Приключения Пиноккио
История деревянной куклы
Карло Коллоди

Дизайнер обложки Алексей Борисович Козлов

Переводчик Алексей Борисович Козлов

© Карло Коллоди, 2023

© Алексей Борисович Козлов, дизайн обложки, 2023

© Алексей Борисович Козлов, перевод, 2023

ISBN 978-5-0060-0313-2

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

I
Как плотник-мастер Вишня нашёл полено, которое умело плакать и смеяться, как ребёнок.

– Давным-давно в некотором царстве – государстве жил да был…

– Король! – сразу крикнут мои маленькие читатели…

– Нет, ребята, кабы дело было так, не было бы драк! Вы ошиблись! Когда-то жил да был просто кусок деревяшки….

Это было не роскошное дерево, а простое сосновое полено, из тех, которые зимой бросают в печи и камины, чтобы разжечь огонь и обогреть комнаты.

Уж не ведаю, как так случилось, как это произошло, да только дело в том, что в один прекрасный день этот кусок дерева оказался в мастерской старого плотника, которого на самом звали мэтром Антонио, хотя все в округе прозывали его просто мастером Вишней из-за кончика его носа, который всегда был лоснящийся и сизо-багровый, как переспелая вишня.

Как только мастер Вишня обнаружил этот кусок дерева, он страшно обрадовался, и, размахивая руками от радости, пробормотал вполголоса:

– Эта деревяшка попалась мне в руки как раз вовремя, пожалуй, я сделаю из неё ножку стола! Сказав это, он сразу же схватился за острый топор, чтобы счистить с полена кору и обтесать полено. Но только он замахнулся, чтобы ударить по полену в первый раз, как из полена послышался тоненький голосок: -Эй, ты! Не бей меня! Мастер Вишня так и остался стоять с поднятой в воздух рукой, потому что услышал, как этот тонкий тонкий голосок повторился, как будто порекомендовав ему:

– Слышишь? Не бей меня! Представляете, какое тогда сделалось лицо у доброго старого мастера Вишни?

Он внимательно обвёл взглядом комнату, чтобы увидеть, откуда мог взяться этот голосок, и никого не увидел! Он заглянул под лавку, там никого, он заглянул в шкаф, который всегда был закрыт, и там пусто, он порылся в горе стружек и опилок – и снова никого, он открыл дверь мастерской, чтобы выглянуть и на улицу – пусто. А не может ли быть так…

– Я понял! – вдруг осенило его, и тогда, смеясь и почесывая макушку, он сказал, – Видать, этот тонюсенький голосок просто померещился мне! Лучший способ изгнать дурные голоса из головы – получше потрудиться! А ну, давай-ка, за работу!

И, взяв топор в руку, он торжественно ударил по полену.

– Ой! Ты что делаешь? – воскликнуло полено тонким, жалобным голоском, – Мне больно!

На этот раз мастеру Вишне мало не показалось, он выпучил глаза от страха, широко разинул рот, высунул язык до груди и и стал похож на шута, какие в древности украшали городские фонтаны. Как только к нему вернулся дар речи, он начал тараторить, дрожа и заикаясь от испуга:

– Но откуда взялся этот голос, который сказал: «Ох!?…» Здесь точно нет ни одной живой души! Что это за кусок дерева, которому по силам плакать и жаловаться, как ребенку? Я не могу поверить в это. Это просто деревяшка! Вот она! Это просто полено для камина, точно такое же, как и все остальные поленья, и если бросить его на огонь, можно приготовить горшок с фасолью… Или как? А что, если там, внутри, кто-то прячется? Ну, если внутри кто-то скрывается, тем хуже для него. Я сам его словлю и проучу!

И, сказав это, он обеими руками схватил это бедное полено и принялся немилосердно лупить им в стены комнаты.

Затем он остановился и прислушался, пытаясь расслышать, нет ли в ответ какого-нибудь знакомого жалобного голоска. Он ждал две минуты, и ничего не дождался; ждал пять минут, и ничего; десять минут, и никакого результата!

– Я понял! – сказал он тогда, напрягаясь от смеха и взъерошив парик, – видно, тот голос, который сказал, – «Ох!» – это был я сам! Давай-ка, хватит бездельничать! Приступим лучше к работе!

Сказать-то он сказал, но из-за того, что на него навалился жуткий страх, он, чтобы набраться смелости, попытался запеть.

Между тем, бросив топор, он взял в руки рубанок, чтобы очистить, обтесать и обстрогать полено, но когда он взялся обтёсывать его вверх и вниз, он услышал обычный тонюсенький голосок, который сказал ему, смеясь:

– Прекрати! Я боюсь щекотки!

На этот раз бедный мастер Вишни просто рухнул на пол, как громом поражённый. Когда он снова открыл глаза, то обнаружил, что сидит на земле, прислонившись к верстаку.

Он увидел в зеркале свою перекошенную физиономию и кончик носа, который из сизо-красного стал сине-фиолетовым.

II
Маэстро Вишня дарит полено своему другу Джезеппо, который забирает его себе, чтобы сделать из него себе потрясающую марионетку, которая умеет танцевать, стрелять, фехтовать и крутить сальто.

В этот момент в дверь постучали.

– Тук-тук! -Проходите! – сказал плотник, не имея сил встать на ноги.

Тогда в мастерскую вошёл старикан, которого звали Джузеппо, но соседские мальчики, чтобы разозлить его, называли его по прозвищу Кукурузина, всё из-за его жёлтого парика, который очень напоминал початок кукурузы.

Джузеппо был диковинный, чудной старик. Горе тому, что осмелился назвать его Кукурузиной! называть его Полендиной! Услышав такое, он сразу превращался в зверя, и попробуй потом остановить его. -Доброе утро, маэстро Антонио! – сказал Джузеппо, – Чего это вы сидите на земле?

– Я обучаю муравьёв таблице умножения!

– Хорошее дело всегда хозяина найдёт!

– Что привело вас ко мне, дружище Джузеппо?

– Ноги! Знаете, маэстро Антонио, я пришел к вам, чтобы попросить вас об одном одолжении!

– Если не шутите, я всегда к вашим услугам! – нашёлся плотник, поднимаясь на колени и приподнимая парик вместо шляпы.

– Как ни странно, сегодня утром у меня в мозгу мелькнула мысль!

– Подозреваю! По вам сразу видно!

– Я решил изготовить для себя такую ужасно красивую деревянную марионетку, такую потрясающую марионетку, чтобы она умела танцевать, фехтовать и вообще целыми днями крутить сальто-мортале. С этой марионеткой я хочу попутешествовать по миру, и давать представления, чтобы заработать себе на кружку вина и кусок хлеба! Коллега! Что вы думаете по этому поводу?

– Браво, Кукурузина! – крикнул тот самый тоненький голосишка, про который можно сказать только то, что никто не знал, откуда он взялся.

Услышав, что его назвали Кукурузиной, Джузеппо, покраснел, как сладкий перец, и, повернувшись к плотнику, заорал ему прямо в лицо:

– Как ты смел оскорбить меня?

– Кто тебя оскорбил?

– Ты только чт назвал меня Кукурузиной!

– Я этого не делал!

– Только посмотрите на него! «Это сделал не я!» Я говорю, это ты сказал только что!

– Нет!

– Да!

– Нет!

– Да!

Они завелись и заводились всё больше, больше и больше, пока не завелись совсем и не перешли от слов к делу. Наконец сцепившись между собой, как две собаки, они стали драться, царапаться, кусаться и плеваться друг в друга.

Закончив бой, маэстро Антонио нашёл в своих руках желтый парик Джузеппы, и Джузеппо вдруг ощутил у себя во рту противный вкус парика плотника.

– Кто мне теперь вернёт мне мой парик? – в сердцах воскликнул маэстро Антонио, всплеснув руками, – А ну давай мне свой парик!

– А ты слезай с меня и давай мне свой! И тогда – мир! Так, обменявшись старыми, грязными париками, они пожали друг другу руки и поклялись оставаться верными друзьями на всю оставшуюся жизнь. – Итак, дружище Джезеппе, – сказал плотник в знак примирения, – Какую такую услугу вы от меня изволите потребовать?

– Я хотел бы иметь хорошее полено,, чтобы сделать из него классную марионетку… Вы даёте мне это полено?

Маэстро Антонио, лучась от счастья, сразу же пошёл в тёмный угол комнаты и взял на скамье тот самый кусок дерева, который так сильно недавно напустил на него страху. Но когда он протянул полено, чтобы передать его другу, кусок дерева встрепенулся, и, яростно выплеснувшись его из рук, и с силой ударил бедного Джезеппу по коленкам. – Ах! Как вы, однако, маэстро Антонио, изящно отдаёте свои вещицы? Где вы воспитывались? Не в Сорбонне ли? Вы чуть не сбили меня с ног и отбили мне все коленки!… Чуть не убил меня, чудила!

– Клянусь, это не я!

– Значит, это был я!… Кому ж тогда кроме?

– Во всём виноват этот обрубок дерева!.. -Вот это-то я понял сразу! Когда вы уронили его мне на ноги!

– Я не ронял ничего!

– Лжец! Где вы научились так лгать?

– Джузеппо, ради бога, прошу вас, не обижайтесь на меня! Если нет, я снова назову вас…. Кукурузиной…

– Осёл! Как ты смеешь?

– Кукурузина!

– Дурак!

– Ку-ку! Ру! Зи! На!

– Вот ты мерзкая обезьяна! -Пристал, как банный лист! -Ку! Ку! Ру! Зи! На!

Услышав, что его имя Кукурузина в третий раз, Джузеппо вконец вышел из себя, потерял остатки рассудка и набросился на плотника. И били, и тузили они друг друга так, что любо-дорого было смотреть!

К концу боя маэстро Антонио обнаружил ещё две отменные царапины на носу, не говоря уж об отсутствии двух пуговиц на жилете его верного друга. Сравняв таким образом счёт чужих побед, они пожали друг другу руки и поклялись оставаться верными друзьями на всю оставшуюся жизнь.

