Наталья Лебедева
Племенной скот

Зачин

1. Дед Сергей

Дед Сергей сидел на скамейке перед домом. Руки его опирались на посох, глаза слезились и щурились от яркого света, по лицу пробегали прозрачные тени березовых листьев, ветер развевал длинные седые волосы и бороду. Бойкая ладная девица, подняв деда с кровати нынешним утром, долго умывала его и расчесывала частым гребнем. Теперь та же девица развешивала на веревке во дворе простыни из небеленого льна, и мокрая плотная ткань билась на ветру, пугая влажными хлопками кур.

Дед пытался вспомнить, как зовут девицу, перебирая имена внучек, но потом вдруг осознал, что всех своих внучек пережил. Правнучек же было слишком много, и имен их держать в голове он уже не мог, потому что был слишком стар.

Дед крепче сжал ореховую палку, погладил ее теплую, отполированную ладонями верхушку и заплакал без рыданий и всхлипов: просто слезы потекли из глаз по глубоким руслам морщин.

Дед Сергей не помнил, сколько он жил – сбился со счета, кажется, на восьмидесяти годах. Но вот эту ореховую палку он срезал уже после восьмидесятилетия, когда еще мог ходить и забирался порой далеко в лес.

Куст лещины рос рядом с родником. Темный мох пружинил под ногами, солнце скрылось за серыми тучами, сумрак сгустился под кронами деревьев и у корней кустов, а родник казался ярче серого света, словно мерцание рождалось глубоко под землей и струилось изнутри по голубым родниковым жилам. Дед Сергей опустился на влажный, покрытый рыжим мхом камень подле родника, долго смотрел, как бьет из земли чистая вода, и слушал тихий ее плеск. Вспоминался деду голос жены и то чистое, прозрачное счастье, которое рождалось в груди, когда она была рядом. Боль от потери с годами притупилась, но тут, подле источника, она зазвенела с новой силой. Он глотнул ледяной воды – и словно причастился. Чтобы было легче идти назад, дед Сергей срезал ореховую палку и пошел, ощущая в себе такие силы, какие не всегда бывают и у молодых.

Дед Сергей не собирался заживаться. Думал, век ему отмерен небольшой. Однако ошибся, пережил жену, дочь, внучек. Они умирали родами, умирали от новых болезней, да и от старых тоже – потому что привезенные с собой лекарства кончились быстро. Дед Сергей поначалу считал это проклятьем, а потом подумал: счастье, что он смог увидеть, как разрослась и окрепла его маленькая когда-то семья.

Перед ним был большой дом и постройки из свежего теса. За домом раздавались звонкие голоса детей постарше; оглушительно вопил в самом доме народившийся только этой весной младенец.

Здесь же, перед воротами, изнывая от жары, лежали собаки, предводительствуемые белым с черными пятнами Дружком, гигантом с порванными в драках ушами. Собаки свое дело знали: не трогали домашних и не пускали чужих. Дед Сергей вспомнил самого первого приблудившегося пса и порадовался, что не прогнал его. Меж собаками бродили бесстрашные куры и холеный петух с темно-коричневым хвостом и рыжей, блестящей в солнечных лучах грудью. Дед Сергей подумал, что точно такой петух – керамический, большой – был в его детстве. Он стоял высоко на мамином серванте, и в клюве его была проделана дырочка: петух был кувшином. Маленькому Сергею всегда хотелось посмотреть, как польется через дырочку вода, а еще больше хотелось, чтобы из этого кувшина налили ему в чашку компот, но мама никогда так не делала и строго-настрого наказывала, чтобы и сам он не смел снимать петуха с полки.

Мамины руки помнились особенно хорошо: белые, пухлые, похожие на подошедшее, оживающее тесто. Он сразу вспомнил, как мама мяла тесто своими удивительными руками, и как пахли испеченные в печи ржаные пироги. Он так и не смог потом, сколько ни пытался, вернуть вкус тех пирогов – вкус детства.

Нахальные курицы в поисках крошек подошли к деду Сергею под самые ноги, и он застучал палкой, отгоняя их от себя. Куры разбежались, обиженно кудахтая, а рыжий петух оскорбился и перелетел на гниющий остов жигуленка, вросший в землю по самые окна и наполовину скрытый лопухами. Никто давно уже не обращал на остов внимания, все привыкли, что он торчит здесь, безопасный и бесполезный. Дед Сергей все хотел объяснить внучкам да правнучкам, что это за штуковина и как она работала, когда могла работать, но слушать его никто не хотел, а если и слушали, то не понимали, а только кивали головами из уважения к его седине и былым заслугам.

Бывало, подозвав кого-нибудь из малышей, дед начинал учить их азбуке, чертя в пыли палкой буквы, но детвора, стоило ему зазеваться, сбегала. Ребятишкам интереснее было лазить по яблоням да искать в лесу и на поле сладкие капли земляники. На взрослых же ложился тяжкий труд, и с зари до захода солнца домашние работали, не разгибая спины, так что учить грамоту было некогда, и редко кто мог прочесть простое слово или сосчитать хоть бы до десятка.

Дед Сергей захотел встать. Бордовая когда-то, а теперь бурая, изъеденная ржавью крыша жигуленка вызывала в нем жгучее желание вернуться в те времена, когда он был молод, а все, кого он любил, – живы. Дед оперся руками о палку, расставил пошире ноги и попытался подняться, но лишь неуклюже качнулся.

– Что, дедушко, что? – услышал он над собой ласковый голос. Женская ладонь легла на его плечо. – Плохо вам?

Дед Сергей слегка повернулся и увидел ту самую правнучку, которая расчесывала его утром и вешала простыни во дворе и имени которой он так и смог вспомнить.

