1918 года добился увольнения со службы по состоянию здоровья и вернулся в Киев.

Именно в Никольском Булгаков стал наркоманом: он отсасывал плёнку у больного дифтерией ребёнка – чтобы избежать заражения, принял вакцину, вызвавшую сильнейшую аллергию, а чтобы избавиться боли и отёков, принял морфий… От этой болезни ему удалось избавиться только в Киеве.

Надо сказать, что даже в этих глухих местах Михаил Афанасьевич, потрясающий бабник по жизни, смог обеспечить себе разнообразное женское общество.

Во-первых, он там жил с женой и даже обеспечил ей беременность. Правда, имея в виду условия жизни, пришлось делать аборт.

Во-вторых, сама Татьяна Николаевна вспоминала, что Булгаков ухаживал за вдовой помещика Василия Герасимова, жившей в находившейся неподалёку усадьбе Муравишники (в «Записках» больница именуется «Мурьинской»).

В-третьих, в ноябре 1940 года друг детства Булгакова Александр Гдешинский, отвечая на просьбу Надежды Булгаковой-Земской, вспомнил «упоминание о какой-то Аннушке – больничной сестре, кажется, которая очень тепло к нему относилась и скрашивала жизнь». Как установили булгаковеды, речь шла о Степаниде Лебедевой, ставшей прототипом одного из персонажей рассказа «Морфий». В «Морфии» Аннушка – тайная жена главного героя, доктора Полякова, но намекал ли Булгаков на свои подлинные отношения с этой женщиной, мы, понятно, никогда не узнаем. Впрочем, по мнению Паршина, под именем Аннушки имеется в виду всё же Татьяна Николаевна, тем более что она тоже хотела работать в больнице, но медперсонал возмутился – негоже жене доктора…

В общем, материала для писательской работы было очень много, и писать Булгаков начал ещё в Никольском. Судя по всему, это были первоначальные наброски «Морфия».

Ну а уже позже появился цикл «Записки юного врача», включающий рассказы «Полотенце с петухом», «Стальное горло», «Крещение поворотом», «Вьюга», «Тьма египетская» и «Пропавший глаз». Обычно сюда же относится и рассказ «Звёздная сыпь» (он был обнаружен в черновиках и опубликован Лидией Яновской только в 1981 году), а также уже упоминавшийся «Морфий».

Писатель и морфий

Морфинизм (наркомания) Булгакова – тема неприятная в основном потому, что она «хайповая». Всегда существует большой соблазн связать произведения писателя с его «увлечением», что-то «объяснить» в его творчестве при помощи наркотиков. Впрочем, в творчестве Булгакова тема морфинизма действительно отразилась самым непосредственным образом.

Тут, однако, никакой загадки нет – это рассказ «Морфий», который относится к тому же хронологическому и тематическому слою, что «Записки юного врача». То, что рассказ этот вполне автобиографичен, признала первая жена писателя Татьяна Лаппа, и подтвердил Леонид Карум (муж сестры писателя – Варвары).

Естественно, всякая автобиографичность натянута. В «Морфии» у доктора Полякова нет жены (Татьяна Николаевна вообще из творчества Булгакова как-то выпала) и он кончает жизнь самоубийством. Булгаков выжил, причём выжил в значительной степени за счёт поддержки жены.

Впрочем, с наркотиками было связано три эпизода жизни Булгакова.

Развлечение

Попробовать наркотик – достаточно типичный жизненный опыт молодого человека, что в начале XX, что в начале XXI века. Сейчас, например, по данным исследований, наркотики хоть раз в жизни пробовали порядка 10 % населения как Украины, так и России. Естественно, в большинстве случаев этот опыт разовый и никаких последствий не имеет. Тем не менее на Украине около полумиллиона человек, которые периодически употребляют наркотики, в том числе – до 200 тысяч наркозависимых.

Не стал исключением и Булгаков. По воспоминаниям Татьяны Николаевны, «однажды, не то в 1913, не то в 1914 году (Ему было 22 или 23 года. – В. Ст.) Михаил принёс кокаин.

Говорит: “Надо попробовать. Давай попробуем”. (…) У меня от кокаина появилось отвратительное чувство. Отвратительное. Тошнить стало. Спрашиваю: “А ты как?” – “Да спать я хочу”. В общем, не понравилось нам».

«Надо попробовать»… Достаточно типичная мотивация. Чего уж тут.

Кстати, сестра Михаила Афанасьевича Надежда позже писала Татьяне Николаевне: «Я помню, что очень давно (в 1912–1913 годах), когда Миша был студентом, а я первокурсницей-курсисткой, он дал мне прочитать рассказ “Огненный змей” – об алкоголике, допившемся до белой горячки и погибшем во время её приступа: его задушил (или сжёг) вползший к нему в комнату змей».