Тем временем Джузеппо взял с собой своё бесценное бревно и, поблагодарив маэстра Антонио за прекрасный приём и доброту, захромал домой.

III
Плотник Джузеппо, вернувшись домой, сразу же начинает обтёсывать марионетку и называет её Пиноккио. Первые шаги кукольного уродца.

Дом Джузеппо представлял собой небольшой тёмный подвальчик, едва освещенный и расположенный под самой лестницей. Никто нигде не мог узреть мебели проще – старое, продавленное кресло, худая кровать и колченогий некрашенный стул. В задней стене виднелся камин с горящим в нём огнем, но огонь был не настоящий, он был нарисован на обвисшей, старой холстине, а рядом с огнём был тоже нарисованный горшок, который весело кипел и под облаком дыма, который был нарисован так здорово, что в самом деле напоминал струящийся дым.

Войдя в дом, Джузеппо сразу же схвал инструменты и принялся вырезать и мастерить свою марионетку.

– Ну, и как мне назвать его? – спросил он себя, – Назову-ка я его Пиноккио! Это имя принесёт ему удачу. Я знал целую семейку Пиноккио: Пиноккио – отец, Пиноккио-мамаша и Пиноккио – сыновья, и всё у них было хорошо. Самый богатый из них просил милостыню, и надо сказать, получалось у него это просто здорово!

Как только он нашёл для своей марионетки имя, его работа пошла как по маслу, и он сразу же сделал кукле волосы, потом выскоблил лоб, и в конце концов вырезал глаза.

Глаза куклы сначала были крепко сощурены, и когда он понял, что они как будто шевелятся и что они вдруг раскрылись и пристально смотрят на него, он просто обалдел.

Когда до Джузеппо дошло, что деревянная кукла смотрит на него этими двумя деревянными глазами, Джузеппо стало немного дурно, и он сказал с лёгкой досадой:

– Деревянные зенки! Пошто вы пялитесь в меня? Но ему никто ничего не ответил.

И вот, он поморщился, но нос, только что сделанный, начал расти, и расти, и расти, и расти, и через несколько минут превратился в шнобель, конца которому не было видно.

Бедному Джузеппо было довольно трудно вырезать этот нос; но чем больше он стачивал его, и заглядывал на него сбоку, тем длиннее становился этот нахальный носище. Тогда он оставил нос в покое и принялся вырезать рот. До окончания рта оставалась ещё уйма времени, как рот стал растягиваться в улыбке, хохотать и корчить смешные рожи.

– Хватит ржать! – сказал непреклонный Джузеппо раздражённо, но ничего не добился… Если бы он обратился к стене с воззванием, результат был бы лучше. -А ну, перестань смеяться, повторяю! – крикнул он угрожающим голосом и сжал кулаки.

Тогда рот перестал смеяться, но из него высунулся весь язык, какой там был.

Джузеппо, чтобы не испортить свои дела и настроение, сделал вид, что ни чего не замечает, и продолжил работу. После рта он принялся за подбородок, потом шею, потом взялся за плечи, живот, руки и ноги. Едва закончив с руками, Джузеппо вдруг почувствовал, как кто-то сдирает парик у него с головы. Но стоило ему отвлечься и глянуть вверх, как он увидел свой жёлтый парик в руке у марионетки.

– Марионетка!.. – крикнул он, – А ну-ка, сейчас же отдай мне мой парик обратно!

А Пиноккио, вместо того, чтобы вернуть парик, тут же напялил его себе на голову, и прямо-таки утонул в нём.

Такая наглость и дурацкие насмешки Пиноккио ввергли Джузеппо в такую мрачную меланхолию, какой он в жизни не испытывал. Тогда, повернувшись к Пиноккио, он сказал ему:

– Бирбасын! Я еще не кончил создавать тебя, а ты уже задираешь ноги на стол, задираешь нос и начинаешь хамить своему родному отцу! Плохо, мальчик мой, совсем плохо!

Сказал он, и вытер слезу. Ему оставалось вырезать только ноги и ступни.

Когда Джузеппо закончил вырезать последнюю ногу, он почувствовал сильный удар ногой по кончику носа.

– Я это сам заслужил! – сказал он тогда про себя, – Я должен было думать об этом раньше! Теперь уже слишком поздно!

Затем он взял деревянную марионетку на руки и положил её на землю, прямо на пол комнаты, чтобы она могла научиться ходить.

Но ноги у деревянного человечка – Пиноккио совсем не гнулись, и он практически не мог ходить, поэтому Джузеппо взял его за руку и водил за собой, чтобы научить его делать шаг за шагом.

Когда ноги у него разходились, Пиноккио начал ходить сам по себе и бегать по комнате, пока, распахнув входную дверь, как-то раз он не выскочил на улицу и дал дёру. Поминай его, как звали.

И бедный Джузеппо помчался за ним следом, да куда уж ему догнать, потому что этот плутяра Пиноккио прыгал, как заяц, и немилосердно стучал своими деревянными ногами по дороге, и грохотал, надо вам заметить, как двадцать пар крестьянских копыт.

– Лови его! Хватай его! – кричал Джузеппо, но люди, застывшие на улице от удивления, завидев эту тощую деревянную марионетку, бегущую, как гончий пёс перед бородачом, заколдованно стояли, смотрели, и глядя на всё это, и смеялись, хохотали, ржали и закатывались от смеха, так, что ни в сказке сказать, ни пером описать.

Тут в конце концов, на удачу, на улицу выскочил карабинер, который, услышав всё это хлопанье и дикий стук, и полагая, что это жеребёнок вырвался из стойла решил раскорячиться посильнее, расставить руки и поймать-таки беглеца, с тем, чтобы вернуть жеребёнка хозяину, и тем самы предотвратить ещё большие несчастья!

Но Пиноккио, издалека заметив карабинера, который раскорячился так сильно, что забаррикадировал всю улицу, от неожиданности встал на карачки и попытался проскользнуть у того между ног. Увы, тут его постиг полнейший афронт.

Карабинер, не двигаясь, аккуратно ухватил его за его безразмерный нос (о, непропорциональный этот нос, казалось, он был сделан плотником специально для того, чтобы за него могли ухватиться карабинеры) и вернул в руки Джузеппо, который, в качестве наказания, хотел немедленно дать ему урок и хорошо надрать уши. Но представьте его изумление, он стал искать у него ухи, он не нашёл их. У того не было ни одного уха! Как вы полагаете, почему? Да просто потому, что увлёкшись работой, он совсем забыл об ушах и не сделал их! Пришлось ему взять Пиноккио за шиворот и таким образом препроводить его домой. Пока они шли, Джузеппо угрожающе мотал головой и читал кукле нотацию:

– Сейчас же пойдём домой! А дома, ты уж не обессудь, я покажу тебе, где раки зимуют! Ты у меня попляшешь!

Услышав такие угрозы, Пиноккио, недолго думая, кинулся на землю, и больше ни ногой! Не идёт – и всё тут! Тут вокруг них собралась большая толпа всяких грязных бездельников и лоботрясов, которые стали на все лады комментировать происходящее. Все говорили, кто во что горазд. – Бедная, несчастная марионетка! – говорили некоторые, – О, как он прав, что не хочет возвращаться домой! Кто знает, как бы его избил этот жуткий злодей Джузеппо! Видно, он задаст ему там такого жару!… А другие, ещё более злобные, предрекали зловеще:

– Этот Джузеппо выглядит, как светский лев, а на деле это настоящий тиран, вы знаете, что он творит с детьми? Стоит оставить эту бедную марионетку в его руках, как он, видит бог, тут же разломает её на куски!

Короче говоря, и так они болтали и подзуживали друг друга, так много сделали, чтобы у карабинера зашли колбочки за трубочки, а памороки за ум, а ум за разум, что карабинер тут же решил освободить Пиноккио и арестовать беднягу Джузеппо с тем, чтобы препроводить его в тюрьму. На того от неожиданности напал ступор, и он слова не мог сказать в свою защиту, и только плакал, как телёнок, и, направляясь к тюрьме, заикался, рыдая и причитаю невесть о чём: – Несчастный сынок! Неблагодарное дитя моё! А я так старался, так много сделал, чтобы выстрогать из тебя приличного маленького мальчика! Вот так всегда со мной! Но что поделать, я сам виноват! Так мне и надо!! Я должен сам думать головой! Надо было думать об этом раньше!… То, что произошло дальше, настолько экстраординарная, настолько выходящая за все рамки, настолько странная история, что вы почти наверняка не поверите мне, и поэтому я расскажу вам обо всём этом в других главах.

IV
История про Пиноккио и Грилло – Говорящего Сверчка, из которой вы видите, как непослушные, злые мальчишки не любят, когда им делают замечания те, кто, как ни странно, знает гораздо больше них.

Итак, я вынужден сообщить вам, ребята, что в то время, как бедный Джузеппо был препровождён совершенно без его вины в городскую тюрьму, этот мерзкий мальчишка Пиноккио, оставшийся один и совершенно освободившийся от лап карабинера, припустил прямо через поля и пригорки, чтобы поскорее вернуться домой. Он шустро перепрыгивал через высокие пригорки, высоченные заборы и изгороди из винограда и вьюнка, перескакивал ручейки, канавы и ямы с водой полные воды, и был страшно похож на загнанного зайца, козла или лепрекона преследуемого ушлыми охотниками.

Подскочив к дому, он обнаружил, что входная дверь приоткрыта. Он толкнул её, и вошёл внутрь, и как только щёлкнул щеколдой двери, сразу упал на землю, испустив вздох величайшего облегчения. Но это счастье, надо сказать, длилось недолго, потому что он услышала в комнате какие-то звуки, и вдруг ему послышалось, что в комнате кто-то пропищал:

– Крий-крий-крий!

– Кто там меня зовет? – в испуге вскочил Пиноккио.

– Это я!

Пиноккио обернулся и увидел большого Сверчка, медленно карабкающегося вверх по стене.

– Скажи, Сверчушка, а ты кто?