– Хорошо все, внучка, хорошо, – проговорил он слабым, едва слышным голосом и от непривычки засипел, договаривая последнее слово: разговаривать ему приходилось совсем немного.

– Может, водички вам принести? Не жарко?

– Принеси. Разжарел, – согласился дед и облизнул губы, а девушку похлопал по руке иссохшей шершавой ладонью.

– Лиза, что?! – послышался из-за сарая встревоженный громкий голос. Девушка подняла голову и, улыбнувшись, крикнула в ответ:

– Ничего, Вер, дедушко пить захотел!

– А ну и слава богу! – послышалось в ответ.

Лиза принесла большой деревянный ковш, наполненный колодезной водой, и дед Сергей с благодарностью начал пить, вспоминая ключ и лещину, и свет, льющийся из-под земли.

Это был май или июнь? Наверное, май, потому что лето в тот год тянулось очень уж долго…

Был май, жена вешала белье на балконе, и в открытую дверь залетал теплый вечерний ветерок. Щебетали, носясь по небу, стрижи; что-то кричали во дворе играющие дети.

Дед Сергей, молодой тогда, пятидесятилетний, включил телевизор, потому что с детских, советских еще лет привык смотреть новости каждый вечер. Он устроился на диване полулежа, подложил под затылок руку и внимательно слушал то, о чем ему рассказывали. Новости были обычными: ничего тревожащего. Главы сверхдержав готовились к экономическому саммиту. Строительство олимпийских объектов приближалось к завершению. В Сибири газифицировали деревни…

Потом случилось что-то странное. Ведущая начала читать подводку к очередному сюжету, запнулась, склонила голову, будто услышала что-то важное в маленьком, невидимом зрителю наушнике, а потом, забыв про камеру, за которой волновалась миллионная аудитория канала, повернулась в сторону. Оттуда послышались отзвуки речи: кто-то пытался докричаться до ведущей через всю студию, и микрофоны улавливали только эхо его голоса. Ведущая махнула руками – то ли удивленно, то ли испуганно – и в этот момент сигнал пропал, экран телевизора утонул в белом шуме. Дед Сергей сел на диване, пытаясь понять, что же произошло, но в следующий момент экран, тихонько хлопнув, погас совсем, и лишь несколько секунд горела в его центре зеленая точка. Буркнув, отключился холодильник на кухне. Дед Сергей пошел к выключателю, щелкнул им: света не было.

Дело казалось обычным, но смутная тревога не отпускала: все вспоминался испуганный, раздраженный взмах ведущей и то, как резко оборвался выпуск новостей, – еще до того, как отрубили свет.

– Что, электричество отключили? – спросила, выйдя из своей комнаты, дочь.

– Да, – ответил он.

– А как же мультики? – расстроилась старшая внучка.

– Дадут свет, и посмотришь, – успокоила ее мама.

Но мультиков его внучки не видели больше никогда. Да и игрушек у них почти не осталось; только сидела в углу избы растрепанная кукла братц с кукольной аккуратной культей – где-то в дороге у нее потерялась съемная ступня, – да плюшевая собачка с плюшевым медведем, засаленные детскими ручонками, вечно дежурили на кроватях у подушек.

Воды не было тоже. Кран не шипел и не плевался – просто молчал. От всего этого веяло недобрым. Дед Сергей помрачнел, жена его, чтобы разрядить обстановку, позвала всех ужинать. Даже внучки притихли и послушно съели все, что было в тарелках. Попить чаю не удалось: не было не только электричества, но и газа. К счастью, в холодильнике стоял большой пакет сока.

– Схожу в магазин, принесу бутыль воды, – сказал дед Сергей. Он хотел было взять с собой мобильник, но тот не видел оператора. Дед Сергей вспомнил почему-то, что как раз сегодня залил полный бак бензина, и это показалось ему хорошим знаком.

Пока он переодевался, чтобы выйти на улицу, дочка включила магнитолу, работавшую от батареек. Она щелкала клавишей "TUNE" и прошла всю шкалу, но радиостанции молчали.

– Что? – испуганно спросила жена.

– Тишина, – ответила дочь и прижала к себе ребенка.

– Давайте, я пойду с вами, – предложил деду Сергею зять.

Сначала предложение показалось разумным, но потом дед отказался.

– Оставайся, – сказал он. – С ними. Мало ли.

– Не ходи, Сережа, – взволнованно шепнула жена, а он только отмахнулся и ответил:

– Я скоро приду. А вы пока знаете что? А вы пока собирайте вещи. На всякий случай. И еды возьмите побольше. Мало ли…

Дед Сергей вышел из дому. Оранжевый солнечный свет угасал, на город опускались прозрачные, трепетные сумерки. Фонари не горели, темнели витрины, в окнах квартир трепетали крохотные язычки свечей.

У лавочки во дворе собрались пожилые соседки. Они переговаривались, в голосах их слышались то ли раздражение, то ли тревога. Кажется, они рассуждали об аварии и, разговаривая, показывали руками в разные стороны, словно свидетели, что пытаются сбить погоню со следа.

Мимо дома по улице шли люди. Они были сизыми, будто скроенными из нескольких слоев полутьмы; изредка фары редких автомобилей возвращали краски их телам и одежде. Некоторые прохожие шли быстро, едва не срываясь на бег, и затравленно оглядывались. Другие прогуливались, словно наслаждаясь охватившей город куриной слепотой.

