Козырь
Из записок мага

1.

Принц Семульгада достиг своего двадцатидвухлетия. Пышные торжества планировались в честь этого знаменательного события. Сотни слуг носились по просторным золотым комнатам дворца. Они чистили серебряную посуду, украшенную самоцветами, выбивали пыль из парчовых подушек и штор, расправляли гобелены, повествующие о доблестях молодого принца; они охапками расставляли изумительной красоты цветы, снопы пахучих трав, устилали полы мягкими шерстяными коврами и сухим камышом. Одним словом – вместо принца во дворце царил переполох.

В честь именинника были опустошены королевские винные погреба, забито сто быков и тысяча фазанов, множество прекраснейших невольниц готовились танцевать для именитых гостей.

Сенешалк с утра бегал весь в мыле, пена бешенства свисала с его толстых губ, а пот ручьями лился по жирному лицу: праздник был на грани срыва, принц отказывался участвовать в торжествах, принц хандрил и не выходил из своих покоев. И обвинят в этом сенешалка, скажут, конечно, что это он не сумел угодить своему господину, и отрубят бедняге голову. Что бы ни делали приближенные рыцари и советники, ничего не помогало, ни музыка, ни любимые конкубины, ни кулинарные чудеса придворного повара, ни мудрые беседы – ничего не могло вдохнуть жизнь и улыбку в бледные хмурые уста принца. Придворный лекарь, осмотрев царственное тело, заявил, что ничем он не болен, а дело тут в тайной тоске, грызущей принца, сам же повелитель отказался поведать бедняге-лекарю причину своей грусти и пообещал вырвать ему язык, если он еще раз заикнется об этом.

Некогда сильный и бесстрашный правитель таял на глазах. Принц, любивший военные забавы со своими воинами, теперь и не появлялся во дворе казармы, не приглашал для бесед по стратегии военачальников, не занимался ни судом, ни государством, оставив все эти заботы на долю сенешалка. И вот, дабы разогнать тоску своего господина, сенешалк затеял праздник в честь его дня рождения, пригласил царственных особ, лучших людей, богатейших торговцев и доблестнейших рыцарей, но принц… отказался выходить нынче вечером к гостям, велев, если им так хочется, праздновать без него. Со вчерашнего дня никого принц к себе не допускал, слуг и конкубин он прогнал из королевских покоев и заложил дверь, все попытки принести ему еды или лакомств оказывались бесплодны. Приготовления к празднику были почти окончены, гости из дальних мест уже съехались, а он, сенешалк, принца Семульгада в отчаянии заламывал руки и кусал локти.

Это было самым страшным, что он мог придумать: соберется весь цвет мира для того, чтобы… поздравить сенешалка. Многие воспримут это как оскорбление, политика государства пойдет под откос, а его, вернейшего патриота, казнят. От этого пот ручьями стекал по его толстому круглому лицу, застревая в складках подбородка. Сенешалк еще никогда так не боялся. Даже в молодости, сражаясь один против десяти воинов короля Пастранта, он не трясся, наверное, годы берут свое. Но это… такой нелепый и постыдный конец!

Устав, наконец, от мучительных терзаний, он сел на табурет возле кухни, откуда доносились соблазнительные запахи праздничного обеда, последнего в жизни сенешалка. Ну, надо же было случиться такому горю именно теперь, когда расцвет его власти затмил даже самого принца, предпочитавшего войну и развлечения государственным делам! Ему ничего не стоило уговорить молодого государя подписать любой приказ, а вот суметь развеять тоску он не смог – какой провал, какой позор для столь опытного политика!

Мальчишка-поваренок несся сломя голову с огромной стопкой тарелок и, запнувшись о вытянутые ноги сенешалка, со всего размаху шлепнулся о пол; тарелки вылетели у него из рук, и множество блестящих осколков брызнуло на каменный пол, произведя сильнейший грохот. Подняв чумазую головенку, мальчишка со страхом смотрел на сенешалка, который, в свою очередь, взирал на поваренка с бесконечной грустью. Подождав немного, и видя, что его не собираются избивать, мальчишка встал на колени, подполз к сенешалку и бесконечным раболепием склонился перед ним.

Сенешалк хотел, было, закатить ему оплеуху, но почему-то передумал.

Ошеломленный поваренок, ожидавший удара и посему поводу зажмуривший глаза, чтобы было не так больно, открыл сначала один глаз, затем другой, и, видя уже, что с сенешалком что-то неладно, поцеловал его башмаки.

Это позабавило знатного вельможу, и он улыбнулся, правда, очень грустно.

Увидев улыбку, добрую, на лице сенешалка, мальчишка онемел окончательно, он никак не мог взять в толк, а доброта господина пугала больше, нежели привычная жестокость.

– Иди отсюда, мальчик, – как и любая забава, надоела сенешалку и эта.

Поваренок отошел к куче осколков и начал собирать их, но вдруг, найдя что-то заслуживающее внимания, подполз обратно к сенешалку и молча протянул ему на маленькой и не очень чистой ладошке золотой зуб, самый настоящий, кощунственный, кошмарный, постыдно-невероятный, вызвавший у сенешалка невольное содрогание. Но, подчиняясь какой-то неведомой силе, он взял предложенный дар. Эта беда окончательно сломила прожженного политика, и, уронив голову на руки, он горестно, бесслезно заплакал.

Видя такое преступление всех правил, мальчишка невольно проникся идеей о своем великом предназначении. Разве небеса не лишили его родителей и не бросили у ворот королевского дворца, разве не смягчили они сердце жестокого господина и не отвели его руку, разве не стал он свидетелем постыдного и тайного горя железного сенешалка? Так он, вероятно, способен на большее, надо только спросить на что.

– Чего желает мой господин? – без малейшего подобострастия, чистым звонким мальчишеским голосом спросил он.

Сенешалк, не поднимая головы, только махнул ему рукой, не обратив внимания на открытую непочтительность его тона.

Невероятно осмелев, поваренок повторил свой вопрос. Только тогда сенешалк поднял голову и с сожалением подумал, что уже даже слуги смеют ему перечить. И снова не стал он бить мальчишку и грустно ответил:

– Твой господин желает, чтобы ты оставил его. Нет, постой! – спохватился он, видя, что мальчик собирается вернуться к своим черепкам. – Поди в залу и принеси оттуда бутылку вина.