– Я Сверчок с ноготок, говорящий Сверчок, и живу в этой комнате уже больше ста лет!

– Но теперь эта моя комната! – сказала марионетка, стуча каблуками по полу, – И если ты захочешь доставить мне истинное удовольствие, то немедленно убирайся отсюда подобру-поздорову, и не оглядывайся! А то как бы чего не вышло!

– Я никуда отсюда не уйду! – ответил не очень обрадованный такой гостеприимностью Сверчок, – Ну, если сначала не открою тебе великой правды!

– Разрешаю! Ну-ка, Сверчишка- дрянчишка, дрынчишка, быстро говори свою великую, святую правду и убирайся восвояси подобру-поздорову, пока я такой добрый, вот и всё! Иначе я за себя не отвечаю! – Горе тем ребятишкам, которые восстают против своих родителей и из-за своих капризуль покидают отчий дом. Им никогда больше не будет хорошо в этом мире; и рано или поздно им придётся горько сожалеть об этом!

– Ну, ты и распелся, мерзкий сверчок! Я от тебя такого не ожидал! Распелся тут, певец! Пой, Сверчок мой, как тебе угодно и нравится! Но я-то знаю, что завтра, на рассвете, я умотаю отсюда, потому что, если я останусь здесь, со мной поневоле случится то же, что и со всеми остальными ребятами, то есть они взашей отправят меня в школу, итак или иначе, с люовью или силком, мне всё равно придётся учиться и корпеть над прописями и учебниками, а я, честно говоря, учиться совсем не хочу, и мне больше нравится бегать за бабочками, лапзить по деревьям и разорять птичьи гнёзда! Знаешь, какие там яйца? -Бедный мой, бедный глупышонок! Грюльерелло! Но разве ты не знаешь, что, поступив так, ты вырастешь просто красивым придурком, так что все будут играть с тобой, водить тебя за нос и обманывать тебя?

– Ну ты, грилаччо делля малавгурио! Старый, зловрещий Сверчишка! Завали свою гнилую пасть! – воскликнул Пиноккио, – Вот! Гнилушка болотная! Но Сверчок, который был терпелив и всегда пребывал в философском настроении, так что, вместо того, чтобы обидеться на эту дерзость, и ответить в соответствующем духе, продолжал тем же добродушным тоном:

– А если ты не хочешь ходить в школу, почему бы тебе, деревяшка, в конце концов, не научиться хотя бы одному ремеслу настолько, чтобы честно заработать себе хотя бы на кусок хлеба?

– Хочешь, я тебе скажу? – возразил Пиноккио, который сразу начал терять терпение, – Скажу, как жахну! Среди ремесел мира есть только одно, которое мне действительно по душе!

– И что это за ремесло? – Есть, пить, спать, веселиться, куролесить и с утра до ночи бродяжничать по свету!

– Ну, с таким ремеслом, – сказал Сверчок, привыкший говорить со всеми со своим обычным спокойствием, – все, кто преуспеет в нём, почти наверняка попадут в больницу или в тюрьму.

– Эй, ты, полегче у меня на поворотах! Мио гриллаччо делля мал'авгурио!… – Лучше не выводи меня из себя! А то, если я рассержусь, тебе лучше не станет! Попляшешь у меня!

– Бедный Пиноккио! О, если бы ты знал, как мне жаль тебя!

– Тебе жаль меня? Это почему ещё?

– Потому что ты деревянная марионетка и, что ещё хуже, потому что у тебя деревянная голова!

При этих последних словах Пиноккио вскочил и в ярости и, схватив со скамьи деревянный молоток, швырнул его в говорящего Сверчка.

Возможно, он даже не хотел сделать Сверчку что-то плохое и не думал угодить в него, но, к сожалению, молоток угодил прямо Сверчку в голову, так что бедный Сверчок, едва успев проскрипеть напоследок «кри-кри», так и остался висеть, как мёртвый, пришибленный к стене жук.

V
Пиноккио голоден и ищет яйцо, чтобы сделать себе омлет, но в самый прекрасный момент омлет убегает в окно.

Тем временем наступила ночь, и Пиноккио, вспомнив, что ничего не ел, почувствовал унылое не то бурчание, не то бормотание в животе, очень напоминавшее аппетит.

Но аппетит у мальчишек разгорается жутко скоро, и через несколько минут аппетит Пиноккио превратился в голод, а голод, за секунду стал волчьей алчбой, и такой, что хоть режь его ножом, а он должен быть удовлетворён.

Бедный Пиноккио, схватившись за живот, сразу же помчался к очагу, где кипел горшок, и стал снимать с горшка крышку, чтобы увидеть, что внутри, но горшок, как мы уже знаем, был просто нарисован на стене. Представьте себе, как он лоханулся. Его нос, который был уже и так ужас каким длинным, стал ещё длиннее, по крайней мере, на целых четыре пальца.

Затем он побежал по комнате и стал рыться во всех ящиках и во всех складских помещениях в поисках хлеба, может быть, удасться найти булку, калач, кусок сухого хлеба, кростерелло, кости, оставшейся от трапезы собаки, поленты муффиты, рыбные кости на кухне, вишневую косточку, короче говоря, всё, что угодно из того, что можно жевать, но он так и ничего не нашёл, совсем ничего, ничего-ничего.

И между тем голод рос, и он всегда расттёт, когда рыщешь вокруг, чем перекусить, и бедный Пиноккио не нашёл никакого избавления от него, кроме как зевать и зевать так долго, что иногда рот у него доходил до ушей. Зевнув, он плюнул, и почувствовал, что живот у него втянут, так что смотреть страшно.

Тогда, плача и отчаявшись, он говорит:

– Говорящий сверчок был прав! С моей стороны как некрасиво было огорчить моего деда и сбежать из дома… Если бы мой Святой Отец был дома сейчас, я бы тут не подыхал от зевоты! О! какая ужасная болезнь – эта голодуха!

Тут он увидел в мусорной куче что-то круглое и белое, похожее на куриное яйцо. Один прыжок и бросок на него – одно очко! Это было действительно яйцо.

Радость марионетки невозможно описать: мне надо научиться изображать такое. Не веря своим глазам и полагая, что это сон, он вращал это яйцо в руках, касался его руками нежно, целовал и ласкал.

– А теперь как мне его испечь? Я хочу сделать омлет?… Но как? Нет, лучше испечь его на тарелке!… Или оно было бы более ароматным, если бы я обжарил его на сковороде? А может, сделать его всмятку? А что, если я приготовлю его с выпивоном? Нет, самое худшее-приготовить его на тарелке или в кастрюле! Я слишком хочу его сожрать!

Сказав это, он поставила кастрюлю на котел, полный горящих углей, плеснув в кастрюлю вместо масла немного воды: и когда вода начала закипать бац!… он разбил скорлупу и опрокинул яйцо на сковородку.

Но вместо белка и желтка из яйца выбежал веселый, пушистый, вежливый до омерзения и донельзя разговорчивый цыпленок, который, делая красивый реверанс, сказал:

– Большое спасибо, господин Пиноккио, что вы помогли мне выбраться из сего яйца и избавили меня от необходимости самому ломать оболочку! До свидания, будьте здоровы, тьма поцелуйчиков, чмоки-чмоки, и много приветствий вашему дому, чадам и домочадцам! Привет семье, короче!

Сказав это, он расправил крылья и, просунувшись окно, которое было открыто, улетел, оставив Пиноккио одного, а Пиноккио, как истукан, стоял у окна, провожая его взглядом, пока глаза могли его видеть. Бедная марионетка стояла там, как зачарованная, с вытаращенными глазами, с открытым ртом и с яичной скорлупой в руке. От такого удара судьбы Пиноккио стал плакать, визжать, стучать ногами по земле от отчаяния и, плача, говорил: – Чёрт возьми, а ведь говорящий Сверчок был абсолютно прав! Если бы я не сбежал из дома и если бы мой Святой Папаша был здесь, я бы сейчас не голодал. Эх! Какая ужасная напасть – голод!…

И поскольку он не мог угомонить страшные страдания своего деревянного тела, и оттого, что желудок ворчал всё больше и больше, а он не знал, что сделать, он подумал, что надо срочно убиратьс я из дому и бежать сломя голову в соседнюю деревню, в надежде найти там какого-нибудь прикольного, милосердного чудика, который паче чаяния даст его немного хлеба.

VI
Пиноккио засыпает, водрузив ноги на жаровню с углями и утром просыпается без ног.

На самом деле это была, без всяких преувеличений, воистину адская ночка. Гром гремел, как сумасшедший, молния сверкала так, как будто небо пылало огнём, и холодный ветер, бешено свистя, поднимал огромные облака пыли, заставляя визжать и скрипеть все деревья в округе.

Но тут он нашел всё темным и пустынным. Лавки были закрыты. Двери домов – на засовах, закрыты, на дверях замки, окна закрыты, и на улице не было даже паршивой собаки. Теперь это была воистину страна мёртвых.

Тогда Пиноккио, охваченный отчаянием и голодом, прильнул к какому-то дверному звонку и начал дребезжать и греметь звонком во все тяжкие, говоря про себя:

– Авось какая-нибудь псина заскулит!

Ворота заскрипели, и тут он вперился в старикашку, с ночным колпаком на голове, который кричал вне себя от ярости:

– Кого тут принесло? Что ты шляешься в неурочный час?.

– Прелюбезнейший сударь, не знаю, как вас там…! Вы не могли бы дать мне немного хлеба?

– Подожди, я скоро вернусь, – заговорчески ответил старик, полагая, что ему придется иметь дело с кем-то из этих мерзких мальчишек, которые развлекаются по ночам, звоня в колокола домов, чтобы не давать покою к людям, которые спокойно спят.

Через полминуты окно снова открылось, и знакомый, скрипучий голос обычного старикашки крикнул Пиноккио:

– Фэтти! А ну, стань под окно и подставь шляпу!

Пиноккио, у которого пока ещё не завелось своей шляпы, доверчиво подошёл ближе и протянул руку, и даже не понял, как его окатил целый вал холодной воды, который залил его всего, с головы до ног, как будто он был увядший горшок герани.