Дед Сергей дошел до ближайшего мини-маркета. Тот встретил его темнотой за дверными стеклами и рукописным, полным надежды, объявлением: "В связи с отсутствием электроэнергии магазин временно закрыт. Приходите позже!" Рядом с магазином была припаркована старая иномарка. Ее фары горели, на багажнике стоял початый ящик пива, орала шансон хриплая магнитола, и трое коренастых мужичков в кожаных куртках, вяло переругиваясь матом, обсуждали свои проблемы, словно выехали на пикник.

Дед Сергей шел дальше, от магазина к магазину, от объявления к объявлению, от темноты к темноте; в поисках магазина он скакал зигзагами и делал петли, словно заяц, удирающий от погони. Но солнце садилось все ниже, тьма настигала.

За несколько минут до полного наступления ночи дед Сергей вышел на площадь. Супермаркет – огромный, в несколько витрин – был темен, и казалось, что именно отсюда и выползает тьма. Она скапливалась под домами, ползла по улицам, гася отблески трамвайных рельсов, и только светло-зеленый горизонт не был тронут еще отравой сумерек.

То, что дед Сергей осознал в следующие мгновения, было так ужасно, что он застыл, завороженный. Он смотрел, как сбегает вниз, к городскому центру, широкая улица. По разделительной ее полосе, словно по тонкому желобу, медленно стекал сумеречный яд. Но было поздно: город и без того был уже мертв. Не горели фонари, и жилые дома до самого горизонта были темны; не мерцали даже цифры часов на башне у вокзала и рекламные экраны.

Ночная мгла хлынула на площадь из трещины в стекле витрины. Вспыхнул за спиной деда дальний свет фар, свистнул, пролетая мимо, камень, формой похожий на наконечник древнего топора, и витрина треснула. Секунду казалось, что стекло устоит, но тьма почувствовала трещину, как чувствует ее вода. Она устремилась туда, к ущербной витрине, надавила на стекло, и оно лопнуло, осыпалось вниз брызжущим водопадом.

На площади стало темно, зато зал магазина поблескивал теперь в свете фар бутылочным стеклом и фольгой оберток. На место, освобожденное темнотой, хлынули люди. Камень разбил витрину напротив винных стеллажей, и первые мародеры, новорожденные, едва осознавшие свое право и предназначение, ринулись туда. Их было немного, это были лишь предвестники схваток – мучений, в которых родится подчиненный им недолговечный мир.

Дед Сергей закурил, потому что сигарета всегда помогала ему бороться со страхом. Ему казалось, что и он тоже заражен теперь сумеречным ядом и медленно умирает, и это яд, а не ужас кусочком тающего льда притаился в его груди.

Уняв дрожь в руках, бросив взгляд на тех, кто хватал бутылки и распихивал по карманам салями и икру, дед Сергей шагнул сквозь разбитую витрину, снял с крючка прочные целлофановые пакеты, висевшие возле кассы, и пошел по рядам, где не было никого. Он аккуратно – как привык во время обычных походов по магазинам – уложил в пакеты несколько пачек соли и несколько упаковок спичек, набрал макарон и круп и, никем не замеченный, вышел из закутка, где лежали повседневные дешевые товары.

Дальше была аптека. Дед Сергей проходил ее по пути к площади, и тогда это была обычная уютная аптека, закрытая на ночь. Теперь же, с разбитой витриной, с выломанной зачем-то дверью, она казалась пещерой или куском, вынутым из тела большого дома.

Под ногами хрустели стекла, звук множился и повисал в воздухе десятками отголосков. Пахло спиртовыми настойками, от запаха кружилась голова. Дверь в служебное помещение была разбита в щепы, кто-то вздыхал там, как призрак разрушенного замка. Но деда Сергея не интересовали наркотики. Он снова взял пакет возле кассы и доверху заполнил его антибиотиками, бинтами, йодом и антисептиками, а потом направился домой. На этот раз он боялся меньше: очень быстро начал привыкать.

Город ожил во тьме. Звучали на улицах пьяные голоса, гуляли, размахивая бутылками, компании мародеров, машины ездили по тротуарам. На деда Сергея никто не обращал внимания: мародерам принадлежал весь город, все магазины, кафе и банки. Какое им было дело до одного человека?

Дед Сергей обращал на них ничуть не больше внимания, чем они на него. В руках его были тяжелые пакеты, он шел домой с продуктами и, глядя себе под ноги, сосредоточенно думал, не забыл ли взять чего-то важного. Потом вспомнил и решительно свернул во двор, к маленькому цветочному магазину, где, как он помнил, слева от входа на стенде расставлены были пакетики с семенами.

Двор был тих, и магазинчик – цел. Никто не позарился на него, пока ближе к центру была добыча пожирнее. Деду Сергею было совсем не по душе то, что приходилось делать, но он взял-таки камень, подкинул его на ладони, примериваясь, и швырнул в витрину. Та охнула звонко, по-бабски, и испуганно осела вниз. Дед шагнул в проем и принялся сгребать со стенда все подряд пакетики, надеясь, что меж цветами окажутся и семена овощей.

Потом он вернулся домой.

Домашние его сидели на узлах в прихожей, окружив единственную горящую свечу. Остальные свечи, найденные в доме, не жгли из экономии, и они лежали поверх одного из узлов. Дети притихли и, даже не думая спать, испугано жались к маме. Их карие глаза тепло блестели, отражая пляшущий огонек.

Пьяные крики во дворе усилились, все чаще и чаще звенело битое стекло.

– Что? – спросила жена, и дед понял, что она сходит с ума от беспокойства.

– Плохо, – ответил он. – Весь город без света. Мародеры. Думаю, это надолго. Оставаться нельзя. Уезжаем.

Ему поверили и не стали задавать вопросов.