Просиявший поваренок со всех ног кинулся выполнять поручение, босые пятки сверкали на мягких коврах и каменных лестницах, пока не принесли его к дверям пиршественного зала, там десятки слуг, как пчелы в улье, кружились вокруг длинного стола, ломившегося от наставленных на него яств.

Выхватив у подбежавшего служки блюдо с жареной дичью и качаясь под его тяжестью, мальчишка прошмыгнул в залу. Прикрываясь жарким, как щитом, он стащил со стола бутылку вина, сунул ее в штаны, грохнул на стол блюда и нараскоряку побежал к выходу под удивленными взглядами слуг. Миновав недоверчивых стражей поневоле, он стремглав помчался к кухне, где оставил своего безутешного хозяина, но с огорчением увидел, что табуретка сиротливо стоит у стены, а сенешалка нет.

Наверное, потребность быть нужным, помогать и сочувствовать была в мальчике сильнее голоса разума, который советовал ему заняться кучей осколков, иначе как объяснить тот факт, что махнув рукой на битую посуду так, как не махнул бы и сам король, он не побоялся пойти на поиски сенешалка.

Остановив важного распорядителя, он осведомился у него, где найти сенешалка, ибо он приказал принести ему бутылку вина. Распорядитель, конечно, не поверил, но указал мальчику путь, возможно, в нем говорила природа зверя, предвкушающего муки бедняги, посмевшего нарушить покой вспыльчивого сенешалка.

Но он ошибался: не было покоя господину сенешалку. Безуспешно пытался он достучаться в покои принца, напрасно через дверь уговаривал его выйти к гостям – сенешалка послали туда, где живут недоброжелательные существа. Легко представить отчаяние, завладевшее почтенным господином от последних слов принца, определенно, дни, нет, часы его жизни были сочтены. Огорченный, он удалился в свои покои и предался, как и принц, черной меланхолии.

Сенешалк засунул руку в карман, желая достать платок, весьма ему нужный, но нащупал лишь золотой зуб; с омерзением смотрел он на него, вертя мясистыми пальцами, чувствуя, что сама судьба насмехается над ним. Невольно он вспомнил глупого мальчишку-поваренка, так наивно и доверительно подарившего ему эту гадость, и что нашло на него, высокомерного и грозного, чтобы он так милосердно отнесся к слуге. Господин сенешалк поднял голову и чуть не подавился от неожиданности слюной: перед ним стоял тот самый мальчик и протягивал бутылку вина, и это было выше сил небесных!

– Как вы и просили, мой сир, – лучезарно улыбаясь, как другу, сказал мальчонка и ловко вытащил зубами пробку, затем, нисколько не смущаясь, налил вино в кубок и подал безвольному министру, парализованному возмущением и удивлением.

Сенешалк машинально отхлебнул вина и окончательно сдался: этот мальчишка возымел над ним какую-то магическую силу, или быть может, это переживания сделали его таким мягкотелым и безвольным. Как бы то ни было, он не стал сопротивляться и позволил усадить себя на скамью, более того, он сам водрузил мальчишку к себе на колени. Если бы кто-нибудь в тот момент вошел в покои и увидел его с чумазым поваренком на коленях, кубком вина и золотым зубом, он бы наверняка решил, что сенешалк рехнулся.

– Надо положить зуб в кубок и произнести заклинание, – пошутил мальчик, видя, что сенешалк не знает, что делать с тем и другим. И как ни странно, господин в самом деле бросил зуб в вино.

– А ты знаешь это заклинание? – спросил он.

– Нет, – задумчиво ответил мальчик. – Но мне кажется надо сказать так: когда восходит солнце, как зуб золотой, рождаясь в море, как в вине, и не оскверняется оно от дыхания волн, так и не осквернится и вино это от дыхания моего.

Сенешалк озадаченно заглянул в чарку.

– Да, верно, – сказал он. – Верно, верно.

Неизвестно, что увидел он в вине, но лицо его вытянулось, глаза округлились, а губы скривились еще больше.

– Пожалуй, это не очень похоже на заклинание, – задумчиво сказал мальчик. – К тому же принц запрещает заниматься колдовством, так что мы с вами преступники!

– Это не имеет значения, – сказал сенешалк. – Я выпишу нам помилование.

Поваренок расхохотался и похлопал сенешалка по щеке, отчего тот снова сник.

– А это вино можно выпить, – мальчик указал на кубок, который сенешалк до сих пор держал в руке. – Оно придает силы.

Сенешалк залпом опустошил кубок, почувствовав окрыляющий прилив сил, будто бы здоровье вернулось к нему, и годы забот упали с плеч, и румянец заиграл на щеках.

– Совсем, совсем другое дело! – воскликнул мальчик и чмокнул сенешалка в нос. – Теперь расскажите мне, кто обидел вас и чем. Жаль, что у вас, как и у меня, нет родителей, чтобы защитить, поэтому мы должны держаться вместе.

Вероятно, господин сенешалк мог бы и не согласиться с мальчиком, но он ничего не возразил, а лишь тяжело вздохнул.

– Принц охвачен тоской, и ничего не радует его. Великие гости собираются на сегодняшнее празднество, на завтра планируется большая охота, горы подарков ждут его, а он… сказал, что ни за что не выйдет из своих покоев, гости же могут стоять хоть на головах, но… без него. Так он сказал. Никакие уговоры не помогают, ни лекарь, ни звездочет не могут сказать ничего толкового, а всех остальных колдунов принц прогнал из королевства или сжег. Дорого бы я дал, чтобы отыскать человека, способного помочь нам, щедро бы одарил того, кто снял бы порчу с принца!

– Да нет на нем никакой порчи! – возмущенно воскликнул мальчик. – Принцу снятся странные сны, он сам слишком увлекся колдовством!

– Откуда ты знаешь? – удивленно вздрогнул сенешалк.

– Недавно я видел его за рекой на белой лошади мага Гарбальда, которого, вы помните, казнили в прошлом году. Принц кричал заклинания, и сверкали молнии! – голос мальчика был полон святого страха. – Наверняка, он доколдовался, – глубокомысленно заметил он.

– Что же делать? – задумался сенешалк, потом очнулся и всполошился. – Почему мне не доложили об этом! Я велю казнить личных стражей принца!