Он побрёл назад и вернулся домой весь мокрый, как цыплёнок, окончательно прибитый усталостью и голодом. И потому, что у него не было больше сил стоять на месте, он сел, уперев мокрые, согнутые ноги над котлом, полным горящих углей.

И так он и заснул, и во сне ноги, которые были, как мы все помним, деревянными, загорелись у него, и стали обугливаться, и так обугливались до той поры, пока не превратились в золу.

А Пиноккио спал и так храпел, словно у него были запасные ноги. Наконец на рассвете он проснулся, смотрит, кто-то молотит кулаком в дверь. – Кто там? – спросил он, зевая и тараща глаза.

– Это я! – ответил низкий голос.

Этот голос был голосом Джузеппо.

VII
Джузеппо возвращается домой и даёт марионетке завтрак, который бедняга припас для себя.

Бедный Пиноккио, у которого всегда были глаза во время сна были широко открыты, так и не заметил, как сгорели обе его ноги. Как только он услышал голос своего отца, он спрыгнул с табурета, чтобы бежать и вытащить кол из дверного засова, но вместо этого, после двух или трёх шатаний, он с таким грохотом упал на пол плашмя, как будто с пятого этажа сбросили мещок с деревянными ложками.

– Открой! – крикнул Джузеппо с улицы.

– Дедулька, я не могу… – отвечала марионетка, плача и всё время падая на пол.

– Почему ты не можешь?

– Потому что мои ноги съели!

– А кто их тебе съел?

– Кот! – сказал Пиноккио, видя, как кошка, стоявшая перед ним, забавляется тем, что играет с какой-то щепкой.

– Открой, говорю! – повторил Джузеппо, – Открой сейчас же! Если не откроешь, я приду домой, я задам тебе перцу!

– Я не могу стоять, поверьте мне! О! Бедный я! Бедный! Несчастный! Я всю жизнь буду ползать коленках!

– Джузеппо полагая, что всё это нытьё-очередная уловка этого жулика, и подумал, что хорошо бы покончить с этим, и, взобравшись на стену залез в дом через окно.

С самого начала он хотел обрушить на негодника всю свою ярость, но потом, когда он увидел своего Буратино, распростёртого на земле и оставшегося без ног, он сразу смягчился, он сразу же взял его на руки, стал целовать его и тысячу раз приласкал и облобызал его, и наконец нашёл в себе силы сказать, всхлипывая:

– Пиноккьюшка ты мой! Как ты умудрился пожечь свои ножки?

– Не знаю, отец святой, но поверьте, это была адская ночь, и я буду помнить о ней до конца жизни. Гром гремег, молния сверкала, и я был очень голоден, а когда говорящий Сверчок сказал мне: «Тебе и так хорошо! Ты был плохим и заслужил это!», а я сказал ему:" Держись, Сверчок!…», а он сказал мне: «Ты марионетка, и у тебя деревянная голова!», а я схватил молоток и швырнул его в него, и он умер, но это его вина была, потому что я не хотел убивать его, смотри в оба, тут я поставил сковородку на горящие угли котла, но цыпленоку бежал и сказал:" До свидания! Чмоки-чмоки и тысяча поцелуйчиков!» А голод всё рос, поэтому этот старичок в ночном колпаке, глядя в окно, сказал мне:" Поди и подставь шляпу», а я так и остался с этой водой на голове, потому что просить хлеба – это не позор, не так ли? Я сразу же вернулся домой, и потому, что был голоден, как акула, положил ноги на котёл, чтобы поскорее высушить их, и вы вернулись, и я нашёл их сожжёнными, а между тем голод у меня по прежнему есть, а ног у меня больше нет! Нет их!… Их!… Их!… Их!…

И бедный Пиноккио начал плакать, рыдать во весь голос и пыхтеть так громко, что его слышали на расстояния пяти миль.

Джузеппо, который из всего этого громкого бреда понял только то, что марионетка чудовищно проголодалась, вытащил из кармана три груши и, вручив их Пиноккио, сказал:

– Эти три груши должны были быть моим завтраком, но я охотно отдаю их тебе, Пиноккио! Съешь их, пока столяр будет тебя чинить!.

– Если ты хочешь чтобы я их съел, сделай милость – почисти их!

– Почистить их? – удивленно возразил Джузеппо, – Я бы никогда не поверил, мой мальчик, что ты такой разборчивый и такой придира? Плохо! Ты просто какой-то изнеженный барчук, а не деревянная кукла! Привереда эдакий! В этом мире, с детства нужно привыкать есть всё, что тебе дают, потому что никогда не знаешь, что может случиться с нами. Случаев всяких много!… – Как хорошо ты сказал! – согласился Пиноккио – Можно, я запишу за тобой? Но что бы ты не сказал, я никогда не буду есть фрукты, которые не очищены! Заруби себе это на носу, старина! Я не могу страдать от такой жёсткой кожуры!

И вот добрый человек Джузеппо, вынув нож и вооружившись ангельским терпением, очистил три груши и положил их на один угол стола, а всю кожуру на другой угол стола.

Когда Пиноккио в два укуса сожрал первую грушу, он хотел выбросить сердцевину, но Джузеппо удержал его руку, пытаясь втолковывать ему:

– Не выбрасывай шкурки: всё в этом мире может когда-нибудь понадобиться!

– Ну, я сердцевину на самом деле не ем принципиально!… – воскликнула наглая марионетка, обернувшись и перекосившись, как последняя гадюка.

– Кто знает! Много всего на свете!… – повторил Джузеппо, пытаясь не взорваться от ярости.

Но, как бы то ни было, в итоге все три сердцевины груш вместо того, чтобы быть выброшенными в окно, были аккуратно сложены на угол стола в компании грушовых шкурок.

Съев, или, лучше сказать – слопав, или ещё лучше – сожрав три груши, Пиноккио сделал чудовищный зевок и заныл:

– Бятянь! А я ничуть не наелся!

– Но мне, мой мальчик, больше нечего тебе дать!

– Нечего? Как это может быть – ничего? Ты шутишь?

– У меня остались только эти шкурки и косточки от груш.

– Ну, ты и фрукт, батя! – сказал Пиноккио, – И мне что? Терпеть? Ладно! Если больше ничего не найдёшь, я сожру кожуру!

И начал жрать. Сначала он слегка приоткрыл рот, показывая, как он недоволен невкусным блюдом, но потом одну за другой он в один присест закинул в пасть всю шелуху, а после шелухи и сердцевину вместе с костями, а когда закончил пиршество, радостно хлопнул руками по животу и сказал злорадно:

– Да! Теперь всё в порядке!

– Видишь ли, – заметил Джузеппо, – Ты ведь сейчас должен согласиться, что я был прав, когда говорил тебе, что не надо быть слишком софистичным или слишком изнеженным в своих пристрастиях и вкусах. Дорогой мой, никто никогда не знает, что может случиться с нами в этом мире. Много случаев… —

VIII
Джузеппо приделывает новые ноги Пиноккио и продает свою собственный плащ, чтобы купить ему Букварь.

Не успел Деревянный Человечек насытиться и избавиться от мук голода, как тут же начал биться и плакать, потому что ему захотелось заполучить пару новых ног.

Но Джузеппо, чтобы наказать его за все его фокус ы и проделки, полдня не отзывался на его нытьё и рёв, а затем он сказал:

– А с какой стати я должен делать тебе новые ноги? Может быть, для того, чтобы увидеть, как ты снова сбегаешь из дому? -Обещаю вам, – всхлипывая, сказала марионетка, – что с сегодняшнего дня я буду добр.…как устрица! -Так говорят все малолетние дети, когда им требуется чегото дабиться от взрослых! – покачал головой Джузеппо. -Клянусь честью… Я свято клянусь… Я обещаю вам, что пойду в школу, буду учиться так прилежно, что меня завалят золотыми медалями! -Все детки вешают такую лапшу на уши, когда им надо чего-нибудь добиться! Эти россказни мне все уши проели! -Ну, я не такой, как другие ребята! Я лучше всех, и всегда говорю правду. Я обещаю вам, Святой Отец, что научусь искусству, и что я буду утешением, посохом и основным подспорьем вашей благородной старости. Джузеппо, хотя и соорудил на лице выражение разгневанного тирана, в глазах его, полных слёз, таилось совсем другое, а сердце его буквально заходилось от жалости по бедному Пиноккио, который был в таком плачевном состоянии. Поэтому он больше ни о чём с ним не говорил, а, взяв в руки инструменты и два куска сухой древесины, со всем своим усердием приступил к работе. И менее чем за час ноги были пготовы: две стройные ноги, сухие и ладные, такие, какие могут быть вылеплены только гениальным художником.

Тогда Джузеппо сказал марионетке:

– Закрой глаза и поспи!

И Пиноккио закрыл глаза и притворился спящим. А в то время, когда он притворялся спящим, Джузеппо возился с небольшим количеством костного клея, расплавленным в яичной скорлупе, вот он и приклеил его тело к ногам на месте и приклеил их так хорошо, что даже ни одного шва не было видно.

Как только Деревянный Человечек осознал, что у него снова появилось две ноги, он тут же спрыгнул со стола, где лежал, и принялся кувыркаться и выделывать сальто, и сделал их тысячу штук, не меньше, как человек, обезумевший от радости.

– Чтобы вознаградить вас за то, что вы сделали для меня, – сказал Пиноккио своему деду, – я хочу немедленно пойти в школу.

– Хороший парень! Откуда у тебя, мой мальчик, такие правильные мысли? – Но чтобы пойти в школу, мне нужно немного приодеться.

Джеппетто, который был беден и не имел ничего за душой и ни гроша в кармане, тогда сделал ему платье из цветочной бумаги, пару башмаков из дубовой коры и небольшой колпак из хлебного мякиша. Пиноккио сразу же бросился бежать к котелку с вобой, чтобы увидеть своё отражение, и остался так доволен собой, что сказал, прихорашиваясь:

– Я в шоке! Ну, просто настоящий джентьмен!

