Ольга Арнольд
Cезон любви на дельфиньем озере

Всем тем, кто начинал много лет назад работать с дельфинами еще в Казачьей Бухте, на Карадаге, в Батуми и в наших дельфинариях.

Предуведомление от автора

Не надо искать среди реальных сотрудников наших дельфинариев героев этой книги – мои персонажи ни на кого конкретно не похожи, так же как в дельфинарии на черноморском побережье Кавказа никогда не было преступлений и преступников на Большом и Малом Утришах – и тем, кто сейчас работает (и никогда, надеюсь, и не будет). Но это не умаляет моей любви ко всем тем, кто посвятил свою жизнь изучению и дрессировке морских животных, о ком я думала, когда я писала этот роман. А вот что касается моих четвероногих, ластоногих и разных других хвостатых действующих лиц – то все они существовали на самом деле, и я надеюсь, что я верно отразила их характеры.

Действие книги происходит в середине восьмидесятых годов, но любовь к животным, как и любовь вообще – вечны.

Прошло много лет, и сейчас многие считают, что содержание в дельфинариях таких умных зверей – большой грех. Времена меняются, и вместе с ними меняются и взгляды на то, как надо изучать животных, однако теперь ученые, проводя свои исследования, опираются на труды предшественников. Не надо забывать, что раньше не было фото и видеокамер, как и компьютеров, зоологи еще сто лет назад не расставались с ружьем, а профессия таксидермиста была редкой и почетной. Так что не надо укорять автора за то, что он пишет о замечательных дельфинах, которые участвовали в экспериментах на биостанции. В конце концов, если бы не работы биологов прошлых лет, мы бы не узнали, что они такие умные!

Действующие лица

Татьяна Чернецова, тренер морских млекопитающих

Ника Лисина и Вика Ройтман, ее подруги

Обитатели биостанции

Тахир Рахманов, организатор и руководитель биостанции и дельфинария

Максим Сибирцев, начальник биостанции

Эмилия, его жена, научный сотрудник

Ванда Кричевская, тетушка Татьяны, научный сотрудник

Лапин, профессор

Никита Вертоградов, тренер

Инна Вертоградова, его жена, научный сотрудник

Галина Ромашова, ветеринар

Виталий Панков, «профессор, который крысу дрессирует»

Феликс Кустов, ихтиолог

Слава Отколенко, молодой ученый

Дима, аспирант-зоолог

Миша Гнеденко, научный сотрудник

Гера Котин, научный сотрудник

Анна Николаевна Сверчкова, противная дама

Елена Аркадьевна, хозлаборант

Витя, техник

Алекс, инженер-фотооператор

Гриша, рабочий из местных

Тимофей Кузьмич, шофер

Сезонные рабочие:

Вадик и Гоша, студенты-физики

Саша Алешкин (Саша-тощий), студент

Саша Ивановский (Саша Толстый), лаборант

Матвей-Мэтью, «Нарцисс»

Люба, генеральская дочь

Ляля Блинкина, лаборант

Обитатели озера:

Сергей Чернецов, бывший муж Татьяны

Андрей Малютин, старший тренер

Николай Антонов, тренер

Боря, стажер

Лиза Воронова, девушка с прозрачными глазами

Игорь и Женя, актеры

Дети:

Китти Вертоградова, 11 лет

Артем Ромашев, 13 лет

Яна Сибирцева, 5 лет

Нечеловеческие персонажи:

Тошка (сэр Энтони), лабрадор

Ася, дельфин

Фифа, Тоник, Тишка, Мишуня – дельфины

Даша, фокстерьер

Аня-Маня, калан

Гаврюша и Ромашка, сивучи

Капрал и Ласочка, морские котики

1. Смерть на озере

Если бы я верила в роковые предзнаменования, я бы ни за что в тот год не поехала в Ашуко. За неделю до моего предполагаемого приезда в километре от дельфинария нашли труп некого полковника, который отдыхал в соседнем поселке, снимая комнату у местной жительницы бабы Нины. Что он делал в такой дали от известных курортов и цивилизации? Очевидно, его привлекла именно эта дикость, пустынные пляжи и прозрачная вода. Эта же дикость его и погубила – к тому времени, как его тело нашли на прибрежных камнях, он был мертв уже несколько часов. Он все еще был в водолазном снаряжении,с аквалангом за плечами; потом мальчишки нашли неподалеку его гарпунное ружье. Отчего умер этот любитель подводной охоты: то ли с сердцем стало плохо, то ли в акваланге была какая-то неисправность – так и не узнали. После этого Тахир Рахманов, организатор и руководитель всех наших дельфинариев, распорядился проверить все наше подводное оборудование и ни в коем случае не подпускать к аквалангам любителей.

Но я не верила (и не верю) в предзнаменования и поехала в Ашуко, а распоряжение Тахира меня не касалось – я не любительница, а мастер спорта международного класса по подводному плаванию, и с аквалангом умею обращаться так же хорошо, как повариха со своей поварешкой. Собственно говоря, меня все уговаривали провести в тот год отпуск в дельфинарии: и мои подруги Вика и Ника, и моя тетушка Ванда. Впрочем, Ванда приглашает меня приезжать в Ашуко каждый полевой сезон, но на этот раз она была особенно настойчива: у постоянного инженера-подводника ее группы было острое воспаление среднего уха (это профессиональная болезнь водолазов), и запланированный на июль эксперимент был на грани срыва. Разговаривая со мной в Москве перед своим отъездом на юг, она драматическим тоном добавила:

– Не бойся, Татьяна, Его там не будет: тренеры демонстрационного дельфинария считают ниже своего достоинства преодолевать своими ногами те три километра, что отделяют Дельфинье озеро от нашего лагеря.

Под местоимением "Он" она имела в виду моего бывшего мужа Сергея, с которым я рассталась шесть лет назад; только такая романтичная натура, как моя тетушка, могла подумать, что это меня сейчас волнует, хотя когда-то именно из-за развода я резко переменила свою жизнь и нашла себе работу, абсолютно не связанную ни с морем, ни с водными млекопитающими, ни с их тренерами.

И вот в теплый июньский день мы с девочками встретились в аэропорту Внуково. Рейс, как это обычно бывает, откладывался, и мы расположились со своими вещами в каком-то закутке. Сумок и баулов у всех набралось немало, я, например, везла с собой свой любимый гидрокостюм "Калипсо" – единственный, в котором я чувствую себя в воде если не как рыба, то более или менее свободно. В таких костюмах ныряли члены команды Кусто, а наш «Нептун» сделан из негнущейся резины (или чего-то в этом роде) и в нем ощущаешь себя, как в жестком футляре. Мое внимание привлекла закрытая плетеной крышкой корзинка, которая вдруг начала подпрыгивать. Я протерла глаза, решив, что это зрительная галлюцинация, но тут Вика, заметив выражение моей физиономии, расхохоталась:

– Да, Таня, она действительно скачет! Эту корзинку мне передали сегодня утром для ребят с Озера: они заказали черную кошку, и вот я ее и везу, и притом беременную!

Мы с Никой тоже засмеялись, и все втроем хохотали долго и с наслаждением, и не только из-за прыгавшей корзинки, но и просто так: потому что мы предвкушали месяц, полностью лишенный обычных московских хлопот, месяц, проведенный в великолепной компании, мы снова почувствовали себя такими же молодыми и беззаботными, какими мы были десять лет назад, когда познакомились в том же самом Ашуко. С тех пор все трое мы успели выйти замуж и развестись (Ника – даже не один, а два раза); Вика воспитывает сына, а Ника – дочку. Но это не мешает нам относиться друг к другу точно так же, как в то жаркое лето, когда я встретилась с ними на скалистом берегу Ашуко и мы понравились друг другу с первого взгляда, что для женщин – явление совершенно необыкновенное.

Впрочем, Ника и Вика дружили еще раньше, с первого курса. Когда мы познакомились, они были еще студентками-медичками и приехали в экспедицию работать поварихами, я же тогда занимала важный пост и могла бы задрать нос, но не задрала – я работала в дельфинарии тренером; это и сейчас редкая профессия, но тогда тренеров, работавших с дельфинами, в стране считали на единицы, а уж женщин среди них почти не было. И вот, хотя прошло уже десять лет, все вернулось на круги своя – Вика, теперь врач-психиатр, и Ника, невропатолог, едут на биостанцию колдовать на кухне, а я снова буду тренировать дельфинов.

Наверное, мы постарели, но я этого не чувствую: наоборот, мне кажется, что с возрастом мы похорошели. Ника в юности была просто красивой, теперь же ее красота приобрела какую-то особую утонченность и изысканность. Вика, миниатюрная, кругленькая, круглолицая, со сверкающими темно-карими глазами за стеклами очков, которые все равно не могли оптически уменьшить их громадность (индусы говорят о таких очах; "глаза коровы", и это считается высшим комплиментом), просто расцвела; она никогда не могла бы считаться красавицей, но сейчас она так и искрилась обаянием и остроумием. Я считаю, что для этого ей просто надо было расстаться с идиотом-супругом, но вслух этого не высказываю. Что же касается меня – хоть себя хвалить неудобно, но все же скажу, что все последние годы я боролась с лишней мышечной массой – наследством моего спортивного прошлого – и победила в этой борьбе. Теперь я здорово постройнела и выгляжу как женщина, а не как член сборной команды по плаванию; вот только плечи остались у меня чересчур широкими, но с этим уже ничего не поделаешь.

Так что в тот день мы все трое были в великолепном настроении, и никакие дурные предзнаменования нас не мучили; если у нас и были какие-то предчувствия, то это было – ожидание любви; дельфинарий всегда для нас окружала атмосфера влюбленности, и мы трое познакомились со своими будущими (первыми) мужьями именно там. И сейчас мы подспудно были готовы снова влюбиться – пусть на месяц, пусть не очень серьезно, но все-таки влюбиться и помнить об этих мгновениях счастья потом, в серой московской жизни.

… Наконец, объявили наш рейс, и мы пошли на контроль, опасливо закрывая корзинку с кошкой чемоданами. Нам в тот день повезло: самолет задержался всего лишь на час, и в аэропорту Анапы нас уже ждал наш экспедиционный "уазик", который без приключений доставил нас на место. Впрочем, "без приключений" – это в нашем понимании; то есть у машины не отказали тормоза, мы не застряли на каком-нибудь особо крутом подъеме и не сорвались в пропасть. Ехать на тряском "уазике" по горной дороге, засыпанной камнями после оползней и размытой ливнями (грейдерщик помер, сообщил нам шофер, и трассу в этом году никто не чистил), большая часть которой к тому же проходит по краю обрыва, да еще по тридцатиградусной жаре – удовольствие не из самых приятных. Когда мы прибыли наконец на место, я чувствовала себя так, как будто кто-то пытался сделать из меня яичницу-болтушку. Представляю, какие ощущения испытывала во время переезда несчастная кошка!

Первым, кого я встретила, когда с трудом сползла с подножки "уазика", был мой старинный приятель Никита Вертоградов, работавший в дельфинарии тренером. Он радостно "принял меня в свои объятия" и, целуя, так крепко притиснул к своей широкой груди, что сломались висевшие у меня на шее солнечные очки на цепочке. Дорогие американские очки, сувенир на память от уехавшей за рубеж подруги! Правое стекло пошлотрещинами, левая дужка отскочила… Они теперь годились только в мусор. Завидев жену Никиты Инну, я, едва успев поздороваться, принялась жаловаться ей на мужа. Но она почему-то мне не посочувствовала – пропустив мимо ушей рассказ о безвозвратной утрате, она, всплеснув руками, возмущенно заявила:

– Как!? И тебя он тоже обнимал и целовал?

Поварих тоже встретили с распростертыми объятиями – как всегда и даже более радостно, чем всегда. Выяснилось, что в этом году по совершенно необъяснимым причинам на наших работниц горячего цеха одновременно набросились всевозможные напасти; девушки, которых должны были сменить мои подруги, уехали раньше – у одной муж в Москве сломал ногу, а вторая сама здесь разболелась. Вторую смену поварих, двух девчонок-студенток, с позором изгнали: мало того, что они готовили совершенно несъедобно, но они еще умудрились сварить суп из непотрошенной курицы! Оказывается, они пребывали в полной уверенности, что куры бегают под ногами уже готовые для котла. Если учесть, что из одной синюшной и с таким трудом добытой курицы предполагалось приготовить полный обед на двадцать пять человек (курицу сначала варят, потом вынимают из бульона и режут на множество мелких кусочков, которые смешивают с рисом – получается так называемый "куриный плов"), то можно себе представить, насколько оголодали обитатели биостанции! В последние два дня перед нашим приездом кашеварил один из сезонных рабочих, студент Саша-тощий, проклиная свой длинный язык – он неосторожно кому-то сболтнул, что в армии служил поваром.

Вика и Ника, войдя в положение, тотчас благородно проследовали на кухню, а кошку поручили мне. Я успела только забросить свои вещички в домик Ванды, облобызаться с Тошкой, черным красавцем-лабрадором моей тетушки (и с ней самой, разумеется, тоже), окунуться в море – и отправилась на Озеро.

Тут я совершила крупную ошибку. Я по природе своей не кошатница, а собачница. Если я иду по улице, то ни одна овчарка или сенбернар не пройдут мимо – нет, им обязательно надо подойти ко мне, положить передние лапы мне на плечи и облизать лицо – особенно если я в черном пальто, к которому замечательно прилипает собачья шерсть. Зато представители кошачьего племени меня не очень-то жалуют, и эта неприязнь взаимна. Я кошек не понимаю. Это была величайшая самонадеянность с моей стороны – вынуть кошку из корзинки, а саму корзинку бросить в лагере в полной уверенности, что незнакомая мурка, самым жестоким образом оторванная от дома, будет спокойно сидеть у меня на плече или на руках весь трехкилометровый путь до озера.

Биологическая станция Академии наук расположена на самом берегу моря в расщелине между покрытыми скудной, но зато крайне ценной и редкой, по словам наших ботаников, растительностью, горами. Тут, например, растет туполистная фисташка, или ложный бакаут, вымерший уже почти всюду; это мощные раскидистые деревья с плодами в виде миниатюрных орешков, которые облюбовали симпатичные сони. Сам же лагерь со всех сторон защищен кустарником, у которого много названий, но мне больше всего нравилось прозвище, не вошедшее ни в какие определители: держиморда; может, оно и не слишком благозвучно, но очень точно определяет его характер: попав в заросли держиморды, самостоятельно выбраться из них было невозможно – разве что с огромными потерями для одежды и собственной кожи. Другие, более научные названия этого растения – держидерево или "христовы страсти"; они тоже отдают должное его загнутым назад огромным колючкам.

Горы здесь не слишком высоки, но склоны их со стороны моря подвержены частым оползням, и проложенные чуть ли не по самому краю обрыва дороги настолько отличаются от цивилизованных серпантинов (местами по ним проехать может только вездеход), что это достаточно надежно защищает и сам дельфинарий, и реликтовые леса от слишком назойливых визитеров. К тому же непрошеных гостей настойчиво отлавливали пограничники, особенно в сумерках, в погранзону можно было попасть только по пропускам.

В трех километрах от биостанции находится соленое озеро, на котором был построен дельфинарий для публики, с трибунами и причалом, к которым приставали катера из Анапы, Геленджика и Новороссийска, привозившие зрителей. От биостанции до "Дельфиньего озера" (так называлось это заведение) можно было добраться двумя путями: по верхней дороге, проходившую по горам мимо погранзаставы, и нижним – по самому берегу моря; внизу приходилось прыгать с камня на камень, и пройти, не замочив ног и не набив себе синяки, было затруднительно. К тому же узкая полоска берега проходила под крутыми скалистыми обрывами, и всегда сохранялась опасность камнепадов. Надо ли говорить, что я выбрала именно этот путь?

Впрочем, я бы добралась до озера вполне благополучно, если бы не кошка. Она совершенно озверела. Как только мы с ней дошли до кромки моря и она его увидела и услышала, то принялась выть – да, другого слова я и не подберу! Это было никак не мяуканье и не мурлыканье. Мне надо было бы сразу же повернуть назад и взять корзинку, но я же упрямая! И я храбро отправилась вперед. Кошка отчаянно царапалась и вырывалась; когда она попыталась кусаться, я от неожиданности ее выпустила. Она тут же шарахнулась подальше от пугавшего ее моря и попыталась взобраться вверх по обрыву, но это ей, по счастью, не удалось. Когда она соскользнула со скалы вниз, я хотела снова взять ее на руки, но не тут-то было! И тогда я отправилась вперед, а черное насмерть перепуганное создание пошло за мной, отчаянно, во весь голос, мяукая. И так мы с ней и шли: то я несла ее на руках, пока могла терпеть ее когти, то она брела за мной под самым обрывом, то я снимала ее с очередной отвесной скалы, опасаясь, как бы она не вызвала камнепад. Она не обратила внимание даже на стрижей, тучами носившимися над нами, непрошеными визитерами, когда мы забрели в их царство – мы проходили под сплошь изрытой норками стеной из песчаника. До озера мы дошли не за сорок пять минут, как обычно, а через полтора часа; первым, кто встретил нас, был мой бывший супруг.

Убедившись, что мы уже на месте, я отпустила кошку, она черной стрелой понеслась куда-то за домики, по направлению к лесу, и мы только ее и видели. Так как на этом ее роль в нашем повествовании заканчивается, скажу только, что в течение ближайших трех месяцев и ее, и ее вскоре появившихся на свет котят наблюдали с расстояния не меньше ста метров, а к еде, которую ей оставляли за хозблоком, она подходила только ночью; очевидно, за это путешествие она настолько разочаровалась людях, что предпочла своих детей воспитать дикарями.

Сергей подошел ко мне и, видно, хотел что-то сказать, но только присвистнул, увидев мои окровавленные руки и грудь. Поэтому он произнес только:

– Привет! – и отвел меня в радиорубку над пустыми трибунами, где была аптечка; в рубке тоже никого не было.