– Они не могли ничего знать, – мальчик обнял сенешалка за шею, успокаивая его гнев, – ведь он был невидим.

– Вот как! – удивился сенешалк. – Но как же тогда ты его увидел?

– О! Очень просто! – рассмеялся он. – Ведь лошадь была видима, она и сказала мне, что на ней сидит принц и кричит заклинания, которые нельзя произносить смертному.

– Лошадь сказала? – переспросил сенешалк.

– Ну да! Она бы предупредила принца, если бы умела говорить по-человечески, но Бог не наделил ее таким правом. И вот с той ночи принца мучают сны и видения, потому что не надо было произносить те заклинания.

Сенешалк молча переваривал услышанное. Да, вероятно, мальчик прав, и принц, в самом деле, увлекся тайными знаниями, но эта говорящая лошадь…

– Ты что умеешь разговаривать с животными? – спросил он.

– Нет, – мальчик с сомнением посмотрел на сенешалка, как на чудака. – Люди не умеют разговаривать с животными.

– Тогда как, черт побери, ты узнал, что она сказала?! – вспылил сенешалк.

Мальчик ничего не ответил и только опустил голову, как провинившийся школяр. И куда-то опять делся гнев сенешалка, и улыбка тронула его усы.

– Ладно, – примирительно сказал он. – Но что же такого страшного снится принцу, что он не желает видеть людей?

– Это знает только принц, – ответил мальчик.

– А ты? – пытливо спросил сенешалк.

– Откуда мне знать? Он не рассказывал, – тихо сказал поваренок.

– Но ведь ты сказал, что эти сны странные и видения ужасны, – уличил его во лжи сенешалк.

– А как же! Лошадь его предупреждала.

– А может она нам рассказать, как вернуть принцу здравый рассудок?

– Нет! – нетерпеливо возразил мальчик. – Она же просто лошадь!

– Что же делать? – приуныл сенешалк.

Мальчик призадумался.

– Мне кажется, – сказал он после недолгого молчания, – что мы должны увидеть эти сны, тогда вы сможете поговорить с ним по душам и переубедить, сказать, что ничего страшного не случилось.

– Как мы можем увидеть сны принца? – удивился сенешалк.

– Пойдем.

Мальчик поднялся и, взяв сенешалка за руку, сказал:

– Веди меня к покоям принца.

Окончательно потерявший веру в себя сенешалк повел поваренка к королевской опочивальне. Знаком удалил он стражников, дежуривших у дверей, и остался в коридоре наедине с мальчиком.

– Я думаю, – шепотом сказал мальчик, – что нужно сделать так, – и он приложил ладошку к толстой дубовой двери, тут же сенешалк почувствовал, как рука его, державшая мальчика, вспотела холодно и липко.

– Не отпускай мою руку, – прошептал поваренок, – и внимательно смотри на дверь.

Послушный сенешалк уставился на дверь и старательно смотрел до тех пор, пока она не исчезла. Когда он понял, что двери нет, он сообразил, что нет и пола, и стен, и вообще, он стоит на камне, а вокруг расстилается страшная трясина. Он перевел испуганный взгляд на мальчика, но вместо него увидел принца.

– Вот видишь, вокруг болото, – грустно сказал принц, – и нам не выбраться отсюда никогда.

Панический ужас охватил сенешалка, он задергался, пытаясь освободить руку, заметался по камню. Наконец, он выдернул свою руку из тисков принца и, увидев, что нога его соскальзывает в трясину, со всей силы навалился на его высочество, чтобы было, где стоять. Принц закричал и, не удержавшись, упал в болото…

Там, за дверью, в самом деле, раздавались душераздирающие крики:

– Помогите! На помощь! Помогите!

И откуда взялись эти стражники, и стали ломать двери, оттеснив сенешалка и поваренка к стене. О! эти двери были крепкими, их делали так, чтобы и тысяча врагов не попала в покои принца.

– Ломайте, ломайте эти чертовы двери! – заорал сенешалк, придя, наконец, в себя. – Он же утонет! Скорее! Шкуру спущу, казню!

Стражники удвоили старания, спасая уже не принца, а свои жизни. И дверь затрещала, заскрипела под напором обреченных, а крики за дверью стали еще более жалобными.

Сенешалк выхватил свою золотую плетку и прошелся ею по спинам стражей, приправив сие действие крепким словом. И, о чудо! от заклинания этого дверь поддалась и слетела с петель.

Принц лежал на полу, тело его нервно дергалось, с искусанных губ стекала кровавая пена, он тянул к потолку правую руку, а пальцы его были крепко сцеплены, словно держали что-то невидимое. Это зрелище испугало и потрясло стражей и сенешалка, который выразил свое душевное состояние в еще одном крепком заклинании. Не растерялся лишь мальчик. Он подтолкнул к принцу одного из стражников и, схватив его за руку, вложил дрожащую ладонь воина в скрюченные пальцы его высочества, который тут же намертво вцепился в нее.

– Держи крепко, – напутствовал мальчик, видя, что стражник согнулся, будто бы держал тяжелую ношу. – Держи или он утонет!

Мальчик еще раз внимательно посмотрел на лицо принца и сказал:

– Теперь все берите его за руку и тащите, тащите! Он уже задыхается и вот-вот умрет!

Два раза повторять ему не пришлось. Стражники, сенешалк, да и сам мальчик схватились за царственную руку и начали тянуть изо всех сил: и вот уже они тянут его за плечи, за пояс, выдирают ноги, запутавшиеся в тине, – и принц с тяжелым стоном падает на пол.

Все в испуге отскочили, на лицах стражников был написан суеверный ужас, сенешалк свирепо перебирал амулеты. Только маленький мальчик не побоялся подойти к одержимому принцу и помочь сесть.

Принц был жалок, вся царственность слетела с него, губы тряслись, запавшие глаза нехорошо блестели, пот нечеловеческого усилия скатывался по лицу.

– Хорошо бы вам сейчас вина с золотым зубом, – задумчиво сказал мальчик, убирая с его лица слипшиеся пряди волос.