– Действительно! – возразил Джузеппо, – Это так, но надо иметь в виду, что джентльменом человека делать не красивый наряд, а чистая одежда!

– Кстати, – не согласилась ушлая марионетка, – чтобы ходить в школу, мне всегда чего-то не хватает, и теперь у меня для этого кое-сего нет!

– То есть? -А вот где мой букварь? Я так по нему скучаю!

– Ты прав: но откуда мне его взять?

– Это очень просто: ты идешь к торговцу книгами и покупаешь его! -А как насчёт денег?

– У меня их нет.

– У меня тоже! – сказал добрый старик, делая вид, что это его не касается. А потом загрустил и закручинился.

Пиноккио, хотя и был весёлым мальчиком, тоже загрустил: потому что если уж случилось настоящее несчастье, то, что это несчастье понимают даже глупые мальчики.

– Терпение! – вскричал вдруг Джузеппо, вскочив на ноги; и, схватив в руки старую латаную-перелатаную шёлковую куртку, он напялил её на себя и выскочил из дома. Вскоре он вернулся, и когда он вернулся, у него в руке был Букварь для сына, но куртки у него его больше не было. Бедняга был в одной рубашке, а на улице шёл снег.

– А где же же куртка, дед?

– Продал.

– Почему ты её продал?

– Потому что мне было жарко!

Пиноккио понял этот ответ в полёте, потому что, не в силах сдержать порыв своей благодарности, тут же прыгнул на шею Джузеппо и начал целовать его.

IX
Пиноккио продает Букварь, чтобы пойти посмотреть кукольный театр.

Как только снег прекратился, Пиноккио засунул свой новенький Букварь подмышку и поспешил в школу. По дороге через его деревянную маленькую головёнку проносилось множество мелких иыслишек, и он сразу нафантазировал перед собой тысячи воздушных замков, один краше другого.

И, говоря о себе, он размечтался. – В школе я хочу первым делом научиться читать, во-вторых, сразу же за этим научусь писать, а завтра, клянусь честью, – складывать цифры! Потом, как только я разберусь с этими цифрами и разбогатею, я истрачу свои первые деньги на то, чтобы сделать моему дедуле красивый, дорогой подарок – я подарю ему самую дорогую суконную куртень! Нет, простите, а почему суконную? Чёрта с два! Я подарю ему новую куртень всю из золота и серебра и из блестящих пуговиц. И этот бедняга действительно заслуживает этого! Как-никак, из-за того, чтобы, короче говоря, чтобы купить мне книги и дать мне образование, он остался зимой в одной рубашонке с короткими рукавами! А тут такая холодрыга на носу! Только любящие отцы способны на такие несусветные жертвы! В то время, как Пи ноккио распинался в длинных речах и доводил себя до слёз трогательными рассуждениями, вдруг ему показалось, что он вдали услышал музыку, все эти дудки и барабаны: пи-пи – пи, пи-пи – пи, зум, зум, зум, зум.

Он остановился и прислушался. Эти звуки доносились откуда-то из-за длинной перекладины у дороги, ведущей к маленькой деревушке, построенной на берегу моря.

– Что это за музыка? Жаль, что мне кровь из носу надо тащиться в школу, а не то я бы… Какое-то время он так и оставался стоять, полностью озадаченный. Нкжно было принять разумное решение. А как его принять, когда тебя в разные стороны тянут разные соблазны. В любом случае, нужно было принять решение; или идти в школу или бежать слушать дудку крысолова. -Ладно! – сказал Пиноккио, – Я принял решение! Сегодня я иду слушать крысолова, а завтра в школу. На учёбу всегда есть время!

Сказав это, он пожал плечами, спрыгнул с перекладины и помчался дальше, как ветер бегом. И чем дальше он бежал, тем отчетливее слышался звук дудок и грохот бас-барабана: пи-пи – пи, пи – пи, пи-пи, зум, зум, зум, зум.

И вот он очутился посреди площади, полной народа, который толпился вокруг большого деревянного Шапито с раскрашенным тысячью цветов балдахином.

– Что это за балаган? – открыл рот Пиноккио, обращаясь к совсем маленькому сельскому мальчику, который смотрел на всё это завороженными глазами, засунув палец в нос.

– Прочитай афишу, на которой написано, и узнаешь.

– Я бы с удовольствием прочитал, но сегодня я ещё не умею читать.

– Браво, осёл! Тогда я тебе сам прочитаю. Так вот, на этой афише красными буквами, как огонь, написано: «БОЛЬШОЙ КУКОЛЬНЫЙ ТЕАТР» Большой Кукольный Театр… И давно началось представление? – Только что! – И сколько стоит билет на вход? -Четыре сольдо! Пиноккио, мгновенно воспылавший любопытством, тут же потерял голову и сказал, не стыдясь, маленькому мальчику, с которым разговаривал:

– Ты не одолжишь мне денег до завтра?

– Я бы с радостью отдал их тебе, – ответил ему паренёк, но сегодня я не могу дать их! -За четыре сольдо, я, так и быть, отдам тебе моя классную курточку!

– Т ты хочешь, чтобы я отдал ьебе четыре солько за цветную куртку из бумаги? Первый же дождичок превратит её в ничто!

– Хочешь, я дам тебе свои башмаки?

– Да, они классно сгодятся для растопки плиты!

– Сколько ты мне дашь за мой чудный колпак?

– Ха! Прекрасное приобретение! Очень хорошая покупка! Колпачок из хлебного мякиша! Стоит мне заснуть, и его у меня на голове сожрут крысы! Пиноккио даже привстал на цыпочках. Ну, что тут поделаешь. Колебался он, колебался, да и коль пошло такое дело – режь последний огурец, да ти рубапнул с плеча и сказал:

– Ты не дашь мне четыре сольдо за мой новый Букварь?

– Я ещё маленький, и мне запретили покупать всё, что угодно у других мальчиков! – ответил ему его маленький собеседник, у которого было больше здравого смысла, чем у него.

– Даю за букварь четыре полновесных сольдо! – крикнул старьёвщик, торговавший старым тряпьём и свистульками. Он случайно оказался при разговоре мальчиков и слышал всё, о чём они говорили. И через пару мгновений книга перешла из рук в руки. А вы помните, что как раз в это время бедный Джузеппо в одной рубашке и без тёплой куртки дрожал от холода, радуясь, что его сынок Пиноккио пошёл в школу с новым Букварём и наконец приобщится к грамоте и арифметике.

X
Театральные куклы признают своего брата Пиноккио и устраивают ему грандиозную вечеринку, но в самом прекрасном сесте появляется кукловоди пожиратель огня Муржафог, и Пиноккио ожидает плохой конец.

Появление Пиноккио кукольном театре оказалось поистие революционным событием.

Надо знать, что занавес был уже поднят, и комедия началась.

На сцене шукстрили Арлекин и Пульчинелла, которые беспрерывно ссорились друг с другом и, как полагается в таких случаях, всё время поносили друг друга и угрожали в любой момент обменяться грузом тумаков и пощёчин.

Вся почтенная публика надрывала животики, слушая склоки этих двух марионеток, которые бранились и оскорбляли друг друга с с таким энтузиазмом, талантом и верностью жизни, как будто были не деревянными куклами, адвумя разумными людишками, живущими в этом мире.

Вдруг что-то случилось, и Арлекин, бросив играть роль, и, повернулся к зрителям, простёр куда-то далеко руку и намекая на что-то, начал кричать трагическим голоском:

– С небосвода! Нет! Не сон! Пиноккио! Это он!

– Это действительно Пиноккио! – заорала Пульчинелла.

– Это он! – воскликнула госпожа Розаура, испуганно выглядывая из дальней кулисы сцены.

– Это Пиноккио! Это Деревянный Человечек! Пиноккио! – хором закричали все марионетки, выбравшись толпой из-за кулис.

– Это Кукла! Это наш брат Пиноккио! Ура Пиноккио!…

– Пиноккио, иди ко мне! – закричал Арлекин, – отдайся в в объятия своих деревянных братьев!

При таком ласковом приглашении Пиноккио ничего не оставалось, как выскочить из задних рядов и одним прыжком добраться до сцены. Ещё один прыжок, и он едва не уселсЯ на голову дирижёра. Её одна секунда и оттуда он брызнул на сцену.

Невозможно вообразить себе все обнимашки, целовашки, подмигашки, щипки и тычки, которые получил Пиноккио в доказательство искренней симпатии этого сообщесттва взъерошенных актеров и актрис этой драматической деревянной труппы.

Это зрелище было неописуемо трогательным, но тут зрители, которые сидели в зале, видя, что комедия буксует, встрепенулись и принялись кричать: «Мы хотим комедии! Комедию! Мы хотим комедии!»

Они орали так, что многие сорвали голос, но марионетки, вместо того, чтобы продолжить игру, только удвоили шум и вопли и, посадив Пиноккио на плечи, с триумфом понесли к краю рампы.

Тогда из-за кулис выскочил Кукловод, такой уродливый, страшный человечек, что все испуганно посмотрели на него. У него была чёрная, густая борода, как чернильные каракули, и такая длинная, что она спускалась с его подбородка до земли. Достаточно сказать, что, когда он шёл, он цеплялся за неё ногами. Рот его был широко разинут, как печь, а глаза были похожи на два фонаря из красного стекла, с горящим светом внутри. Он щёлкал большим хлыстом, сделанным из змей и лисьих хвостов, скрученных вместе.

При неожиданном появлении Кукловода все сморщились и застыли, как неживые: больше никто не вздрогнул. Было слышно, как летают мухи. Эти бедные марионетки, мужчины и женщины, дрожали, как беззащитные осенние листья на деревьях.

– Зачем ты пришёл в мой театр? – спросил Кукловод у Пиноккио, громыхая сиплым голосом, как вконец простуженный людоед.