Дед по-хозяйски прошелся по квартире, собрал вещи, необходимые по его мнению, но забытые женой и детьми. Он тщательно закрыл окна, вынул вилки из розеток, закрыл краны на трубах, словно собирался не бежать из дома, а уехать на пару недель в отпуск. Потом взрослые молча взвалили на спины огромные тюки, чтобы не ходить из дома к машине дважды, а дети, словно цыганята, схватили маму за края одежды.

Они немного помедлили перед тем, как открыть дверь. Остававшаяся позади квартира была уютной и тихой; за ее стенами бушевала стихия. Квартира обещала быть надежным кораблем, шептала, что не страшны ей никакие бури, но дед Сергей предпочитал твердую почву корабельной палубе. Отпирая дверь, он вздохнул, и домашние ответили ему тяжелыми вздохами. Когда все вышли, дед тщательно запер замок, хотя и не верил тому, что когда-нибудь вернется обратно. Ключ он положил в карман, чтобы потом, много лет спустя, найти его на дне огромного сундука и, повесив на веревочку, остаток жизни носить на груди. Сын председателя партийной ячейки, он так и не смог поверить в Бога, но когда было тяжело, когда не оставалось ничего, кроме надежды и веры, ключ этот помогал ему жить.

Двор был полон бедового народа. Люди семейные и тихие сидели по домам, жгли разноцветные, фигурные, припасенные для Нового года свечи и надеялись на скорое спасение.

Звенели, разбиваясь об асфальт, опустевшие бутылки, вопили сигнализацией машины; их хозяева боялись высунуть во двор нос. Кого-то тошнило в кустах, пьяный смех метался в темноте, натыкаясь на стены девятиэтажек и бесконечно множась.

Бордовый жигуленок деда Сергея стоял во дворе в ряду прочих машин. Он не вопил сигнализацией, потому что дед не включал ее, чтобы не выбегать на балкон каждый раз, когда она запищит; на нем не сидела пьяная компания – потому что машина была невзрачной и пыльной.

Узлы деловито и молча запихали в багажник; то, что не поместилось, взяли в салон на колени, так что сидеть было тесно; завернутая в скатерти и простыни одежда закрывала лица, мешала дышать и смотреть. Внучки молчали, сидели сжавшись, что было так на них не похоже, и казалось, что они стали вдруг худенькими и почти невесомыми. Заурчал мотор, фары включились осторожно, как-то не сразу, словно и машина чувствовала опасность. Узлы закрывали детям обзор, езда убаюкивала, и они уснули, привалившись к жарким бокам родителей. В машине было душно: стекла опускать боялись.

Ехали медленно и с оглядкой, уворачиваясь от автомобилей, что неслись по встречке, петляли, врезались в столбы. Из них, шатаясь, выходили водители и тут же пересаживались в другие машины.

Если на улице было пусто и тихо, а на пути попадался магазин с разбитой витриной, машину останавливали, и дед Сергей приносил еще соли, спичек, муки и крупы. Однажды, возвращаясь к своим, он остановился и стоял, покачивая головой: словно то, на что он смотрел, вызвало у него сожаление. Потом очнулся и сел за руль.

– Что? – спросила жена.

– Да так.

– Что?!

– Нет, ничего. Тащат телевизоры. Зачем?

Дед Сергей говорил отрывисто и коротко, голос его почти не выражал эмоций, но родные знали, как сильно он волнуется, слышали, как он сухо покашливает, видели скованность его движений. Чувствовали меру его страха за них.

Они приехали в деревню глубокой ночью. Старый дом встретил их сыростью и пылью, запахом волглых половиков и сквозняком из рассохшихся рам. Дед Сергей не разрешил затопить печку.

– Будет чадить, – сказал он, и ночь они провели в машине.

Дети спали, склонив на узлы свои головки, прижав к груди игрушечных зверей. Они вспотели, тонкие волосы завились колечками, прилипли к щекам.

Взрослые дремали в неудобных позах, просыпались, переглядывались, прислушивались к звукам извне, снова засыпали. Под утро, перед самым рассветом, пошел мелкий дождик.

Взрослые вышли из машины и встали рядом с ней, кутаясь в куртки, поеживаясь и зевая от холода. Небо, едва тронутое дыханием рассвета, было дымчато-серым, унылым и вялым. Кусты и деревья, понурившись, мокли в противной мороси. Дом казался старой побитой собакой. Голову-крышу он склонил набок, окна-глаза влажно поблескивали слезами дождя, почернели стены, размокшие щепы вылезали из бревен, словно клочья шерсти из растрепанной шкуры.

– Мы сможем тут жить? – волнуясь, спросила жена.

– Сможем, – пожал плечами дед Сергей. – Жили же раньше. Дом поправим, печку… Баньку построим.

– Ты думаешь, надолго? Мы здесь надолго?

– Думаю, нет. Но банька не помешает. Давно мы тут не были. Зря. Надо было ездить.

Наладили печку и протопили дом; пошли за водой.

Деревня была маленькой и мертвой, и даже летом, на дачи, сюда никто не ездил: не было воды, газовые баллоны не привозили, а подстанцию все время портили охотники за цветметом, и света не было тоже.

Колодец был скрыт высокой травой, и дед Сергей с зятем, подходя к нему, оставляли в зелени темный шрам.

Подгнившая скользкая крышка пачкала ладони. Ржавая цепь медленно разматывалась, опуская в недра колодца привезенное с собой эмалированное ведро.

Вода оказалась подернута зеленой ряской и плохо пахла. Дед Сергей и зять вычерпали несколько ведер в надежде, что станет лучше, но вода воняла раз от раза все сильнее.