– Нет, – слабо ответил принц со страдальческой улыбкой, адресованной поваренку. – Хватит с меня магии…

Праздник удался на славу. Не было пира веселее, чем на двадцатидвухлетие принца Семульгада. Тонны яств съели гости, выпили сотни бочек вина, стоптали не одну пару сапог, а музыканты оборвали струны. Все славили принца! Прекрасные невольницы с темными глазами прислуживали именитым гостям. Поистине царские дары преподнесли имениннику: породистые лошади, собаки, оружие, редчайшей красоты драгоценности и рабыни, – все это было положено к ногам великого принца Семульгада. А на следующее утро все, кто мог стоять на ногах или хотя бы ехать на носилках, отправились на большую королевскую охоту. Уезжали гости чрезвычайно довольные гостеприимством хозяина и его королевской щедростью.

Много подвигов совершил принц Семульгада, много легенд и баллад сложено о его героических деяниях и хмельных развлечениях, но никто и никогда еще не слышал этой!

А сенешалк? На следующий день после пира он подал в отставку и уехал в свой маленький замок на границе. Думается, до конца дней своих он был счастлив.

2.

– Право же, это просто невероятно! – капризно и весьма недовольно сказала графиня Пиро и потянула носом.

Ее, вроде как, камеристка, девица Кармино в темноте кареты сделала своей мадам рожу и ответила на возмущение:

– Да-да, просто невероятно. Безобразие. Ваш младший брат заслуживает наказания. На вашем месте я бы приказала выпороть его.

– К счастью, ты не на моем месте, – резко ответила графиня, тревожно всматриваясь в не предвещающую ничего хорошего темноту за окошком. – О, Господи! Честное слово, мне этого не пережить. Что нам теперь делать?

– Может быть, мы пойдем пешком? – робко предложила Кармино.

– Уж не лишилась ли ты разума, дорогая?! – возмутилась графиня. – Как тебе в голову могло прийти такое! Об этом не может быть и речи. На этих ужасных кочках ничего не стоит порвать прекрасные бархатные туфельки.

Кармино немного помолчала, в темноте кусая губы, но все же не справилась с болтливым языком и сказала:

– Ваши бархатные туфельки не идут ни в какое сравнение с нашими жизнями, мадам!

Мадам потянула багровым от холода носом и наотмашь, наугад, ударила Кармино по лицу перчаткой.

– Куда мы пойдем ночью?! Может быть, этот болван все же вернется, – неуверенно добавила она.

– Что было бы так же невероятно, если б сейчас наступило утро, – сердито проворчала Кармино, прижимая руку к обожженной ударом щеке.

– Как же так! – не переставала вздыхать Пиро. – Со мной такое в первый раз.

– Все когда-нибудь случается в первый раз, – не переставала подначивать ее Кармино. – Но, мадам, оставаться ночью одним в карете на лесной дороге – сущее безумие. Мы можем стать легкой добычей бандитов или нечестных путников.

– Можно подумать, что если мы пешком будем пробираться по лесу, то не станем их добычей!

– Ну, тогда нас примут за бедных странниц и не тронут.

– Не будь наивной, дорогая. Я не двинусь отсюда, пока не вернется этот негодник или хотя бы не наступит утро!

То ли зверь какой пробежал возле кареты, то ли змея неудачно выползла под ноги лошадям, но они, испугавшись, резко дернулись в сторону и опрокинули графскую карету вместе с ее драгоценным содержимым.

Душераздирающий визг двух перепуганных женщин, смешавшись с ржанием коней, эхом пронесся по лесу, заставив птиц вспорхнуть из гнезд своих и зверей забиться в норы; рысь, готовая к прыжку, чуть не свалилась с дерева, а жертва ее со всех ног кинулась в чащу.

Первой пришла в себя Кармино, оказавшаяся в очень неудобной позе между ног госпожи. Напрочь сдирая оборки, она кое-как высвободилась из юбок госпожи и, путаясь в своих, приняла устойчивое положение на дверце кареты.

Госпожа ее с громкими стонами бесцельно перебирала конечностями, пытаясь определить нахождение пола. С отвращением посмотрев на это, в самом деле, неприятное зрелище, Кармино схватила Пиро за ворот и поставила ее на ноги.

– Господь всемилостивый, прости меня грешницу! – взмолилась графиня, уцепившись за камеристку. – Не дай мне погибнуть, как еретичке! Спаси душу мою! Да святится имя твое…

– Аминь, – перебила ее Кармино. – Как женщина высокого сана и роста, я думаю, вы просто обязаны открыть эту дверцу, что у вас над головой, иначе карета станет нашим склепом, черт побери!

– Не богохульствуй, – крикнула на нее графиня и, протянув руку, попыталась открыть дверь, но ее заело, и задвижка, возомнив себя, Бог знает чем, не открывалась.

– Ну-ка, приподними меня! – велела Пиро.

Кармино обхватила пышные формы своей госпожи и, кряхтя, приподняла ее. Графиня уцепилась за задвижку, сильно толкнула ее и, произведя по законам природы отдачу, свалилась на камеристку.

Теперь уже графине пришлось поднимать Кармино, которая в отчаянии проклинала все кареты на свете.

– Взбодрись, сестра моя, ибо путь свободен. Спасибо, Господи, – облегченно сказала графиня и, подпрыгнув, уцепилась за край двери и выползла наружу.

Даже не подумав помочь Кармино, она легко спрыгнула с перевернувшейся кареты и посмотрела на свет Божий. Увиденное привело ее в страх, и Пиро благополучно отправилась в обморок.

Когда кончилось спасительное бесчувствие, а притворяться дольше было просто неприлично, графиня поняла, что никто не придет ей на помощь, и открыла глаза. Черные громады дубов склонили свои мощные ветки над дорогой, теряющейся в непроглядной темноте, только бриллиантовые звезды и тощий серп месяца освещали приблудную графиню и ее камеристку в ночном лесу.

Кармино схватилась трясущимися руками за свою госпожу и спрятала лицо в ее шевелящихся от страха локонах.

– Мужайся, дорогая, – прошептала графиня, боясь своим голосом нарушить лесную тишину, – ибо Господь всемогущий не оставит нас. Успокойся.