– Милостивый государь! Поверьте мне, я ни в чём не виноват!…

– Хватит! Сегодня вечером я с тобой рассчитаюсь! Закончив пьесу, Кукловод пошёл на кухню готовить на ужин прекрасного молодого барашка, которого медленно вращал на вертеле, изредка принюхиваясь к восходившему дыму. Ему не хватило дров, чтобы закончить печь и подрумянить барашка, и он позвал Арлекина и Пульчинеллу и сказал им:

– Эй, вы! Принесите сюда ту марионетку, которая висит вон на том гвозде. Кажется эта кукла сделана из очень хорошей, сухой деревяшки, и я уверен, что, бросив её в очаг, я получу прекрасный огонь для моего жаркого!

Арлекин и Пульчинелла сначала колебались, но, испугавшись пристального взгляда своего безумного хозяина, повиновались, а затем вернулись на кухню, неся на руках бедного Пиноккио, который, извиваясь, как угорь, вытащенный из воды, отчаянно кричал: -Святой Отец! Отец мой, спаси меня! Я не хочу умирать, нет, я не хочу умирать!…

XI
Маньяфог принимается за чихание и милует Пиноккио, который затем спасает своего друга Арлекина от смерти.

Кукловод Маньяфог (а его звали именно так) производил впечатление страшного человека, и тут уж не поспоришь, особенно жуткой казалась его чёрная борода, которая с утробы матери покрывала всю его грудь до ног, но в глубине души плохим человеком он не был. Попробуйте-ка оценить, когда он увидел перед собой этого бедного Пиноккио, который бился и орал: «Я не хочу умирать, я не хочу умирать!», он тут же задрожал и захлебнулся от ярости, но, выдержав немного времени, в конце концов помиловал его, и в финале испустил громкий чих.

При этом чихании Арлекин, который до этого страдал и стоял согнувшись вдвое, плача и стеная, сразу повеселел лицом, и, наклонившись к Пиноккио, вдруг шепнул ему вполголоса:

– Мужайся, братец! Кукловод Маньяфог чихнул, а это знак того, что он пожалел тебя, и теперь ты спасён! Тут надо пояснить, что в отличие от людей, которые, когда жалеют и милуют кого-то, начинают пускать нюни, плакать или тереть красные глазёнки, Маджафрог просто начинал элементарно чихать! И если он чихнул в присутствии кого-то, это значило, что тому дозволено ещё пожить какое-то время! Весьма странный способ продемонстрировать своё доброе сердце, не правда ли?

Начихавшись вдосталь, Кукловод, приказал Пиноккио в своём жутко грубоватом стиле:

– Кончай плакать, тля! Не могу видеть чмошных нытиков! От твоего зубодробительного нытья у меня опять заныл живот! Ох, как закололо! Мать честная! Всё из-за тебя! Нет, у меня точно будет спазм! Вот он на подходе! Уже рядом! Почти… Почти… Этчи, э-чхи! Ап! Чхи! И он ещё два раза чихнул на бис.

– Будьте здоровы! – вежливо сказал Пиноккио.

– Спасибо! А твой отец и мать живы? – для проформы спросил Кукловод Маджафрог – Пожиратель Огня.

– Отец – да, а мама – не знаю… Никогда не сталкивался с ней!

– Кто знает, какое горе было бы твоему старому, бедному отцу, если бы ты сейчас расположился между этих жарких углей! Бедный старик! Мне так жаль его… Этчи, этчи, этчи, – Ап! Чхи! И он сделал еще три порядочных чиха, которые свидетельствовали буквально о натуральном приступе доброты.

– Будьте здоровы! – сказал Пиноккио.

– Не стоит беспокойства! Я ещё до конца не решил, что мне с тобой делать! Меня тоже надо пожалеть, потому что, как видишь, у меня больше нет дров, чтобы закончить печь этого чудесного жареного барашка, а ты, если сказать по-правде, был бы мне очень нужен! Но раз уж я пожалел тебя и моё милосердие столь безгранично… Так что придётся потерпеть до лучших времён! Ладно! Вместо тебя я поставлю под вертел какую-нибудь глупую марионетку из моей обширной коллекции. О-ля-ля! Жандармы! Ко мне!!!

По его команде тут же откуда ни возьмись появились два деревянных дуболома-жандарма, длинные, сухие поленицы, с люцернской шляпой на голове и саблями наголо в чудовищных руках.

Тут Кукловод Маньяфог рявкнул хриплым голосом:

– Взять этого глупого Арлекина, хорошо связать его, а затем бросить в очаг, чтобы он хорошо прогорел в огне! Я хочу, чтобы мой барашек хорошо прожарился! Аминь!

Представьте себе лицо бедного Арлекина! С него сразу слетели все румяна и пудра! Он так испугался, что ноги у него тут же подкосились, и он без чувств рухнул на пол.

Пиноккио при виде этого душераздирающего зрелища бросился к ногам Кукловода Маджафрога и, плача, стеная и и орошая всю его длинную противную бороду горючими слезами, начал умоляющим голоском просить за него:

– Господин Маньяфог! Мистер Пожиратель Огня!…Помилуйте!

– Здесь нет господ! – жёстко возразил кукловод, – Здесь все товарищи!

– Помилуйте, господин товарищ!… – взывал Пиноккио – Синьор кавалер!

– Заруби себе на носу – здесь нет синьоров! Здесь нет кавалеров! Откуда ты свалился, нечисть?

– Я? Пожалейте, господин комендант!

– Ты что, рехнулся? Здесь нет никаких комендантов!

– Командир, пощады!

– Бандюга! Где ты увидел здесь командиров?

– Помилуйте, Ваше Превосходительство!…

Почувствовав, что его называют превосходительством, Кукловод Маджафрог сразу же просиял, как полная Луна и стал как будто даже более человечным. Он прямо поплыл на глазах публики и стал куда более сговорчивым. После этого, он, возведя руки к небу, сказал Пиноккио вполне миролюбиво:

– Ну, и чего ты от меня хочешь?

– Прошу помиловать бедного Арлекина!… -И какая мне от этого польза! От милости должна же быть хоть какая-то польза! Если я пощадил тебя, это не значит, что мой барашек не должен нормально подрумяниваться, и кому-то не предстоит заменить тебя в печи! Ты так и не понял! Я хочу, чтобы мой ненаглядный барашек был идеально зажарен и принёс мне счастье! – В таком случае, – воскликнул Пиноккио с достоинством, которого от него никто не мог ожидать, и высоко подняв голову и отшвырнув прочь свой колпак из хлебного мякиша, – в таком случае, я знаю, как мне поступить! Вперёд, господа полицейские! Вяжите меня, и киньте скорее в огонь. Я не могу допустить, чтобы бедного Арлекина, моего лучшего друга, бросили в огонь вместо меня!

Эти слова, произнесённые столь высоким голосом и с таким героическим пафосом, заставили всех марионеток, присутствовавших при этой сцене, заплакать. Сами жандармы, хотя и были деревянными, плакали в четыре глаза, как два молочных ягнёнка.

Пожиратель Огня, по сути, оставался твёрд и непреклонен, как кусок антарктического льда: но затем мало помалу его стала одолевать жалость, наконец, он тоже стал пускать слюни и чихать. И сделав четыре или пять чихов, он ласково развёл руками и сказал Пиноккио:

– Ты очень хороший парень! Подойди ко мне и поцелуй меня!

Пиноккио тут же подбежал и, вскарабкавшись, как белка, по бороде Кукловода, забрался на верхотуру и и поцеловал его в кончик носа.

– Значит, благодать моя? Я помилован? – спросил бедный Арлекин, едва слышным голосом.

– Благодать твоя! Ты помилован! – ответил Пожиратель Огня, потом вздохнул и пощупал голову.

– Ладно! Пусть будет так! На этот вечер я смирюсь с тем, что мне придётся съесть полусырого барашка, но в другой раз горе тому, кого коснётся моя благодать!… Гори всё синим пламенем!

При известии о получении благодати все марионетки помчались на сцену, зажгли там все светильники и люстры, как на гала-вечере, стали скакать, прыгать и танцевать.

Был уже рассвет, а они всё плясали.

XII
Кукловод Манджафок даёт пять золотых монет Пиноккио, чтобы тот отнёс их к его деду Джузеппо, и Пиноккио, с другой стороны, позволяет Лисе и Коту убедить себя отправиться вместе с ними.

На следующий день Манджафок отозвал Пиноккио в сторонку и спросил::

– Как зовут твоего отца?

– Джузеппо.

– И чем он занимается?

– Он нищий.

– Много зарабатывает?

– Зарабатывайте столько, сколько нужно, чтобы никогда не иметь ни копейки в кармане. Представьте себе, что, чтобы купить мне школьный Букварь, он должен был продать единственную куртень, которая у него завалялась: куртень, который весь был из заплат, дырок, бахромы и чумных бацилл!

– Бедный горемыка! Я начинаю почти сочувствовать ему! Вот тебе пять золотых монет. Иди сейчас, отнеси это ему и передай привет от меня!

Пиноккио, как легко себе представить, тысячу раз поблагодарил Кукловода, всё время кланяясь ему. Потом он обнял одного за другим всех марионеток этой гоп-компании, и обнял даже бугаёв-жандармов, а потом, вне себя от радости, отправился в путь, чтобы побыстрее прошмыгнуть в свой дом.

Но он еще не успел пробежать и пол-километра, как столкнулся на дороге с хромой, одноногой Лисой и слепым на оба глаза Котом, которые шли, поддерживая друг друга, как добрые товарищи по несчастью. Лиса, которая была хромой, шла, опираясь на Кота, а Кот, у которого Лиса служила поводырём, всё время вращал головой.

– Доброе утрецо, Пиноккио! – сказал ему Лиса, приветливо поздоровавшись с ним.

– Откуда ты знаешь моё имя? – спросил донельзя удивлённый Деревянный Человечек.

– Я хорошо знала твоего деда!

– Где ты его видела?

– Я видел его вчера на пороге его дома.

– И что он делал?

– Что делал, что делал… Ох! Он был в одной рубашонке и дрожал от холода, как цуцык!