Первые мгновения нашей встречи прошли как-то скомкано; да и что тут скажешь, в ситуации, когда он протирал мои царапины ваткой, смоченной в перекиси, а потом мазал их йодом, а я еле удерживалась, чтобы не вскрикнуть вслух? У нас с Сергеем были очень странные отношения: вместе с ним жить было невыносимо, но стоило только ему увидать меня после длительной разлуки, как он, казалось, вспыхивал такой же пламенной страстью, как и в начале нашего романа.

Обработав мои раны, он принялся меня целовать. Я не сопротивлялась, не желая его обидеть, к тому же знала, что мое сопротивление только его разожжет. Когда же его поцелуи стали чересчур настойчивыми, то, мягко отстранясь, я напомнила ему, что мы здесь не одни. Как ни странно, но оказалось, что на всем "Дельфиньем озере" мы были именно одни – не считая, конечно, зверей!

– Не бойся, Татьяна, часть ребят уехала в Новороссийск с последним катером, и они вернутся только завтра утром, к первому представлению, а остальные ушли в гости на базу. Я дежурный.

Я отошла и села на трибуну, предприняв отвлекающий маневр:

– Слушай, а попить у тебя не найдется? Я, кажется, потеряла много крови!

– В таком случае надо это восполнить не водой, а шампанским! – и он схватил меня за руку и потащил вниз; я еле успевала перепрыгивать со ступеньки на ступеньку, для него же это было привычное дело. Я боялась, что он поведет меня к себе в домик, который вместе со скромными жилищами других тренеров располагался за озером у границы леса; там мне трудно было бы с ним справиться. Но мы дошли всего лишь до близлежащего вагончика – тренерской, где оказался холодильник. Он вынул оттуда бутылку полусухого "Абрау-Дюрсо":

– Твое любимое! И к тому же с настоящей пробкой!

Да, давно я не пила всамделишное "Абрау-Дюрсо" – чуть ли не с самого нашего развода! В те годы, когда в магазинах стояло только ординарное "Советское шампанское", марочное "Абрау" можно было достать лишь в Новороссийске – или в самом Абрау-Дюрсо. Как ни странно, именно Абрау-Дюрсо был ближайшим к дельфинарию населенным пунктом – до него было всего двадцать три километра по горному серпантину, – если не считать, конечно, захудалого вымирающего поселка Ашуко, жизнь которого теплилась вокруг рыбозавода; но рыбы в Черном море стало меньше, рыбозавод простаивал, а местные жители потихоньку спивались.

Задумавшись, я не услышала его следующего вопроса, и ему пришлось его повторить:

– Есть хочешь?

Еще бы я не хотела! Из дома я выехала рано утром, в самолете мы не ели, и за весь день у меня не было во рту ни крошки!

Из холодильника на свет божий были извлечены две банки консервов: тушенка и камбала в томате. Тренеры "Дельфиньего озера" – народ привилегированный, на биостанции одна банка тушенки полагалась на пять человек – и то через день.Конечно, можно купить ее за свой счет и тащить на себе, но где ж ее достанешь?

Где-то за электроплиткой Сергей отыскал пакет с хлебом, только слегка заплесневелым. В тренерской был почти такой же беспорядок, как всегда на моей памяти, но в кухонном уголке чувствовалась женская рука: не было крошек, пустых банок, посуда вымыта, приборы аккуратно сложены.

– Никак у вас на хозяйстве женщина? – спросила я.

– Да, тут была Ирина, жена Малютина, она нам готовила, но два дня назад она уехала с детьми в Москву.

Я его слишком хорошо знала, чтобы не понять, что он чего-то недоговаривает. К тому же за двое суток местные мужчины обросли бы мусором! Если в его жизни появилась постоянная женщина, это очень хорошо для меня – может быть, мы с ним действительно могли бы стать друзьями.

Он открывал банки и накрывал на стол, а я любовалась его ловкими экономными движениями. Сергей не был красив в общепринятом смысле, но женщины всегда вились вокруг него роем – настолько их покоряла его гибкая стройная фигура и обаятельная улыбка. Когда он стоял на помосте и управлял своими котиками, послушно выполнявшими его почти незаметные глазу и уху команды, то был просто неотразим. Нередко девице достаточно было посмотреть представление, чтобы после него сразу упасть в его объятия. Но когда мы с ним познакомились, он только начинал свою карьеру и был гораздо скромнее. Меня он поразил и завоевал, скорее всего, своей необычностью. "Правополушарный" – так называла его Вика; как и почти всякий человек, у которого необычайно развито образное мышление, он был левшой. Он жил не разумом, но чувством; он чувствовал животных, чувствовал людей. Он был прирожденным, изумительным дрессировщиком; казалось, между ним и зверями устанавливается какая-то невидимая связь. Не рассуждая и не вникая в смысл, он мог прочувствовать красоту стихотворения; когда он слушал любимую музыку, то уносился куда-то вдаль, за облака, а потом рассказывал мне, как он летал где-то в космосе и ощущал всем своим нутром гармонию мироздания. Он пытался описать мне те фантастические картины, которые там видел, но я, со своей приземленностью, могла понять только, что это что-то вроде холстов Кандинского. Его чуть ли не сверхъестественные способности чувственного восприятия мира вполне компенсировали недостаток образования (он закончил всего лишь десять классов).

Пока мы были просто влюбленными, это все было прекрасно. Трудности начались позже, когда мы стали жить вместе. Сергей, как выяснилось сразу же после свадьбы, принадлежал к той породе людей, для которой ценность имеет лишь то, чего надо добиваться; получив меня в свое распоряжение, он немедленно потерял ко мне всякий интерес. Он мог не спать со мной неделями – ему это не было нужно, зато, внезапно проникшись страстью, он требовал, чтобы я принадлежала ему чуть ли не у всех на виду. В течение дня у него много раз могло совершенно беспричинно измениться настроение, и он часто кричал на меня безо всякой причины. К тому же, когда у него было слишком хорошее или слишком плохое настроение, он нередко прибегал к допингу в виде алкоголя, а так как он был человеком крайностей, то под кайфом я видела его часто. Словом, Сергей оказался законченным психопатом.

Я очень быстро поняла, что нам придется расстаться, но медлила с окончательным решением. В свои хорошие минуты он был так обаятелен! Доконало меня то, что он принялся меня дрессировать, точно так же, как дрессировал своих морских львов. Если бы еще он занимался этим делом наедине со мной – но он предпочитал вырабатывать у меня условные рефлексы на публике. Это было ужасно! Тем же самым уверенным тоном, что и на представлении, теми же самыми отточенными жестами он отсылал меня на кухню – при гостях, наших же тренерах, которые, между прочим, куда в большей степени были моими друзьями, нежели его. То ли он таким образом вымещал на мне свои комплексы, то ли таково было его представление о роли жены, я так и не поняла, да это меня уже и не интересовало. В это же время я узнала о том, что он мне изменяет – от случая к случаю, с малознакомыми девицами. Это, конечно было несерьезно, и не был он сексуально озабочен, секс вообще у него всегда стоял далеко не на первом месте – более всего на свете он стремился к признанию и славе. Просто эти девицы им восхищались, а я уже нет. Я ушла.

Я ушла… Как это просто сказать и как трудно это было на самом деле выполнить! Какие сцены он мне устраивал, через какие скандалы нам пришлось пройти! Он совершенно искренне не понимал, почему я хочу с ним расстаться – ведь мы же любим друг друга! Потом он решил, что я ухожу не в пустое пространство, а к кому-то другому, и замучил меня ревностью. Никаких девиц уже не было и в помине – я была единственная, замечательная, неподражаемая. Много раз он грозил мне покончить с собой – и один раз даже пытался это сделать: наглотался успокоительных таблеток, которые достал по украденному у Вики рецепту. Правда, обошлось без скорой помощи и Склифа- я справилась с ним сама. В тот вечер я появилась дома раньше, чем он рассчитывал (а может быть, именно тогда, когда он рассчитывал), и он еще не успел заснуть как следует. Проконсультировавшись по телефону с Никой (сначала я позвонила Вике, которой чаще приходилось иметь дело с подобными случаями, но той не было дома), я хорошенько его потрясла за плечи, вызвала у него рвоту, влив в него чуть ли не насильно два литра соленой воды, а затем, отхлестав его по щекам, отпаивала всю ночь напролет кофе, не давая ему уснуть. Периодически еще я отпускала ему пощечины – уже не потому, что боялась, что он уснет и не проснется, а для успокоения собственных нервов.

Этим поступком Сергей достиг совсем не того, чего добивался: на следующий же день, когда я поняла, что он вне опасности, я собрала свои вещи и уехала к бабушке на противоположный конец Москвы. Он приехал ко мне чуть ли не в тот же вечер и умолял вернуться, но вынужден был убраться не солоно хлебавши: я не пустила его дальше кухни бабушкиной однокомнатной квартиры в хрущебе. До развода он еще здорово потрепал мне нервы, и если бы у меня была чуть хуже память, я бы, возможно, и помирилась с ним – так он был убедителен в своих заверениях, что отныне между нами все пойдет хорошо. Но память у меня прекрасная, на характер я тоже не жалуюсь (на него скорее жалуются окружающие), и я не сдалась, несмотря ни на его мольбы, ни на свои собственные предательские чувства – разумом я прекрасно понимала всю бесперспективность нашей дальнейшей совместной жизни, но никак не могла побороть свою несчастную к нему склонность. Тем не менее я настояла на разводе.

Сразу же после того, как мы разошлись, я ушла из дельфинария: работать рядом с Сергеем казалось мне немыслимым. Слава Богу, у меня был большой выбор того, чем можно заняться: в ранней юности я была не просто профессиональной спортсменкой, но и умудрилась поступить в институт. Уже бросив большой спорт, я получила высшее образование, причем очень неплохое – ведь я закончила Ленинградский институт физкультуры имени Лесгафта, а не какой-нибудь заштатный вуз с детсадовской программой для членов сборных команд. Поэтому, кроме того, как обращаться с аквалангом, я умела кое-что еще. Я могла бы работать учителем физкультуры (на что никогда бы в жизни не согласилась) или тренером по плаванию – и в течение полугода я действительно учила плавать детишек в спортивной школе. Но у меня была еще одна специальность, и я остановилась в конце концов именно на ней. Факультативно в институте нас обучали массажу, и мне это занятие пришлось по душе – и по рукам. У меня очень сильные, хоть и небольшие, кисти и чувствительные пальцы, так что я стала профессиональной массажисткой и не жалею об этом. Сначала я занималась спортивным массажем, но вот уже четыре года я работаю в специализированной физиотерапевтической клинике, и ставить на ноги пациентов мне нравится. Меньше, конечно, чем работать в дельфинарии, но дельфины – это экзотика, а больные – обычная жизнь.

И вот после такого большого перерыва – целых шесть лет! – я снова в Ашуко. И вроде бы ничего не изменилось. Точно так же море подмывает скалы, теми же влюбленными глазами смотрит на меня мой Сережа, откидывая небрежным жестом со лба прядь черных влажных волос. Только на соленом озере – теперь официально Дельфиньем – вместо армейских палаток стоят домики, а вместо деревянных скамеек для публики построены настоящие трибуны, ряды цементных высоких ступеней с деревянными сидениями поднимаются амфитеатром.

Сергей достал откуда-то хрустальные бокалы – настоящий хрусталь. который так не гармонировал с консервными банками и разложенными на старой газете ломтями хлеба, – извлек из холодильника пару помидоров и несколько персиков, открыл бутылку – тихо, почти без хлопка – и разлил дымящееся "Абрау-Дюрсо".

– За нас, Татьяна!

С ним это всегда так – "За нас". Все эти шесть лет он уговаривал меня к нему возвратиться. Совершенно неважно, что у него за этот период перебывало множество баб, что у коллеги из другого дельфинария он отбил жену, что не раз до меня доходили слухи, что он собирается жениться… Как только он видит меня, то вспоминает, что я – это та вещь, которая ему когда-то принадлежала, а теперь нет. Как ему хочется меня вернуть!

И все эти шесть лет он периодически ко мне наведывался. Чего греха скрывать – первые два года я порой принимала его не просто по-дружески, но куда более любезно. А потом у меня появился другой. Неважно, кем он был – его все равно уже давно нет в моей жизни. Суть состоит в том, что однажды Сергей приехал с юга и, даже не позвонив, заявился ко мне (бабушка к тому времени уже умерла). Что с ним было, когда он застал меня с мужчиной в весьма недвусмысленной ситуации! Я думала, что он просто сорвется с катушек и убьет кого-нибудь из нас троих – скорее всего, себя. Но, хотя он и говорил тогда о самоубийстве, ничего с собой так и не сделал – просто ушел в запой. Сколько ласковых слов в свой адрес я услышала тогда от его мамаши по телефону! После этого он приходил ко мне реже, а я, в свою очередь, держалась с ним осторожнее. Но это дела не меняло – он все равно каждый раз говорил о своей великой любви ко мне, а я научилась относиться к этим его разглагольствованиям безразлично.

Мы чокнулись и выпили. Это действительно было очень хорошее шампанское; у меня от него немедленно закружилась голова. Долгий перелет, тряская горная дорога, жара – все это привело к тому, что я ощутила легкое опьянение с первого же бокала. У Сергея глаза стали какими-то стеклянными, как будто ему было трудно сфокусировать взор; я удивилась – что такое для здорового мужика капелька шампанского? Впрочем, когда мы допили первую бутылку, Сережа притащил откуда-то из домиков еще одну, не такую красивую; содержимое ее оказалось более теплым, но я была уже в таком состоянии, что мне нравилось все.

Поговорив немного о том, как чудесно, что я приехала, и как он рад меня видеть, и предложив мне вообще переселиться на озеро, Сергей сел на своего любимого конька – он завел речь о себе: о том, какой он изумительный дрессировщик, как слушаются его звери, как трудно им сейчас работать… Работать им было действительно трудно: "Дельфинье озеро" давало по три представления в день, а иной раз и по пять, выходными служили те благословенные для тренеров дни, когда волнение на море достигало критической отметки, и катера не ходили. Я подыгрывала ему: когда видишься с бывшим мужем так редко, можно и сыграть в его игру; к тому же он действительно великолепно работал с животными, и я ему об этом сказала:

– Я тебя совсем недавно видела по телевизору, в "Мире животных" у Дроздова… Этот трюк с двумя котиками и двумя шарами тебе особенно удался – я с ничем подобным никогда не сталкивалась. Но я не знала, что ты работаешь и с дельфинами тоже.

– Просто заменял Антонова. Котики у меня чудные – что Ласочка, что Капрал… А что ты скажешь про сивучей?

Про сивучей я ничего особенного сказать не могла, потому что давно их не видела, поэтому просто промямлила:

– Знаешь, они какие-то громоздкие…

– Да, Гаврюша вымахал будь здоров… Ты знаешь, я его боюсь: у него сейчас настает пора любви. Каждый раз, когда я вхожу в его вольер, у меня такое чувство, что он вот-вот на меня бросится – кинется защищать свою самку, Ромашку. В сезон спаривания, когда нет самцов своего вида, он и человека рассматривает как соперника, – и в подтверждение своих слов Сережа вскочил и потащил меня смотреть его сивучей, причем он уже собирался садиться в лодку и плыть вместе со мной к их загону, но я его вовремя остановила. Если его когда-нибудь и кусали звери (правда, несильно), то исключительно тогда, когда он лез к ним в нетрезвом виде.

Соленое озеро – часть залива, которая естественным образом давным-давно отделилась от моря – было разгорожено решетками на отдельные сектора, так что котики помещались в своем вольере, сивучи – в своем. Основная акватория была отдана дельфинам, хотя несколько недавно отловленных и еще неприрученных зверей содержалось в дальней части озера, отделенной рыбачьей сеткой. Мы прошлись вдоль трибун, полюбовались на животных; он представлял их мне, как будто знакомил с гостями на приеме:

– А это Ласочка… Ласочка, поздоровайся с Таней. Молодец, умница! А ты почему отвернулся, Капрал? Ай-яяй, как не стыдно!

Сивучи встретили нас неприветливо, могучий самец недовольно зарычал, и я вполне поняла опасения Сергея.

Потом я умудрились увести Сергея снова в тренерскую. Хотя мы выпили совсем немного – по его масштабам, конечно, – тем не менее речь у него стала какая-то смазанная, глаза блестели.

Мы пили уже чай, когда разговор снова перешел на опасности, подстерегающие дрессировщиков.

– Вот ты, Таня, не смогла справиться с одной несчастной кошкой. Кошка, конечно, тоже дикий зверь, но с морскими львами ее не сравнить. Котики тоже хороши – недавно один кот – с ним работали ученые – покусал Антонова за пятки.

Я помнила эту историю. Антонов уже вылезал из бассейна, когда особо стервозная самка морского котика молнией промчалась от помоста, где она лежала, до бортика, и вцепилась ему в щиколотку. Антонову еще повезло – сухожилие не было прокушено, только задеты нервные окончания. У котиков очень острые зубы, особенно клыки, которые не слишком велики, но зато идеально приспособлены для того хищного образа жизни, который они ведут в естественных условиях, где добычей им служат отнюдь не их собственные тренеры.

– Людей совсем не боится, сволочь, – продолжал Сергей, – а кусаться – пожалуйста! И получает от этого удовольствие, это у нее на морде было написано. Так вот, Антонов приехал в Москву, а в институте разнарядка на овощную базу; его туда посылают, а он говорит – не могу, меня кот покусал. И что же, как ты думаешь, сказал ему деятель из месткома? Не мог, мол, придумать что-то получше, хоть бы сказал, что собака покусала, а то – кот!

Мы посмеялись, но Сергей уже зациклился на этой теме, и как я не пыталась перевести разговор на другое, он неизменно возвращался к его грозным подопечным. Он рассказал мне про сивуча Тома, который вцепился в плечо своего дрессировщика, который работал с ним несколько лет, и потащил его на дно – хорошо, рядом были люди и отобрали у него артиста, которого потом пришлось откачивать и зашивать.