Она утешительно погладила камеристку по голове, чувствуя, что сама не в меньшей степени нуждается в утешении и вот-вот с нею случится истерика. Но графиня, несмотря на свою капризную и женственную натуру (что, согласитесь, одно и то же), все же была человеком практичным и, вероятно, родись она мужчиной, стала бы великим деятелем мира денег и богатств. Но Пиро была женщиной, и те времена указывали женщине на ее единственно естественное предназначение – быть матерью и женой. Преуспев во втором, она, тем не менее, была не способна на первое, что отражалось в ее жадном и сварливом характере отчаянной потаскухи. Больше всего на свете она любила деньги, драгоценности и власть. И любовь эта была взаимной. Прожженная интриганка, графиня была прекрасной и стоящей женой для своего мужа-политика, именно поэтому он терпеливо сносил и взрывы ее истеричного гнева, и капризы, и любовников, сносил насилие над его гордостью и слугами, сплетни и шепот за спиною. Зная, что нужна и полезна, графиня не делалась от того более мягкой и доступной, наоборот, чувство превосходства над другими было вторым целеопределяющим в ее жизни мотивом. Ко всему прочему Пиро была признанной красавицей.

Подавив комок слез, застрявший в горле, подавив готовый сорваться с высокомерных губ крик, Пиро оторвала от себя камеристку и решительно вернулась к карете, стараясь не обращать внимания на дрожь в коленях.

– Госпожа! – удивленно воскликнула Кармино, прижимая к груди холодные руки.

Госпожа подобрала у дороги кривой сук и забралась на карету. Затем она запихнула сук в проем дверцы и начала терпеливо шарить им в пространстве кареты.

Кармино с ужасом смотрела на свою госпожу, не в силах понять ее действий, боясь ее такую, не в своем уме, и тихо плакала. Остаться одной, не считая сумасшедшей пифии, в ночном лесу без малейшей надежды на спасение, – это было слишком для столь хрупкого создания.

Зловещая графиня радостно вскрикнула и совсем не здорово рассмеялась, повергнув камеристку в немой ужас, потом ловко вытянула сук, на крючковатом конце которого висел небольшой инкрустированный сундучок.

– Вот он, мой милый, – радостно сказала Пиро, прижимая к груди выловленную добычу. – Раз уж нам не судьба оставаться в карете и ждать утра, так нет смысла оставлять там драгоценности.

Эта сентенция убедила Кармино в здравом рассудке ее госпожи. Если уж Пиро беспокоится о своих бриллиантах, значит, все в порядке.

Тем временем, графиня спустилась с кареты, намертво прижимая к себе сундучок, и надменно велела камеристке скинуть плащ.

Кармино заметно обеспокоилась, но все же исполнила повеление госпожи. Пиро, затаив дыхание, открыла сундучок и извлекла из него необыкновенной красоты бриллиантовое ожерелье. Ровно сто одиннадцать крупных и мелких чистой воды камней сверкнули своими гранями в тусклом лунном свете, нежной россыпью огоньков окутали руки графини, закачались, заискрились в глазах камеристки. Графиня приложила камни к груди Кармино и застегнула ожерелье на ее шее. Холодная жгучая тяжесть повисла на открывшей от удивления рот незнатной бесприданнице, в одно мгновение превратив ее в королеву.

– Надень плащ, – грубый голос госпожи вернул Кармино на землю. – Надень и не смей снимать. Ты отвечаешь за мои камни жизнью, поняла?

Это Кармино было ясно, как день. Чего уж проще? Если за камни и снесут голову, то не госпоже, а ей, служанке. Ведь секрет замка, защелкнувшегося на ее шее, известен только Пиро, значит, если грабители захотят снять ожерелье с Кармино, прежде они снимут ей голову. От этого тяжелей стала бриллиантовая нить, она будто притягивала другое, холодное, железное, острое. Чувство страха смерти с неимоверной силой вспыхнуло в Кармино, и она со слезами упала на колени перед Пиро.

– Умоляю, госпожа, – всхлипывала она.

– Прекрати! – прикрикнула графиня, отпихивая камеристку. – Ничего не случилось и не случится. Доберемся до города, я сниму его с тебя, и все дела. Не о чем плакать, дура. Если не будешь снимать плащ, никто никогда не догадается, какое ты сокровище. Вставай и пошли.

Рыдая, Кармино поднялась на ноги и потащилась по ночной дороге вслед за своей хозяйкой.

Темен был лес. Темен и страшен. Непроглядна – дорога. Две женщины, держась за руки и лязгая от страха зубами, как мышки, тихо, брели по камням, прижимаясь к лесу, боясь не столько зверя лесного, сколько лесного человека.

Но что бы там ни было и как бы там не было, в самый глухой час, перед рассветом, усталость подкосила бедных женщин и заставила их сесть в своих прекрасных нарядах прямо на землю. Холод сроднил госпожу и служанку, и они, обнявшись, молча взирали на темень, думая каждая о своем.

– Какая же все-таки сволочь, этот мой брат! – глубокомысленно заметила Пиро. – Бежать, бросив меня на дороге, польстившись сельской потаскушкой! Зачем, зачем я согласилась поехать на этот приватный вечер маркиза Нери?!

Кармино промолчала, ибо ей на ум пришла та же мысль.

– Ты права, – продолжила госпожа. – Он заслуживает палок. Нет, он заслуживает смерти, хотя это было бы слишком щадящим наказанием для этого выродка. Прости, Господи!

– Да, госпожа, – тихо сказала Кармино. – Вы милостивы.

Если камеристка графини и питала кое-какие иллюзии относительно своей госпожи, то после нескольких часов, проведенных с нею в ночном лесу, эти иллюзии развеялись, как утренний туман над рекой. Она и раньше считала хозяйку лживой, надменной, жестокой, но почему-то не принимала в расчет, что она может быть такой и по отношению к самой Кармино. Она вспомнила, совершенно некстати, мерзкие слухи о своей госпоже, пакости, в которых принимала невольное участие, оргии и разнузданные пиры, и если раньше все это казалось ей увлекательнейшим образом жизни, то теперь она глубоко сожалела, что не ушла в монастырь.

Кармино уже почти дала себе монашеский обет, когда графиня прервала ее внутренний монолог тихим вскриком.

– Посмотри, дорогая, – прошептала Пиро, хватаясь за руку камеристки, – кажется, кто-то идет по дороге, я вижу движущуюся тень.

Кармино присмотрелась и, в самом деле, узрела в темноте еще более темное пятно, которое, насвистывая, приближалось.

– Умоляю, графиня, – как можно тише прошептала камеристка, – умоляю, ни звука, иначе мы пропали!