– Родник был в той роще. Далековато, правда, – сказал, задумчиво прищурившись, дед Сергей, и они пошли в рощу, которая перерастала в небольшой лес, и долго плутали там, пока не нашли родника, что бил из земли, окруженный рыжей жухлой травой и черным ажуром упавших с деревьев веток.

Оба напились тут же, черпая ладонями студеную воду, и вода была сладкой на вкус.

Дед Сергей пил воду, холодные капли стекали по его длинной седой бороде. Эта вода, колодезная, была ничуть не хуже той, ключевой. Колодец они с зятем выкопали сами, это было их первым и важным делом, и каждый глоток напоминал ему о запахе влажной земли, о том, как медленно, венец за венцом, уходил в глубину узкий сруб.

Вокруг их деревни, состоящей теперь из одного только Сергеева дома, был целый венец поселков: Бакшеево, Козляево, Маслово, Погост, Казино, Проскурино и Перхурово. Дед выходил из дома и видел на горизонте окрест мерцающие огоньки окон. В этих деревнях жили разные люди. Жила, например, медсестра Вера Кирилловна Чмыхало, обладательница громадных резиновых сапог, едва налезавших на отечные ноги, готовая идти к больному в любую погоду днем или ночью. Дед Сергей поделился с ней лекарствами, но лекарства закончились быстро, и тогда она достала с полки старый справочник лекарственных растений и принялась собирать и сушить травы. Она варила отвары и, вдыхая их сладковато-терпкий пар, шептала отчаянные, от бессилия приходящие в голову слова.

Жил в Проскурино Николай Николаевич, суровый, угнетаемый приступами сердечного кашля старик в очках, дужки которых были замотаны проволокой. Он делал в советское бедное время всем желающим крепкие бочки, которым не было сносу. Подгонял доски, гнул железные обручи, стучал молотком, устанавливая круглые днища. Потом ремесло его стало ненужным, бочки громоздились, нераскупленные, в сарае, а Николай Николаевич собирался помирать. Теперь же ожил, повеселел и с удвоенной силой застучал молотком, подгоняя одну к одной ладные досочки.

Жили в Маслово два кузнеца, Саша и Максим, и был у них до катастрофы собственное дело: они ковали для загородных домов декоративные решетки да мебель. Деду Сергею Саша и Максим казались самозванцами, ряжеными в кузнецких фартуках. Максим был высоким и худым, и руки у него были длинными и тонкими. Саша сутулился, оттого казался еще ниже, чем был, а рыжие его волосы пылали ярче, чем огонь в печи. Кузница была оборудована современным молотом, но после отключения электричества они доказали, что могут быть настоящими кузнецами: развели огонь, раздули мехи и принялись стучать тяжелыми молотами, перековывая тракторы на плуги, а машины – на ножи.

Жила в Перхурово тихая Наталья Петровна, училка из Дворца пионеров, одинокая и бездетная. Она часто плакала и жаловалась на жизнь, а когда случилась беда, почувствовала себя и вовсе лишней, бралась то за одно, то за другое дело и беспрерывно стонала, что жизнь ее ничего не стоит. Но вдруг оказалось, что и Наталья Петровна может пригодиться. Преподавала она декоративно-прикладное творчество и теперь плела корзины и лапти для всех окрестных деревень, а позже ей в ученики принялись определять способных малышей.

Как появилась у них домашняя скотина, дед Сергей не помнил. Он кряхтел, шевелил губами, стараясь связать порванные нити памяти, но все было тщетно. Временами ему казалось, что помнить этого он не хочет, потому что сделал что-то ужасное, чтобы у семьи были коровы, пара лошадей, несколько поросят и куры. Иногда по ночам ему снились темные постройки, блеснувший в доме свет зажженной свечи, скрип двери и звонкие, отчаянные крики проклятий…

Зато дед Сергей помнил, как появились в доме собаки.

Первая из них, большой старый ньюфаундленд, мягкий, медлительный, похожий на растрепанную диванную подушку, разбудил их ранним утром недели через две после того, как семья поселилась в старом доме.

Ньюфаундленд громко скулил у калитки.

– Кыш пошел! – нахмурив брови, строго прикрикнул на него дед Сергей, но в ответ пес лишь просительно гавкнул и застучал по земле толстым, как полено, хвостом.

– Ну-ка вон! – повторил дед Сергей и притопнул ногой, но пес заскулил еще громче и гавкнул.

– Пусть останется… – протянула с крыльца старшая внучка. – Он такой хороший!

– Ох ты Господи! – жена выглянула из двери. – Глаза какие грустные. Пес ты пес, шел бы ты отсюда. Нет у нас для тебя ничего.

Дед Сергей захлопнул калитку, оставив пса снаружи, и почти сразу же вздрогнул забор: ньюфаундленд, улегшись на землю, привалился к доскам тяжелым боком.

Он жил у забора день и два – старый пес с седеющей мордой – и жена, сжалившись, вынесла ему миску с водой и обглоданных до белизны костей. Он воспрял от этих костей, по-щенячьи выражал свою радость, а после пропал.

Семья даже погоревала по нему: к молчаливому сторожу у забора привыкли, его почти полюбили. Но пес вернулся. Он пришел довольный и сытый, принес в зубах маленького зайчонка и положил его к ногам деда Сергея.

Из зайчонка сварили мясной суп, первый за неделю, а пса впустили во двор. Он остался, спал целыми днями у сарая, а ночами охотился и иногда приносил деду часть своей добычи.

Потом пришли и другие собаки. Они расселялись во дворе, ворчали, выясняя отношения, ластились к деду, как к самому старшему, и первого же мародера, добравшегося до крохотной, из одного дома состоящей деревни, встретили отчаянным, переходящим в истерику, лаем.