– Бедный дед! Но, дай бог, с сегодняшнего дня он больше не будет дрожать!

– Почему это?

– Потому что я стал важной шишкой!

– Важной шишкой? Ты? – сказала Лиса и стала хохотать, так что морда у неё стала красной, как у рака в Сретенье, раскраснелась, хохочет, обхохатывается от смеха. И Кот тоже стал в усы ухмыляться, но при этом старался не показывать, как ему всё это смешно, а только расчёсывал лапой свои пышные седые кавалерийские усы…

– Нечего смеяться! – невозмутимо воскликнул Пиноккио, – Мне очень жаль, что у вас слюнки текут, когда вы думаете о моих успехах и богатстве, и вам придётся сдохнуть от зависти, но вот тут, имейте в виду, у меня, по секрету, пять прекрасных, распрекрасных золотых монет!

И достал монеты, подаренные ему Пожирателем Огня. При звуке вожделеных золотых монет Лиса невольным движением вытянула ногу, которая казалась сморщенной, а Кот широко раскрыл глаза, в которых внезапно вспыхнули два зелёных дьявольских огонька, но тут же, как будто опомнившись, сразу же закрыл их настолько неприметно, что Пиноккио ни о чём не смекнул.

– А теперь, – спросила его Лиса, – что ты собираешься делать с этими монетами?

– Прежде всего, – ответил Деревянный Человечек, – я хочу купить для своего отца новую красивую куртку, всю из золота и серебра, с большими блестящими пуговицами, а потом я хочу купить для себя Букварь…

– Букварь? Зачем он тебе? Зачем тебе Букварь?

– Затем, что я хочу пойти в школу, чтобы начать там учиться по-настоящему…

– Посмотри на меня! – сказала Лиса, – Я от глупой страсти к учёбе потеряла ногу! Неужели мой опыт ничему не научит тебя?

– Посмотри и на меня! – сказал Кот, – От глупой страсти к учению я утратил оба глаза!

В это время Белый Дрозд, который сидел на изгороди у дороги, запел свою обычную серенаду, и вот о чём там пелось:

– Пиноккио, не слушай Советы дураков! Закрой скорее уши! Беги, и будь таков! Если не послушаешься, то пожалеешь!

Бедный Дрозд! Лучше бы он этого никогда не говорил! Кот резко вскочил, кинулся на него и, не давая тому даже секунды времени, чтобы убежать, хрум-хрум, сожрал его вместе с перьями и всем остальным.

Съев его, он прочистил рот, выплюнул изо рта перья и хвост, мечтательно закрыл глаза и снова стал слепым, как прежде.

– Бедный Дрозд! – сказал Пиноккио Коту, – Почему ты так скверно поступил с ним? Он был хороший!

– Я сделал это, только для того, чтобы преподать ему небольшой, компактный урок хороших манер и здравого смысла! Так что в следующий раз он научится не лезть в чужие делишки!

Они уже прошагали больше пол-пути, когда Лиса, остановившись на ровном месте, упёрла рук и в боки и сказал марионетке:

– Ты хочешь удвоить свои золотые монеты?

– То есть? Как это?

– Ты хочешь, чтобы из пяти убогих золотых цехинов вдруг сделалосьсначала десять, потом сто, тысяча, две тысячи?

– Ещё бы не хотеть! А как?

– Это очень просто! Вместо того, чтобы возвращаться домой, ты должен пойти с нами…

– И куда вы меня ведёте?

– В стране Сипух-Болванию!

Пиноккио немного подумал, а затем решительно сказал: – Нет, я не хочу больше никуда идти! Тут я уже близко к дому, и я хочу идти домой, где меня ждет мой Святой Отец! Бедный старикан, вах-вах-вах, кто знает, как он вздыхал вчера, видя, как я не вернулся домой. К сожалению, я оказался плохим сынком, и Вещун-Сверчок был прав, когда говорил: «Непослушные мальчики ничего не достигают в этом мире!» И я попробовал это на свой счёт, потому что со мной случилось много несчастий, и вчера вечером в доме Пожирателя Огня я столкнулся с великой опасностью и на собственной шкуре чуть не понял, что такое погибель… Бррр! Мне кажется, я снова начинаю дрожать, как только подумаю об этом!

– Итак, – сказала Лиса, – ты в самом деле надумал шлёпать к себе домой? Тогда иди, и тем хуже для тебя…

– Тем хуже для тебя! – прохрипел Кот, – Ты ещё пожалеешь об этом! – Подумай хорошенько, Пиноккио, ты, вижу, готов растоптать своё счастье своими же ногами! -Да, ногами топчешь! – повторил Кот, – Шварк! Шмарк!

– Подумай хорошенько, Пиноккио, потому что ты удачлив! Пойдёшь с нами станешь богат!

– За удачу! – повторил Кот.

– Твои пять цехинов в одночасье превратятся в две тысячи! Раз – и всё! Они твои! Только мешок взять не забудь!

– Две тысячи! – повторил Кот, – Они твои!

– Но как же так получилось, что их стало так много? – спросил Пиноккио, разинув рот от счастливого изумления.

– Я тебе сейчас объясню, буквально на пальцах, чтобы всё было понятно, и всё было разложено для тупых и непонимающих по полочкам… – сказала Лиса, – Ты должен знать, что в стране Сипух-Болвании есть благословенное поле, которое все называют Полем Чудес. Вот! Ты приходишь на это поле, отрываешь в этом поле небольшую яму и кладёшь в неё, скажем, золотой цехин. Затем засыпаешь ямку землей: всё, поливаешь её двумя ведрами Фонтанной воды, бросил на неё попутно горсть соли и вечером со спокойной совестью спокойно ложись спать. Между тем, в течение ночи цехин прорастёт и отцветёт, как оглашенный, а на следующее утро, возвращйся в поле, что ты там находишь? А? Вот то-то и оно! Ты найдёшь красивое, пышное, ветвистое дерево, на котором качается такое количество золотых цехинов, сколько зёрен пшеницы на поле пшеницы в июне!

– Ох, как чудесно! – сказал Пиноккио все более ошеломленный открывшимися перспективами, – Если бы я похоронил в этом кладбище свои пять цехинов, на следующее утро, сколько цехинов я бы нашёл у вас?

– Это очень просто посчитать! – ответила Лиса – это можно посчитать на пальцах одной руки. – каждый цехин принесёт тебе не менее пятисот цехинов прибыли: умножь пятьсот на пять, и на следующее утро найди в кармане две тысячи пятисот блестящих и звонких цехинов.

– О, как замечтательно! – воскликнул Пиноккио, пританцовывая от радости, а потом стал вращаться на одной ноге, – Как только я их соберу, я возьму себе две тысячи, а остальные пятьсот отдам в подарок вам, друзья! Вы заслужили мой подарок!

– Подарок нам? – вскричала Лиса презрительно и обиженно, – Дай-то бог! Вернее, храни тебя бог от такого! Вернее, нас храни бог!

– Ты освободишься от всего! Будешь свободен, как птица! – повторил Кот.

– Мы… – подхватила Лиса, – Мы работаем не ради трусливых, алчных и хищных интересов, как некоторые думают, нет, мы работаем только, чтобы обогатить других! Мы несём людям счастье и радость!

– Упаси бог! – вторил Кот, – Вернее, бог в помощь!

– Какие хорошие люди! – подумал про себя Пиноккио и, забыв о своём Святом Отце, о новой куртке, о Букваре и обо всех добрых делах, сказал Лисе и Коту:

– А ну, пошли скорей! Я иду с вами!

XIII
Таверна «Варёный Рак»

Они шли, шли, шли, и конце концов поздней ночью, усталые, как черти, доплелись до таверны «Варёный Рак».

– Давайте остановимся здесь ненадолго! – предложила Лиса, – Надо чуток заморить червячка и храпануть парочку часиков. В полночь мы снова отправимся в путь, чтобы завтра, на рассвете, быть на Поле Чудес.

Войдя в таверну, они втроём уселись за стол, но ни у кого из них не было аппетита.

Бедный Кот, чувствуя себя сильно нездоровым, маялся желудком, и не смог съесть ничего, кроме тридцати пяти огромных кефалей с томатным соусом и четырёх отменных порций свиной требухи с пармезаном, и потому, что требуха не казалась ему достаточно приправленной и пикантной, он трижды выкликивал слугу, чтобы принесли ему ещё порцию масла и тёртого сыру!

Лиса охотно закинула бы в брюхо что-нибудь и сама, но поскольку врач наказал ей блюсти строгую диету, ей пришлось довольствоваться всего лишь простым молоденьким, сладким, чрезвычайно нежным и отменно прожаренным зайчишкой, с очень лёгким, летящим гарниром из фантастически откормленных цыпляток и юных петушков-первоцветов.

Закусоном к зайцу послужило дымящееся рагу из куропаток, тетёрок, кроликов, лягушек, ящериц и винограда paradisa, на третье был подан паштет из соловьиных языков, а так есть ей не хотелось совершенно.

По её словам, её так тошнило от еды, что она даже не могла ничего поднести ко рту.

Тот, кто ел меньше всего, оказался Пиноккио. Он попросил дольку грецкого ореха и кусочек хлебца, да и то оставил всё в тарелке, и ни к чему толком не прикоснулся. Бедный сын, в мечтах уже предвкушавший Поле Чудес, был уже заранее сыт золотыми монетами.

Когда они поужинали, Лиса сказала трактирщику::

– Дайте нам две хорошие комнаты, одну для мистера Пиноккио, другую для меня и моего спутника. Прежде чем мы снова отправимся в путь, мы вздремнём. Помните, однако, что в полночь нас нужно поднять ото сна, чтобы нам продолжить путь.

– Да, сэр! – ответил трактирщик и подмигнул Лисе и Коту, как бы говоря: «Ладненько! Уж как я понял вас, никому не понять!»