Две женщины замерли и затаили дыхание, но им казалось, что бешеный стук сердечек выдает местонахождение несчастных спутниц.

Тень поравнялась с ними, и женщины отчетливо услышали слова тихой песенки, которую путник прежде насвистывал.

Я брожу из края в край,

Не ищу покой и рай.

Женщин мне, огонь их рук,

Мясо, выпивка и друг.

Песенка оборвалась, и путник, уже миновавший невольных путешественниц, внезапно остановился. Не поворачивая головы, он громко, почти святотатственно в таком тихом лесу, спросил:

– Интересно, что делают ночью на лесной дороге две столь прекрасные дамы?

Испустив тихий вздох, графиня без сознания упала на руки камеристке. Кармино столкнула ее с колен и смело, почто отчаянно, подошла к незнакомцу, скрытому от нее ночью, плащом и широкополой шляпой.

– А это, синьор, вас ни в коей мере не касается, – с вызовом ответила она.

Незнакомец удивленно присвистнул и сказал:

– Милая сеньорита, это, конечно же, не касается меня, но если вы попали в беду, для меня было бы честью оказать вам посильную помощь. К тому же ни время, ни место не подходят для приятных прогулок, лишенных мужского присутствия, ибо, поверьте мне на слово, женщина слаба.

Кармино могла бы и не согласиться с полуночным насмешником, но слезы страха и отчаяния сами брызнули из ее глаз, и она, сквасившись, разрыдалась.

Незнакомец ласково обнял девушку, чем напугал ее еще больше и, поняв это, галантно отступил, позволив ей реветь в одиночестве. С состраданием протянул он ей расшитый кружевом платок, пахнущий чем-то необъяснимо приятным. И высохли слезы на расстроенных щеках, и глаза по-другому заблестели. Пользуясь минутой, Кармино попыталась прочесть монограмму в уголке платка, но свет звезд был слишком слаб. Она промокнула остатки слез и нерешительно посмотрела на утешителя.

– Кто вы, я спрашивать не буду, – ласково сказал он. – Я даже не поинтересуюсь, как вы оказались здесь в такой час. Но мне не дает покоя вопрос: чем я могу быть полезен самому прекрасному существу, что я когда-либо встречал?

Графиня, слышавшая последние слова незнакомца, пошевелилась и, заставив вздрогнуть и Кармино, и случайного прохожего от неожиданного ее вступления, томно сказала следующее:

– О, милостивый государь! Под небом еще не рождалось существо несчастнее меня. Брошена одна, в лесу, я дрожу при мысли о том, чтобы продолжить путь, полных неведомых опасностей. Я бедная женщина и, к сожалению, не смогу отблагодарить как следует за ваше благородство и желание проводить нас хотя бы до ближайшего человеческого жилья, но, видит Бог, я буду вспоминать вас в своих горячих молитвах, ибо я верю, что вы честный человек, и не бросите меня в беде.

Почувствовав, что незнакомец улыбается, Кармино хихикнула и спрятала лицо в широком рукаве своего плаща.

Графиня же, сообразив, что поднимать ее с земли никто не собирается, сама встала и, внутренне рыча от негодования, подошла к нахальному путнику, не поддавшемуся силе ее чарующего голоса. Пиро успокаивала себя тем, что мужчина еще не видел ее лица, иначе давно бы уже подхватил ее на руки и вынес из леса. Подойдя, она встала так, чтобы тусклый свет выгодно вычерчивал из темноты ее женственный профиль, очаровательный носик, чувственную складку губ и похотливый блеск глаз. Но это почему-то не произвело на незнакомца ожидаемого впечатления, и он лишь спокойно сказал:

– Буду необыкновенно счастлив проводить вас, мадам, и вас, – и он чуть заметно кивнул Кармино.

Бедняжка Кармино залилась краской, сердечко ее застучало. Нет, видит Бог, это был даже не намек, не комплимент, это был жест вежливости, так отчего же она готова хоть всю жизнь идти за случайным путником, возымевшим над ее чувствами такую странную и могущественную власть!

Графиня смазливо улыбнулась и бесцеремонно взяла под руку незнакомца, тот не стал сопротивляться и позволил роскошной красавице вести себя. Кармино, с замиранием сердца, пошла рядом, стараясь не коснуться незнакомца даже рукавом.

– Как же вас зовут, благородный сир? – поинтересовалась графиня.

– Я имею честь быть доном Родриго Альбана-и-Бланко из Мадрида, собственной персоной. Путешествую, милейшая донна, смотрю эту вашу жизнь.

– И как вам нравится эта наша жизнь? – спросила заинтригованная и очарованная тоном Родриго Пиро.

– Что же, жизнь, за некоторыми исключениями, одинакова повсюду. Увы, этот закон я открыл слишком рано, так и не успев насладиться счастливым неведением…

– Что это за исключения, кабальеро? – спросила Кармино, осмелившись перебить мужчину.

– Эти исключения… они случаются иногда, они – события, например, сегодняшняя наша встреча – это исключение, а вся ваша предшествующая жизнь – обычна. Не находите ли вы такое положение вещей плачевным, милая донья?

– Безусловно, – согласилась графиня, не поняв, что обращаются не к ней. – Это чрезвычайно плачевно. Но, смею заметить, милостивый государь, моя, предшествующая нашей встречи, жизнь не была обычной.

– И вы можете это доказать? – оживился попутчик.

– Конечно! Подумайте сами: балы, поклонники, драгоценности, прогулки! Это все так замечательно!

– Но ведь это было для вас обычно, милая бедная сеньора! – насмешливо сказал Родриго, заставив графиню прикусить губу от своей оплошности. – И, думается, после нашей встречи вы не перемените своей жизни. Вы будете вспоминать сегодняшнюю ночь до конца жизни, и она затмит все эти ваши увеселения, потому что она – событие, и кажется, для вас неприятное.

– Вы очень мудры, дон Альбана, – заметила Кармино.

– Благодарю вас, – Родриго приподнял шляпу, – но боюсь, вы преувеличиваете, я лишь вещаю давно известные законы.

– В таком случае, вы кажетесь мудрым!

– Возможно. Главное знать, что можно, а что нельзя произносить смертному.

Графиня хотела, было, что-то сказать, но промолчала. Должно быть, потерялось слово, исчезло, исказилось, перестало быть собой или приняло форму неприличную для произношения.