– Я столько лет каждый день вхожу в вольер, но до сих пор отделывался одними царапинами. Когда-нибудь настанет и моя очередь, и может быть, очень скоро. Может быть, завтра. Перед публикой я держусь – кум королю, но в глубине души я боюсь…Понимаешь, Татьяна – боюсь!

Я прекрасно понимала, что на него нашло – он хотел, чтобы я прониклась, немного его пожалела; на самом деле он просто передо мной красовался и бравировал опасностями, которые казались мне весьма и весьма преувеличенными. Если бы я только я знала!

Так в разговоре незаметно пролетело время, и начало смеркаться. Я засобиралась обратно на базу – на юге вечерние сумерки очень коротки, и темнота наступает практически мгновенно. Сергей предложил меня проводить.

– Нет, спасибо, не надо, дай мне только фонарик.

– Ты забыла про погранцов – они тебя еще не знают. Мне тут оставаться необязательно, ребята сейчас должны вернуться из гостей, да и что тут может произойти? Пошли!

И мы отправились – разумеется, верхней дорогой. Недалеко от домиков мы встретили двух постоянных обитателей озера, навещавших друзей набиостанции – я издали узнала Антонова по его выдающимся усам; мы обменялись с ними парой слов и двинулись дальше.

Идти было легко – жара спала. Настроение у меня было какое-то расслабленное; Сергей обнял меня за плечи, и мне это даже понравилось. Физически меня всегда тянуло к Сергею, но это не имело значения, потому что никаких иных чувств к нему, кроме дружеских, я уже не испытывала. Где-то в километре от базы перед нами материализовались две фигуры; мне показалось, что они возникли прямо из воздуха, но на самом деле, конечно, они вышли из-за кустов. Это были пограничники, и я убедилась, что Сергей был прав, когда не хотел отпускать меня одну. Его они, конечно, сразу узнали, он представил им меня – не как жену и не как бывшую жену, а просто как "Татьяну, которая будет работать на биостанции", угостил их сигаретами, и дальше мы без помех добрались до базы. Лагерь уже погрузился в темноту, народ то ли спал, то ли где-то гулял. Только на столбе у ворот ярко горела электрическая лампа; я не знаю, что нашло на Сережу – наверное, его обычное фанфаронство – но только он меня облапил нежнейшим образом и долго, со вкусом целовал прямо на залитой светом площадке у ворот, на виду у всей станции – если, конечно, кто-то захотел бы на нас посмотреть. Впрочем, я не очень-то сопротивлялась… Я уже успела забыть, как искусно целуется мой бывший муж, и с удовольствием об этом вспомнила.

Потом он отправился назад, а я пробралась в домик Ванды; она уже спала, спал и ворчливо приветствовавший меня в полудреме Тошка, но постель для меня моя заботливая тетушка приготовить не забыла. Я рухнула на койку – и провалилась в сон. Я спала в ту ночь, как говорится, без задних ног, и мне ничего не снилось.

Утром тело Сергея нашли в озере, в вольере сивучей. Он плавал на поверхности воды лицом вниз; когда его тело вытащили на берег, то обнаружили на нем рваные раны.

2. Расследование

О смерти Сергея мне сообщили рано утром – то есть для меня это было рано, восемь часов, когда только-только прозвенел гонг на подъем. В дверь домика кто-то постучал, залаял Тошка, потом зашла Ванда (у нее уже был совершенно проснувшийся, умытый и прибранный вид), что-то хотела сказать, но не успела: тотчас вслед за ней вошли Антонов и незнакомый мне мужчина в военной форме, очевидно, пограничник; Антонов же и обратился ко мне;

– Соберись, Татьяна. Случилось несчастье…

Его слова повергли меня в шок, и почему-то мне сразу захотелось бежать. Я и побежала, в чем была – в шортах поверх купальника – я побежала с такой быстротой, как будто от этого зависела моя жизнь – или как будто где-то в глубине души я еще надеялась спасти Сергея. "Глупость какая-то! Сережа не мог утонуть! Кто угодно, только не он!" – такие мысли вертелись у меня в голове, когда я выбежала из лагеря, пробежала мимо погранзаставы и с разбегу стала карабкаться по шедшей почти отвесно вверх тропе, чтобы срезать значительную часть пути. Наконец, запыхавшаяся и ободранная – тропинка, которой уже давно почти не пользовались, заросла колючками – я выскочила на верхнюю дорогу, и тут меня подобрали Антонов и начальник биостанции Максим на "муравье" ¹. Пока мы бодро тряслись по колдобинам, нас обогнал выкрашенный в защитный цвет уазик пограничников, в котором я заметила Тахира Рахманова.

Мы приехали на место происшествия почти самыми последними. Сергей лежал у самых трибун, полуприкрытый брезентом; растолкав стоявших вокруг него и тихо между собой переговаривавшихся мужчин, я подошла к нему и стала на колени, чтобы лучше его рассмотреть. Машинально я отметила, что на нем была та же самая майка, в которой он был вчера. Да, Сергей был мертв, в этом не было сомнений; но, в отличие от других мертвецов, которых я имела возможность наблюдать, смерть его не испортила и не исказила его черты – наоборот, на его лице было написано какое-то умиротворение, которое никогда не было ему присуще при жизни, и это делало его почти красивым. Широко распахнутые глаза глядели в небо; я нагнулась, чтобы их закрыть – я помнила, что глаза у умерших полагается закрывать – но тут меня оттащили в сторону. Кто-то из тренеров завел меня в тренерскую и предложил мне сигарету.

Теперь мне забавно – если только можно применить такое фривольное слово к тем трагическим обстоятельствам – вспоминать свои реакции и поведение в тот памятный день. С одной стороны, я никак не могла примириться с тем, что Сергей, который еще вчера так нежно и чувственно меня целовал, жар чьего чересчур живого, так хорошо мне знакомого тела воспламенял меня через одежду, теперь уже не живет. С другой стороны, я чувствовала себя какой-то ущербной и бесчувственной оттого, что я, как мне казалось, не испытывала должного горя от смерти мужа, хотя и бывшего. И, наконец, меня страшил тот момент, когда я должна буду сесть в машину скорой помощи и сопровождать его тело в Новороссийск, а потом и еще дальше, в Москву. Как ни странно, именно это меня расстраивало больше всего – как будто, соприкоснувшись со смертью, я всеми силами старалась отодвинуть ее подальше от себя и о ней не думать.

Коля Антонов напоил меня чаем и рассказал, как было дело. Впрочем, рассказать он мог очень немногое. Вчера вечером они с Борей, молодым тренером-стажером, вернувшись на Озеро (и встретив нас с Сергеем по дороге), рано улеглись спать, не дожидаясь возвращения Чернецова. А сегодня утром, проснувшись, он обратил внимание на необычное поведение зверей – они явно беспокоились. Коля пошел проверить, в чем дело, и увидел Сергея. Дверца вольера была не заперта, а только полуприкрыта, и лодка, которую они обычно использовали, чтобы добраться до вольеров морских львов и котиков, свободно дрейфовала по акватории. Они с Борей подтянули ее багром к берегу, сели в нее и вытащили из воды тело, в призрачной надежде, что Сергей жив, и совсем позабыв о том, что могучий самец-сивуч может быть опасен и что он же, вполне вероятно, повинен и в гибели своего тренера. Но сивучи, на вид перевозбужденные, не подплывали к людям, а старались держаться от них подальше.

Раны, обнаруженные на теле Сергея – в основном на ногах – были несмертельными, хотя и с рваными краями – у сивучей, в отличие от их родственников-котиков, тупые треугольные зубы, и они оставляют рваные раны; скорее всего, он умер, захлебнувшись, то есть попросту утонул. Но как это произошло?

Сережу перенесли в его домик – приближалось время первого представления, и ожидались катера с публикой из Новороссийска и Анапы. Они пришли почти одновременно с машиной скорой помощи; чуть раньше из Абрау на мотоцикле явился милиционер и тут же принялся составлять протокол.

На катере из Новороссийска приехал Андрей Малютин, старший тренер "Дельфиньего озера"; он привез с собой какие-то железяки, впрочем, сейчас всем было не до них. Посовещавшись с Рахмановым, они решили: раз уж люди приехали, то представление не отменять, просто сильно сократить, ограничиться работой только с дельфинами, как с существами практически безопасными. Пусть артист умер, шоу продолжается! Если бы жертвой несчастного случая стал бы кто-то из товарищей Сергея, то Сергей наверняка бы в таком случае работал.

И пока публика рукоплескала дельфинам, параллельно прыгавшим через обручи, из хибарки за озером ребята вынесли носилки с телом того, без кого я не могла себе представить "Дельфиньего озера". Шофер "скорой" торопил, но тренеры возроптали, настояв, чтобы прощанье состоялось по-человечески. И когда катера гудками собрали пытавшийся разбрестись кто куда праздный народ и поспешно отчалили, брезент откинули, и почти все сотрудники биостанции и "Дельфиньего озера" по очереди подошли попрощаться с Сергеем.

Я, натягивая на себя антоновскую рубашку, собиралась уже залезать в «скорую», как вдруг меня отстранили. Молодая, очень тонкая женщина лет двадцати пяти с какими-то прозрачными глазами и перевязанным локтем весьма невежливо отодвинула меня в сторону, бросив на меня при этом убийственный взгляд, и уселась в кабину медицинского рафика; в ту же машину сел и Тахир, и они медленно тронулись вверх по серпантину.

– Кто это? – ошеломленная, спросила я у Антонова.

– Это Лиза, – неохотно ответил тот. – Она живет на Озере, а вчера вместе с Малютиным уезжала в Новороссийск.

Лиза… Блондинка с прозрачными глазами. Мне все стало ясно – и то, почему вчера Сергей не настаивал на посещении своего домика и не слишком пытался меня соблазнить, и то, почему в его комнате, куда я сегодня успела заглянуть, чувствовалось присутствие женщины, вплоть до небрежно брошенных на стул у окна женских тряпок.

Я немедленно принялась расспрашивать, вернее, допрашивать, Антонова и выяснила, что Лиза была из цирка, приехала на озеро вместе со своим мужем, дрессировщиком морских львов, который передерживал здесь своих животных – да так тут и осталась. Да, это в духе Сергея – чужая жена для него привлекательнее, чем своя. Впрочем, о нем теперь надо говорить в прошедшем времени… К тому же Лиза блондинка…Крашенная, подумала я со злорадством. Впрочем, мужчины в таких вещах не разбираются. Сергей любил светловолосых женщин – и я в то время, когда мы познакомились была перекисной блондинкой, этакой Изольдой златокудрой. Когда я от него ушла, то вернулась к тому цвету, что мне был дан от рожденья – волосы у меня русые и на солнце выгорают прядками. Как-то меня встретил институтский приятель и сделал мне комплимент, сказав:

– Молодец, что ты покрасила волосы в более темный цвет! Он тебе идет гораздо больше, чем твой естественный тон.

Сергея же тогда неприятно поразило, что я изменила цвет волос и прическу (я отпустила волосы); он сказал мне, что я стала какой-то чужой – чего я, собственно говоря, и добивалась.

Меня удивило, что при данных обстоятельствах я могу испытывать нечто вроде ревности. Лиза же, несомненно, меня просто возненавидела – если судить по тому, как мило она со мной обошлась; ей наверняка уже рассказали о моей вчерашней встрече с Сергеем.

Впрочем, Лиза же в конечном итоге меня и выручила. Я понимала, что, как бы я к этому не относилась, но мой долг – сопровождать гроб с телом моего бывшего мужа в Москву, Я была в ужасе – и от самой ситуации, и от того, что мне предстояла встреча с его мамашей, которая и так обвиняла меня во всех смертных грехах – а теперь наверняка обвинит еще и в гибели сына, причем громко и прилюдно, и я уже видела в красках сцену на кладбище. Чернецовы меня никогда не любили, возможно, из-за того, что они были кондовые русаки, а во мне смешалось много кровей: польская, украинская, еврейская. После свалюбы они изо всех сил старались настроить Сергея против меня, и, насколько я знаю, моя разлюбезная свекровь, говоря обо мне, употребляла исключительно слова, начинавшиеся с букв "б" или "ш".

Наверное, вид у меня был совершенно обреченный, потому что все, буквально все, подходили ко мне и уговаривали меня не уезжать в Москву.

– В конце концов, вы с ним уже пять лет как расстались, – говорила Ника.

– Ты ему ничего не должна, – подхватывала тему Вика.

Ванда, моя добрая и безотказная тетка, которая никогда не любила Сергея, считая, что он меня сделал несчастной – как будто он был виноват в том, что у него был такой характер – старалась на этот раз настоять на своем:

– Ты не можешь уехать, Таня, и оставить меня без помощника. Если ты задержишься на неделю, то мы можем пропустить нужный момент, и весь сезон пойдет насмарку. Ты не можешь меня так подвести…

Тахир Рахманов высказывался более определенно:

– Тебя приняли на работу, ты получила командировочные, так что давай работай. Ты здесь нужна. С похоронами мы как-нибудь и без тебя справимся.

Конечно, все они понимали, как мне не хочется ехать, и я уже почти готова была сдаться, если бы не внутреннее чувство долга, которое было выше меня. К тому же никто из них не видел, как мы с Сергеем целовались возле ворот накануне его смерти – равнодушные, давно уставшие друг от друга бывшие супруги так не делают. Впрочем, когда я рассказала об этом своим подругам, то они уверили меня, что это ничего не меняет.

Но когда я на следующий день пришла на Дельфинье озеро, чтобы собрать кое-какие его вещи, то обнаружила, что в его домике хозяйничает та самая девица с прозрачными глазами, и молча вышла; смущенный Антонов сказал мне, что Лиза намерена лететь в Москву, и они не могут ее отговорить. Тут с моих плеч как бы спал тяжкий груз – одной плачущей женщины у гроба будет более чем достаточно.

Поздно вечером из города вернулся Рахманов и рассказал о результатах вскрытия: легкие были полны воды, что означало, что Сергей утонул; уровень алкоголя в крови был очень высоким – то есть он должен был выпить гораздо больше, чем те две бутылки шампанского, которые мы с ним напополам распили. Раны от зубов – несомненно от зубов самца – были не такими страшными, как казались на первый взгляд, и когда они были нанесены: при жизни или сразу после смерти – сказать было трудно. Следствие пришло к выводу, что это несчастный случай.

Выяснилось, что я была последним человеком, который видел Сергея в живых. Скорее всего, проводив меня до базы и вернувшись на озеро, он захотел еще добавить, а потом в пьяном виде, как это не раз уже бывало, пошел проверить своих зверей; все знали, что он опасался могучего Гаврюшу, и, возможно, он решил еще раз проверить себя – алкоголь помог ему преодолеть страх. Что он пил поздно вечером, установить было невозможно – в нижнем отделении шкафа, что стоял в тренерской, скопилось множество пустых бутылок, да еще несколько штук валялось прямо за домиком Сергея.

Что случилось, когда Сергей подплыл к вольеру сивучей, угадать было трудно. То ли Гаврюша набросился на него, покусал и сбросил в воду, а Сергей захлебнулся от неожиданности или от болевого шока; то ли, наоборот, Сергей, будучи сильно под шофе и совершенно потеряв координацию, оступился, упал и наглотался воды, а морской лев слегка потрепал его, не понимая, что с ним произошло – этому, видимо, суждено было остаться тайной.

В любом случае, с Гаврюши было снято обвинение в смертоубийстве. Если он и в самом деле напал на человека, то провокация была слишком сильной, и его действия признали простительными. Было решено пока оставить сивучей в покое, а представления продолжать с дельфинами и котиками. Что потом делать с сивучами, должно было показать будущее.

На ближайшие два дня "Дельфинье озеро" закрыли для посетителей (сама природа, казалось, надела траур – подул норд-ост, на море начался настоящий шторм, и на несколько дней навигация в любом случае прекратилась). Гроб с телом Сережи отвезли в Москву его товарищи-тренеры, они же организовали похороны, сам Рахманов этим занимался – и все прошло, как мне потом рассказывали, достаточно гладко, за исключением того, что его мамаша все-таки устроила на кладбище истерику с хлопаньем в обморок и ломаньем рук. Может, это и естественно для матери, хоронящей сына, но я-то знала, как мало она его любила при жизни – если бы она чуть лучше выполняла свой родительский долг, его характер не был бы сломлен с самого детства, он был бы намного счастливее и, возможно, был бы сейчас жив.

Я думала о Сергее беспрестанно, и меня мучило сильнейшее чувство вины. Если бы я его не бросила… Если бы я была в свое время более терпеливой и внимательной… Если бы я не торопилась на базу, а осталась бы на Дельфиньем озере подольше… Но это все пустые "если", и мое рациональное "Я"сопротивлялось этим размышлениям: я приехала в дельфинарий работать и при этом наслаждаться жизнью, а вовсе не предаваться горю… И за вот это желание радоваться жизни, когда Сережи больше нет, я тоже все время себя ругала.

Все сотрудники дельфинария были необыкновенно ко мне добры. Я не знаю другого такого места, где хорошие люди находились бы в такой высокой концентрации. Я жила жизнью профессиональной спортсменки – и познала волчьи законы конкуренции, когда даже совсем крохотные малявки готовы на все: наушничать, подличать, даже спать с кем угодно – лишь бы попасть в сборную и поехать за границу. С другой стороны барьера, по которую стоят тренеры, дело обстоит тоже не лучше – недаром я не выдержала в детской спортивной школе больше полугода. Что же касается медицины – то медики, привыкшие иметь дело с человеческими страданиями, по большей части люди циничные, иначе в этой среде трудно выжить. Нет, двуногие обитатели дельфинария – существа совершенно особенные. Здесь, конечно, тоже бывают свои интриги и маленькие драмы, но в целом, мне кажется, они не способны на подлость, а если с кем-то случается несчастье, то биологи бросаются на помощь, не раздумывая, чего им это будет стоить. При этом они в большинстве своем оптимисты и очень веселые люди. Вы можете возразить мне, что полевые работники все такие – но это неправда. Я была как-то в студенческие годы в археологической экспедиции, но атмосфера там была совсем другая, несмотря на то, что большинство сотрудников было из Эрмитажа. На биостанции в мужчинах сохранилось какое-то рыцарство по отношению к слабому полу – например, они никогда при женщинах не выругаются матом и вообще облегчают им жизнь, как могут. Может быть, это потому, что люди, постоянно общающиеся с животными, становятся от этого добрее и лучше?

