Анна Долгарева
Красная ягода. Чёрная земля
Сборник стихов

* * *

© Долгарева А. П., текст, 2023

© Полякова Н. Г., фото, 2023

© ООО «Издательство АСТ», 2023

О стихах Анны Долгаревой

Однажды ты пропустишь момент, когда из боли можно получить стихотворение. Так всегда раньше бывало: вдруг становится больно (с чётким поводом или без чёткого повода, только как предчувствие, неважно), и эта боль как трамплин – ещё немного и ты забудешь о ней, тебя заполнит что-то другое – сдавленное дыхание: его надо выпустить из грудной клетки, а оно не выпускается; ну давай тогда, тебя же учили: та-та-та-та-та, та-та-та, ну что ты как не родной? (А ты и не родной.)

А вот сейчас ты этот момент пропустил.

Тогда стихотворение в тебе начинает умирать. Это очень неприятное чувство.

я пропустила момент,
когда боль моя стала больше меня,
и я разучилась поэтической речи.
потому что стихи я брала из солнечного огня

Анна Долгарева (она долгая, она не на «ё») иногда кажется немного юродивой – если можно быть немного юродивой. Юродивый, кстати, не обязательно добрый, он может быть темным, несправедливым. Но он в любом случае странный. Ему какие-то свои птицы поют, мы их не слышим.

Самый известный пример женщины-юродивой – Ксения Петербургская. У неё внезапно умирает муж, причём без церковного покаяния, и вот уже на похоронах она появляется одетая в его камзол, кафтан, штаны и картуз. Армейские цвета: зелёный и красный. Ксения Блаженная (как потом её назовут, но сперва, конечно, так не называли – её появление в таком виде вообще было б скандалом, если бы не жалость соседей) в своим 26 лет выглядела совершенно сумасшедшей.

Однажды ты пропустишь момент, когда из боли можно сделать просто бабий вой, пусть страшный, долгий, но хотя бы понятный, и вдруг совершишь странный шаг: попробуешь шагнуть на небо, не покидая землю. Нельзя сказать, что это очень приятный путь. Как тебе там, Ксеньюшка? Между небом и землей? Я так и думал – не очень.

Кстати, я не знаю, как будет названа книга. Аня написала: «Нечаянная река» или «Живое». И то, и другое это тоже, собственно, между небом и землёй. Река течёт, в ней небо отражается: водораздел небесного, водного и земного, к тому же нечаянный. «Живое» тоже – короткая вспышка между «ещё нет» и «уже никогда». Первое, что бросается в глаза, когда общаешься с автором этой книги вживую: Анна Долгарева выглядит всегда немного потерянной.

Ни хорошего, ни дурного
О тебе никогда не скажу.
У меня есть русское слово,
И его ледяная жуть.

Это хорошее определение – ледяная жуть слова. У Лескова есть прекрасная и страшная повесть – «Житие одной бабы». Если забыть о всей ледяной жути сюжета и оставить только основную мысль (но жуть всё равно наплывёт на неё, оледенив), то она проста: всё, что у нас есть спасительного – это любовь, без которой, и потеряв которую, можно сойти с ума.

Человек затеряется в этом снегу, в этой весне, в этом поле. Он сошёл с одного ума, а в другой не пришёл. Он застрял между небом и землёй. Между болью и стихотворением. Ему нужно только одно – да где ж это взять?

Всё, что я есть, – отмечено ею.
По большому счёту,
Я вообще ни о чём не умею,
Кроме любви.

Впрочем, человек может затеряться и в собственной книге.

Поэтические книги не созданы для того, чтобы читать их навылет, страницу за страницей: тут перелистнем, не прочитав (это нормально), где-то просто страницы склеились, а тут отвлеклись и книгу закрыли. Сборники стихов – это же не повесть, там не надо следить за сюжетом, хотя там сюжет есть, он просто подземный, подводный. Стихи читают, открывая наугад. Вот тут. Вот тут. Теперь ближе к середине.

Мне бы очень хотелось, чтобы этот текст не потерялся.

* * *

Не ищи себя в зеркалах, раз настала осень.
Я сижу в вагоне, он идёт среди сосен,
я давно никого в отражениях не встречаю.
Передайте ему, что я по нему скучаю.

Голубой вагон идёт куда-то на север,
мой осенний ад привычен и ежедневен.
Проводник приносит стакан горячего чаю.
Передайте ему, что я по нему скучаю.

Осень – это время ехать на север и запад,
автостопом и электричками – в стылый запах
чёрной влажной земли. Путь дождями обозначаю.
Передайте ему, что я по нему скучаю.
Передайте ему, что я по нему скучаю.
Передайте ему, что я по нему скучаю.
Передайте ему, что я по нему скучаю.

Однажды ты допишешь стихотворение, и боли не станет.

Дмитрий Воденников

«Это я иду к тебе…»

Это я иду к тебе.
Это я иду по шиповнику, по камням,
голая, точно родившаяся на свет.
Без брони, камуфла, без запаса галет —
это я не здесь уже,
и ещё и не там,
но я точно знаю: я есть.

Это я иду.
вся в крови, как от перерезанной пуповины,
через марево от пожара и крик совиный,
я иду по углям, я иду по льду,
и не видят мои глаза ни на шаг вперёд,
что-то страшное за спиной у меня идёт,
дышит в спину и тянет вниз,
но я точно знаю: не обернись.

Потому что есть только любовь и её закон,
принимающий тех, кто беззащитен и обнажён,
кто не боится пройти сквозь лес,
лес, где не живёт ни одна дорога,
и сухие ветки за рёбра трогают,
это я – есть.

Это я – иду.
Это мой неумелый язык любви,
Господи, благослови.
Я ходила в ад, но не вечно ведь жить в аду.
Я иду к тебе.
Я иду.

Декабрь 2019

«Когда я пишу, как видела мёртвых людей…»

Когда я пишу,
Как видела мёртвых людей,
Разбитые окна, сожжённые крыши,
Как стреляли и жгли,
И не было правды среди земли,
И казалось, что нет и выше,
Как над зимней степью кричали вороны,
Как пальцы прилаживались к патронам,
То это я пишу о любви.

Когда я пишу,
Как подыхали мы в девяностых,
Как полыхали кресты на погостах,
И чёрные с головы до пят проходили женщины,
И чёрным становилось всё на земле,
То это я пишу как умею,
Пишу вслепую во мгле,
Это я пишу о любви.

И о чём бы я ни писала,
И кричала бы ни о чём,
Она была посреди всего —
Ангел с горящим мечом,
Когда хоронили,
Когда расставались,
Когда кольцо надевала на мёртвый палец,
Она была среди чёрных,
Изломанных, сгоревших людей,
Она была ветер степной,
И звон колокольный.
И я говорю о ней.

Всё, что я есть, – отмечено ею.
По большому счёту,
Я вообще ни о чём не умею,
Кроме любви.

Декабрь 2019

Прости

слово «прости» растёт, вырастает из
лёгких и сердца, становится деревом Иггдрасиль,
больше земли становится, больше моря
и заслоняет идущую с севера осень,
кошку с котятами возле входа в подвал,
пьяных бомжей у магаза 24,
всё заслоняет слово «прости».