– Расскажите об Испании, пожалуйста, – попросила Кармино.

– С удовольствием, – улыбнулся Родриго.

Трое путников не замечали, что ночь, что лес, что дорога безлюдна, и казалось им, что они идут по цветущей апельсиновой роще в Мадриде, что солнце ласкает их, журчит фонтан, или нет, они видели бескрайнее лазурное море, бухту, величественный галеон, расправивший свои паруса навстречу ветру, чувствовали свежесть бриза, видели сутолоку порта; а вот – пышный прием в Эскуриале, и жизнь – событие.

– Как хотела бы я увидеть это сама, побывать там, где побывали вы! – в восторге не удержалась Кармино, поднимая большие счастливые глаза к темному небу.

Родриго весело взглянул на нее и спросил:

– Вы полагаете, это невозможно?

– Да, это невозможно, – грустно ответила камеристка.

– Что же вам мешает

– У меня… у меня нет денег.

– Да, у нее нет денег, – подтвердила графиня.

– Я бы хотел с вами не согласиться, – шутливо сказал Родриго. – Никогда не знаешь, что скрывается под плащом неизвестности, какой подарок преподнесет судьба и куда выведет тебя дорога.

А дорога вывела из леса, к рассвету. Все трое остановились на перекрестке у большого камня. Родриго жестом предложил порядком уставшим дамам сесть, а сам задумчиво оглядел горизонт.

– Да, никогда не знаешь. Вот скажите, сеньора, какая, по-вашему, дорога выведет нас к людям?

– Я думаю, что правая, – самоуверенно заявила Пиро.

– А каково ваше мнение? – спросил он Кармино.

– Я бы предпочла последовать за вами, – тихо сказала камеристка, пораженная смелостью своих слов.

– Чудесно, – улыбнулся Родриго. – Теперь, я так понимаю, выбор за мной. Пойду ли я по дороге, предложенной сеньорой, или мы отпустим ее продолжать свой путь в одиночестве.

Пиро открыла от возмущения рот, но тут же закрыла его от страха, встретившись глазами с доном Родриго в утреннем свете. Никто, вероятно, никогда не узнает, что же так напугало графиню в обычных глазах кабальеро. Она бы, наверное, просто скончалась от страха на перекрестке, если бы случай не оказался счастливым.

Из леса, громыхая, выехала графская карета, на козлах сидел неверный, но счастливый брат графини Пиро.

– О, благодарение небу, вы живы! – возопил он. – Найдя перевернутую и покинутую карету, я подумал, что на вас в мое отсутствие напали разбойники. Знали бы вы, каких усилий мне стоило поставить ее на четыре колеса. Ну что же вы сидите, как неживые, забирайтесь в карету, утро, близится новый день. Ваш проклятый муж, наверняка, себе места не находит от беспокойства по моей, к сожалению, вине. Но клянусь всеми святыми, это в первый и последний раз. Если хотите, можете спустить с меня шкуру или забить палками.

Закончив свою речь на этой оптимистической ноте, юноша ловко соскочил с козел и с галантностью придворного кавалера распахнул дверцу кареты.

Графиня и Кармино со страхом взирали на невесть откуда взявшуюся карету. Пиро даже моргнула пару раз, чтобы удостовериться, что это ей не снится. Потом еще раз посмотрела на Родриго, внушившего ей такую симпатию и такой ужас, и решительно залезла в карету.

– Кармино, ко мне! – скомандовала она, расправляя юбки.

Камеристка нерешительно стояла, не в силах двинуть ни одной конечностью. Ей было невыносимо ясно, что она пропала, что если сядет в карету, то лишится не только надежды на лучшую жизнь, но и самой жизни. У нее, одинокой бесприданницы, не было выбора. Она против воли сделала шаг вперед, но тут ее остановила теплая рука дона Родриго.

– Вы же обещали идти за мной, милая, – тихо, так, чтобы слышала только она, сказал Родриго. – Вы обещали. Или ваше сердце такое же, как и у тысяч других женщин?

Кармино смело подняла на него глаза и задумалась.

– Я бы хотела уйти в монастырь, кабальеро, может быть, к концу бренной жизни я сумею замолить все ее и свои грехи, груз их жжет сердце мое, не такое, как у тысяч других женщин.

Родриго махнул рукой вознице и крикнул:

– Поезжай!

Дверца кареты сама захлопнулась, кони тронулись, и мгновение спустя золотая повозка скрылась в утреннем тумане.

Он клубился, он плыл и таял на опустевшем перекрестке, он шептался с лесом и рожью, укрывая от чужих глаз вновь ускользнувшую любовь.

3.

Маято Коо Та вышел на улицу и закурил. Если вам нет еще и семнадцати, а сердце уже грызет смертельная тоска, можете не сомневаться в причинах этой тоски. Но Маято сомневался, и небезосновательно. Вот уже второй месяц он каждый вечер выходил из дома, когда жара спадала, и знойный воздух не обжигал легкие, и глаз не мог отвести с этой ужасной халупы на холме. Как прекрасная Тин Саоса справлялась в этим "хозяйством" было Маято не понятно. Два столба, просто два столба знаменовали собой ворота, за которыми открывался вид на "дом": полуразвалившиеся каменные стены, вместо крыши – сухой хворост; во дворе очаг, огороженная слабеньким забором коза (удивительно, как терпеливое животное, еще не сбежало), несколько грядок – огород.

Это соседство было головной болью Маято Коо Та, и причине того, что участок Тин Саоса находился в центре его владений, прямо напротив дома – большого красивого белокаменного сооружения в мавританском стиле, обсаженном пальмами, с беседкой, в которой хорошо было отдыхать жаркими вечерами под шепот фонтана. Но это страшное пятно, этот кошмарный дом, эта дикая его обитательница!..

Состоятельному Маято было совершенно нетрудно выкупить земли у своих соседей, именно поэтому участок Тин оказался окружен владениями Коо Та, который полагал, что сирота Соаса так же, как и остальные, с радостью расстанется со своим жалким обиталищем, как только Маято назовет цену. Но все оказалось сложнее. Тин обладала не только чудесными нежными глазами, но и чудовищным характером. Мало того, что она не ответила на предложение Маято, но и не пустила в дом самого предлагателя. Позже разговор, конечно, состоялся, но не принес Коо Та ничего хорошего – лишь расцарапанное лицо.