Есть, разумеется, соблазн связать приём наркотика и начало литературной деятельности. Скорее, всё же рассказ появился на основе прослушанных в университете лекций.

Необходимость

«Наркомания по необходимости» возникла у Булгакова летом 1917 года, когда он уже работал земским врачом в селе Никольское.

По версии, которая описана в рассказе «Морфий» и в воспоминаниях Татьяны Николаевны, «привезли ребенка с дифтеритом (…) Михаил стал пленки из горла отсасывать и говорит: “Знаешь, мне, кажется, пленка в рот попала. Надо сделать прививку”. Я его предупреждала: “Смотри, у тебя губы распухнут, лицо распухнет, зуд будет страшный в руках и ногах”. Но он всё равно: “Я сделаю”. И через некоторое время началось: лицо распухает, тело сыпью покрывается, зуд безумный… А потом страшные боли в ногах. Это я два раза испытала. И он, конечно, не мог выносить. Сейчас же: “Зови Степаниду”. Я пошла туда, где они живут, говорю, что “он просит вас, чтобы вы пришли”. Она приходит. Он: “Сейчас же мне принесите, пожалуйста, шприц и морфий”. Она принесла морфий, впрыснула ему. Он сразу успокоился и заснул. И ему это очень понравилось. Через некоторое время, как у него неважное состояние было, он опять вызвал фельдшерицу. Она же не может возражать, он же врач… Опять впрыскивает. Но принесла очень мало морфия. Он опять… Вот так это и началось».

Морфий в то время был основным обезболивающим средством (он и сейчас так используется). Есть, кстати, версия, что морфий Булгаков мог попробовать ещё весной 1916 года – на фронте. Однако никаких подтверждений этому нет.

Любопытную информацию опубликовала Ольга Жук в статье «М. Булгаков и Де Квинси: история одного сюжета»: «Наркозависимость среди врачей и медицинского персонала явление нередкое, более того, привычное и вполне понятное, легко объяснимое. Немецкий врач и фармаколог профессор Луис Левин в 1924 году приводил данные о морфинизме среди европейских медиков: это 40,4 % врачей и 10 % их жён. С одной стороны, врачи понимают, что они делают, понимают они и как лучше использовать терапевтический потенциал наркотика. Но врачи ещё в большей степени, чем остальные, имеют склонность к самообману, полагая, что они контролируют ситуацию (наркотик), а не наркотик контролирует их. С другой стороны, неограниченный и даже ограниченный доступ к наркотикам – этически, научно и фактически позволяет проводить эксперименты и манипуляции на себе».

Кстати, Татьяна Николаевна тоже принимала морфий в Никольском – Булгаков ей дал, когда у неё были сильные боли в животе. Но: «я отвратительно себя чувствовала после этого. Не то чтобы возбуждение какое-то, сонливость. И началась рвота. А он – прекрасно».

В Киев Булгаков вернулся законченным наркоманом. Выглядел очень плохо, был вспыльчивым, постоянно требовал от жены морфий. Даже пытался стрелять в неё.

Лечением (не прямым – косвенным, через жену) Булгакова занялся друг семьи, а в будущем – отчим писателя, доктор Иван Воскресенский. Он предложил разбавлять морфий дистиллированной водой. Удивительно, но этот нехитрый приём привёл к позитивному результату – весной 1918 года (по другим предположениям – весной 1919-го) Булгаков от наркомании полностью вылечился и смог открыть венерологическую практику.

Понятно, что просто замена наркотика водой привести к такому эффекту не могла. Булгаков сам хотел избавиться от наркомании. Он понимал, что его обманывают, и активно участвовал в этом обмане.

Врачи, кстати, отмечают высочайшую клиническую достоверность «Морфия». Автор всё или почти всё описал предельно честно… Есть также мнение, что наркотические элементы есть и в бреде больного тифом Турбина в «Белой гвардии», но, например, Юрий Виленский в книге «Доктор Булгаков» считает, что это не так.

Последние дни

Осенью 2015 года группа ученых из Израиля и Италии проанализировала 127 случайным образом отобранных страниц оригинальной рукописи «Мастера и Маргариты», которые были проданы на аукционе в 2014 году. В статье для журнала Journal of Proteomics они утверждают, что на страницах обнаружено высокое содержание морфия, который мог попасть на бумагу через пот и слюну.

Так что же, действительно правы те, кто утверждает, что Сатана являлся Булгакову в наркотических видениях?

Нет. Наибольшая концентрация морфия встречается на страницах из глав, работу над которыми мастер продолжал до последних дней жизни (порядок редактирования известен по дневнику Елены Сергеевны Булгаковой).