Как только Пиноккио залез в постель, он вдруг заснул, и ему приснился сон. Ему снилось, что он вдруг оказаться один посреди поля, и на этом поле было полно деревьев, увешанных гроздьями золотых цехинов, которые, покачиваясь под ветром, звенели: «Дзин-нь! Дзин-нь! Дзин-нь!», словно говорили: «Кто хочет нас, придите за нами!». Но когда Пиноккио уже был под самым красивом, большим деревом, когда он протянул руку, чтобы схватить горстью все эти прекрасные монеты и начать рассовывать их в карманы, он обнаружил, что внезапно проснулся от трёх жутких ударов в дверь спальни.

Это явился трактирщик, который пришёл сказать, что полночь на носу.

– А мои товарищи готовы? – спросила его марионетка. На большее фантазии у Пиноккио не хватило.

– Ничего себе, готовы! Они уехали без малого два часа назад! Ищи ветра в поле!

– Что за спешка? Чего это они так?

– А Коту вдруг стало ясно, припомнилось ему, что его старшенький сынок-котишка отморозил ножки и ему грозит опасность!

– А за ужин заплатили?

– Да что вы говорите такое? Как эти добрые люди могут быть так бестактны, чтобы оскорбить этим ваше сиятельство.

– Жаль! Это оскорбление было бы мне приятнее всего! – сказал Пиноккио, почесывая затылок. Затем спросил:

– А мои верные друзья сказали, где я могу их найти?

– На Поле Чудес, утром, в самый разгар дня!

Пиноккио заплатил цехин за свой ужин и за ужины своих товарищей, а затем тоже выскочил из трактира. Кругом была такая темень, что Пиноккио пришлось пробираться вперёд почти на ощупь. Стояла такая тишина, какой не бывает даже на забытом кладбище. Ни один лист на деревьях не шевелился, только несколько ночных птиц, переходя дорогу от изгороди к изгороди, хлопали крыльями перед самым носом Пиноккио, который, шарахался от них в страхе, и кричал: «Эй! Кто это там?» – и эхо окрестных холмов отзывалось вдалеке: «Кто там? Кто там? Кто там?»

Между тем, когда он шёл, он увидел на большом пне маленькое животное, которое светилось бледным тусклым светом, как ночная лампа в прозрачном фарфоровом абажуре.

– Кто ты? – спросил Пиноккио, стараясь походить на судью, который выносил только смертные приговоры.

– Я тень Сверчка-Говорчка! – ответил зверек тусклым-претусклым голоском, который, казалось, едва пробивался с того света. – Чего ты от меня хочешь? – спросила марионетка, – В себя снова поверил?

– Я хочу дать тебе совет, Пиноккио! Вернитесь назад и отнеси эти четыре цехина, которые остались у тебя, куда надо – твоему бедному Санте, который плачет и убивается по тебе, как безумный, рвёт и мечет в печали, что больше тебя не увидит.

– Завтра мой отец станет ленд-лордом, потому что эти четыре цехина завтра превратятся в две тысячи!

– Не доверяй, мой мальчик, тем, кто обещает тебе разбогатеть с утра до вечера. Как правило они либо сумасшедшие, либо мошенники! Послушай меня! Вернись. в Сорренто!

– А я хочу идти дальше!

– Час поздний!…

– Я тебе сказал – хочу идти дальше!

– Ночь тёмная…

– Я хочу идти дальше! Ты, что, глухой? Я тебе прочищу уши!

– Дорога опасна…

– Отстань! Я хочу идти дальше!

– Помни, что ребята, которые хотят сделать всё по-своему, рано или поздно пожалеют об этом!

– Завёл шарманку! Спокойной ночи, Сверчок!

– Спокойной ночи, Пиноккио, и пусть небо хранит тебя от бед, мошенников и убийц!

Едва произнеся эти последние слова, Говорун-Сверчок вдруг погас, как будто над ним выключили лампочку, и дорога стала много темнее, чем прежде.

XIV
Пиноккио, за то, что не прислушался к добрым советам Говорящего Сверчка, натыкается на убийц.

– Действительно… – сказала про себя марионетка, возвращаясь на дорогу, – как мы несчастны, бедные дети нищих родителей! Все ругают нас, все уламывают нас, все дают нам советы. Их калачом не надо заманивать, как они устремляются в твои бабушки-дедушки, и ещё хуже – в говорящие сверчки – и зачем? Давать тебе умные советы и отчитывать тебя за всякую ерунду. Вот так! Почему я не хотел слушать этого гнусного, гнилого Сверчка, и кто знает, сколько несчастий, по его мнению, должно случиться со мной из-за того, что я не намерен его слушать! Я должен встретиться с убийцами! Хорошо, что в убийц я не верю и никогда не верил! Для меня убийцы были придуманы нарочно бабками и дедками, чтобы напугать храбрых парней, которые хотят идти в дальний путь на ночь глядя. Что делать? Я ещё не натерпелся и наверняка не натерплюсь от разбойников и убийц, но уже натерпелся от разглагольствований Говорящего Сверчка. И потом, если я даже встречу их здесь, на дороге, они, что, может быть, зададут мне трепака? Они, что думают, думают, что испугают меня? Чёрта с два и тридцать три чертёнка! Даже не сомневайтесь, случись такое, я бы пошёл прямо на них, крича им в морды: «Господа убийцы, чего вам от меня нужно? А ну пшли прочь, чёртовы копыта!» Они знают, что со мной шутки плохи! Сразу спрячут морды в ступе, за своими делишками и заткнутся! Я люблю серьёзный разговор! При таком серьёзном разговоре эти бедные убийцы, как мне кажется, убежали бы, опережая собственный визг! Ну, а если бы они были настолько храбрые, расхрабрые наглецы, и не поддались бы, что не захотели убегать, то тогда я бы сам сбежал, и таким образом покончил бы с этой историей…

Но Пиноккио не дали закончить его героических рассуждений, потому что в этот момент ему показалось, что кто-то шаркает у него за спиной и он слышит позади себя лёгкий шорох листьев.

Он обернулся и увидел в темноте две жуткие, корявые фигуры, обе в чёрных мешках из-под угля. Они, словно два призрака, неслышно прыгали за ним следом на цыпочках, чтобы он не расслышал их раньше времени, -Вот те раз! Вот тебе и грабители пожаловали! А за ними убийцы подтянутся! – сказал он себе, почесав голову, и, не зная, где спрятать четыре золотых, спрятал их себе в рот, точнее говоря – забросил под язык.

Затем он попытался убежать. Но не успел сделать и первого шага, как его схватили и скрутили, и он услышал два ужасных, гнусавых голоса, которые сказали ему:

– Кошелёк, или жизнь!

Пиноккио не мог ответить на этот вопрос словами из-за монет, которые у него были во рту, он стал делать какое-то знаки, строить рожи, сотворил тысячу жестов руками и ногами, потом принялся за пантомимы, чтобы дать понять тем двум замаскированным убийцам, чьи глаза были видны только сквозь прорези в мешках, что он всего лишь бедная, несчастная марионетка, и что у него не было в кармане не водится и ломаного гроша.

– Ладно! Давай без разговоров! Деньги на бочку! – угрожающе зарычали разбойники.

И марионетка сделала головой и руками истошный знак, как бы говоря: «У меня их, простите, нет!» -Деньги на бочку, если жизнь дорога! – потребовал самый высокий убийца, – А ну, прощайся с жизнью! – поддакнул другой.

– Давай деньги, говорю, или ты труп!

– Вываливай бабло или умрёшь! – повторил другой.

– А после того, как я убью тебя, мы пойдём и убьём твоего отца!

– Твоего отца тоже кокнем!

– Нет, нет, нет! Мой бедный Санта! Нет! – завопил Пиноккио с отчаянным подвизгом, но при таком крике у него во рту мелодично зазвенело.

– Ах, негодяй! Значит, деньги ты спрятал за щекой! Под языком? Выплюнь, говорю тебе! Выплюнь их прямо сейчас! Ты подавишься!

И Деревянная Кукла тяжко вздохнула.

– Ах! Ты глухой? Ничего не слышишь? Погоди-ка немного, ручаюсь головой, что мы научим тебя плеваться золотыми!

Один из них схватил марионетку за острый нос, а другой взял за шиворот, и, громко вопя, они стали его в разные стороны, чтобы заставить пошире раскрыть рот, но у них ничего не вышло. Рот марионетки, казалось, забили гвоздями или заклеили навсегда.

Тогда самый маленький убийца, ростом с жирного кота вынул нож и попытался вставить его в виде рычага и зубила между губами Пиноккио, но Пиноккио, как молния, укусил его и зажал ему руку зубами, а потом и откусил напрочь. Откусил и выплюнул, а как выплюнул, то представьте его крайнее изумление, когда он увидел, что выплюнул откушенную кошачью лапу. Воодушевленный своей первой победой, он силой освободился от когтей убийц и, перепрыгнув через изгородь дороги, что было духу припустил по полям. И убийцы помчались за ним, как две собаки за зайцем, а тот, кто потерял лапу, неизвестно как гнался за ним на одной ноге. Наверно, он и сам не понимал, как у него это получалось..

После пятнадцатикилометровой пробежки бежать Пиноккио больше не мог. Потеряв всякое соображение от ужаса, он, как белка, в одно мгновение вскарабкался на ствол высоченной сосны и сел на вершине, поглядывая вниз. Убийцы тоже попытались взобраться наверх, но, добравшись до середины ствола, поскользнулись и, свалившись на землю и ободрав все руки и ноги в кровь, стали драться и обвинять друг друга.

– Лох! – кричал одна фигура, размахивая руками..

– Простофиля! – кричала другая.

– Упустил! -Не догнал!

Не то, что бы они были побеждены, совсем нет, они не сдавались. Шустро набрав связку сухих дров и хвороста под сосну, они подожгли её. В мгновение ока сосна вспыхнула и запылала, как свеча, сотрясаемая ветром. Пиноккио, видя, что пламя поднимается всё выше и выше, и не желая себе окончить свой век жареным голубем, выдал потрясающий прыжок с вершины дерева, и пошёл снова петлять через поля, луга и виноградники. А убийцы бежали позади него, всегда позади, и странное дело, они никогда не уставали.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.