Что только не делал Маято, что только не предпринимал! Все началось с торгов: уступчивая Тин безмерно повышала цену, обязуясь продать землю, до тех пор, пока Маято не плюнул и не ушел в ярости. Ночью не стало хилого забора вокруг участка Тин, и все ее посадки сжевали козы Маято. Мера угрозы не возымела действия, ведь теперь и Тин пасла свою козу на земле Маято. К тому же благородные люди и англичане, заезжавшие в поместье Коо Та, неизменно интересовались, зачем Маято выстроил на холме подобную халупу, ибо отсутствие забора производило именно такое впечатление. Ну не мог же хозяин дома ответить, что это не его сарай, а дом упрямицы Тин, и тем самым показать свою бесхарактерность. И вынужденный глупо отговариваться, Маято страшно злился.

Следующим шагом Маято предложил Тин переехать в его красивый дом на правах служанки, но и этот вариант был встречен негодованием, заикнувшись о чем-то большем, Маято получил пощечину и пинок в щекотливое место. С того дня Тин завела большого волкодава, и Маято приходилось вести переговоры через закрытую дверь.

Раз уговоры не помогают, подумал Маято, есть смысл пойти в суд. Судья долго допрашивал обе стороны, и дело было передано в управление колонии. Ответа оттуда Коо Та не дождался.

Далее, отчаявшись, Маято предложил Саоса построить ей новый дом чуть дальше, за скотным двором, на что Тин гордо ответила, что ей и так хорошо. Ночью рассвирепевший Коо Та поджег ее дом. Прекрасная обладательница заветной мечты Маято чуть не сгорела живьем, если бы ее не спас пьяный скотник. Он же организовал тушение пожара к тихой и скрытой злости соседа.

За два дня Тин установила вместо сгоревших стен частокол, на крышу навалила хворост, и продолжила обитать на своей земле.

С тех пор сердце Маято охватила смертельная тоска. Глядя на творение Тин, ему не хотелось жить. Он предпочитал закрывать ставнями окна, выходящие в сторону усадьбы Саоса, и не покидать дом до наступления темноты. Все помыслы, все думы бедняги были направлены на это невероятное строение; и не было ему покоя.

Маято затянулся и повернул голову в сторону заходящего солнца: багряное, оно будто бы насмехалось бездушно над его нелепым горем. Легкий дымок его большой сигары на мгновение затмил глаза, и Маято грустно задумался. Всегда он хотел быть сильным и могущественным, но видимо, само небо посылало ему жуткое испытание в лице прекрасной Тин, нищей упрямицы и властительницы его мстительных грез. Он еще раз взглянул на ужасное строение, погрозил кулаком и в самом подавленном настроении подался домой.

Ночью разыгралась буря, первая, предвещавшая наступление сезона дождей. Потоки воды бросались в окна прекрасного белого дома, взбудоражив его жителей, ураганный ветер хлестал пальмы, сдирая с них листву, вода лилась по земле, питая ее, иссушенную и измученную жарой.

Маято встал с кровати и подошел к окну. Сквозь щель между ставнями ему открывался чудесный вид на терзаемую ураганом халупу Саоса, сладким елеем для его сердца было это зрелище, кормя темные и мстительные чувства. Маято даже поежился от мысли, что он так жесток, настолько жесток, и наслаждается видом мучений другого существа, более слабого, но… упрямого. «Упрямство имеет цену», – так думал Маято, глядя на срываемый с крыши усадьбы Тин хворост, – «И тебе придется ее уплатить. За гордость приходится терпеть страдания. Уж я-то знаю»

Внизу послышался стук в дверь, и Маято подумал, что это Тин пришла просить спасения от разбушевавшейся стихии. Не в силах допустить того, чтобы слуги впустили его заклятого врага в дом, он, неодетый, кинулся из своей спальни, вихрем спустился с лестницы, пересек прохладный холл и вперед всех оказался у двери. Впрочем, слуги даже и не слышали этого тихого стука в дверь среди грохота и завываний бури.

Злобно осклабясь, представляя, как он откажет Саоса в крове, Маято распахнул дверь и сквозь стену дождя с трудом различил мужской силуэт, промолвивший с явным европейским акцентом:

– Простите, что потревожил вас среди ночи, но я так вымок, что не в состоянии обращать внимание на любезности. Позволите ли вы мне войти, черт побери, или оставите мокнуть?!

Маято, наконец, стряхнул с себя оцепенение неожиданности и, поклонившись, впустил путника.

Мужчина поставил на гранитный пол свой саквояж и снял шляпу, с которой стекала вода. Необычные глаза его пытливо уставились на хозяина, и в глубине их мелькнула понимающая улыбка.

Маято всегда помнил, как хозяин должен принимать гостей, не забыл он об этом и сейчас. Но прежде чем оказывать гостеприимство, нужно знать, достоин ли гость хорошего приема или он удовлетворится лежанкой на кухне.

Путник поклонился и промолвил:

– Я подданный ее величества королевы Виктории, божьей милостью королевы Англии, Ирландии, и прочего, капитан Джон Корнуэл.

Маято преобразился, он запахнул халат и с дружелюбной улыбкой ответил:

– Маято Коо Та, владелец этих земель и ваш покорный слуга. Не желаете ли обсохнуть и выпить чего-нибудь согревающего, мой господин?

– Я, безусловно, не откажусь, – ответил Джон, снимая свой напрочь промокший плащ, ловко подхваченный подбежавшим, наконец, слугой.

И вот через час хозяин и его гость сидели в гостиной перед приветливым камельком. Маято разливал (в который раз!) бутылочку французского вина, а Джон, протянув руки над огнем, задумчиво глядел на пламя.

– Огонь всегда вселял в меня уважение к Богу, – промолвил Корнуэл и взял протянутый с почтением бокал.

– Тогда, – заметил Маято, – подобное же уважение в вас должна вселять и вода.

– Воду я не просто уважаю, я испытываю к ней искреннюю любовь. Если не любить ее, господин мой, Коо Та, то она возненавидит тебя, а это чревато многими неприятностями. Вы слышите, как стихия беснуется на улице? Разве мог человек, не любящий воду, пройти под таким дождем те две мили, что прошел я после того, как чертов лев слопал мою лошадь?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.