Так вот, ко мне никто в первые дни после трагедии не приставал, но все были очень внимательны. Днем я обычно сидела в ангаре, где хранилось оборудование нашей группы, и машинально подготавливала снаряжение. Эксперимент, к которому готовились целый год, был очень сложен технически, и прежде чем к нему приступать, нужно было все предусмотреть. С выделенным нам дельфином – вернее, с дельфинихой по имени Ася – пока работала другая группа, но свои опыты они должны были закончить буквально на днях, и тогда Ася поступала в полное наше распоряжение.

Вечерами мне больше всего хотелось бродить в одиночестве по берегу моря, в сопровождении одного только верного Тошки, но меня почти не оставляли одну: то одна из поварих приглашала меня на кухню, якобы помочь, и заставляла мыть посуду – и, уверяю вас, мытье котлов прекрасно отвлекает от мрачных мыслей; то меня зазывал к себе кто-нибудь из моих старых знакомых и поил чаем или чем-нибудь покрепче, ведя неторопливые разговоры о том – о сем и стараясь не касаться больной темы. Но это никак не удавалось, и мы все время вспоминали Сергея. Может быть, это было и к лучшему.

Официально, все вместе, мы Сергея не поминали: на озере была своя компания, на биостанции – своя. Больше всего мне запомнилось скромное застолье, превратившееся в поминки, у Вертоградовых. Супруги Ветроградовы жили в большой, по тем временам просто роскошной палатке за территорией лагеря; спали они, как белые люди, на раскладушках, к палатке было проведено электричество, и над большим сколоченным из досок столом, за которым мы нередко собирались, горела электрическая лампа. Инна, приятная женщина, которую вполне можно было назвать не только симпатичной, но и красивой, несмотря на то, что овал ее лица с годами стремительно приближался к кругу, выглядела намного моложе Никиты, хотя я подозревала, что они ровесники. Она очень неплохо играла на гитаре и пела. В их походном лагере вместе с ними жили их дочь Китти и собачка Даша – белый фокстерьер с двумя забавными черными пятнами на груди и спине, В тот раз нас за столом собрались практически одни "старички": хозяева, я с Вандой, ихтиолог Феликс Кустов, Максим Сибирцев, который в одном лице совмещал должности начальника экспедиции (которую он, по-моему, всей душой ненавидел) и старшего научного сотрудника, его жена Эмилия, которой, наоборот, нравилась должность начальницы – почти генеральши, и еще двое сотрудников, которых я знала мало. Разговор, совершенно естественно, зашел о Сергее. Вспоминали о нем больше хорошего, чем плохого; как ни странно, я и сама почти забыла все тяжелое, что у меня с ним было связано, и помнила только о том, что он ушел из жизни в тридцать лет – для мужчины это еще даже не расцвет.

Все признавали, что в последнее время он находился на подъеме, что никогда раньше его животные не выступали так артистично, как бы заряжаясь этой артистичностью у своего дрессировщика; и в личной жизни у него тоже в последний год вроде бы произошли благоприятные изменения (это они говорили, опасливо косясь на меня). Ни для кого не было секретом, что, "украв жену у коллеги", как прямо выразился Никита, Сергей находился в весьма приподнятом расположении духа. Его давно уже не видели погруженным в столь характерную для него раньше меланхолию. Напротив, он был в эти последние месяцы очень веселым – порою слишком веселым. Из этих застольных разговоров я узнала о своем бывшем муже много нового. Например, то, что и в самом распрекрасном настроении он не переставал пить, и что в этом году он уже два раза находился на роковой грани – причем в обоих этих случаях он был в стельку пьян. В первый раз он полез после веселой пирушки купаться в шторм – и его еле вытащили, уже бесчувственного, и потом долго откачивали. Во второй раз дело было еще серьезнее: он был в той пьяной компании, которая на "жигулях" одного из местных рабочих съехала с пирса прямо в море. Как ни странно, все остались живы, хотя кое-кого и отвезли в больницу в Новороссийск – зато на Сергее не оказалось ни одной царапины или синяка.

– Это судьба, – сказала Инна. – Ему суждено было утонуть. В третий раз вода его не отпустила.

Тут все заговорили о предопределении. Я молчала; я чуть ли не с момента нашего знакомства сознавала, что Сергей – не из тех людей, кому суждено жить долго; про таких говорят: "смерть его найдет". Но все это время я старательно гнала эти мысли прочь.

– Я всегда считала, что в Чернецове есть что-то роковое, – вступила в разговор моя тетушка. – Иногда мне при взгляде на него казалось, что на его лице – печать смерти. А еще за его плечом заметна была какая-то тень – как будто душа его стремилась покинуть тело.

Ванда – замечательный человек, я ее очень люблю, но она неисправима: она верит в экстрасенсорику, уфологию и прочую чепуху. А еще, несмотря на то, что она ученая дама, кандидат наук, она в глубине души верит в вещи абсолютно ненаучные: в духов, в привидения, во всевозможную мистику и магию. Бзик у нее такой.

Я не выдержала и вмешалась:

– Причем тут печать смерти? Просто Сережа был психованный, и все мы об этом знали. Есть люди, подверженные несчастным случаям – это характер, они все время переступают грань допустимого риска. Сам риск их привлекает, острота ощущений. Это как русская рулетка. Сережа не очень-то ценил жизнь, а в подпитии вообще отключался. Сколько раз может человеку везти? Он просто должен был плохо кончить.

И все-таки все согласились, что в его смерти было что-то таинственное. Что понесло его ночью в вольер к этим грозным животным, если он побаивался огромного Гаврюшу даже при ярком свете дня? Кстати, о своих опасениях он говорил не только мне одной.

Кто-то вспомнил, как, будучи еще начинающим тренером, Сергей решил повести на прогулку свою воспитанницу – маленькую кошечку Машеньку. Почему-то ему вдруг стало ее жаль – как же, сидит в своем вольере и ничего, кроме тесного бассейна, не знает! Он надел ей на шею ошейник Джека, жившего на базе спаниеля, прицепил поводок и повел ее к морю. Машенька, родившаяся в неволе и никогда до того моря не видевшая, страшно испугалась при виде бившихся о берег волн, выскользнула из ошейника и сильно цапнула сердобольного Сережу за ногу. По счастью, она кинулась после этого не в море, где отловить ее было бы очень непросто, а обратно, к родному вольеру, и ее сразу же поймали и водворили на место. Сергей же получил суровый выговор от начальства.

– Всегда было очень трудно отыскать логику в его действиях, – заметил Феликс, и все с ним согласились.

Да, от Сергея меньше всего можно было ожидать простой человеческой логики. Он жил, слушаясь только своей интуиции и каких-то внутренних импульсов. Трудно было сказать, что побудило его посреди ночи оказаться в вольере с морскими львами. И все же, даже учитывая его характер, в смерти его было слишком много необычного и таинственного – чересчур много странного для простого несчастного случая. Все это чувствовали, только одни, как Ванда, пытались объяснить это сверхъестественными причинами, а другие, как я, продолжали ломать над этим голову.

Но похоронили Сергея, и жизнь продолжалась дальше. Снова возобновились представления в "Дельфиньем озере", и никто из публики и не догадывался, что им не показывают самых крупных звезд дельфинария – северных морских львов. Как мне

рассказали, вернулась из Москвы Лиза и поселилась одна в бунгало Сергея; тренеры молчаливо согласились, чтобы она выполняла всю работу по хозяйству и заодно помогала им со зверями. Говорили, что другого дома у нее не было.

Меня заинтересовала история этой женщины, но никто не мог рассказать мне о ней больше того, что уже поведал Антонов. Не знаю, что за человек был ее муж, от которого ее увел Сергей, но возвращаться к нему она не собиралась. Где жили ее родственники и были ли они у нее, никто не имел ни малейшего понятия. Единственное, что я о ней узнала – это то, что незадолго до трагедии на озере с ней чуть не произошел несчастный случай – она полоскала белье на берегу моря, довольно далеко от отвесных скал, когда неожиданно возник камнепад. Но все закончилось благополучно, хотя она сильно испугалась; напоминанием об этом осталась тугая повязка на руке – единственный задевший ее камень повредил локтевой сустав.

Постепенно вошла в прежнюю колею и жизнь на самой биостанции. Люди снова стали от души веселиться и смеяться, не спохватываясь, что это выглядит неприлично. Я тоже, наконец, вспомнила, что я приехала сюда в отпуск и собиралась провести его так, чтобы впечатлений хватило на целый год. Приятных впечатлений – неприятных мне и так хватит надолго. Но легко сказать себе: все, я об этом больше думать не буду – зато как трудно это выполнить! Полная решимости не думать больше о смерти Сергея, мрачная и несчастная, я бродила по лагерю и его окрестностям.

И, наконец, произошло маленькое чудо – как-то вечером, когда уже стемнело, мы с Тошкой пошли на море. Ветер – поднимался норд-ост – гнал волны не к берегу, а как бы вдоль него. Луны еще не было, она должна была взойти позже, но я ориентировалась без фонаря – великолепное звездное небо как бы отбрасывало свой холодный синеватый свет и на прибрежную гальку. В такие ночи падают звезды, но я их не высматривала. Тошка немного побегал вдоль кромки прибоя, полаял на белые, прекрасно различимые в полумраке барашки, а потом подошел ко мне и затих. И тут на меня что-то нашло: обняв пса за шею, я заплакала. Я не из тех женщин, что легко плачут; с момента смерти Сергея я не проронила ни слезинки. Но тут меня как прорвало. Слезы текли у меня по лицу буквально ручьями – я до этого считала, что это всего лишь метафора и так не бывает на самом деле, – а Тошка слизывал их своим горячим языком, слегка подвывая мне под настроение. И с каждым мгновением мне становилось все легче и легче, как будто вытекавшая у меня из глаз жидкость смывала всю накопившуюся на душе тяжесть, все пережитое за последние дни.

И когда на следующее утро ко мне подошла Вика и сказала: хватит предаваться горю, ты рассталась с Сергеем не сейчас, а очень-очень давно, пора снова начать жить – я была к этому готова. Я носила в своей душе траур по Сергею ровно шесть дней. Пусть по всем, религиозным и светским, канонам, это неприлично мало, но я все всегда переживаю именно так: очень бурно и быстро. Тем более что время на Ашуко течет гораздо быстрее, чем где-либо в другом месте, и иногда один месяц вмещает в себя почти целую жизнь.

3. Знакомство с биостанцией

Я уже говорила, что биостанция располагалась на самом берегу моря; забор, вдоль которого проходила дорога, отделял ее территорию от широкого галечного пляжа. С одной стороны станция граничила с погранзаставой, с другой проволочная сетка отгораживала ее от леса, который тянулся вдоль побережья примерно на расстояние еще километра, вплоть до поселка Ашуко. Чуть выше лагеря поднимались невысокие горы, чьи склоны тоже поросли лесом; впрочем, почва тут была подвержена оползням, так что у многих из них вершины казались уже не зелеными (или красновато-бурыми осенью и засушливым летом), а желтыми – по цвету голого песчаника. Такова была, например, возвышавшаяся над самым лагерем Лысая Гора – отнюдь не зловещее место шабаша ведьм, а всего лишь скромная облезлая старушка, на которую молодой и спортивный человек мог подняться меньше чем за час.

Сам лагерь ученых тоже был расположен на территории реликтового леса; когда его строили, вырубили только несколько кустарников, которые действительно мешали, бережно сохраняя все остальное. Недаром организацией станции ведали биологи, то и дело заглядывавшие в Красную книгу. Поэтому кухня и хозяйственные постройки прятались в зарослях айленда высочайшего – тропического дерева, добровольного иммигранта из Юго-Восточной Азии, который прекрасно здесь прижился и вымерзал только в самые жестокие морозы. Тропинки, соединявшие между собой домики, петляли между росшими сплошной стеной кустами держидерева и огибали куртины чуть менее колючей иглицы², так что ходить по лагерю в темноте без фонаря было смертельным номером.

Вся жизнь биостанции сосредоточивалась в центре, рядом с бассейнами с морской водой, в которых содержались животные; впрочем, ради них это все и затевалось, именно вокруг них непрерывно хлопотали сотрудники, сновавшие туда-сюда с ведрами, полными рыбы. Тут же стоял стол для пинг-понга, за которым, когда спадала жара, сражались любители этой игры. Рядом с бассейнами были построены лаборатории – домики с огромными, чуть ли не во всю стену, окнами, весьма походившие на застекленные сарайчики; они были так перегружены различными приборами, что человеку непосвященному было трудно выбрать место, куда поставить ногу. Каждая из них имела свое название: Гнездо, КПЗ, Пентагон и далее в таком роде. Тут царствовали физиологи, и хотя все они были милейшими людьми, все же я старалась держаться подальше от лабораторий – моему сердцу намного ближе поведенческие эксперименты на животных.

Надо сказать, что биологи в большинстве своем по-настоящему любят животных – даже если им и приходится по долгу службы вживлять в них электроды или радиомаячки. Среди всех сотрудников дельфинария только один человек по фамилии Макин был исключением – злобный, нетерпимый, он одинаково готов был издеваться как над животными, так и над людьми. По-моему, он был даже не совсем нормален, как мягко выразилась Вика – "невротичен". Однажды, когда ему требовалась для его экспериментов абсолютная тишина, он гонялся с булыжниками за собаками, за коровами, за людьми и даже… за цикадами! Но и отношение к нему в дельфинарии было соответствующее. Как-то в самую жару, когда он шел пешком по дороге из Абрау, его обогнала станционная машина; его, разумеется, узнали, но взять не захотели, он так и топал своими ногами весь неближний путь. В другой раз кто-то из молодежи соорудил чучело, нарядил куклу в его собственные вещи и посадил у бассейнов… Нет, не любили Макина на биостанции, и все были очень рады, что в этом сезоне его здесь не было.

Чуть выше бассейнов находилось второе важнейшее после бассейнов заведение (а может быть, по значению и первое) – деревянная кухня с пристроенной к ней кладовкой, где господствовали поварихи и хозлаборант Елена Аркадьевна, женщина крупная, но несмотря на полноту, вечно всем недовольная и придирчивая. Возле кухни прямо на свежем воздухе располагалась столовая – длинный сколоченный из досок стол с деревянными же скамейками по бокам; во время дождя над столом натягивали тент. Здесь в основном сосредоточивалась светская жизнь биостанции.

Сотрудники жили в домиках, разбегавшихся вверх по склону во все стороны от центра. Ученым полагались жилища получше – в основном сборные сооружения из оргалита, которые в городе были бы торговыми палатками, но, поставленные на каменный фундамент в тени бакаутов, они прекрасно выполняли функции коттеджа, в которых ученые и жили, и работали. Один из таких домиков занимала и Ванда. Для сезонных рабочих и лаборантов (в основном студентов) полагались жилища попроще -деревянные домики в центре, в которых было отчаянно жарко днем, или хижины из ДСП – в них жили и поварихи. Эти хибары были только что построены за кухней, их было пять, и назывались они пятихатки; в некоторых из них еще не было ни окон, ни дверей. Впрочем, самые желторотые и романтически настроенные мальчики жили в палатках.

Между кухней и пятихатками находилось место, прозванное Красной площадью – это был второй островок светской жизни лагеря. Здесь на небольшой площадке, окруженной со всех сторон зарослями держидерева и черной бузины, находилось кострище и стояла бочка для копчения рыбы. Жизнь тут кипела по вечерам, переходившим в ночи, и собиралась тут в основном, по вполне понятным причинам, молодежь; сотрудники более почтенного возраста, имевшие несчастье жить в ближних домиках, нередко долго не могли заснуть из-за доносившихся оттуда песен и смеха.

На биостанции работали ученые из одного очень академического института и Московского университета; обычно они уживались друг с другом мирно, хотя иногда отношения и обострялись по каким-то, на мой взгляд, совершенно незначительным причинам. Они же, собственно говоря, ее и строили. И все-таки душой дельфинария был Тахир Рахманов, личность во многих отношениях уникальная. Блестящий ученый – как мне рассказывала Ванда, он сделал эпохальное открытие мирового уровня – он оказался не менее выдающимся организатором; он умел выбивать из академического начальства деньги, добывал оборудование не хуже профессионального снабженца, а в строительных вопросах разбирался лучше заправского прораба; энергия так и била из него ключом, и он успевал повсюду – с утра оперировал, днем проверял состояние бетонных работ и договаривался о транспортировке дельфинов, вечером решал текущие вопросы на "Дельфиньем озере" и там же оставался на ужин, который, естественно, по случаю визита начальства не обходился без горячительного – и по этой части Тахир тоже никак не отставал. А если учесть, что совсем рядом с базой и озером находились виноградники Абрау-Дюрсо, а на озере всегда было полно водолазных работ, и тренеры, которые одновременно были и подводниками, все время вынуждены были отогреваться чистейшим медицинским спиртом, то понятно, что биостанцию никак нельзя было назвать заповедником трезвости; впрочем, с утра там никто пьяным не шатался, да и по вечерам это случалось крайне редко.