*

детсадовцы, двое,
такие круглые в своих ста одежках
шелестят по осеннему парку,
держатся за руки крепко, преочень крепко,
а то налетит ветер,
подхватит поодиночке,
унесёт за синие леса,
за далёкие города,
котик братик, спаси меня, котик братик,
так вот, держитесь крепко.

*

видела двух стариков, идущих из магазина,
он с тяжёлыми сумками, она его держит под руку
и причитает: «Лёшенька, не оступись».
лужи затянуты льдом, и они семенят,
словно две птицы, чудесных два алконоста,
неприспособленных для земли.

*

через свинцовую осень с запахом смерти,
через дороги в асфальтовых серых заплатках
через кленовые листья в дырочках тления
происходит слово «прости»
пульсирует в бурой земле, где спят семена.
господи, даждь нам прощение
даждь как дождь
каждому, как золотой шар,
чтобы никто не ушел,
не остался в тёмном углу, ковыряя стенку,
не лёг на ночь спать не помирившись,
чтобы мы все стояли живые
мокрые, словно только родившись
и принимали прощение, льющееся с небес,
и сами бы всех простили, и всё бы стало совсем хорошо.

Сентябрь 2019

«Не бывало у меня ни дома, ни крова ещё…»

Не бывало у меня ни дома, ни крова ещё.
Перед Богом мы все бездомны и все наги.
Любовь – это когда приносишь свои сокровища,
Бережно раскладываешь их перед другими.

Вот, посмотри, это плюшевый мой медведик,
Я тебе скажу его тайное имя, ты наклонись.
Вот мой лес, он нетронут и заповеден,
Его нет на картах, но если посмотришь вниз,

То в нём растут невиданные цветы и травы,
Посмотри, это мой папоротник, он цветёт.
Нет у меня крова, закаты мои кровавы,
Но вот мои сокровища, вот мой серебряный мёд.

Вот, посмотри, это пластмассовый мой солдатик,
Сражавшийся на самой настоящей войне.
Можешь взять его поиграть, мне не жалко, мне хватит.
Вот мои сокровища, ничего у меня лучше нет.

Слушай меня, пожалуйста, сказка моя простая:
Жил да был солдатик в заповедном лесу…
Белая вьюга, страшная меня заметает,
И сокровища мои глупые, и медведика, и лису.

Декабрь 2018

Три стихотворения о Марии

«Восходила, сияла над ней звезда…»

Восходила, сияла над ней звезда,
подо льдом шумела живая вода,
просыпались деревни и города,
напоенные светом новой звезды.
Сквозь закрытую дверь пробиралась стынь,
по-над полом тихо ползла туда,
где сидела она, на руках дитя
обнимая. Снаружи мороз, свистя,
запечатывал накрепко все пути,
чтоб чужой человек не сумел прийти.
На дверных петельках темнела ржа.
И она сидела, Его держа,
и она бы молила Его не расти,
чтоб стирать пелёнки, кормить из груди,
оставаться не Богом – её дитём,
не ходить этим страшным терновым путём,
оставаться маминым счастьем, днём
абрикосово-жарким, чтоб был – человек,
и никакой Голгофы вовек.
Чтобы всё как у всех, чтоб не знать никогда
этих мук нелюдских, чтоб от горя не выть…
Но уже восходила над нею звезда,
и уже торопились в дорогу волхвы.
И уже всё пело про Рождество.
Потому не просила она ничего,
только всё целовала ладошки Его
и пяточки круглые у Него.

Январь 2016

«Говорит ей: «Ну потерпи, ещё немного, терпи, терпи»…»

Говорит ей:
«Ну потерпи, ещё немного, терпи, терпи»,
а она качается на осле,
живот до носа.
И ответила бы: «терплю»,
но в горло въедается пыль,
пыль израильских серых песчаных заносов.
А он-то, Иосиф, всё суетится,
ведёт в поводу осла,
думает: как она, бедная,
лишь бы в дороге не родила,
вот дойдём-то до Вифлеема,
и там первая же гостиница, чайник чаю, тёпленькая вода,
пусть она ляжет, ляжет хотя бы, да.

А она качается на осле,
думает: «не может быть, чтобы это уже начало».
Пыль в лицо въедается.
От боли бы закричала,
но чего тут кричать, чем поможешь,
капли пота ползут по коже,
вот и Осе и так нелегко, а она помолчит, помолчит.

В Вифлееме он бросается от одной гостиницы до другой.
Как это нету мест, ну хоть для нее для одной,
Хоть койко-место, хоть от подсобки дайте ключи.

И везде головой качают, все места закончились,
только нули.
Извините, ничем не можем помочь.
В Израиле наступает ночь,
Но звезды ещё не взошли.

Он находит конюшню.
Маша, говорит, ну и что, ты немножечко потерпи.
(А она отвечает: «терплю»),
Посмотри, тут чисто и мягко, ложись и спи,
я воды принесу, я очень тебя люблю,
а она говорит: «началось».
Ко лбу прилипли волны волос,
побелела рука,
это – ещё не страдать,
чистая ткань,
тёпленькая вода.
И восходит звезда.

И всё становится лучше – теперь уже навсегда.
И чего ты плачешь, не плачь, не плачь,
Смерти нет отныне, не бойся,
а только любовь,
и выходят волхвы
из-за дальних восточных холмов,
слышен смех людей, и пение звезд, и ржание кляч.

Декабрь 2019

«А воздух жаркий и липкий, и так его мало…»

А воздух жаркий и липкий, и так его мало.
Пропустите, говорит, пропустите, я Его мама,
но её, конечно, не пропускают,
ад хохочет, трясётся и зубы скалит,
торжествует.
А она говорит: дайте мне хоть ручку Его неживую,
подержать за ручку, как в детстве,
я же мама, куда мне деться.

Вот она стоит, смерть перед ней, в глаза ей смеётся,
Пасть у смерти вонючая, зрачки-колодцы,
Смерть идёт по земле, истирает гранит и крошит,
а она отвечает:
маленький мой, хороший,
ты уж там, где ты есть, победи, пожалуйста, эту дрянь.
ты вот ради этого, пожалуйста, встань,
открывай глаза свои неживые, незрячие.

И плачет, сильно-пресильно плачет.

Он войдёт в её дом через три дня.
Мама, скажет, мама, послушай, это и правда я,
Не плачь, родная, слушай, что тебе говорят:
Мама, я спустился в ад, и я победил ад,
Мама, я сделал всё, как ты мне сказала.
Смерть, где твоё жало?

Апрель 2018

«В диких реках, где рыбы заснули давно…»

В диких реках, где рыбы заснули давно,
В мёртвых чёрных озерах, не тронутых льдом,
Я ныряю на самое тинное дно,
В дикий омут глухой, где песок и темно,
Это значит любовь.

Почему, говорю, так нельзя, чтоб меня
Сразу взяли на облако, в люльку бы лечь,
И качали, качали, качали б, храня,
От печалей и ран, и чтоб платьице снять,
Но любовь моя слово и речь.

Вот она: человек и другой человек,
И все раны да шрамы на теле у них,
Это рыбы слепые на дне тёмных рек,
Это ты, уходящий с вокзала во снег,
Словно в белый пророческий стих.

Почему в облаках, где теряется вес,
Мне нельзя спать и слушать, как ты мне поёшь,
Но мы странные звери, чьё сердце суть лес,
Если добрая сказка без страшных чудес,
То она обязательно ложь.