Дед Сергей вспоминал, как странно, толчками, текла жизнь: словно билось, пульсируя, огромное сердце. Налаживался быт, а все вокруг неуловимо, но неуклонно менялось. Речка Инюха, мелкая, заросшая осокой, с илистым дном, начавшая уже превращаться в болото, вдруг стала прежней, такой, какой помнил ее дед Сергей много лет назад: чистой и глубокой, словно она освободилась от тяжкого, гнетущего груза. Построили на ней плотину бобры, прибыла рыба, и стало можно за утро наловить на уху.

Появился в доме ткацкий станок. Дед Сергей был инженером, а принцип работы ему подробно описала масловская бабуля, работавшая в прошлом веке служителем в музее деревенского быта.

Выросла в огороде банька, начал строиться новый дом, и планировалась в этом доме большая жаркая печь. К счастью, в годы перестройки деду Сергею пришлось как-то подрабатывать подручным у печника.

У Максима и Саши заказали плуг, распахали кусочек поля за огородом. Стали жить.

Конечно, все они мечтали, что когда-нибудь закончится тяжелое время, и все вернется на круги своя, но с каждый годом надежда слабела. Отчаянные люди сплавлялись по Волге на лодках и плотах и приносили неутешительные известия: всюду было одно и то же. Никакой надежды на возврат к прежней жизни.

Несколько лет спустя стали доходить до окрестных деревень торговые караваны. Новые купцы ни в чем не уступали старым и забирались далеко, привозя не только соль и специи, но и лакомства: сушеные засахаренные фрукты. Дед Сергей с дочерью, услышав об очередной ярмарке в Погосте, смеялись: недалек, говорили они, тот день, когда из Китая привезут, наконец, бумагу.

Дочь деда Сергея привыкала к новой жизни тяжело. Она переживала за детей и даже думать не могла о новых. Но все-таки забеременела через несколько лет, случайно, как ей казалось, а на самом деле потому, что это была новая жизнь без контрацепции и всего прочего, и жить приходилось по новым правилам.

Чмыхало принимала роды, долгие и трудные, и помогала выхаживать младенца, а потом и еще двоих. Рождались девочки. Дед Сергей хоть и радовался внучкам, но тревога о судьбе семьи не оставляла его. Он с беспокойством думал о том дне, когда первая из них уйдет к мужу, а за ней – вторая, третья, и в доме останутся только стремительно дряхлеющие родители. Думать об одинокой, беспомощной старости было страшно.

Но вышло по-другому.

Старшая внучка выросла красавицей. Подругами для нее были сестры; казалось, и не надо ей больше никого, да и не было никого больше в Сергеево, как стали называть вскоре их одинокий, окруженный полями да останками пяти старых изб дом. Она много смеялась, во всем была заводилой, и сестры обожали ее. Но стоило заговорить, например, о поездке на ярмарку – замыкалась и мрачнела.

– Поехали, – уговаривал дед.

– Ну ее, – отмахивалась внучка. – Не хочу. По дому дел много.

– Почему не хочешь?

– Не хочу, и все. Что там делать?

– А с девчонками познакомиться?

– Чего с ними знакомиться? У нас своих полон дом.

Но однажды вечером, накануне большой ярмарки в Перхурово, разразилась страшная гроза. Черная туча легла на небо, а под ней летели, едва касаясь ее брюха, легкие желтые облака, словно обрывки солнечного света, разодранного в клочья. Ветер дунул, склонил к земле деревья, вывернул наизнанку листья, и они вдруг оказались серебристыми, словно их поцеловала зима.

Громыхнул и раскатился над полями гром; от этого удара внучка, мывшая у печи посуду, вздрогнула. Она подошла к окну. "Шшшшш…" – пожаловалась ей растрепанная липа, похожая на бабу, которую муж, ухватив за волосы, тянет за собой и хочет бросить на землю.

Вилки были брошены в лохани, остывала вода, а внучка уже стояла на крыльце, и в лицо ей бил ветер, напитанный влагой. Мать ее загоняла кур, отец сгребал под навес разложенное во дворе для просушки сено, ей кричали что-то, но она не слышала. Блеснула молния, взревел гром. Испуганная бабушка попыталась затащить внучку в дом, но та не поддалась: уселась, как птица, на перила крыльца, вцепилась в них побелевшими от напряжения пальцами и смотрела поверх забора туда, где резкая линия горизонта лежала меж чернотой тучи и яркой зеленью поля. Рухнул стеной небывалый ливень, стремительно потекли по тропинкам и межам ручьи, несущие на спинах яркую белую пену.

Внучка сидела и смотрела, сбросив на пол рубаху, которую вышедшая на крыльцо мать набросила ей на плечи для тепла. Она ушла в дом лишь тогда, когда гром превратился в далекий отзвук, молния почти растаяла на фоне побледневшего от страха неба, а дождь стал мелким и слабым.

На следующее утро внучка встала проводить деда с бабушкой на ярмарку. Она стояла у телеги и молча смотрела на ярко-желтый песок, намытый на дорожку дождем. Песок был гладким, блестящим и словно заплетенным в небрежную косу.

– А можно, я тоже поеду? – спросила она вдруг, и дед согласился.

Ярмарка была большой: Перхурово всегда было популярным дачным местом, а за последние десять лет еще больше выросло, принимая бездомных, ищущих крова и работы, людей.