При всем при этом Тахир умудрился остаться нормальным человеком, безо всяких закидонов, с которым приятно было общаться; он находил одинаково легко общий язык и с академиками, и с лаборантами, и с рабочими из местных, и все его уважали – и немного побаивались (больше всего его, естественно, боялись бездельники). К тому же у Тахира была одна особенность: казалось, что он обладает способностью раздваиваться и даже растраиваться – с такой скоростью он передвигался: сегодня он в Москве, завтра на биостанции, послезавтра в Геленджике или на Командорах, а еще через день – вообще где-нибудь в Италии. В Ашуко он приезжал часто, но редко задерживался здесь надолго, и этих его визитов ожидали с нетерпением – и некоторыми опасениями. У него были свои принципы; например, он не терпел присутствия на территории лагеря детей и домашних животных, и перед его приездом сотрудники старались прятать и тех, и других.

Кстати говоря, организация "Дельфиньего озера" была исключительно его заслугой – только его бешеная и притом целеустремленная активность могла сломать стену бюрократических препон на всех уровнях – не так-то просто было добиться сначала разрешения на открытие сугубо зрелищного заведения в академической научной структуре, а уж потом его построить.

Один раз я совершенно случайно имела возможность наблюдать, каким образом возводился дельфинарий для зрителей. Тогда будущее "Дельфинье озеро" было просто лагуной, отделенной от моря узким перешейком, и только-только начинались работы по его оборудованию; в вольерах содержалось лишь несколько морских котиков, и при них в армейской палатке жил Сергей Чернецов. Я сидела в его палатке и что-то зашивала, как вдруг услышала… чистейший мат! Крайне удивленная, я выглянула наружу, и примерно метрах в трехстах от себя – звуки на побережье разносятся далеко – увидела торжественную процессию – с базы на озеро тянули кабель. Каким образом они умудрились выстроиться строго по рангу – не знаю, но это факт: впереди вышагивал начальник экспедиции Максим, за ним гуськом шли ученые: сначала единственный на биостанции доктор наук Лапин, затем два старших научных сотрудника – один из них мой приятель Феликс – потом младшие научные сотрудники вперемешку с аспирантами и стажерами, и замыкали шествие лаборанты и сезонные рабочие. Естественно, основная тяжесть ложилась на плечи первых в цепочке, а на долю последних приходилось не так много, но ругались все одинаково – ни сном ни духом они не подозревали, что я их слышу. Увидев меня на озере, Феликс очень смутился и долго выяснял, что именно донеслось до моего слуха.

Но почему это я рассказываю только о двуногих наземных обитателях дельфинария, хотя те животные, которые жили в бассейнах и вольерах на его территории, гораздо интереснее? Центральный бассейн, широкий, но зато мелкий, занимала дельфиниха Фифа – очень общительная и дружелюбная особа. Рядом с ней в соседнем бассейне жили два котика, а в баке – большом и глубоком сосуде, действительно напоминавшем по форме бак – находился гренландский тюлень, симпатичное пятнистое существо с мордочкой спаниеля. Кроме этих основных бассейнов, в стороне за пятихатками рядом с будущей баней сооружалось еще несколько; в одном из них, законченном на скорую руку, помещался зверь совершенно замечательный и очаровательный, самка морской выдры по имени Аня-Маня.

Кроме того, для дельфинов был построен вольер прямо в море; это было сооружение весьма странной формы на сваях, вбитых в морское дно метрах в пятидесяти от берега. Между сваями была натянута рыбачья сеть, ограничивающая вольер не только с боков, но и снизу – на глубине шести метров (такая сетка внизу называется ложным дном). Окрестили эту конструкцию весьма подходящим именем – каракатицей. Каракатица соединялась с берегом коридором – узким проходом, стенки и дно которого тоже были сделаны из рыбачьей сети; иногда дверцу каракатицы открывали, и тогда дельфин мог свободно курсировать между берегом и основным вольером. Там же могли передвигаться и тренеры – на "мыльнице", плоскодонной утлой лодчонке, которую перемещали по коридору, перехватываясь руками за протянутый от каракатицы до берега канат. Именно здесь наша группа, которую возглавляла Ванда, должна была проводить свой эксперимент.

Сейчас в каракатице обитала дельфиниха Ася, небольшое по дельфиньим масштабам и скромное существо; мы еще не знали, будем ли мы работать с ней или с Фифой, потому что Ася в данный момент времени страдала отсутствием аппетита, а как известно, основной метод дрессировки животных, даже таких умных, как дельфины, – это пищевое подкрепление. Ася с удовольствием наблюдала за своими тренерами и иногда, под настроение, с ними играла, но так как есть ей не хотелось, то она забавлялась, вырабатывая различные формы удобного ей поведения у своих дрессировщиков – так мне, по крайней мере, казалось.

Было еще одно место на базе, которое страшно меня привлекало – домик ихтиологов. Он стоял на отшибе, в ограде возле него была калитка – индивидуальный выход на пляж. В отличие от других стандартных жилищ, он состоял из трех комнат, и там была даже передняя, которая служила и кухней: там стояли электроплитка и холодильник, так что ихтиологи могли функционировать отдельно от остального лагеря. Тем более что к домику была проведена вода: перед домиком в аквариумах и небольшом круглом бассейне жили не только морские рыбы, но и пресноводные.

Главным украшением этого дома был огромный аквариум, который занимал чуть ли не целую комнату. В нем были представлены практически все черноморские рыбы, и наблюдать за ними можно было до бесконечности. Напротив аквариума стояла длинная деревянная скамейка, и при желании можно было просто лечь на нее и наблюдать, наблюдать, наблюдать… Даже спускаясь под воду с аквалангом, всего этого увидеть невозможно, по крайней мере, за одно погружение – ведь здесь было собрано практически все, что обитало у здешних берегов, и мне иногда казалось, что я смотрю какой-то фильм о подводном царстве и даже порою сама вхожу в кадр. На дне из-под камней выглядывали страшные на вид шипастые скорпены; тут же можно было с трудом различить очертания камбалы – небольшой, конечно, потому что для большой нужен был бы аквариум во весь этот дом. Тут же суетились обыкновенные бычки, еще не в томате. В толще воды сновали маленькие блестящие, отливающие перламутром зеленушки; ближе к поверхности серебрились кефали, такие изящные в своей привычной среде. Стайки рыбок-ласточек, черных с вырезанными треугольником, как у настоящих ласточек, хвостами, летали по аквариуму; тонюсенькие рыбы-иглы как бы пронизывали своим заостренным полупрозрачным телом воду. Тут же болтался как бы случайно сюда попавший морской дракончик, такой безобидный на вид – но я-то знала, что у него, как и у более толстых и очень вкусных морских коров, есть ядовитые шипы. Не обошлось, конечно, и без пятнистых барабулек; но больше всего меня очаровывали морские коньки. Их в аквариуме была целая стайка; я могла до бесконечности следить за тем, как они передвигаются, как извиваются их гибкие хвостики, мне казалось даже, что их лошадиные мордочки меняют время от времени свое выражение. Я только жалела, что тут не было ни скатов, морских котов и лисиц, ни, тем более, черноморских акул-катранов – но они бы сюда просто не поместились.

Особенно часто я приходила сюда в самые трудные для меня дни после гибели Сергея, и просто созерцание, погружение в этот мир постепенно приводило меня в норму – тем более что на море был шторм, к берегу подошло холодное течение, и работать в воде было невозможно. К тому же в домике ихтиологов меня всегда привечал Феликс, знакомый мне с детских лет, такой солидный и надежный… Он и внешне выглядел как человек сугубо положительный: среднего роста, коренастый, с аккуратно подстриженными бородкой и усами, всегда подтянутый. Он, единственный на биостанции, каждое утро делал зарядку и совершал чуть ли не ритуальный заплыв. А вот с бородой он был далеко не единственный: большинство представителей сильного пола с гордостью носило этот знак мужского достоинства – ведь при этом можно бриться только раз в неделю, а можно вообще не бриться, как это делал белокурый Славик.

У домика ихтиологов был еще один плюс: рядом с ним за аквариумами и бассейном стоял деревянный стол, неподалеку можно было зажечь костер, и это было еще одно замечательное место для вечерних посиделок – тем более что, в отличие от Красной площади, здесь можно было даже танцевать.

Как только я пришла в себя, передо мной встала проблема: где мне жить? Конечно, я могла оставаться в домике Ванды, и она была мне рада, но тут было несколько "но". Во-первых, Ванда была женщиной хоть и с молодой душой, но все же в возрасте, и она привыкла рано ложиться спать – когда у нее не было ночных экспериментов. Молодежь же в лагере вела полудневной – полуночной образ жизни, а я, несмотря на мои "солидные" тридцать лет, все же причисляла себя к молодежи. Мне вовсе не улыбалось нарушать покой моей любимой тетушки.

К тому же домик Ванды был до предела заполнен разным экспедиционным снаряжением, и свободного пространства в нем оставалось очень мало – тем более что Тошка (по-настоящему – сэр Энтони, внук английской королевы, то есть внук любимой собаки английской королевы), хотя и отличался поджаростью, был тем не менее псом отнюдь не миниатюрным и занимал много места. Характер у Тошки был очень общительный, и его трудно было заставить оставаться на ночь в домике, когда кто-то из его обитателей еще гулял.

Была еще одна причина, довольно курьезная, по которой я не хотела оставаться у Ванды. Каждый домик в дельфинарии, хоть они и были все построены из стандартных блоков, чем-то отличался от других; такой особенностью “коттеджа» Ванды было то, что к нему примыкала пристройка, используемая как кладовка, дверь в которую открывалась в небольшой тамбур-прихожую; моя раскладушка стояла прямо возле входа. В отличие от самого домика, крыша над пристройкой была двускатная, и в образовавшемся под ней небольшом пространстве жили сони-полчки. Эти очаровательные существа, похожие на маленькую белочку с облезшим хвостом или крупную симпатичную мышку, напротив, с пушистым хвостом, пробуждались регулярно с наступлением темноты, где-то около десяти часов или чуть раньше. Прежде чем отправиться на трапезу в ветви ближайшего бакаута, в засушливые дни они ходили на водопой, и это было презабавное зрелище. У Ванды, как и в некоторых других домиках "высшего класса" и лабораториях, стоял кондиционер; когда он работал, на его решетке, находившейся под самой крышей, конденсировалась влага, и вода с нее капала в подставленное ведерко. Сони одна за одной перебирались с чердака на проходивший под крышей желоб, а оттуда изящно прыгали на решетку кондиционера и утоляли жажду. К людям они привыкли и не обращали на нас внимание – если мы, конечно, не слишком шумели. Иногда сразу две сони сталкивались у источника – и тогда случалась маленькая драчка; обычно меньший по размеру зверек удирал и дожидался своей очереди где-нибудь на крыше или в ветвях бакаута. Мы так и не смогли сосчитать, сколько их всего было – то ли девять, то ли одиннадцать; судя по всему, тут жило целое семейство – родители, два крупных взрослых полчка, и их более мелкие детеныши. Это были страшно смешные и привлекательные зверьки; когда тетушка днем что-то разбирала в кладовке, они обычно просыпались (но не до конца), и из разных щелей высовывались их любопытные мордочки. Иногда они забирались за планку под потолком, клали на нее передние лапки и, раскачиваясь, заспанными глазками наблюдали за тем, что она делает.

Но у них был один недостаток, пусть единственный, но зато весьма существенный. Где-то в четыре часа утра они стройными рядами возвращались с кормежки на свои квартиры, отчаянно при этом топая. Бум-бум-бум! Впечатление было такое, что по крыше проходит если не рота солдат, то, по крайней мере, рота ежей. Кроме того, основательно насытившись, они иногда затевали возню прямо у меня над головой, и тогда казалось, что потолок вот-вот обвалится. Возились ли они просто от хорошего настроения или это было настоящее выяснение отношений, я не знаю, но делали они это очень громко. Ванда к соням привыкла, но я каждый раз просыпалась и пыталась сосчитать, сколько же их, производящих такой шум? Нет, я решительно не хотела оставаться у Ванды.

Инна Вертоградова предложила мне поселиться в их маленьком лагере за оградой, в палатке, которая предназначалась для их дочери Китти – но Китти предпочитала жить вместе с другими подросшими детьми сотрудников в другой, "детской" палатке дальше в лесу. Я уже говорила, что Рахманов не любил, чтобы на территории базы находились дети – он считал, что в лагере и так слишком много народа, и дети отвлекают родителей от науки, что сильно замедляет ее прогресс. Но никто из ученых, уезжая на благодатный юг, на Черное море, не мог допустить мысли, что его чадо останется на лето в душной Москве или в скучном пионерском лагере – и потому если не на самой базе, то возле нее всегда было много детей; так как их мамы и папы были постоянно заняты, то они быстро дичали и начинали жить самостоятельно – что, впрочем, было только к лучшему для всех.

Так вот, я уже готова была согласиться на предложение Инны, как погода окончательно испортилась. Задул сильнейший норд-ост, и он принес с собой холод и дождь – погоду, довольно редкую для июля. В этих краях, если уж подует холодный северо-восточный ветер, то он продолжается либо три дня, либо шесть, либо девять… Стало очень холодно и сыро, мы натянули на себя все теплые вещи, что при нас были, и все равно мерзли. Ветер отчаянно завывал в ветвях деревьев, и даже в домике Ванды уснуть было трудно – он так отчаянно скрипел во всех своих сочленениях, что, казалось, вот-вот развалится. Жить в палатке в таких условиях мне почему-то не улыбалось.

В лагере народа было еще немного – большая часть сотрудников обычно приезжает в Ашуко ближе к августу, – и несколько домиков оставались незанятыми, так что я могла выбрать себе отдельное жилье. Поварих поселили в одной из "пятихаток", и Вика с Никой позвали меня поближе к себе – избенка, предназначенная для тех кухарок, которые не смогли приехать, была свободна.

История появления пятихаток на биостанции достаточно характерна. Просто однажды Рахманову удалось по случаю перехватить изрядное количество листов ДСП, которые тут же сложили на складе с уверенностью, что для чего-нибудь они обязательно пригодятся. Но тут впереди замаячила ревизия, и если бы она обнаружила неизрасходованные стройматериалы, то Рахманову грозили бы крупные неприятности – под него и так уже подкапывались "доброжелатели", которых страшно раздражало и то, в каком темпе идут у него дела и то, что работы его лаборатории сотрудников слишком часто цитируют на западе. И Тахир нашел гениальное решение: он сам создал проект домиков из этих листов, и уже в апреле, в самом начале полевого сезона, его коллеги были ненадолго оторваны от своей науки и брошены на ударную стройку. К лету домики уже ждали постояльцев.

В той хатке, куда меня привели, стояли две кровати с проволочной сеткой и между ним тумбочка, она же столик. Это было не самое комфортабельное жилище: в нем пока еще не было ни окон, ни дверей. Вернее, был дверной проем и было окно со вставленной в него рамой, но без стекол. Впрочем, дверь тут же при мне принесли и вставили в петли, так что она даже открывалась и закрывалась. Вдохновленная этим, я сейчас же с помощью первых попавшихся под руку студентов перенесла свои вещи от Ванды на новую квартиру; естественно, нас сопровождал Тошка, так что процессия оказалась внушительной. Весь переезд занял минут пятнадцать.

С окном дело обстояло сложнее. У Ники и Вики, живших рядом, окно тоже было не застеклено, но им было проще – оно у них выходило на восток, а кроме двери, в дверном проеме висела даже цветастая занавесочка – от мух. Моя же пустая оконная рама смотрела прямо на север, и ветер врывался ко мне с оглушающим свистом и воем, к тому же приносил с собой брызги дождя.

Вика, которая в этот день была свободна, сказала, что это дело поправимое, куда-то ушла и через четверть часа снова появилась в сопровождении двух парней, нагруженных с ног до головы какими-то инструментами. Одного из них я видела до этого только мельком: это был Дима, аспирант с кафедры зоологии, высокий красавец с темно-каштановой порослью на подбородке и щеках. Вторым оказался техник Витя, к тому же еще и водолаз, который был придан нашей группе в качестве ассистента; он только что вернулся из армии, и все на гражданке казалось ему чудесным. Я никогда не видела, чтобы человек так наслаждался свободой, он прямо ею упивался!

Вика прозрачно намекнула, что прежде чем приступить к делу, ребята бы с удовольствием выпили кофе, но я не нуждалась ни в каких напоминаниях: я уже поместила кипятильник в банку с водой и включила его в розетку. Мастера минут сорок пили кофе, солидно и основательно, поддерживая при этом светскую беседу – впрочем, нам не надо было искать тем для разговоров. Ребята поведали нам последние новости с "Дельфиньего озера", где возводили новые вольеры и подводные работы, в которых они принимали участие, шли полным ходом. Впрочем, я все время пыталась перевести разговор с тем профессиональных на самую банальную – я все порывалась поговорить о погоде и о том, как неприятно, когда в Ашуко идут дожди…

Наконец, приняв к сведению мои весьма грубые намеки, они поднялись и, с самым серьезным видом разложив инструменты, принялись осматривать раму; эта процедура продолжалась минут десять. После этого Дима сообщил мне, что стекла такого размера у них нет, склад уже заперт, а тревожить в неурочное время Елену Аркадьевну может только самоубийца. Поэтому сегодня они мне временно вставят в раму полиэтилен – чтобы за ночь я не превратилась в сосульку – а завтра уже у меня будет настоящее окно, даже со стеклом.

– Вот, кстати, у тебя и полиэтилен есть, – заявил он, увидев кусок прозрачной пленки, валявшийся среди моих разбросанных на кровати вещей. – Немножко велик… Ну да, ничего, сложим его вдвое – так будет прочней.

Он что-то прикинул на глазок, и, аккуратно сложив пленку, велел мне:

– Шей здесь.

Я нашла свою жестяную коробочку со швейными принадлежностями, вытащила оттуда самую толстую иголку и суровые нитки и принялась шить. Шила я долго. Пока я шила, в хатку все время заходили люди – и оставались в ней. Так как я была занята, то роль хозяйки приняла на себя Вика: она варила для гостей кофе и наливала его в кружки и пластмассовые стаканчики.