Но пока что возьми меня на руки, пой,
Что мы живы сейчас, будем живы весной,
И что любишь меня навсегда.
Даже если не выпустит омут глухой,
Ледяная речная вода.

Январь 2020

«Сделала куклу из веток и ниток…»

Сделала куклу из веток и ниток, за собою таскает.
Это, говорит, душа моя неприкаянная,
Неприткнутая, по белу свету шастает, мается,
Усталая, слепоглухонемая.

А я вот ей сделаю чистенькую постельку,
Положу на белые простыни, да у стенки,
Буду петь-напевать ей песни,
До самой весны буду петь ей тихие песни,
И она оттает, оттает, воскреснет.

Какой нынче белый снег над нами в Москве,
пронизанной поездами,
И я гляжу на звезду, и в голову целит звезда мне
Снайперским прицелом, и я упаду в сугроб
с невидимой дырочкой на виске.
Господи, прими нас в нашей тоске.

Все мы тут зайчики, лисоньки, потрепанные игрушки,
Изорвавшиеся книжки,
Разбившиеся фарфоровые пастухи и пастушки
В советском серванте, в маленьком городишке.

Все мы тут ходим, ждём, чтобы нас подобрали,
Чтобы назвали любимыми, но снег летит неустанно,
Засыпает наши лица, дома и страны,
И целит в висок звезда,
И простираются магистрали.

Февраль 2020

«когда вот так: горбатые домята…»

когда вот так: горбатые домята
и сморщенная мокрая рябина,
и на полях разобранных и смятых
лежит трава – мы помним о любимых.

и так ещё: от чёрно-снежных ёлок
вечерний горизонт – слегка мохнатый,
и на берёзах тоненьких и голых,
туман и снег – как сахарная вата —

то мы тут ходим со своей любовью,
больные ходим со своей любовью,
и носимся со внутренней любовью,
и производим мир своей любовью.

а мир и сам – гляди же – происходит:
горчит во рту вода, листва опала,
и птицы с ней взлетели в небо, хоть и
укрыты мы от неба одеялом —

из серого и тёплого, как в детстве,
из сахарного снега и из облака.
а мы тут носим – никуда не деться —
вот это, что стозевное и обло.

храни тебя от чёрного пространства,
от космоса голодного ночного —
горячее дыханье лиса-братца,
и снег, и человеческое слово.

Ноябрь 2016

«Такая морозная русская эта тоска…»

Такая морозная русская эта тоска,
И мелкие капли во мгле происходят лениво.
Я стала невидима, стала, как пепел, легка,
И ветер несёт меня там, где качаются ивы
И медленно от берегов замерзает река.

Я лёгкая, словно не плакала, не цвела,
В степи не венчалась, в костре никогда не горела,
Как будто бы девочка, мамин цветочек, была,
И нежные щёки, и пухлое белое тело,
А стала прозрачной, прозрачной и чёрно-белой.

Является ветер – приходит в движение всё:
Камыш пожелтевший, и длинные ивы, и птицы,
Как будто тележное сдвинулось колесо,
Как будто сейчас уже что-то, наверно, случится,
И пятна тумана мелькают, как белые лица.

Еще пол-движенья – и всё побелеет, зима
Укроет замёрзшие травы и старую лодку.
Зажгутся костры и откроются закрома,
И выйдет из леса оленица-первогодка.
И если я не полюблю, то сойду с ума.

Ноябрь 2019

«Оленей гонят к новым берегам…»

Оленей гонят к новым берегам
И пастбищам. Охотник жжёт в костре
Игрушки дочери и старую одежду,
Всё, что в дорогу не возьмёшь с собой.
Здесь жили, здесь оленей выпасали
Без малого осенний целый месяц,
И здесь похоронили и отца.
Он тут лежит, на дровяном настиле
Среди подмокших серебристых мхов,
И он уже не снимется с кочевья.
Охотник жжёт истрепанную шапку,
Глядит в костёр, а из костра глядят
Зеленоглазые седые духи тундры,
Ещё не уходящие на север,
Ещё не покидающие племя,
Ещё не растворившиеся в зимах.
Они ещё являются шаманам,
Они ещё поют под звуки бубна,
И видно их, когда горит костёр,
Костёр, где племя жжёт свои пожитки,
Чтоб выдвинуться к пастбищам другим.

Ноябрь 2019

«Были у девочки цветок на окошке…»

Были у девочки цветок на окошке,
Мама да две подобрашки-кошки,
Белая да рыжая, и так они славно жили,
Дружили с соседями, здоровались даже с чужими,
Покупали летом черешню и вишню,
Радовались, если солнце на небо вышло,
Радовались, если дождь стрекотливый.
Рыжая кошка хвост распушала длинный,
Белая кошка мурчала.
И длилось их счастье без конца и начала.

Но однажды к девочке пришла смерть, и так она
ей говорила:
«Никогда так не будет вечно, кончатся силы,
Заберу я у тебя маму, заберу и рыжую кошку,
Заберу и белую, и тебя посажу в лукошко
С твоими беленькими косичками, розовыми ноготками,
Унесу туда, где всё становится камень,
Где одна чернота, где нет никакого дальше.
И цветок на окошке зачахнет даже».

И заплакала девочка, и плакала, а потом встала
И пошла по рельсам из ржавого металла,
Мимо заводов и кладбищ, мимо ГЭС и АЭС,
И дошла до севера, где миру конец.

И она стояла, и лежала вокруг вода,
Много тысяч веков лежала вокруг вода.
И были лишь камни, да волны, да птичья драка,
И тогда в девочке вдруг не стало никакого страха.
Потому что была её голова скалою и камнем,
И были старыми рельсами руки с розовыми ноготками,
И цветы эдельвейсы росли из тела,
А девочка стояла, говорила, смотрела,
И волосы её были брызгами океана,
И было ей смешно и странно,
А страха не было вообще никакого.
И тогда она смерти сказала такое слово:

«Ничего не возьмёшь ты, я стала сильнее камня,
С белыми косичками, розовыми ноготками,
Лишённая страха, как северная вода.
И никого не возьмёшь ты у меня никогда».
И когда она вернулась, мама стала немного старше,
И кошки, но это не было больше страшно.
И она сказала: «Мама, я видела смерть,
но я стала её сильней,
Я тебя и кошек никогда не отдам ей,
И налей, пожалуйста, суп.
Ибо мы живы в любви и пребудем
До самых архангельских труб».

Сентябрь 2019

«Никто не называл её бабой Шурой…»

Никто не называл её
бабой Шурой —
исключительно Александрой Петровной,
бывало, как выйдет она за калитку,
как пойдёт со спиною ровной,
как у студенточки,
так и матерятся восхищённо вслед,
как и не бывало шестидесяти лет.

А судьба как у всех, чего там такого,
вышла замуж рано за тракториста Смирнова,
смирным и был, любил её, помер в сорок,
посадила шиповник и астры на земляной взгорок.