Большие, крытые двускатными крышами лотки для товаров ставили посреди поля на окраине села. Цвета ярмарки в те годы были спокойными: здесь торговали самым необходимым, жизнь только устанавливалась, и людям было не до красоты. Торговали солью и сахаром, тканями и домашним вином. Дед Сергей привозил мед: отец его был пасечником, в старом доме нашлись роевник, медогонка, рамки с натянутой струной да старые ульи; первый рой дед снял в лесу тем же, самым первым, летом.

Внучка сначала стояла возле телеги, потом прошлась по рядам, но, утомленная однообразием товара, скоро вернулась.

И вдруг послышались в стороне почти забытые дедом звуки гитары.

– Что там? – удивился он.

– Посмотрю, – пожав плечами, ответила внучка.

Она прошла несколько шагов и увидела кучку парней и девчонок, которые сидели на поваленном стволе березы и щелкали молочные семечки, выковыривая их из двух огромных черно-желтых голов подсолнуха.

Играл паренек – маленький и невзрачный, почти целиком скрывавшийся за крутобокой гитарой. Внучка слышала музыку впервые за десять лет, ей нравилось это полузабытое удовольствие, и вспоминался вчерашний, счастливый, вызванный грозою восторг.

Ее разглядывали, перешептываясь. Парни, которых было немного, – с жадным интересом. Девчонка с длинной черной косой жгла ее глазами, заранее готовилась ненавидеть. Маленькая рыженькая худышка почему-то хихикала; две большие, дебелые блондинки смотрели тупо и угрожающе. Но слушая нестройные звуки, что с трудом складывались в мелодию, Сергеева внучка ничего не замечала.

– Привет, – сказал один из парней. – А ты ведь не наша.

Внучка кивнула:

– Я Сергеевская, – и снова перевела взгляд на гитару.

– А что, – продолжил парень, – вы, Сергеевские, все такие красивые?

– Все, – огрызнулась она, – дай послушать!

Парень, посмеиваясь, отошел и принялся смотреть на нее со стороны, зато подошла и встала на его место чернявенькая яркая девчонка.

– Слышь, Сергеева, – шепнула она, обдав внучку едким запахом чеснока и свежего пота, – шла бы ты отсюда. Волосы повыдираю, слышь?

Сергеева внучка, ничего не ответив, глянула на парня: в ней еще играла злость вчерашней грозы. Он улыбался ей широко и открыто, а она, не вполне понимая, что делает, вдруг подмигнула и бросилась прочь, за угол ближней избы.

Парень осторожно огляделся: чернявая успокоилась, увидев, что соперница исчезла, и слушала гитару. Тогда он тоже нырнул за угол. Чтобы догнать девушку, ему пришлось бежать. Она, казалось, уже забыла о том, что сама поманила его, и спокойно шла в сторону леса, прочь от ярмарки и села.

– Привет, – сказал он, нагнав ее.

– Привет, – ответила она.

– Я – Андрей.

– Надюша…

Оказавшись с Андреем один на один, Надюша вдруг испугалась, да так сильно, что назвала себя домашним, не для всех предназначенным, именем.

Она плохо помнила остаток того дня и очнулась, когда рука Андрея, приподняв ее рубашку, нырнула за пояс широких льняных брюк.

– Ой! – она крикнула и отстранилась. Ее сразу начала бить противная, как от сильного холода, дрожь.

Было и вправду холодно: опустилась ночь, роса лежала на траве и листьях, и низки брюк отяжелели от впитавшейся влаги.

– Останься, – попросил ее Андрей. – Я обидеть тебя не хотел. Думал, ты сама меня за этим позвала.

– Я? Нет! Ты что?

Андрей пожал плечами и смущенно почесал голову. Они стояли на опушке леса, его силуэт темнел на фоне неба, еще чуть зеленоватого, хранящего следы заката.

Надюша с ужасом поняла, что не помнит, зачем позвала Андрея за собой, но потом всплыла в памяти чернявенькая девчонка с противным запахом, которая велела ей убираться. Надюша терпеть не могла, когда ей что-то велели, и первым ее побуждением всегда было пойти наперекор.

– Так что же? – спросил ошарашенный парень.

– Ничего. Пока! – крикнула Надюша и побежала в поля.

Дед Сергей с женой хватились внучки вечером. Побежали туда, сюда, спрашивали всех и каждого:

– Внучку нашу не видели? Беленькая такая. Высокая. С косой.

– Нет, – отвечали им, и только одна девица, темная, с прилипшей к сарафану шелухой подсолнуха, презрительно ответила:

– С Андрюхой она ушла, в лес, проститутка хренова. Увижу – ноги выдерну! Так и скажите ей, выдре!

Дед Сергей замахнулся было на нее рукой, но бабушка увела его к телеге.

Мать потом плакала, сидя на крыльце и вглядываясь в темноту летней ночи, наполненную тихим стрекотом насекомых.

– Что ты, – уговаривала ее бабушка, – что ты. Ты не переживай. Ну в подоле принесет, ну и что?

– Да пусть несет! – рыдала мать. – Не чужого принесет, нашего. Не случилось бы только чего. Где она? Ну где же она?

И бабушка тоже плакала, чувствуя себя виноватой.

А Надюша, боясь заблудиться в темноте, забралась на поле в стог и сладко проспала там до рассвета, а утром, осмотревшись и поняв, где дом, побежала по полю, радостно взвизгивая, когда длинные стебли, мокрые от росы, хлестали ее по голым рукам.

Андрей пришел день спустя и несмело поскребся у калитки, как десять лет назад – ньюфаундленд. Он и похож был на пса: большой, лобастый, с грустными глазами. Андрей звал Надюшу с собой, но она, привыкшая к дому, к родителям и сестрам, связанная с ними нежной и сильной любовью, не пошла. Тогда остался он.