Пришел Славик Отколенко, молодой научный сотрудник, с роскошной копной светлых волос и такой же белокурой бородой. Это был очень приятный парень с философским складом мышления, с ним было страшно интересно говорить на самые умные темы; правда, мне казалось, что, кроме философии и его собственной науки, его ничто не интересует. Как выяснилось, я ошибалась. Он, получив свою порцию крепчайшего кофе, куда положил огромное количество сахара, затеял было с Викой ученую беседу – о том, как в гипнозе преломляется бессознательное психическое – и вдруг прыснул. Потом он попытался придать своей физиономии серьезную мину – но не тут-то было! Он не смог справиться со смешинкой, и, продолжая умный разговор, периодически хихикал, пока не бросил всякие претензии на серьезность и не закатился в гомерическом хохоте. Я, надо сказать, была удивлена его поведением – это как-то не соответствовало моему представлению о нем; только позже я выяснила, что Славик, при всей его учености, отличался необыкновенно тонким чувством юмора.

Я шила.

Наконец, дошив до конца, я с торжеством протянула Диме готовое полотнище. Он внимательно осмотрел его со всех сторон и сказал:

– Прекрасно. А теперь шей здесь, – и длинным, слишком изящным для мужчины указательным пальцем, правда, с обломанным ногтем, отметил: отсюда – и досюда. Витя только кивнул, подтверждая его слова; на лице его блуждала улыбка – впрочем, он всегда улыбался.

Я снова принялась шить, закусив губу.

С кухни пришла Ника и поинтересовалась, когда мастера придут к ним – они ведь обещали, закончив с моим окном, перейти в их хатку. Витя только улыбнулся, на этот раз с хитринкой, а Дима обрадовался ее появлению:

– Прекрасно! У тебя есть полиэтилен?

– У Вики есть занавес для ванны…

– Тащи его сюда!

Недоумевающая Ника поднялась и через минуту появилась снова с полупрозрачной нежно-розовой пленкой в руках:

– Вот, пожалуйста…

– Принесла? Умница! А теперь отдай его Тане.

– А как же наше окошко?

– Не беспокойся, все в свое время, сначала закончим с домиком Татьяны.

Ника уселась и с недовольным и даже ревнивым видом принялась следить за тем, как я по указанию Димы пришиваю сложенный уже втрое полиэтилен к ее занавесу, но потом лицо ее прояснилось, губы заулыбались, и она тоже принялась хихикать – что совершенно не шло такой красавице, как она.

Я шила, не поднимая головы, и протыкала полиэтилен иголкой с такой силой, с какой наши далекие предки вонзали копье в ненавистного врага. Я страстно хотела, чтобы это все побыстрее закончилось – и чтобы через окно в домик не проникала бы сырость.

В хатку уже набилось полным-полно народу. Кроме поварих и Славика, к нам заглянули еще студенты Вадик и Гоша и лаборант Саша Ивановский – его прозвали на биостанции Саша-толстый, в отличие от Саши-тощего, в миру Алешкина, студента-дипломника биофака. Все они входили сначала робко – очевидно, их привлекал доносившийся изнутри смех, но когда Ника с Викой ласково приглашали их выпить с нами чаю (хозяйственная Ника убрала к тому времени кофе, как слишком большой дефицит), они охотно соглашались и рассаживались – когда на кроватях мест уже больше не осталось, кое-кто уселся прямо на полу.

Я все шила, с ужасом ожидая того момента, когда я перекушу последнюю нитку. Но ничто на этой земле не бесконечно, и эта минута наконец настала. Все замерли, на многих лицах отразилось напряжение, с которым они пытались сохранить серьезную мину, кое у кого на глазах стояли слезы; только Дима был абсолютно, непроницаемо серьезен, а Витя все так же улыбался. Я протянула готовую работу Диме; он повертел плод моего труда в руках и поднес его к раме – и до меня только теперь дошло, что многократно сложенной и прошитой со всех сторон пленки не хватает даже на то, чтобы затянуть форточку!

Народ взвыл от восторга, Славик от хохота согнулся в три погибели и схватился за живот; мне ничего не оставалось, как засмеяться тоже – хотя, как мне кажется, в моем смехе не хватало искренности. Я сама в свои хорошие минуты не против того, чтобы подшутить над окружающими – но так меня еще никто не разыгрывал! В глубине души я готова была убить Димку.

Так для меня в том году начался новый этап жизни в Ашуко – веселый, беззаботный и радостный настолько, что иногда казалось, что все мы изо всех сил пытаемся забыть о трагедии. Но тем не менее веселились мы от души – так же, как и работали с нашими зверями.

На следующее утро Витя пришел в одиночестве со стеклами и стеклорезом и за полчаса вставил их в оконные рамы – и в моей хатке, и у Вики с Никой.

4. Ася, Даша и другие звери

Через два дня погода улучшилась. Дождь прекратился, очень быстро настала настоящая жара, теплый ветер дул уже с моря, но к берегу подошло холодное течение, и долго находиться в воде было невозможно. Это было довольно-таки неудобно, потому что начиналась подготовительная стадия эксперимента, которая требовала длительного пребывания в воде рядом с дельфином. Я надевала свой гидрокостюм, но это был не лучший выход – он, хоть и настоящий «Калипсо», все равно сковывал движения, а я люблю себя чувствовать в воде свободно.

Наверное, в прошлой своей жизни я была дельфином – настолько я люблю плавать, и особенно плавать в море, в соленой воде, а не в реках и особенно не в бассейнах (после моей спортивной карьеры у меня к ним отвращение, я просто не выношу запах хлорки). Я люблю море в любую погоду – и гладкое во время штиля, когда поверхность его похожа на голубоватое зеркало; и тогда, когда ветерок поднимает легкое волнение и все оно до самого горизонта кажется подернутым легкой рябью; и тогда, когда волны в белой пене с шумом разбиваются о берег и ты покачиваешься на них, заплыв подальше от кромки прибоя; и, конечно, во время шторма. Во время шторма я люблю море больше всего. Мне доставляет наслаждение и бороться с могучими валами, и подстраиваться под них – так, чтобы они сами несли меня к берегу, когда мне кажется, что настало время вылезать. Как мне нравится оседлать такую волну и, часто-часто взмахивая руками, мчаться на ней верхом, а, соскользнув с нее, расслабиться – до следующей волны! Я не боюсь штормового моря, как не боюсь моря вообще – на глубине я ощущаю себя в полной безопасности, и мне кажется, что со мной здесь никогда ничего не случится. Хотя несколько раз я попадала в сильные течения, которые направлялись куда-то к берегам Турции, и мне потребовалось напряжение всех сил, чтобы выгрести назад, я всегда была уверена, что все окончится благополучно. Море – это моя стихия, и мне, очевидно, суждено быть повешенной, но никак не найти свой конец в воде.

На этот раз море было гладким, как стеклышко, только вот температура воды несколько дней не поднималась выше шестнадцати градусов. Асино состояние сильно нас беспокоило, и нам постоянно приходилось с ней возиться. В последнее время она стала какая-то скучная, часто опускалась на дно каракатицы или стояла без движения на глубине, отказываясь от еды – у афалин это верные признаки нездоровья. Не надо думать, что это мы ее «довели» до болезни – в природе дикие животные тоже, как и люди, болеют, в неволе они часто живут намного дольше, потому что их лечат, а при отлове в сети обычно попадают ослабленные звери.

Мы с Инной Вертоградовой вплотную занялись лечением Аси: то готовили для нее специальную рыбку, начиненную таблетками витаминов, то делали ей уколы антибиотиков. И то и другое было очень непросто. Во-первых, наша жеманница к бортику каракатицы за едой подплывать не желала, поэтому приходилось плавать вместе с ней и кормить ее с рук. При этом Ася широко разевала свой зубастый рот и требовала, чтобы рыбку клали ей прямо в пасть. У меня создалось впечатление, что она при этом давала задний ход и внимательно следила за мной: успею или не успею? Естественно, я часто не успевала – и почти никогда не успевала сунуть ей в рот рыбку с начинкой. Потом она с удовольствием наблюдала, как я ныряю и ползаю по ложному дну, собирая эту несчастную ставриду, чтобы она, не дай Бог, не загнила.

С уколами было еще сложнее. Уколы дельфинам делать даже труднее, чем детям – они точно так же не любят эту неприятную процедуру. Есть несколько способов ее произвести: во-первых, можно вытащить животное из воды, что весьма непросто – они весят в среднем под два центнера, и в такой операции обычно участвует вся мужская часть населения биостанции – и сделать инъекцию лежащему на носилках дельфину. Гораздо проще спустить воду в бассейне и быстро сделать все, что нужно, пока бассейн моют (воду полагается менять каждый день). Но что делать, если вольер находится в открытом море? Тогда дельфина либо зажимают в угол на мелководье и удерживают его там, пока ветеринар не вколет ему нужное лекарство, либо подплывают к нему со шприцем в рукеи стараются вонзить в него иголку прямо на плаву.

Увы, Ася была для нас трудным объектом (таким кодовым именем давным-давно называли дельфинов военные, когда дрессировали их для боевых целей). В обычное время она с удовольствием плавала по коридору, когда ее туда выпускали, взад-вперед и подходила к берегу. Но когда она видела огромную фигуру стажера Бори в черном водолазном костюме, то пугалась. Если ей удавалось уйти на глубину, то все можно было начинать сначала только через несколько часов – настолько бдительно она после этого за нами следила. При такой методе "лечение" превращалось в кутерьму, когда среди брызг и мелькающих конечностей трудно было различить, где тренер, где его ассистенты, в чьей руке шприц (и в кого он вонзается) и где, наконец, сам дельфин. Тем более что у меня создалось впечатление, что не только Ася боялась Борю, но и сам Боря, в свою очередь, опасался ее острых зубок. Дельфины – животные в основном дружелюбные и мирные³*, но ведь и самый домашний-раздомашний пес может укусить, если его до этого довести – особенно если неприятель выказывает кое-какие признаки страха. В любом случае, это было очень смешно: здоровенный Боря, который шарахается от Аси!

Но чаще всего я или Инна подплывали к Асе со шприцем в высоко поднятой над поверхностью воды руке и старались вонзить иголку в ее лоснящуюся спину возле спинного плавника и быстро нажать на поршень. Иногда все происходило так быстро, что она если что-то и чувствовала, то не успевала отреагировать, и мы облегченно вздыхали. Но бывало, что она уплывала от нас с торчавшей в спине иголкой, и приходилось прилагать множество усилий, чтобы если не сделать укол, то хотя бы избавить ее от, как говорят медики, "чужеродного предмета".

Нас очень беспокоило то, что Ася мало двигалась. Дельфины должны все время двигаться, иначе у них в легких возникают застойные явления, что приводит к пневмонии. Поэтому нам приходилось заставлять Асю плавать – то, есть, попросту говоря, гонять ее, а для этого кому-то все время надо было находиться с ней в воде. Между тем Никита почти все время работал на Озере и все чаще забирал туда и Борю (против этого мы не особенно возражали), Инна простудилась, что было совершенно неудивительно, а Ванда не могла плавать в холодном море – у нее были больные суставы. К тому же, учитывая ее возраст и статус, никто и подумать не мог о том, чтобы запихнуть ее в воду.

А что касается нашего ассистента Вити – то он просто забастовал. То есть он с самого начала сезона заявил, что у него болит ухо, и в доказательство стал носить старенькую зимнюю шапку на меху, раздобытую у кого-то из местных ашукинских рабочих. Это было то еще зрелище – стройный, загорелый, как мулат, молодо человек в плавках и ушанке с опущенными ушами! Но мне не очень-то верилось в его болезнь, хотя нет водолазов, которых бы не настигал в то или иное время отит. Дело в том, что Витя каждый вечер пропадал то на Красной площади, то на Озере, то где-нибудь в лесу, видели его даже распивающим местную несозревшую бурду с рыбаками в самом Ашуко – а наутро его невозможно было поднять ни то что к завтраку, но даже чуть ли не к обеду. Он ходил весь день какой-то потерянный, даже почти не улыбался – а к вечеру снова оживал и исчезал, присоединившись к какой-нибудь веселой компании. У меня было чувство, что он намерен взять от жизни полную компенсацию за каждый день из из тех трех лет, что он провел на ь службе.

Так что большую часть времени с Асей должна была плавать я. Я бы не возражала – на мой взгляд, это один из самых приятных моментов в работе тренера – если бы не температура воды. Женщины, конечно, гораздо морозоустойчивее, чем мужчины, но и у нас есть свой предел выносливости. Но мы с Инной и Вандой нашли выход – мы привлекли к работе с Асей чуть ли не всех, кто умел держаться на воде.

Во-первых, нам очень помогал тринадцатилетний Артем, сын ветеринара Гали Ромашовой. Дети в дельфинарии не только дичали, но и становились водоплавающими, и Артем мог часами не вылезать из воды – до полного посинения. Во-вторых, мы мобилизовали для этой цели студентов, то и дело отлынивавших от работы (они строили новые бассейны) и приходивших на пляж искупаться и позагорать. Конечно, не все могут плавать в вольере вместе с дельфином – пасть у него очень зубастая, что многих пугает, а суетливые, слишком резкие движения пловца сильно нервируют зверей. Нам нужно было, чтобы Ася двигалась, но была при этом не в стрессе, и потому мы устраивали в ее вольере игры и чуть ли не танцы.

Я не знаю более симпатичное животное, чем дельфин. Конечно, мне трудно представить свою жизнь без собак, но дельфин – это нечто совсем особенное. Когда ты к нему прикасаешься, то ощущение такое, как будто дотрагиваешься до мягкой резиновой игрушки – но только живой! Если дельфин на тебя смотрит, то все время кажется, что он тебе подмигивает- на самом деле зрение у афалин не бинокулярное, и просто он на тебя смотрит одним глазом, так как иначе не может. Физиологи говорят, что у дельфинов нет мимических мышц, но мне что-то в это не верится. Выражение их мордочки, когда они что-то от тебя хотят, такое хитрющее! И еще они обладают чувством юмора и прекрасно умеют улыбаться – это качество я очень ценю в людях, а в дельфинах – тем более.

И еще каждый дельфин – личность. Они влюбляются в своих тренеров, они ревнуют, они стараются привлечь к себе внимание, они обожают, когда ими восхищаются. У меня дома на стене висит фотография дельфина, стоящего на хвосте; как-то ко мне зашел приятель, который работал с дельфинами только один сезон, и спросил:

– Это Нимфа?

Да, это была Нимфа! Никто из других дельфинов, и тем более ни один дельфин мужеска пола, не умел так себя подать, как она. Как настоящий артист не может жить без восторженных зрителей, так и наша Нимфа не могла обходиться без внимания восхищенной публики. Это было давно, сейчас она, несомненно, блистала бы как звезда "Дельфиньего озера", но и тогда, на биостанции, преследовавшей сугубо научные цели, она нашла выход. Дельфинарий, закрытый для публики, тем не менее то и дело посещали различные делегации – и она ждала этих визитов, как манны небесной! Тут уж она себя показывала во всей красе: прыжки, сальто, которым ее никто не учил, плавание на хвосте – все шло в ход. Причем она безошибочно определяла ранг делегации (наверное, чувствовала это по поведению сотрудников, которые служили гидами) – ради жен и детей офицеров Черноморского флота она выступала на уровне, но не прилагая почти никаких усилий, зато когда осматривать дельфинарий прибыли высшие флотские командиры – тут уж она превзошла саму себя!

Ася очень любила общаться и охотно подходила к людям. Особенно ей нравилось чесаться. Дельфины вообще очень это любят, а Ася подставляла для чесания все части своего тела, так что при осмотре невозможно было найти ни единой чешуйки старой отмирающей кожи; такого гладкого дельфина надо было еще поискать. Ася совершенно не возражала, когда кто-то из нас садился на нее верхом, если "наездник" чесал ей при этом пятками брюшко. Она с удовольствием нас катала, когда мы плыли рядом, держась за ее спинной плавник или хвост, и с еще большим удовольствием при этом ныряла, увлекая человека под воду.. Но на такую близость она шла только под настроение, больше она любила играть в "салочки", причем догоняющей стороной был, естественно, кто-то из двуногих. Тогда она развивала бешеную, на человеческий взгляд, скорость – но, конечно, весьма умеренную по дельфиньим меркам. Кажется, вот-вот ты до нее дотронешься – но она снова от тебя ускользает, и ты ныряешь за ней в глубину, а она уже оказывается на поверхности, и вода в вольере бурлит ключом.

Особенно полюбил возиться с Асей Вадим, девятнадцатилетний студент с физфака, очень умненький паренек, который ходил хвостом за Викой – так его заинтересовала ее профессия: изучение человеческих душ, как он это формулировал, да и она сама тоже. Мы с подругами как-то даже поспорили на эту тему. Ника и я утверждали, что Вадим в Вику влюбился, а та, смеясь, уверяла, что Вадик видит в ней не женщину, а скорее гипнотизера (в последние годы Вика работала психотерапевтом и писала диссертацию о гипнозе). Но голова у Вики была занята отнюдь не гипнозом и уж, конечно, не Вадимом. Иногда она застывала на кухне с поварешкой в руках, и глаза ее принимали мечтательное выражение. Я быстро поняла, какое направление приняли ее мысли – достаточно сказать, что зоолога Диму она привела "стеклить" мое окно совсем не случайно.

Так вот, Вадим проявлял такой энтузиазм, что Ванда даже "арендовала" его у Максима – временно, конечно, потому что новые бассейны были нужны станции как воздух. Теперь именно в его обязанности входило размораживание рыбы и доставка ее на каракатицу, и мы вздохнули с облегчением: на Витю надежды не было никакой, а все мы по очереди: и Ванда, и Инна, и я сама – уже переворачивались в "мыльнице" по дороге в каракатицу, и чайки долго пировали, доедая так и не доехавшую до Аси ставриду. Работать с Вадимом было приятно и, главное, весело. Он был остроумным парнем, а иногда забавлял нас совершенно неосознанно: он еще не сбросил с себя детскую пухлость, и когда он нырял, то погружались только верхняя часть его туловища и ноги – пятая же точка, округлая и, очевидно, очень легкая, оставалась на поверхности, как поплавок.