Учила детей в школе, своих пацанов растила,
ухажёры, конечно, были:
как пойдёт она вечером по долине стылой,
по мареву из полыни, так сердце станет,
пригласить бы на танец,
да она всё с детишками,
а если не с ними, то с книжками.
А как вышла на пенсию, так чего начала:

Набрала стройматериалов, фанеры, стекла
и принялась мастерить
летательный аппарат без топливного тягла.
По-простому – лодчонку и два крыла.
Объясняла про экологию,
дескать, время нефти ушло,
дескать, как прекрасно будет летать в магазин
в соседнее, к примеру, село.
«А потом, – говорила она, – я встану однажды рано
и улечу в рассвет к Смирнову моему Степану».

«Думаете, – говорила, – самолёты разве долетают до рая?
У них же выбросы, топливный след, отрава сплошная,
а вот я на лодочке моей полечу,
да за лес, за поле на ней полечу,
полечу по солнечному лучу…».
Двадцать первый век, в библиотеке есть Интернет,
выяснили, конечно, что шансов нет,
но почему-то смотрели,
почему-то ей не мешали,
как она в расписанной розами шали
забивает гвозди, паяет пластик.
Добрый вечер, Александра Петровна,
помочь ли чего, здрасте.

Просто однажды она закончила эту лодочку,
птиченьку свою, перепёлочку,
и все собрались
так на площади и стояли,
словно гипсовые советские изваяния,
а она в свою лодочку забралась,
надела очки, сощурила глаз
и полетела.

И как она летела, боже мой, как она летела.

Сентябрь 2019

«Рыбак отходит вечером от моря…»

Рыбак отходит вечером от моря
и думает, что море стало ближе,
но, может, просто высоко прилив.
Туман осенний, сумерки и морок,
туман дорогу меж деревьев лижет,
в нём тонут птицы, тонут корабли.
Рыбак идёт домой. Шиповник красным
набряк, под ягод тяжестью согнулся,
желтеют листья, сохнут лепестки.

В тумане непрозрачном и безгласном
отчётливо битьё морского пульса.
Не заслонись, не подними руки.

Рыбак идёт, улов приносит к дому,
он рыб на сушку на верёвку нижет
среди боярышниковых кустов.
И засыпает, а морской, знакомый,
шуршащий голос делается ближе,
подходит, в крошку берег размолов.

Подходит к дому, плещется у окон.
И оживают умершие рыбы,
плеснув хвостами, уплывают вдаль.
И выпотрошенный вплывает окунь
в морскую глубь, в сиреневые глыбы,
и бьёт хвостами длинная кефаль.

Оно повсюду – шепчет, пахнет солью
и водорослями, живёт и дышит,
в сады заходит, улицы, дома.
И не преграда ни заборов колья,
ни стены, ни пороги и ни крыши,
оно неотвратимо, как зима.

Наутро птица в небо торопливо
летит всё дальше от домов неброских
и от земли дедов, дядьёв, отцов.

И лишь одна старуха у отлива
всё ходит, собирает вещи, доски,
и янтари, и кости мертвецов.

Сентябрь 2019

«Родиться бы заново, немой и красивой…»

Родиться бы заново, немой и красивой
Русалкой на берегу холодного моря,
Ходить бы на берег во время прилива,
Встретить бы человека с сотней историй,

Выйти бы к нему на сушу, слушать бы долго,
Поселиться бы с ним в старом кирпичном доме,
Морские камни и ракушки поселить на полках,
По ночам выгибаться в сладкой истоме.

Родиться бы тёплой и мягкой, нужной родиться,
Уметь бы печь пироги, а я не умею,
Я умею кричать, как больная птица,
Я умею сбрасывать кожу, как делают змеи.

Я умею находить мужей, но не умею дома,
Я за десять лет сменила седьмой город,
И в итоге я сама себе незнакома,
И если рассказывать, то пережимает горло.

А теперь я стою на берегу холодного моря,
И сама ему рассказываю сотню историй,
Присаживаюсь на корточки, глажу его руками,
А море оставляет мне ракушки свои да камни,
И говорит: ну что же ты, девочка, ну не плачь, не надо…

Сентябрь 2019

«а душу мою спрятали в деревянный крест…»

а душу мою спрятали в деревянный крест
да и покатили по кочкам, по кочкам,
в ямку бух.
в долину ручья, да на крутой взъезд,
где птица Сирин рябину недозрелую ест,
где цветёт то папоротник, то лопух.

схоронили среди цветов,
ивы над ручьём, словно волосы утопленницы,
в ручье лежат мертвецы,
ловят краешек неба, серебрист, васильков.

а я что, хожу без души,
смерть-водой омываю своё лицо,
смерть-вода по телу катится, тихо шуршит,
помнишь, сколько в ней мертвецов?

все они теперь милы мне и хороши,
я зову их, словно братцев меньших:
«выходи на расписное да на крыльцо,
выходи, кто мал, выходи, кто сед,
небывалый встречать рассвет.

Январь 2019

«Марья ходила по краешку Белого моря…»

Марья ходила по краешку Белого моря,
Белое море было чёрным и синим,
Было оглушительное и немое.
Марья ставила камень на камень, просила:

«Сердце моё ходит по далёким дорогам,
Девять тысяч демонов на дорогах этих,
Я молилась людскому богу, звериному богу,
Но не допросилась даже и об ответе.

Нож в дверном косяке истекает кровью,
Утром гляжу на землю, а она бурая и намокла.
Ты верни его мне. Я пойду по острым камням,
по болотам клёклым,
Я дойду до самого до земного краю.
Одеялом из трав я его укрою.

Буду петь ему песенку, исцелятся и раны, и горе,
Девять тысяч демонов рассыплются да рассеются.
Ты возьми меня, белую Марью, Белое море,
Ты верни моё сердце».

Каменные сейды стояли немы и строги.
Ветер солёные брызги нёс в деревеньку.
Белое море глодало Марьины ноги,
Слизывало кожу с них помаленьку.

Июнь 2019

«Но сохрани мою мать…»

Но сохрани мою мать (на кухне – плита),
пахнущую теплом,
а также, с пузом зализанным
толстого и дурацкого моего кота,
бабушку, сидящую у телевизора,
позже, весной, похороненную на окраине,
но где я помню, ещё совершенно живую,
да – сохрани нас в своей несказанной тайне,
не позволяй разлететься, исчезнуть впустую,
пусть мы останемся – вечные и живые
так – перед пропастью чёрной последнего часа —
голые, мы стоим пред Тобой – как впервые,
свежерождённые люди из нежного мяса.

Март 2018

«её нашли прижавшейся к церкви…»

её нашли прижавшейся к церкви,
она спряталась так, словно всю жизнь училась этому,
хотя она училась другому:
быстро печатать, ходить на каблуках по центру,
улыбаться на тусовках, и ездить в Египет летом, и
делать уютно дома.

её нашли, как подранка, вжавшейся в щель стены,
словно среди гражданской войны,
словно она от бомбёжки укрылась, только ноги торчали,
господи, сохрани,
сохрани нас от безумия и печали.

и вот лежит она там, прижалась, кукожится,
на губах полопалась тонкая кожица,
и она повторяет: «мне это кажется, кажется, кажется».
а вот это враньё, конечно.
ну, достали ее, в больницу отправили нежно,
но всё равно враньё, нихрена потому что не кажется.