Работу над романом Булгаков начал в 1928 или 1929 году. В первой редакции это был «Роман о дьяволе» (названия менялись) – сатирическая фантасмагория. Среди действующих лиц тогда не было ни мастера, ни Маргариты. В начале 1930 года Булгаков свой незаконченный роман сжёг.

В 1933 году он возобновил работу над романом, но в октябре, после ареста Николая Эрдмана, опять сжигает часть черновиков. Работа, однако, продолжалась, и роман был в основном закончен в мае 1939 года. Булгаков всё равно был им недоволен и продолжал редактирование до 16 января 1940 года. После этого работать он уже не мог. 10 марта Булгаков умер.

Считается, что роман так и остался незаконченным. Например, ряд авторов указывают на то, что в окончании романа присутствуют несколько вариантов сцены смерти мастера и Маргариты.

Так при чём же тут морфий? При том же, что и в Никольском – в сентябре 1939 года Булгаков внезапно начал слепнуть. Довольно быстро был поставлен диагноз – гипертонический нефросклероз, из-за которого умер его отец.

Смерть была очень мучительной. Друг писателя, драматург Сергей Ермолинский, вспоминал: «Обычные дозы снотворного перестали действовать. И появились длиннющие рецепты, испещрённые каббалистическими латинизмами. По этим рецептам, превосходившим все полагающиеся нормы, перестали отпускать лекарства нашим посланцам: яд. Мне пришлось самому пойти в аптеку, чтобы объяснить, в чём дело».

Сильнейшим болеутоляющим средством являлся морфий. Булгаков принимать его не хотел, но другого выхода не было…

Однако влияния на сюжет книги вынужденный морфинизм последних дней писателя не оказал. Повторимся, что книга в целом была дописана до обострения.

«За тебя, Тася, бог меня покарает!»

Лидия Яновская пишет: одна ценительница Булгакова «начала своё письмо к Т.Н. с прочувствованной речи на ту же тему: вот… вы прошли рядом с великим писателем… не поняли… не разглядели… Взбешённая Татьяна Николаевна отправила полученное письмо своей корреспондентке обратно». Т.Н. – первая жена писателя, Татьяна Лаппа (Булгакова, Кисельгоф).

Если во всей этой истории есть кто-то недооценённый, то это сама Татьяна Николаевна. Да, она не понимала художественных замыслов своего мужа и, в результате, он «Белую гвардию» посвятил не ей, как это изначально предполагалось, а Любови Белозерской. И даже контрамарку на «Дни Турбиных» не подарил. Да, она в сколько-нибудь узнаваемом виде в произведениях Булгакова не фигурирует, в отличие от Елены Сергеевны – Маргариты (впрочем, Белозерской в этом отношении тоже не слишком повезло – её домашнее имя (Лю)банга досталось собаке…). Но без неё, конечно, никакого писателя Булгакова не было бы. А возможно не было бы и человека.

Благодаря литературоведу и психологу Леониду Паршину у нас есть замечательная запись многочасового интервью с Татьяной Николаевной.

Родилась она 5 декабря 1892 (по паспорту – 1896) года в Рязани, в семье столбового дворянина, служащего казённой палаты Николая Николаевича Лаппа́ (ударение на последний слог, предки его были из Прибалтики). Отец в большой (шестеро детей) семье был авторитетный и культурный – участвовал в постановках любительских театров.

Семья часто переезжала – после Рязани был Екатеринослав, Омск и, наконец, Саратов. По тем временам – отнюдь не глухая провинция, а один из самых богатых и культурных городов Поволжья, наряду, например, c Нижним Новгородом.

Именно оттуда она летом 1908 года поехала в гости к тётке Софье Николаевне, которая по работе во Фрёбелевском институте (готовил воспитательниц и учительниц) сдружилась с Варварой Михайловной Булгаковой. Причём отношения были настолько тёплыми, что дети Булгаковых запросто останавливались у Софьи Лаппа на Большой Житомирской, когда летом семья была на даче, а у них дела были в городе. В 1908 году Михаил сдавал экзамены, а Татьяне был нужен человек, который бы показал город… Михаил называл её Тасей.

Забавно, что знакомство детей обеспечила Варвара Михайловна и она же первая за голову схватилась, наблюдая за развитием романа… Беспокоиться, откровенно говоря, было из-за чего – Михаил даже учёбу забросил, учился семь лет вместо пяти. К тому же, по мнению родных, молодые люди были безответственны и не приспособлены к семейной жизни (Вера Булгакова: «как они подходят друг другу по безалаберности натуры!»). Татьяна, например, готовить не умела. Тем не менее закончилось всё хорошо – семейный священник Булгаковых о. Александр уговорил Варвару Михайловну сменить гнев на милость.