Но иногда мы все замерзали до дрожи, а Ася угрюмо и неподвижно застывала где-нибудь на глубине, и тогда мы призывали на помощь Дашу.

Даша, хоть и была совсем небольшой собакой, как и все фокстерьеры, тем не менее выделялась своей яркой личностью и вела себя так, будто бы она ростом если не с тигра, то с тигренка; в моем восприятии она затмевала незабвенного Монморанси⁴. Она жила у Инны и Никиты в лесу, за оградой базы и признавала «своими» тех, кто обитал на территории палаточного лагеря. Хотя я и не проживала там постоянно, но зато часто бывала у Вертоградовых и даже как-то раз переночевала в палатке Китти, поэтому в ее представлении я относилась именно к этой категории – тем более что Даша в тот раз устроилась на ночлег под моей раскладушкой и благополучно слопала спрятанную там целую миску карамелек, да так тихо, что я даже ничего не заподозрила – а наутро мы с Инной нашли миску фантиков. Так что со мной у нее были связаны самые сладкие ассоциации. А вот из-за стажера Бори с ней как-то случился конфуз. Его армейская палатка, где валялись спальник и рюкзак, тоже стояла рядом с Вертоградовскими хоромами, но Боря все чаще оставался ночевать на озере, и как-то раз Даша, после того как он не появлялся на ее территории в течение трех суток, его не узнала. С громким лаем, с каким она всегда встречала чужих, она ринулась ему навстречу – и вдруг оказалось, что это как раз один из тех, кого она должна охранять! Но Даша не растерялась: продолжая лаять, она пробежала мимо стажера и долго гавкала на воображаемого пришельца за его спиной, потом как ни в чем не бывало вернулась и, мило виляя обрубком хвоста, поздоровалась с Борей.

А еще Даша была настоящей кокеткой. В начале сезона Инна повесила ей на шею нить голубых бус, которые очень ей шли, и Даша, чтобы она не делала: плавала, играла, охотилась – никогда не пыталась их снять и не теряла; казалось, она себе в них очень нравится. У нее был сильный характер, – иногда ее можно было назвать просто упрямой – и она всегда делала то, что хотела. Например, если мне надо было пойти в Ашуко и она желала меня сопровождать, ничто не могло ее остановить; местные псы, понадеявшись вначале, что такая малявка окажется для них легкой добычей, впоследствии разбегались, только ее завидев. Как-то мы с Инной извели последние запасы пресной воды, которую приходилось таскать снизу, чтобы отмыть под умывальником ее запачканную мордочку; не успела я опустить ее на землю, как она тут же нашла сухую пыль – и белоснежная шерсть у нее на физиономии снова стала серо-коричневой.

Но квинтэссенцией Дашиного существования была охота. Она была прирожденным охотником – в фокстерьерах вообще сильны охотничьи гены, и не было ни одного зверька в кустах, ни одной птички, за которыми она бы не охотилась. Даже ежик, проживавший под большим кустом держиморды рядом с умывальником, счел за лучшее переселиться куда-то подальше. Один раз к Вертоградовым забрел одичавший котенок, и это чуть не стало последней ошибкой в его жизни. Мы с Инной тихо-мирно распивали чай, когда до нас донеслось отчаянное мяуканье. Котенок сидел в ветвях бакаута и вопил во всю глотку, а Даша висела на стволе дерева, обхватив его и передними, и задними лапами примерно в метре от земли. Отрывали мы ее от ствола долго, так крепко эта лазающая собака вцепилась когтями в кору, и все это время она не отводила горящих глаз от несчастного котенка; представляю, какого страха он натерпелся. Так вот, когда человеческие силы были на исходе, мы использовали Дашины охотничьи инстинкты. Даша прекрасно плавала, и когда кто-то из нас забирался в море, она, не колеблясь, входила в воду и, быстро-быстро перебирая лапками, плыла вслед и мгновенно нас обгоняла; как только люди поворачивали к берегу, то она тоже делала крутой разворот и возвращалась обратно по самому короткому пути, по прямой – причем если на этой прямой ей попадалась чья-то спина, то она, не стесняясь, проходилась по ней всеми четырьмя лапками с острыми коготками и очень скоро оказывалась уже на берегу. Мы брали ее с собой на каракатицу – иногда она добиралась туда с нами вплавь, иногда мы привозили ее на "мыльнице". По трапу она взбиралась на помост и, стоя там, не отрываясь следила горящими глазами за «дичью». Если ей говорили: "Прыгай" – то она мгновенно сигала в воду, несмотря на то, что от помоста до поверхности моря было около полутора метров. И дальше начиналось самое смешное. Дашка гонялась за дельфином по всему вольеру, а Аська, которая была ее больше раз в пять, от нее удирала! Мне кажется, что эта собака охотилась бы и за китом, если бы он у нас был. Конечно, догнать Асю она не могла, тем более что нырять она не умела. Но, к сожалению, больше чем на пятнадцать минут оставить Дашу в каракатице мы не могли – нам просто становилось плохо от смеха. Кто-нибудь из нас прыгал в вольер и вынимал ее оттуда.

Тошку, лабрадора моей тетушки, мы, напротив, никогда не брали с собой на берег, когда работали. По характеру Тошка был полной противоположностью Даше – чрезвычайно общительный и добродушный пес, он был рад каждому, и со всеми готов был поиграть; хоть он и был голубых кровей, но снобом его назвать было невозможно. Аристократическим в нем было имя – сэр Энтони, граф де… впрочем, все звали его просто Тошкой – да и выглядел он, конечно, как настоящий аристократ: стройный, поджарый, с безупречно черной шерстью, очень густой; когда она намокала, то гладко прилегала к его телу, безо всяких там вихров.

Тошка вел свой род от настоящих собак-спасателей с полуострова Лабрадор; его далеких предков – пиренейских псов – завезли с собой на эту далекую землю поселившиеся там баски, и в течение многих-многих собачьих поколений пращуры Тошки служили на рыбачьих судах. Не знаю, наследуются ли "благоприобретенные признаки" (я не раз слышала, как коллеги Ванды, биологи, спорили на эту тему), но у Тошки инстинкт спасателя был явно заложен в генах. Когда он был еще полугодовалым подростком, Ванда в первый раз взяла его с собой на море. Плавать он тогда еще не умел, но если он видел в воде людей, то немедленно прыгал в воду, пытаясь до них добраться – и шел ко дну; его, наглотавшегося воды и чуть не захлебнувшегося, приходилось вытаскивать и откачивать.

Теперь Тошке было уже полтора года, это был почти взрослый пес, плавал он отлично и делал все, чтобы не посрамить своих далеких предков. Как только кто-нибудь из людей входил в воду, Тошка немедленно подплывал к купальщику и вытаскивал его на берег. Когда он приближался к тебе в воде, нужно было немедленно поворачиваться к нему лицом и хватать его либо за длинную шерсть на загривке, либо за хвост. Тогда он буксировал человека к берегу, и было просто удивительно, сколько сил было в его мускулистом теле, с какой скоростью он тащил за собой живой груз в несколько раз тяжелее его самого. Я потом для сравнения несколько раз пыталась кататься в воде на ньюфаундлендах – но это было совсем не то, они еле-еле выгребали, так что было непонятно, кто кого везет: собака ли меня тащит или я толкаю собаку вперед. Нет, ньюфаундленды, в отличие от лабрадоров, годятся только в няньки!

Если в воде находилось одновременно несколько человек, то Тошка терялся и начинал метаться. Обычно он подплывал к первому попавшемуся и буксировал его к берегу, потом бросал его на полпути и кидался "спасать" того, кто был дальше в море. Такие ситуации очень его нервировали. Уплыть от Тошки было невозможно; лабрадоры плавают гораздо быстрее, чем профессиональные спортсмены.

Потерявших сознание людей лабрадоры вытаскивают из воды за волосы. Поэтому, если спасаемый объект не желал спасаться добровольно, то Тошка хватал его за волосы и тащил к берегу лицом вниз, а если тот пытался сопротивляться – то еще и слегка его притапливал, чтобы не мешал процессу. Один раз на досуге мы с Витей и несколькими студентами затеяли в воде веселую игру и тут, как на грех, появился Тошка. Мы все бросились врассыпную, каждый надеялся на то, что спасать будут не его, а соседа. Я нырнула – Тошка нырять еще не умел – а когда вынырнула, то он оказался совсем рядом. Я попыталась снова уйти под воду и таким образом от него удрать, но не тут-то было! Я недостаточно ловко проделала этот маневр, и Тошка успел ухватиться зубами за мои длинные распущенные волосы, а когда я попыталась увернуться, прошелся по моей физиономии передней лапой. Мне очень не понравился такой способ буксировки, при котором действительно трудно не наглотаться воды, поэтому я все-таки сумела зацепиться за его хвост, и дальше Тошка прокатил меня со свистом – к нашему взаимному удовлетворению. Но когда настало время обеда, то мое появление в столовой почему-то вызвало фурор. Каждый счел своим долгом проехаться насчет моей внешности. Дима – после того достопамятного розыгрыша мы с ним все время пикировались – спросил меня, не слишком ли страстно целуется мой возлюбленный, а Максим сочувственно поинтересовался, в какую драку я умудрилась попасть – или я побывала в бассейне у котиков? Ванда, увидев меня, только всплеснула руками, а Ника принесла из кухни зеркало. Я остолбенела. Оказывается, Тошка в процессе спасения слегка поцарапал когтем мне физиономию, но, очевидно, случайно задел какой-то сосудик, и под глазом у меня образовался огромный синяк. Я так и ходила с ним целую неделю – сначала он был густого синего цвета, а потом постепенно желтел, что дало новую пищу для дружеских комментариев.

Но кое-кто пострадал от Тошки и серьезнее. Ванда всегда предупреждала новых людей на биостанции, как надо вести себя с ее собакой в воде. Но один из студентов, Саша Алешкин, решил, что кто-кто, а уж он-то плавает быстрее, чем какой-то несчастный пес. Саша-тощий был настолько худ, что мог служить моделью для памятника узникам концлагерей. Кроме всего прочего, он усиленно занимался йогой и восточными единоборствами, что само по себе, как объяснила нам Вика, дурной признак – когда кто-то слишком увлекается подобными вещами, то, скорее всего, у него слишком много комплексов. Так вот, что возомнил о себе наш йог, я не знаю, может быть, он решил, что в состоянии левитировать над поверхностью воды – но только на берегу в этот момент сидела Ника, а к Нике он был явно неравнодушен. Возможно, он просто хотел обратить на себя ее внимание – и обратил, причем не только ее, но и всего лагеря. Он смело прыгнул в воду с причала, и когда Тошка поплыл за ним, чтобы вернуть заблудшего на твердую землю, то стал удирать от него изо всех сил. Но скорости не хватило, и когда Тошка догнал его, то ему пришлось слегка его притопить, чтобы не сопротивлялся. Дальше лабрадор собирался тащить его к берегу за волосы, но, увы, Саша-тощий был пострижен слишком коротко, и Тошка никак не мог ухватиться за них зубами; тогда псу пришлось буксировать жертву, придерживая ее за ухо. Ухо потом Саше пришили в Новороссийске.

Так на самом берегу Черного моря, а то и в самом море, в июле, среди милых моему сердцу зверей и симпатичных мне людей, и проводила я свой отпуск, выполняя приятную работу, за которую мне еще и платили. На взгляд бледнолицего жителя средней полосы, это просто райская жизнь! И я окунулась в эту жизнь, как в мое любимое море, и как море всегда смывает с меня не только грязь телесную, но и грязь душевную, все тревоги и печали, так и это эдемское существование избавляло меня от переживаний, исцеляло меня. Я все реже и реже вспоминала о Сергее, а когда думала о нем, то как о человеке, который когда-то был мне близок, но ушел из моей жизни много-много лет назад – как тот мальчишка из моей школы, с которым у меня был роман в старших классах. Я даже считала, что по этому поводу я должна была бы испытывать угрызения совести – но не испытывала; я просто жила и наслаждалась жизнью.

Мне стало казаться, что я сильно поспешила, сменив из-за развода работу. Что может прекраснее для советского человека, чем ненормированный рабочий день! И где в Москве можно найти такую работу, до которой не час езды на трех видах транспорта, а пять минут ходьбы, самое большее? И пусть мы порой работали с раннего утра и до самой темноты, это была не та работа, от которой устаешь – во всяком случае, я иногда уставала чисто физически, но никогда морально, как, бывает, когда устаешь от капризных пациентов и придирок невыспавшегося врача.

Тем более что наша суета вокруг Аси начала приносить плоды. Ася явно повеселела, стала больше двигаться и даже начала есть – правда, все равно она скорее играла с рыбкой, чем ее поглощала, так что дрессировать ее было все так же трудно, но, главное, вид у нее уже был здоровый, и ее можно было готовить к эксперименту. Так что Фифу в центральном бассейне мы со спокойной совестью оставили физиологам (впрочем, они ее нам и не собирались отдавать).

Я была рада, что мы будем работать с Асей – я успела к ней привязаться, да и Ася меня тоже выделяла из остальных. Мне иногда даже казалось, что нас связывают какие-то невидимые нити взаимной симпатии.

Что меня больше всего раздражает в ученых-биологах – это то, что они считают смертным грехом приписывать животным человеческие чувства⁵. По их мнению, животные не умеют мыслить, они не могут любить или ненавидеть, а тем более ревновать. Возможно, даже самые умные из животных, такие, как дельфины и собаки, стоят по своему разуму несравнимо ниже человека, но много ли счастья принесла людям их способность рассуждать? Дельфины не воюют против себе подобных, не нападают на своих ближних, а, наоборот, помогают друг другу. Даже при родах у афалин роженице обычно помогают самки- «повитухи».

Я убеждена, что дельфины способны испытывать самые разные эмоции. Как-то за столом во время обеда зашел разговор о том, что маленькие дети ревнуют родителей к своим только что появившимся на свет братьям и сестрам – точно так же, как собаки ревнуют, если в доме появляется другое домашнее животное…

Тут вмешался Валерий Панков, преподаватель университета:

– Животные не ревнуют, нельзя приписывать им человеческие чувства, – назидательным тоном произнес он.

Еще как ревнуют! Я вспоминаю дельфиниху Галку – очень сообразительное, гениальное на дельфиньем уровне существо, красу и гордость Севастопольской биостанции, куда я попала еще студенткой. Галку тренировал Андрей Малютин, который тогда за мной ухаживал. Галка была совершенно ручная, подходила ко всем людям, позволяла на себе кататься – но мне она не позволяла к себе приблизиться и ни разу даже не соизволила принять у меня из рук рыбу. Если это не ревность, то что же?

Но Ася относилась ко мне совсем по-другому; я ей явно нравилась, и она однажды нашла способ это доказать. Я в тот день с утра отправилась звонить в Абрау; до поселка я доехала на экспедиционном «урале» газик, отправлявшемся на рыбозавод в Темрюк за рыбой для наших зверей, а обратно мне пришлось добираться своими силами. Я отношусь к той категории пешеходов, которых всегда подвозят на попутках, и меня на этот раз тоже подвезли, но не до конца – почти до самой базы меня могли довезти только пограничники, а их в тот день не было. Так что мне пришлось пройти около восьми километров по горным дорогам – не так уж много для тренированного человека, а я на свою форму не жалуюсь. Но стояла страшная жара – тридцать пять градусов в тени, и когда я добралась до нашего пляжа, где сидели Инна со студентом Вадимом, размораживая ставриду для Аси, вид, наверное, у меня был еще тот – во всяком случае они посмотрели на меня с сочувствием, и Инна сказала:

– Татьяна, у тебя тепловой удар! Сейчас же лезь в воду!

Я до этого ощущала себя совершенно нормально, но как только она произнесла эти слова, то в глазах у меня потемнело, голова закружилась, и я почувствовала, что вот-вот в беспамятстве опущусь на гальку. Скинув с себя шорты и майку и оставшись в купальнике, я полезла в воду, но Инна велела мне подождать и подозвала Асю, которая ошивалась в коридоре у самого берега, с любопытством за нами наблюдая. Инна протянула ей рыбку, Ася ее взяла, я вошла в воду и крепко, изо всех сил – я вдруг почувствовала, что их у меня почти не осталось – взялась за ее спинной плавник. Подбадриваемая словами Инны: "Держись крепче!", – я погрузилась в воду, ощущая каждой клеточкой тела ее божественную прохладу. Ася очень медленно и плавно повезла меня по коридору по направлению к каракатице; доплыв до глубокой воды, она начала потихоньку кружить, держась у самой поверхности. Она не пыталась ни скинуть меня, ни нырнуть – все то время, которое мне было нужно, чтобы прийти в себя, она вела себя чуть ли не как сестра милосердия, выхаживающая раненого (то есть, в данном случае, перегревшегося). Но как только она почувствовала, что я оживаю (каким образом она это узнала – не имею понятия; может, она ощутила разницу в напряжении моих мышц или я усилила свою хватку?), так вот, как только она это почувствовала, то сразу же резко ускорилась и начала со мной играть в нашу обычную игру "а ну-ка догони". Мы снова устроили с ней привычную веселую кутерьму. Ася от меня удирала, иногда поджидая, чтобы я не слишком от нее отставала, и снова ускользала буквально из-под рук; потом ей это надоело, и она позволила мне покататься у нее на хвосте, причем при этом безбожно ныряла – так что удержаться было непросто. Напоследок я ей скормила две трети ведра рыбы и хорошенько ее почесала: она это заслужила.

Все-таки я чувствую, что у меня с дельфинами – сродство душ.