так барахтайся среди ноября, среди серой кашицы
из людских шагов, перегнивших листьев, обесцененных
денег
ну давай, кричи, мол, неправда, что это всё кажется,
кажется, кажется,
прячься к церкви – авось не заденет,

когда рухнет огромное, небесное, страшное
посреди весёлой столицы,
прямо в наши дурные раззявленные лица,
прямо среди наших объятий, и танцев, и ламца-дрицы,

и нашей любви, никому не нужной,
уже неважной,
прямо среди квартир одиноких, застуженных,
на дома и на башни,

вот тогда и станет ясно – тебе не кажется,
никому из нас, блин, не кажется,
никому.
но мы молчим, иначе врачи, нейролептики,
иначе утащат во тьму,
отберут последнее зрение,
как спасение
как спасение
господи боже помилуй мя грешного боже помилуй мя.

Ноябрь 2019

«А они говорят миру мир…»

А они говорят миру мир, пису, говорят, пис,
Искусство всегда превыше, так что улыбайся давай,
крепись,
Давай совместно с Киевом запишем поэтический клип.
Из меня вместо текста вырывается хрип.

Я не вернулась с войны.

Нет, это всё правда, искусство превыше вражды,
нелюбви, сатаны,
Локальных конфликтов, мелких калибров, границ
страны,
Но я не вернулась с войны, понимаешь, не вернулась
с войны.
Я бы хотела вернуться, но я не вернулась с войны.

Сердце моё в степи клюют чёрные вороны.
Тело моё разметало на все на четыре стороны.

И я осталась в этой степи, осталась на этой войне,
Где пьём не чокаясь со взводом связи, где в белый
выходит снег
Белая группа, вся в маскхалатах, белые ходоки,
И смерть с терриконов глядит, залегли стрелки.
И прячутся танки в рощице у реки.

Так что я не спорю, искусство выше, любовь всегда
победит,
Снимай свой клип, езжай в свой Киев, танцуй под бит,
А я уже всё сказала.
И сердце моё разрывается на шматки,
Как донецкое сало.

Ноябрь 2019

«На самом деле космонавт Алексей Леонов…»

На самом деле
Космонавт Алексей Леонов
Угнал с Байконура ракету
В девяносто третьем году.
По Москве шли танки. Всё горело в аду.

Его, конечно, узнавали,
Он даже дал один или два автографа,
Но улыбался.
Говорил: «Ребята, нет времени, очень спешу, мол».
Все понимали.
Везде пускали,
Радовалась даже уборщица тётя Шура.

В одиночку запустить космический аппарат «Союз»,
Скажем прямо, почти невозможно,
Совсем невозможно, боюсь.

Но ему помогали ангелы,
Переодетые в серые робы, чтобы не было видно крыльев,
И он поднялся,
Заволочённый земною пылью,
Выжженными травинками, сгоревшими мотыльками,
Отправился в открытый космос.
Над нами.
Над нами.

…по телевизору потом показывали двойника,
Что вы смеётесь, это не теория заговора, это реальность,
спросите кого угодно,
новая реальность, в которой живём сегодня.

В девятнадцатом двойник и умер.
А Леонов вроде бы жив.
Колонизировал какую-то необитаемую планету.
Только письма не ходят – ведь там, на ней
Нету ни голубей, ни «Почты России», ни Интернета.

Октябрь 2019

«по колосьям ржавым ржавым…»

по колосьям ржавым ржавым
бабы новых нарожают
да не ссы хлебни полста
белым-белёшенька верста

если ты красный комбриг
то хорошо умереть в двадцать скажем седьмом
до начала партийных чисток

если ты честный большевик
то где-нибудь в тридцать шестом
до воцарения наркома ежова
червивоголового десятиглазого

если ты дошёл до берлина
молодым красивым пламенным лейтенантом
то умирай в восьмидесятых
не дай тебе бог пережить андропова юру
дожить до валютных обменников
ваучеров
приватизации

это ж вообще неважно как долго ты жил
ходил по траве под небесным жаром
бабы новых нарожают
бабы новых нарожают

ветер степной хлобысь по морде
нет у бога никаких мёртвых

у бога они живые
и комбриг этот жёгший церкви
познавший что нет смерти
и этот большевик не заставший тридцать седьмого
и наркома ежова
и лейтенант увешанный орденами
вставший как раз девятого мая под знамя
схватившийся вдруг за сердце
нет у них никакой смерти
а только трава степная горячая
да товарищи верные да шальная удача
поднимается в небо жаворонок
а бабы новых нарожают
бабы новых нарожают

Декабрь 2020

Моё Заполярье

Когда туман сползает с гор,
когда в болотах стынет чёрная вода
и мох цветёт в серебряных камнях, —
иди вперёд, не помни ни стыда,
ни страха. Тает горная гряда,
ручьи звенят.

И птицы ближе подлетают, их
запомни звонкий незнакомый крик,
и это тоже всё запоминай:
черника проступает среди мха,
и высота прозрачна и тиха,
и виден край земли и неба край.

Вот здесь и будь, на краешке земли.
Кто были раньше, те уже ушли,
ни прошлого, ни будущего нет.
А есть нездешний серебристый свет,
ни днем, ни ночью негасимый свет.

Вот им и стань, вот им теперь и будь.
И путь ведёт как надо, ибо путь
единственное в мире, что в цене
окажется, когда ты встанешь пред
огромным небом, и небесный свет
тебя, как есть ты, отразит вовне.

Смотри, так просто: больше нет вины,
и страха, и четвёртой нет стены,
так выходи же дальше, на простор —
где пересохший ягель, словно снег,
хрустит, и сквозь туманы, как во сне,
ущелье проступает среди гор.

*

Лишайник на камнях и брызги ягод,
И кружевной и серебристый ягель,
Прозрачная болотная вода.
Я есть сейчас, и я же есть всегда.
Когда здесь будет золотая осень,
Когда покроет снеговым заносом
Вот эту землю, нежную, живую, —
Я буду здесь, поскольку существую

Вне времени. Здесь времени и нет.
Здесь светлый север, алая брусника.
Я стану мхом, водой и птичьим криком,
Я буду жить, вовеки не умру.

Протянешь руку – и Полярный круг,
Край полночи. Но здесь так много света,
Так много ягод на исходе лета,
Так жизнь полна движенья, цвета, сока.
Вот я сижу на горушке высокой —
И я, как это всё, происхожу.
И движется по мху серьёзный жук.

И далеко так видно с высоты:
Где сопки, где озёра, где-то дождь.
Я помню о тебе, а значит, ты —
Ты тоже здесь. И тоже не умрёшь.

Август 2019 – сентябрь 2020

«И будет снег. И будет новый день…»

И будет снег. И будет новый день,
и в этом дне – даровано прощенье.
С балкона ветер задувает в щели,
на потолке танцует светотень.

Мы выйдем в день – и мы его вдохнём,
он будет ветер с озера и цитрус,
как будто дети маленькие в цирке,
как будто праздник, детство будто, дом.

И время с антресолей доставать
коробку, где советские игрушки —
и космонавт, и яблоко, и грушка,
перебирать, рассыпав на кровать.

Как будто нет и не бывало лжи,
войны и вовсе не бывает смерти.
И мир большой, и сколько ни отмерь ты,
всё будет по тебе, держи, держи.

Так мы вдохнём прощение. Оно
не разбирает правых и неправых,
не выбирает тех, кто лучше нравом,
а просто есть, поскольку суждено.

Для каждого из выросших детей,
какие б ни бывали переломы,
тату и шрамы, браки и дипломы,
держи вот и живи так, дуралей.