Татьяна, по настоянию отца, год проработала классной дамой в училище (впечатления остались самые жуткие – девушки там были крупнее её и совершенно недисциплинированные), а летом 1912 года переехала в Киев для учёбы на историко-филологическом отделении Высших женских курсов (в этом здании сейчас находится МЧС Украины). Она там действительно проучилась полгода и бросила – ей это было не нужно, да и за обучение надо было платить…

26 апреля 1913 года Михаил и Татьяна обвенчались. С фотографий 1910-х годов на нас смотрит миниатюрная, худощавая, большеглазая фея. Для того времени – совершенно очевидный «неформат». Впрочем, в женских воспоминаниях писанный красавец Булгаков тоже характеризуется как «некрасивый».

Что можно сказать об этой семейной паре, не впадая в бытописательство и не повторяя биографию самого Булгакова?

Во-первых, именно неприспособленная для жизни Татьяна показала железную волю и дважды спасла Булгакова в самом прямом, физическом смысле этого слова – помогла ему излечиться от наркомании и никуда не повезла в 1920 году из Владикавказа, где он лежал при смерти, больной возвратным тифом. Он ещё недоволен был… Как же – под большевиками остался!

Во-вторых, именно Татьяна выручала непутёвого мужа из всех сложных передряг – по частям продавала золотой браслет, носила на рынок вещи, готовила еду из невесть чего в голодной Москве…

В-третьих, Михаил был ревнив, но, при этом, верным мужем отнюдь не был. Даже в сычёвской глуши он ухитрился найти пару барышень, за которыми, как говорила Татьяна, «немного ухаживал». А уж что было в Москве, особенно, когда Булгаков стал популярен… Жене он говорил: «тебе не о чем беспокоиться – я никогда от тебя не уйду». Она не верила и даже раз ударила его. Кстати, правильно не верила.

В-четвёртых, Татьяна Николаевна дважды была беременна.

Первый раз – ещё до свадьбы и заводить ребёнка было самоочевидно рано. Второй раз – во время проживания в Никольском. Там, понятно, рожать ребёнка было нельзя, даже без учёта наступившего дальше смутного времени. К тому же Булгаков боялся последствий своего морфинизма (более у него детей так и не было). По словам Татьяны, аборт ей делал дядя писателя Николай Покровский, по сообщениям некоторых биографов – сам Булгаков. То ли аборт был неудачен, то ли сыграло свою роль отсутствие прочного брака, но у Татьяны детей не было тоже (она говорила Паршину, что никогда их не хотела).

В-пятых, со временем их отношения зашли в тупик.

Автор одной из последних по времени (и одной из лучших) биографий Булгакова Алексей Варламов считает, что разлад был предопределён отсутствием у Т. Н. Лаппа духовного развития. Будучи идеальной парой для Булгакова-врача, она стала неинтересной Булгакову-писателю. Критической точкой отношений считается момент, когда Татьяна Николаевна не поняла сцены молитвы Елены в «Белой гвардии». Прав исследователь или нет, судить не можем, хотя для обоих расставание было крайне тяжёлым.

В марте 1925 года они развелись. Фраза из заголовка была сказана Булгаковым при расставании… Он попросил Татьяну Николаевну не рассказывать об их совместной жизни, и она соблюдала этот запрет до 1975 года, когда к ней приехала Яновская.

В 1933 году Татьяна встретилась с братом друга Булгакова Ивана Крешкова Александром и в 1936 году уехала с ним в Иркутскую область, где тот работал педиатром. Из её оговорки в интервью Паршину следует, что она до последнего надеялась на возвращение Булгакова, но после брака с Е. С. Шиловской в 1932 году оставила надежды. Крешков её ревновал и уничтожил всё, что было связано предшественником. После смерти Булгакова приехала в Москву, побывала на могиле. Только тогда узнала, что Михаил хотел её увидеть накануне кончины. Видимо – прощения попросить.

После войны гражданский брак с Крешковым распался, Татьяна Николаевна переехала в Харьков. Прожила она там, правда, недолго – вернулась в Москву, устроилась на работу библиотекарем и встретила друга Булгакова адвоката Давида Кисельгофа, с которым познакомилась ещё в 1923 году. Они женились и в 1947 году уехали в Туапсе. В 1974 году Кисельгоф умер.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Во время событий 2004 года «оранжевые» – сторонники «проевропейского» кандидата Виктора Ющенко, «бело-синие» – «пророссийского» Виктора Януковича. Эти персонажи играют в истории роли, схожие с ролями Симона Петлюры и Павла Скоропадского.

Вернуться