5. Кухонный мирок

День в дельфинарии начинался с утреннего гонга, который раздавался по будням в восемь часов, а по выходным – в 8.30. Через полчаса звонили на завтрак; впрочем, по гонгу нельзя было проверять часы: его обычно давали поварихи, а поварихи – тоже люди и вполне могли проспать или не успеть приготовить завтрак. Только несчастным работницам котла и поварешки приходилось вставать намного раньше – в кухне стояла очень пожилая электроплита, ее надо было включать в шесть, а еще лучше в пять часов утра, чтобы она нагрелась к завтраку. Впрочем, на самом деле это было далеко не так страшно и нашим поварихам редко приходилось жертвовать своим утренним, как утверждает наука, самым ценным сном: обычно всегда находились желающие выполнить за них эту важную обязанность. Одним из таких волонтеров был Славик, который периодически проводил суточные эксперименты; так как он все равно не спал, то ему не сложно было сделать два шага от своего Гнезда и включить плиту. Кроме того, Славик отличался еще и надежностью – если уж он что-то обещал, то на его слово можно было положиться. Другим таким добровольцем был Саша-тощий, который был готов ради Ники не то что просто встать ночью и сходить на кухню, но и сутками стоять на голове, если бы она только попросила. А вот Саша-толстый один раз здорово девочек подвел: клятвенно пообещав не проспать, он все-таки проспал, и спас положение Феликс, который в полседьмого отправился на маршрут и зашел на кухню проверить, все ли в порядке.

На завтрак сотрудники собирались недружно, протирая глаза – в отличие от обеда и ужина, когда люди шли за стол стройными рядами. Но еще до завтрака по лагерю сновали отдельные личности с ведрами, полными рыбы – животные тоже привыкли завтракать с утра пораньше.

Вообще, если говорить о том, чем благоухает дельфинарий, то можно утверждать наверняка, что в нем всегда, постоянно пахнет рыбой. Этот запах иногда еле уловим, иногда более заметен, но не слишком навязчив. Рыбой – почти исключительно ставридой – питаются практически все обитатели биостанции. Ее поглощают в огромных количествах дельфины и котики; гренландского тюленя, жившего в баке и отказывавшегося от еды, кормили рыбным фаршем из цельной ставриды, которую Инна прокручивала на обычной мясорубке. Обитавшие в дельфинарии кошки, с которыми на словах боролись, но которые тем не менее каждый год приносили обильное потомство, с удовольствием замаривали червячка той рыбкой, которую им удавалось стащить. Даже постоянно жившие в Ашуко собаки с удовольствием ели рыбьи головы. А чего уж говорить о людях – они готовили себе рыбу во всех видах: они ее жарили, солили, коптили, а когда среди паков ставриды вдруг попадалась более нежная скумбрия, это был настоящий праздник. Насколько я помню, рыба на биостанциях нас всегда спасала: тренеры и младшие научные сотрудники во все времена относились к мало оплачиваемой категории населения, а ставрида нам ничего не стоила. С другой стороны, объесть дельфинов было невозможно: все равно из-за аварий на линии энергию у нас периодически отключали, и огромные рыбные холодильники замолкали. Тогда в лагере воняло не просто рыбой, а тухлой рыбой. Рыбный дух проникал всюду; даже у Славика в лаборатории, где стояло множество приборов, пахло рыбой; я долго не могла понять, почему, пока не обратила внимание на стоявшую в углу клетку – там сидела чайка, с которой Славик работал. Она воняла, как протухшая селедка.

Тем не менее этот запах не вызывал отвращения и не отталкивал, а воспринимался как должное: конечно, не французские духи, но вполне терпимо. Мы привыкли к этому благоуханию, это был нормальный запах нашей работы; так в булочных пахнет хлебом, а на бензоколонке – бензином, и человек чаще всего воспринимает свой «рабочий» запах, как должное. И я, которая у себя дома не выносила того амбре, который стоит во всей квартире, когда жарят рыбу, я, которая согласна была разделывать селедку только в противогазе, в Ашуко совершенно спокойно сама чистила ставриду и даже при необходимости могла что-нибудь из нее приготовить – но только при очень большой необходимости.

Поварихи на этот раз были в дефиците: сменщицы Вики и Ники так и не объявились, – и девочкам пришлось бы туго – если бы не их неунывающие характеры и не дружная помощь всего коллектива биостанции. После завтрака дежурная повариха выносила на длинный

обеденный стол те продукты, в основном овощи, которые нужны были для приготовления обеда – в кухне было настолько жарко, что она казалась чем-то средним между сауной и русской баней, – и кухарки старались проводить как можно меньше времени рядом с раскаленной плитой. Но в одиночестве стряпуха обычно оставалась недолго. К ней обязательно кто-нибудь подходил попить водички или переброситься парой слов, пользуясь перерывом в работе, а кончалось это тем, что он брал в руки картофельный нож, и дальше дело шло уже веселее. У Ники и Вики был совершенно разный стиль вербовки таких добровольцев. Вика заговаривала волонтерам зубы. Глядя на нее, на то, как она, размахивая ножом и не забывая при этом мелко-мелко крошить лук, ведет ученые или – тогда в глазах у нее появлялись смешинки, – псевдоученые разговоры, трудно было представить себе ее совсем в другом виде: сидящей не на деревянной высокой скамье с болтающимися в воздухе голыми ножками, а за письменным столом в казенном кабинете с покрашенными в мрачный

цвет стенами, и одетой не в стиранный-перестиранный сарафанчик поверх купальника, а в отглаженный белый халат, из-под которого выглядывает костюм джерси – словом, трудно было узнать в этой веселой и как бы полностью сбросившей с себя московскую жизнь девушке ту строгую, чуть ли не суровую Викторию Ройтман, которую я иногда видела, бывая по делам у нее в клинике – чаще всего, чтобы помассировать кого-нибудь из блатных пациентов.

С Викторией было интересно, и Вадим проводил в ее обществе чуть ли не больше времени, чем в нашем с Асей; Максим, заметив это, тут же добавил к его обязанностям еще и чистку бассейнов. Часто подходил к ней и Гоша – приятель и однокурсник Вадима, менее глубокий парнишка, чем его друг, но зато прирожденный хохмач – он был родом из Одессы.

Первая его хохма, кстати, была экспромтом, и притом не преднамеренным. Он добирался от ближайшего к Ашуко железнодорожного полустанка до дельфинария пешком, с тяжеленным рюкзаком за плечами. Сойдя вечером с поезда и сверившись с картой, по которой выходило, что ему надо пройти около двадцати километров, он храбро отправился в путь. Но вскоре его застигла темнота, и он, человек походный, развернул свой спальник и улегся на ночлег. Однако не успел Гоша заснуть, как его укусила в руку забравшаяся в спальник гадюка. Откуда он понял, что это гадюка, и каким образом она объявилась посреди выжженной степи, он нам впоследствии так и не объяснил, и сие осталось покрытой мраком тайной. Гоша немедленно вскочил, вытащил свой складной ножик, сделал по всем правилам крестообразный надрез на месте укуса, попытался отсосать яд – но почувствовал, что рука немеет, и все его члены сковывает смертный хлад. Тогда, борясь за жизнь, он собрал свои немудреные вещички, вскинул за спину рюкзак и быстрым шагом, чуть ли не бегом, пошел в направлении базы. Отмахав десять километров, он в темноте не заметил ограды биостанции, дошел до поселка Ашуко – еще один километр – и вернулся назад. Было уже три часа, когда он наконец добрался до людей, и у него появилась надежда на спасение. Но когда он в это неурочное время разбудил ветеринара Галину, за неимением человеческого медика выполнявшую его функции, то она, жестокая, не кинулась его лечить, а заявила, что ни один нормально укушенный гадюкой человек не смог бы пройти после этого двенадцать километров, да еще с двадцатью килограммами за плечами, и она не понимает, зачем ее подняли посреди ночи, после чего спокойно отправилась досыпать. Наутро уже трудно было определить, что же на самом деле случилось с Гошиной рукой – на ней были видны только следы разрезов, которые, впрочем, скоро зажили. Тем не менее он рассказывал эту историю смертельной схватки по очереди всем приезжающим на биостанции девицам, добавляя яркие и красочные подробности, и я тоже не избежала этой участи.

Ника же брала красотой и маленькими женскими хитростями, она вела себя совершенно по-другому. Мягко, по-кошачьи, она обрабатывала своих будущих жертв, и они по мановению ее руки делали все, что надо. Мне было даже жаль Сашу-тощего – настолько он сделался ее рабом, а она не считала нужным обратить на него хоть частичку своего внимания. Нет, студенты ее не интересовали, даже самые умненькие, ей было куда интереснее с научными сотрудниками.

Впрочем, из этого не следует делать вывод, что поварихи бездельничали, и за них все делали другие. Нет, работы на кухне всегда хватало – не так просто прокормить двадцать пять ртов, а именно столько едоков в среднем садилось за обеденный стол. Я, с моей нелюбовью к домашнему хозяйству, просто не могла себе представить, как девочки справляются со всей этой готовкой – но они мне говорили, что кухонные занятия даже доставляют им удовольствие, и если бы не достопочтенная Елена Аркадьевна – черт бы ее подрал, – то их жизнь при кухне казалась бы им просто райской – просто в этот рай иногда прорывались языки адского пламени, слегка его перегревая.

Елена Аркадьевна, с ее змеиным язычком, действительно могла испортить жизнь окружающим ее людям, но так как должность хозлаборанта не столь велика, как это казалось ей самой, то в основном она отравляла существование именно поварихам, которые на месяц в году поступали в ее полное подчинение.

Как ей и полагалось по должности, Елена Аркадьевна была скупа. Выпросить у нее лишнюю банку сгущенки было подвигом, сравнимым разве что с подвигами Геракла. Так как с продуктами в Краснодарском крае было очень плохо, то все основные запасы везли из Москвы на грузовике – и горе поварихам, если они истратят лишнюю порцию сливочного масла или сухого молока!

Но больше всего поварихи страдали тогда, когда им не удавалось сберечь провизию. Дело в том, что вокруг лагеря все время бродили голодные морские коровы – морские потому, что днем они валялись на пляже, задумчиво пощипывая выброшенные прибоем водоросли, и изредка заходили по колено в воду – по-моему, они даже ее пили. В сумерках же они начинали активно рыскать в поисках пропитания, и как от них не оборонялись, они все-таки просачивались на территорию лагеря через крошечные дыры в ограде, через которые, казалось, не проберется и кошка. Попав же в заветное хлебное место, они пробовали на зуб все, что им только попадалось – так, у меня такая оголодавшая телка сжевала сушившееся на суку полотенце. Но если им удавалось добраться до деревянных ящиков в кладовой, в которых хранились капуста, кабачки и картошка, они устраивали себе настоящий пир. Иногда набеги на кладовую совершали и свиньи с погранзаставы, рывшие под забором подкоп – однажды они сожрали запас хлеба на два дня. Порою те, кто вставал на рассвете, чтобы включить плиту, организовывали настоящую охоту на ночных мародеров, с погоней, гиканьем и швырянием камней (единственное, чего боятся ашукинские коровы – это камни, даже самые воинственные бычки удирают, как только заметят, что человек нагнулся, чтобы подобрать с земли булыжник). На следующий день после таких набегов поварихи обычно были в слезах, а Елена Аркадьевна ходила по лагерю с надутым и важным видом, поджав губы.

Но чаще на кухне царило оптимистическое настроение, и я сама с удовольствием приходила к своим подругам на помощь – правда, я выполняла только самые неквалифицированные работы.

К каждому приему пищи, одному из самых ответственных на базе мероприятий, дежурная повариха приводила себя в порядок, прихорашивалась и становилась с поварешкой наготове во главе стола рядом со скамейкой, на которую костровой мальчик притаскивал баки с едой. Протягивая едокам полные миски, поварихи обязательно улыбались и на вопрос – будет ли добавка? – обычно отвечали: "Пока не знаю, но скорее всего, будет". Кроме того, они всегда помнили, кто из сотрудников не ест кабачков в любом виде, кто органически не выносит манную кашу, а кто обожает рожки – и обязательно оставляли про запас для таких приверед что-нибудь специальное, чтобы они не оставались голодными.

Насколько я знаю, несколько раз делались попытки пригласить в качестве кухарок профессиональных поварих – из местных и на весь сезон. Но оказалось, что они, во-первых, не умеют готовить – то есть готовят так невкусно, как полагается в совковом общепите – и, во-вторых, воруют – это, очевидно, у них от природы. Поэтому поварих приглашали из Москвы, и они в свой отпуск готовили по-домашнему на всю экспедицию – так, как они делали это для своей семьи. Часто они приезжали много лет подряд и давно стали в дельфинарии родными. К тому же их улыбающиеся лица задавали ту атмосферу, которая обычно царила за столом – атмосферу шутливых пикировок и дружеского подтрунивания.

Приходил по гонгу Миша Гнеденко, как всегда, со своей кружкой. Его поварихи любили: будучи худым, он тем не менее ел очень много – а кулинары всегда ценят тех, кто отдает должное их трудам. Впрочем, он был любимцем не только поварих, но и всего лагеря; он был чудаком, вечно мелькавшим то здесь, то там, постоянно находившимся в броуновском движении, и одно его присутствие на биостанции привносило в нашу жизнь какую-то особую ноту.

Позже с мрачным видом подходил – он всегда с утра был мрачен – физиолог Гера Котин, имевший несчастье жить в домике по соседству с Мишей.

– Как спал? – спрашивал его Миша.

– Нормально, – отвечал сонный Гера, – если бы ты меня не разбудил, – было бы просто отлично.

Герман, молодой человек привлекательной наружности и с обаятельной улыбкой, располагал к себе с первого взгляда; он обладал очень добрым и любвеобильным сердцем, которое вмещало в себя не только друзей, но и многочисленных женщин. Окончив свои дневные труды, он имел обыкновение проводить вечера и ночи в активных поисках представительниц слабого пола, которым он готов был скрасить жизнь. Независимо от того, находился ли он в стадии поисков, ухаживания или активного обоюдного украшения жизни, он вечно не высыпался.

– Как я мог тебя не разбудить тебя, Герочка? Завтрак ведь. Манная кашка, – продолжал его терзать Миша и, обращаясь ко мне, добавлял: – О нем же забочусь. Он ведь вечером не сможет пить пиво, если утром не поест кашки. Желудок уже не тот.

Через час после завтрака надо было переносить афалину. Нужны были мужчины, и искали Мишу. Нашли его в его домике, спящим как был – прямо в одежде и очках.

– Миша, да ты, никак, спишь? – злорадным тоном спросил его Гера.

– Нет, это не я сплю, это мои очки спят.

К любимцам поварих принадлежал и профессор Лапин, который ел пусть и не слишком много, но зато поглощал пищу так аппетитно, что даже смотреть на него было вкусно, и к тому же он умел красиво поблагодарить тружениц горячего цеха. Впрочем, почти все научные сотрудники вели себя по отношению к ним благородно: молчали, если щи казались им прокисшими (и такое бывало, когда отключали свет и, соответственно, холодильники), зато просили добавки удавшегося блюда, и девочки расцветали.

К "плохим едокам", с точки зрения поварих, относились в основном женщины: они ели мало – все как одна берегли фигуру -и часто фыркали, вполголоса рассуждая о том, что они это блюдо приготовили бы лучше. Впрочем, такие мысли вслух высказывала в основном Елена Аркадьевна, пытавшаяся сидеть на диете, но тем не менее всегда съедавшая полную порцию. Впрочем, женщин за столом было мало: те, кто работал на биостанции семьями, чаще всего готовили сами, изредка показываясь за общим столом по каким-то официальным поводам – например, по случаю чьего-либо дня рожденья. Кроме поварих, нашей выдающейся хозлаборантки, Ванды и меня, при кухне постоянно питались еще две особы женского пола: Ляля и Люба. Ляля, худенькая изящная девица лет двадцати пяти, с вьющимися русыми волосами и мелкими маловыразительными чертами лица, работала лаборанткой; почти все свое время она проводила в КПЗ, где постоянно красила какие-то срезы и возилась с предметными стеклами. К столу она выходила только что-нибудь поклевать.

В отличие от неутомимой пчелки Ляли Люба, дочь генерала, девушка очень большая, некрасивая и неуклюжая, попала в дельфинарий по большому блату. Но так как Тахир категорически запретил пребывание на территории биостанции нетрудовых элементов, то Максим решил подыскать ей хоть какую-нибудь работу. Сначала ее определили на кухню, но там она показала свою абсолютную профнепригодность, и тогда ей поручили красить заборы. Она слонялась вдоль ограды с ведерком зеленой краски и кистью в руках и при первой же возможности бросала их и бежала на пляж, где валялась на камнях в своем модном невообразимого цвета купальнике с глубокими разрезами на бедрах, из которых выпирали рыхлые не по годам – ей было восемнадцать – телеса. Периодически из ворот биостанции выскакивал Максим и, грозно хмурясь, призывал ее к выполнению трудовой повинности; тогда она тяжко вздыхала, нехотя поднималась на ноги и, сгорбясь, брела к брошенным орудиям производства. Поистине, ей не хватало для выполнения поставленной перед ней задачи того энтузиазма, с которым взялся красить забор Том Сойер!

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

*"Муравей" – грузовой мотороллер

Вернуться

2

*Иглица понтийская – вечнозеленое субтропическое растение, которое часто применяют в букетах в качестве дополнения -"зеленой веточки".

Вернуться

3

* Татьяна преувеличивает добросердечие дельфинов, причем сознательно. На самом деле это дикие животные, а афалины, пожалуй, самые агрессивные из дельфинов, они могут и кусаться, и сильно бить хвостами «неугодных»

Вернуться

4

* Монморанси – фокстерьер, герой романа Джерома К.Джерома "Трое в лодке, не считая собаки".

Вернуться

5

* В настоящее время этологи (этология – наука о поведении животных)

считают, что животные обладают и эмоциями, и зачатками мыслительной

деятельности, более того, многие из них – настоящие личности

Вернуться