Живи, живи – с морозного утра
и дальше, это есть твоя награда.
Как будто дальше будет только правда,
как будто никогда не умирал.

Декабрь 2019

«Идёт человек, растворяясь почти…»

Идёт человек, растворяясь почти,
идёт по накрытому снегом пути,
до самого, самого края,
уже превращается в свет фонарей,
и белую землю, и ветер над ней,
и грохот ночного трамвая.

А в окнах гирлянды, и сотни домов
глядят, как сей год удивительно нов,
блестящий, как свежая краска.
И новым, и странным становится всё,
идёт человек, свою нежность несёт,
как чудо, как долгую сказку.

Когда нас не станет, мы станем коты,
и звёзды, и травы среди высоты —
горячие горные травы.
Идёт человек, это я или ты,
и снег проступает среди темноты,
летящий, мерцающий вправо.

Январь 2020

«Было в доме прозрачно и гулко…»

Было в доме прозрачно и гулко,
был закат золотой, небывалый.
Положила в пустую шкатулку
свою душу, что горевала.

И в руках понесла через снежный,
Заметеленный северный город.
И не плакала больше, конечно,
только дёргалось белое горло,

порождая беззвучную песню
(аллилуйя любви, аллилуйя).
Шевелилась в шкатулке тесной,
засыпала душа, горюя.

Хоронила её среди леса,
среди снега копала ямку,
и по тонким берёзам белёсым
лунный свет растекался яркий.

Прожила, пробыла, продышала
тёплый круг на стекле аккуратно,
а болела потом душа ли —
так откуда и знать-то, правда.

Пусть лежат под землёй и снегом
боль и ярость, тоска и горе,
не найти до скончанья века,
где копала; забыла вскоре.

Не ищи, не ходи за тоскою,
ветер трогай, грейся на солнце.
Страшно думать, что будет с тобою,
если в тело душа вернётся.

Февраль 2018

«В феврале заметает дорожки…»

В феврале заметает дорожки,
не пройти в абрикосовый сад.
Ёлки, словно бездомные кошки,
у помойки устало лежат.

И негромко мурлычут: «Не надо вам
неплохой вот меня такой?»
Я хорошая, я чтобы радовать,
заберите меня домой.

Не берут, во дворы выносят,
во дворах оставляют тлеть.
Станут тучами, выпадут в осень,
растворятся во влажной земле.

Станут нами – совсем, без остатка,
прорастут по весне на горе.
…Обними меня крепко и сладко
у помойки в снежном дворе.

Февраль 2018

«Так хочется тепла, когда февраль…»

Так хочется тепла, когда февраль.
Так хочется домой, но нету дома,
А есть огни и небо, дождь и сталь
Машин, и пятна лиц полузнакомых.
А мы хотели – говорить, держась
За руки, но ни слова, ни ладони,
Который день дожди, мы тонем, тонем,
И был ли шанс?
Разбилась чашка, и течёт вода,
Осколки на пол падают без звука.
Мне к тридцати далась одна наука —
Я каждый раз прощаюсь навсегда.
Так хочется тепла, когда к весне.
Давай мы станем семена пшеницы.
Укроемся в земле, на глубине,
И будем спать,
И видеть сны.
И сниться.

Февраль 2020

«Когда разъединили города…»

Когда разъединили города,
Я вспомнила, как говорила: «Да,
Меня не надо провожать на поезд».
И петроградский ветер был напорист,
И от него дрожали провода.

И, показав проводнику билет,
Легла на полку. Выключили свет.
Всё было полупьяным, нереальным,
Любовь моя в толчках артериальных
Хранила от болезней и от бед.

Когда пришло дыхание чумы,
Мне стало страшно от того, что мы
Недели не могли прожить без ссоры,
Не целовались вместо разговора,
Не падали в постель, глухонемы.

А больше страха не было и нет.
Уж нам ли, русским, не привыкнуть к краху
Систем, законов, правил, Росгосстраха.
Увидимся, когда настанет свет.

Март 2020

«Я так боюсь поссориться с тобой…»

Я так боюсь поссориться с тобой —
чтоб это не было последним разговором.
Идёт весна, она идёт, как бой,
по городам, по красным светофорам.
И мы с тобой – мы происходим в ней,
но происходим как бы вопреки
огромной, обступающей войне,
невероятным приступам тоски.

Я так боюсь поссориться теперь —
со всеми, с кем когда-то говорила.
Наш Рагнарёк, и нам его терпеть,
собрав в кулак оставшиеся силы.
Но только нежность побеждает страх.
На небе – красно-синем, цвета мяса,
отчётливо виднеется корабль,
но мы вцепились в землю – в эти трассы,
хрущёвки и цветочные ларьки,
и станции метро, и магазины,
и это всё живое – вопреки.
И мы с тобой живые – вопреки.
И даже слышен стрёкот стрекозиный.

Пускай она уходит, эта дрянь,
огромная космическая хтонь.
Уйди, от городов моих отстань,
моих любимых никогда не тронь.

А что ещё, вот мой зелёный двор,
в нём жёлтые цветы и много света.
Я завершаю каждый разговор —
«люблю»,
поскольку важно только это.

Апрель 2017

«имя моё печаль…»

имя моё печаль,
и эта печаль глубока,
как осенняя прозрачная
призрачная река,
на студёную воду падает пёрышко и плывёт
за холодный октябрь, не смотря вперёд.
имя моё печаль,
я слышу, как яблоко в осеннем саду
срывается в траву, чтобы там гнить,
и над ним повисает паук, из брюха выпустив нить,
а яблоко лежит, и люди за ним не придут,
чтобы поднять, унести, варенье сварить,
так и лежать, и гнить.

имя моё никто,
не дают таким ни домов, ни могил,
никто меня к людям не выводил,
никто меня не крестил.
нет у меня дома, если и был когда,
ничего не помню, в голове у меня вода,
а если был бы, то не знала бы ледяных пустынь,
собирала бы яблоки в рассветную стынь,
влажные, холодные от росы,
и варенье варила в вечерние бы часы,
когда тени подступают, стучат в окно,
а я варю варенье, мне не холодно, не темно,
носила бы длинные волосы и алую шаль.

имя моё никто.
имя моё печаль.

имя моё любовь,
и я лежу на дне прозрачной реки,
запрокинута моя голова и руки легки,
и несёт меня иссиня-студёная эта вода
за чёрные леса, за далёкие города,
после выплеснет на берег, схлынет и отойдёт,
будут тебе и яблоки, и свечи под новый год,
будет тебе и дом, и убранная коса,
будут тебе долгие песни и звонкие голоса,
будет тебе варенье и синие небеса.

проступает на ладонях моих роса.

Сентябрь 2013

«У кота большая голова…»

У кота большая голова,
И из щёк его торчат усы.
В жизни не бывает волшебства,
Но бывают славные часы.

Отмеряй минуты. Красота
Есть в моменте, а потом умрёт.
Я сижу и трогаю кота,
Он даёт мне почесать живот.

Если обступила темнота,
Если кажется, что смерть близка,
Делай просто: покорми кота,
Вынеси какашки из лотка.

Так устроен, в общем, белый свет.
Кот даёт тепло, глядит в окно.
Кот живёт пятнадцать, в среднем, лет.
Ладно, двадцать. Больше не дано.

Я не знаю, что там впереди,
Доживу ль до старости, но кот
Лапами мне топчет по груди,
Словно так он молоко найдёт.

Словно мы бессмысленно малы,
Словно неразумны и в любви
Ни хулы не знаем, ни хвалы,
Господи, прости, благослови.

Март 2020

Девочки

1. Яська – золотое яичко

Яську дед бил-бил – не разбил,
Баба била-била – не разбила,
Папка бил-бил – не разбил,
Словно Яська золотое яичко в себе хранила.

А мамка не била, мамочка гладила по голове,
Мама говорила, что будет всё хорошо.
Яська была золотое яичко, спрятанное в траве:
Кто-то увидел и бьёт, а кто-то мимо прошёл.

А когда хоронили маму, земля о крышку гроба стучала,
Яська нисколько не плакала, а только молчала,
А потом убежала всё начинать сначала.

Катится по миру Яська, золотое яичко,
Хиппушка да гитаристка, птиченька-невеличка,
Феньками звенит да поёт,
И никто её больше не бьёт.

А как замуж пошла, так плясали три дня,
Кто же Яську-птичку не хочет обнять?
А говорила мама, что будет ей кто-нибудь рад!
А говорила, что такое сокровище разглядят,
И возьмут на ручки, и отстранят от дел.
И он разглядел.

Бил он Яську, бил, – не разбил.
Бил он Яську, бил, – не разбил.

Яська, золотое яичко, лежит на пороге.
«Нет у меня сил, мама, для новой дороги,
Нет у меня сил, и нечего дать ему,
Любимому моему, суженому,

Чтобы было радостно, как вначале,
Чтобы не били и не кричали,
Почему меня нужно бить, я же добрая, мама, я ласковая,
Почему я вообще такая идиотская сказка?».
А он приходит и бьёт Яську, бьёт, да не разобьёт.
Бьёт ее, бьёт, да не разобьёт.
Он её убивает, а она живая.

Приходил участковый Пал Михалыч, вздыхал.
Яська чаем его поила.
Приходила соседка баб Люба, ругалась, чего, мол,
живёшь с постылым.
Яська так говорила:
«Баба Люба, да какой же он мне постылый, он же мне
начало, и конец, и мерило,
Вот я с ним поругалась, а вот помирилась,
Вот такую мне Боженька дал и ношу, и милость,
Чтобы я, Яська, золотое яичко, раскрылась,
И стала сокровище самое лучшее в мире».
И уходила баб Люба в свою квартиру,
И вздыхала, и качала она головою.
А Яська дверь за ней закроет, да воет, воет.

А из золотых яичек сокровища не получаются.
А выходит только обычная яичница,
И лежит Яська, словно яичко всмятку,
Только разметались волосы золотые
По красному полу, кровавому беспорядку,
Словно скорлупка осталась, а Яськи тут нет впервые.

И когда его уводили, он всё озирался,
Глазом дёргал, ломал испачканные пальцы,
Где же Яська-птичка, Яська-сокровище,
Ведь не может быть, чтобы это всё кровь вообще,
Ведь не может быть, чтобы Яськи не было.
И тогда он увидел небо.

А там солнышко, жёлтый круг – это Яська смеётся.
«Я, – говорит, – была золотое яичко,
а стала целое солнце,
И теперь сколько ни тянись, не дотянешься до меня,
Не сумеешь поцеловать, не сумеешь обнять,
Не сумеешь руку поднять.
Пусть тебе поперёк горла встанут мои непрожитые года,
А я теперь Яська-солнце, свободная навсегда!».

И тогда тьма, пришедшая со Средиземного моря, накрыла ненавидимый прокуратором город.

2. Как тётка Любка к морю ходила

…а потом она говорила:
– так и жила.
мой-то пил, вот и я пила,
поколачивал, бывало, крепко, такая выпала доля,
ну и что, обычные же дела,
как у всех в нашей скорбной земной юдоли.
а теперь вот выдали два крыла.
и не в крыльях, конечно, дело,
а что стало так удивительно, невероятно, светло,
когда я шагнула из потрёпанного тела
и вышла через невымытое стекло
в наш весенний, размытый дворик,
и подумала вдруг,
что я никогда не видела море.
понимаешь, никогда не видела море,
вообще никогда не видела море!
(господи, какие же мы смертные, хрупкие чуваки,
как наши души неприколочены и легки).
и вот она говорит:
– и тогда я вернулась в тело,
с печенью больной, с лиловыми синяками,
с селезёнкой разбитой, и встала с кровати,
на стульчик села,
и пошла своими ногами.
и так я шла, и мужика-то своего позабыла,
дни и ночи шла я, потрёпанная кобыла,
то ли живая, то ли уже неживая,
шла по трассам, по указателям, шла на юг,
ни о чём на свете больше не переживая,
шла и несла на ручках мечту свою.
и дошла я до самого синего моря,
и села у этого синего моря,
и заплакала я у синего моря.
а потом уже встала, оставила тело
и прямо на небушко улетела.
и вот она так говорит, говорит,
и белым светом горит,
и нет у ней больше ни синяков, ни обид,
только синее море за ней, только синее море,
и такое оно большое, доброе и немое,
и у него ни конца, ни края,
и никто как будто никогда на свете не умирает.

Варежки на резинке

когда они умирают,
они все становятся маленькими.
все эти битые-перебитые бабы в валенках,
все эти тётки со сломанными ребрами,
до конца остававшиеся слабыми, добрыми,
любившими своих алкоголиков.
когда они умирают – с синими следами на горле,
с переломанными костями, отбитыми почками,
они становятся маленькими любимыми дочками.
маленькими девочками, золотыми цветочками.
ходят они в варежках на резинке,
в цветастых косынках,
самые маленькие и любимые,
ходят по тёплому саду,
и Господь ведёт их за ручку,
и никогда он теперь их не бросит и будет рядом,
и погладит по голове, и даст конфету-шипучку.

Декабрь 2019

«Кончается год, не уходит осень…»

Кончается год, не уходит осень, вцепилась худыми
пальцами в провода,
продавец сигарет прихлёбывает растворимый кофе
из пластикового стакана,
всей-то зимы – мандаринами пахнет, да
на ларьках появились «дождики», подорожала говядина
и бананы.

Кончается год, стоишь на остановке, ждёшь и думаешь —
ты один во всем мире,
в землю ушли все соки, побелели руки без солнца,
беспросветные облака,
ветер треплет объявление «сдаются комнаты» —
для тех, кто, как ты, по съёмным квартирам,
по гостям, по друзьям, потому что нет ничего своего —
только большая тоска.

Закури, кулаком прикрывая спичку, поищи на проезд
мелочёвку в кармане,
вот такой хреновый декабрь – по расплывшимся лужам
шлёпает дождь.
Застывай, каменей, пусть гранитом становятся мягкие
ткани,
и вот так затвердеешь, не сможешь обмякнуть, и, значит,
не упадёшь.

Декабрь 2011

«Везёт меня, зайца, за кудыкину гору поезд «Казань – Москва»…»

Везёт меня, зайца, за кудыкину гору
Поезд «Казань – Москва», дышит сосед на верхней,
И самая чёрная полночь. Значит, нескоро
День насадит меня на солнечный вертел.

А пока я, заяц, гляжу на седые от снега деревни
С покосившимися домами, где люди живут придорожные.
Изгибаются, мокнут дымом отравленные деревья,
Застывают у них под корою соки подкожные.

А я что, я заяц, трусишка, серая шубка,
В тишине купе затаилась и пребываю,
И вздыхает поезд, на стыках кашляет шумно,
И выбегает за ним собака сторожевая.

В ноябре вода становится льдом, в зимнюю спячку
ложится леший,
Я гляжу, как от ёлок да от берёз за окном рябит.
Так бы и ехать, в такой тишине нигдешней
Хорошо не бежать, не бояться, а только любить.

Ноябрь 2019

«рождество наступает (хорошего вечера)…»

рождество наступает (хорошего вечера), всходит первая
звезда, раздаётся звон,
рождественская звезда – это дороги, расходящиеся
на семь сторон,
вот стоишь на перекрестке (ты меня слышишь?),
распахнут и оголён,
в жёлтых окнах квартир (слышишь ты, я тебя люблю)
женщины расставляют по столам компот, и кутью,
и двенадцать блюд.

Мы сегодня все помирились, и любим друг друга, это
такой закон,
и в ушах, в голове, в небесах нарастает звон,
(смерти нет, послушай меня) закуриваешь, и руки дрожат
твои,
спичка падает на асфальт, и кружатся снежинки, и

(говорю тебе – смерти нет,
нет, нет,
есть только чудо и рождество),
и дороги на семь сторон, и вокруг совсем никого,
и восходит звезда над твоей головой,
и из окон льётся бесконечный свет,
ничего плохого нынче на свете нет.

(будет лето, и теплая трасса, и ковыли,
и травинка в зубах, и рисунки веточкой на пыли)
ты стоишь на своём перекрёстке, и мгновения замерли,
за —
мер —
ли.

Январь 2012

«Как страшно одиноко в декабре…»

Как страшно одиноко в декабре
Брести домой с пакетом от метро.
Никто не встретит, вымерзло нутро,
Придёшь и включишь телевизор; бред
Рекламный – это всё же голоса,
Пусть говорят. Такая полоса.

Включи какой-то глупый сериал,
Ведь важно, чтобы кто-то говорил.
Как будто кто-то в гости приходил,
Потом ушёл, игрушки не убрал,
И собирай по комнате теперь,
Закрыв за кем-то на цепочку дверь.

Но окна загораются в ночи,
Одно, другое – всё не для тебя,
Но в чёрной темнотище декабря
Ты тоже лампу у окна включи.
Пускай, как путеводная звезда
Горит она всегда, всегда, всегда.

И кто-то пусть идёт через дворы,
Несёт пакет, где хлеб и мишура,
И не споткнётся в темноте; стары
Глаза у окон, видных во дворах.
И кто-то думает: за окнами живут,
Там Новый год, и семьи, и уют.

Декабрь 2021

«Возьми меня на рученьки, Наташа…»

Возьми меня на рученьки, Наташа,
среди декабрьской смертныя любви,
где бледный снег лежит, как простокваша,
удочери меня, усынови,

я неовеществлённа и беспола
в своём пальто худом и долгополом,
в автобусе, где кашель, толкотня.
Возьми, возьми на рученьки меня.

Мы так котов берём к себе на руки,
детей так осторожно мы берём,
чтоб не боялись темноты и буки,
ночник включаем; светлый окоём

хранит от пустоты своей любовью,
и заяц плюшевый ложится в изголовье,
и отвечает «не пройдёшь» теням.
Возьми, возьми на рученьки меня.

В предновогоднем городе уставшем,
исполненном асфальта и стекла,
Возьми меня на рученьки, Наташа,
чтоб я была, хоть где-то я была.

Декабрь 2021

«Боюсь сказать, что я тебя люблю…»

Боюсь сказать, что я тебя люблю,
А вдруг, а вдруг, а вдруг всё будет снова.
А для меня любовь – любовь быть смелой.
И мёртвый голубь разевает клюв.
На скользкой тропке от метро ледовой
Лежит его расхристанное тело.

И город серебрист и тёмно-сер,
И я с тобой несмелая совсем.

А я б сказала, всем и навсегда.
Пускай не трогают, тебя я защищаю,
Но вдруг опять меня ты не сумеешь.
И я несмелая, как талая вода,
И неумелая, как птица небольшая.
И прячусь, и домой, домой: скорее ж.

Но защити, я лишена одежды,
Привычек школьных, вузовских приколов,
И я иду, не понимая, где же ты,
Среди Москвы и Петербурга – голой.

Посреди этой хтонической темноты декабря,
Где гирлянды улицы серебрят,
Где прыгают аниматоры, Чебурашки и Пикачу,
Где я кричу, кричу, кричу я, кричу.

Январь 2021

«Так приходит гроза, так приходит цунами…»

Так приходит гроза, так приходит цунами, так сгущаются
тучи на небе рваном.
Я любила дважды, и оба раза я приходила
разрушительным ураганом.
Я любила так, что зашкаливал счётчик Гейгера,
что срывало крыши у соседних зданий,
становился мир вокруг нас всё обнажённее,
всё первозданней.
Я любила дважды, и оба раза – всесокрушающе
и зверино.
Я любила так, что их мир распадался, становился голой
пустой равниной.

Так приходит торнадо, смывая к чёрту все застройки,
грязный людской муравейник,
Так из тёмных углов паутину и грязь выметает
Господень веник,
не останется скрытых мест – ни мышиного лаза,
ни узкой щели.
Так приходит моя любовь – сокрушительное очищение.

И когда смывала всё к чёрту ледяная нерассуждающая
вода,
оба раза на голой равнине потом вырастали прекрасные
города,
где цвели сады и играли дети, и быки паслись,
бубенчиками звеня…

Оба раза они становились счастливы – разумеется,
без меня.

Декабрь 2012

«Вот они лежат в темноте, не спят…»

Вот они лежат в темноте, не спят,
Вот проём окна – тёмно-синий пустой квадрат,
тихо, словно звуки тонут в большой воронке,
словно даже сердце останавливается в груди.
и она уткнулась ему в плечо,
и дышит тихонько,
думает, что надо не разбудить.

В горле всё скребёт – оно бывает так при простуде,
вот сплошная кругом зима, далеко до лета.
«кем нас подменили, мой хороший,
кто эти люди?
почему они так далеко друг от друга,
на разных концах планеты?

Как просить прощения за эту тоску, за пустоту внутри?
Господи, не бросай,
посмотри на нас, посмотри».

И вжимается в плечо ему, словно в поисках остатков
тепла,
замирает земля под тихой снежной порошею.
Он целует её в макушку
и думает: ну не плачь.
Что ты, моя хорошая.

Декабрь 2011

«…а мне снилось, что над нашей квартирой нет потолка…»

…а мне снилось, что над нашей квартирой нет потолка,
что над нами неспешно плывут тяжёлые облака,
как большая и ласковая рука,
и из них просыпается снег,
и ложится прямо на нас, и не тает, и звуков нет
в этой заколдованной белизне.

С последнего этажа, с девятого, выход в небо,
и оно плывёт неотвратимо и немо,
больше нет секунд и минут, и время измеряется днями,
месяцами,
годами
мы бледнее становимся, тоньше, взрослее сами.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.