Сначала ходил каждый день из Перхурово пять километров туда и пять – обратно. Потом Андрей и Надюша обвенчались в Масловской церкви. Весь двадцатый век церковь стояла разрушенная, без креста и звонницы, обросшая березками, семена которых забросил на уступы стен ветер. Кирпичи осыпались, штукатурка лежала на загаженном полу густым слоем, голуби, забравшись на хоры, выводили рулады дрожащими от страсти голосами, и два печальных ангелочка, два пухлых крылатых младенца в окружении роз, смотрели вниз с потолка, на котором сохранился фрагмент красивой когда-то росписи.

На третий год появился вдруг в Маслове неизвестно откуда батюшка, собрал прихожан, церковь очистили, отремонтировали и вновь освятили. Она стала средоточием жизни, в ней снова женились, крестили детей и провожали в последний путь близких. А где же еще было это делать?

Мать переживала, что поженились дети очень скоро, и союз их окажется непрочным. Но вышло по-другому: Андрей любил Надюшу всю жизнь, словно завороженный ее внутренней силой и скрытыми душевными грозами.

Так в Сергееве появился второй дом. И то ли вдохновленные примером Надюши, то ли природой созданные для того, чтобы объединять и быть вместе, сестры привели своих мужей в Сергеево и стали рожать дочек. Мальчики рождались тоже, но крайне редко, и именно они, бывало, уходили жить в другие села.

2. Сафари

Сгорали в камине дрова, Москва шумела за окнами – выжившая, очистившаяся от скверны и бесполезного сброда, населенная людьми полезными и важными, экологически чистая и высокотехнологичная, окруженная надежной защитой.

Комнату обычной московской квартиры наполнял золотистый свет ранней осени. Чистый и прозрачный, он казался искусственным, словно был специально очищен, доставлен, отмерен точно по объему и аккуратно расправлен по углам.

Хозяин комнаты, сын министра обороны, взял в руки бокалы с коньяком и шагнул к своему приятелю. Сын был высок и худ, а когда ходил, неизменно склонялся вперед, так что походил на подрубленную, начавшую падать корабельную сосну. Его отличал высокий лоб, лоснящийся, гладкий, похожий на наполненный густой жидкостью пузырь, а также подбородок, такой маленький, что казалось, будто нижняя его губа плавно перетекает в шею. В приятели себе он выбрал актера, человека куда более симпатичного, но бедного и зависимого. У актера были светлые густые волосы, голубые глаза и неплохая фигура, поддерживаемая ежедневными занятиями в тренажерном зале. Сыну министра нравилась мысль, что он, как и положено человеку властному, держит при себе шута для развлечений и приятного времяпровождения. Правда, при приятеле он этой мысли не озвучивал.

Обоим было немного за тридцать. Они подняли бокалы, чокнулись и уселись в кресла у камина.

– Я, наверное, женюсь на Алине, – задумчиво сказал актер и посмотрел на приятеля, словно ждал от него одобрения.

– Ну и зачем, Лень? – сын министра покачал бокалом, и коньячные маслянистые капли потекли вниз, оставляя на стенках прозрачные, похожие на арки, разводы. – Зачем?

– Ну, так… А потом: семейным доплачивают. И за детей тоже.

– Я бы сам доплачивал, лишь бы Ноннку от меня убрали! Как она меня достала! Ты не представляешь! Ноет и ноет, ноет и ноет…

– О чем?

– А! – сын министра раздраженно махнул рукой, едва не расплескав коньяк. – Ноннка дура. Подумаешь, аборт? Кто не делал аборты?

– Да, Виталь, даунята появляются все чаще. Это грустно, но что поделать?

– Да она благодарна должна быть, что вовремя увидели отклонения. Ты представляешь, врачи разводят руками: они все чаще ошибаются. Ты посмотри, сколько в Москве теперь дворников: улицы вылизаны дочиста, даже противно.

– А Нонна?

– Рыдает, заламывает руки, повторяет все, что видела в кино, как обезьяна… Сначала хоронила его, как живого, вопила, что успела полюбить. Чего там любить? Комок слизи, и все. Я видел после операции. Теперь боится беременеть, но ребенка очень хочет. А еще наша кухарка дауненка родила. Ноннка решила – плохой знак, нормальных детей ей, мол, не увидеть, и теперь жизни мне нет.

Виталий морщился, словно рассказывал о чем-то мерзком, даже отставил в сторону бокал, будто боялся осквернить благородный коньяк. Догорал камин, тлели в нем черно-красные, с золотом, угли. Вечерело, свет в комнате из золотистого превратился в серый.

– Ну, может, мне повезет… – Леня прервал молчание.

– Зато я купил себе Змея, – откликнулся Виталий. – Повод убежать из дома.

– Он что, и в самом деле так хорош, как говорят?

– Лучше!

Леня завидовал Виталю: немного, самую малость. Змеи были ему недоступны, как и многое другое. Но зависть его не была черной, хотя и рождала порой мстительные мыли: а вдруг, думал Леня, у него родится нормальный ребенок?

Когда Леня регистрировал в мэрии брак, Виталий не пришел. Казалось, он брезговал актерским обществом, недорогим платьем невесты, скромными закусками и свадебным поездом, состоящим из двух взятых в прокат машин и микроавтобуса.

Алина скоро забеременела.

– Не вижу никаких патологий, – осторожно сказала врач. И по анализам, и по УЗИ все в порядке… Но вы же знаете, что мы диагностируем далеко не все…

– То есть, может родиться даун? – спросила Алина, вцепившись в руку мужа.

– Нет, не даун. Болезнь Дауна давно известна и поддается ранней диагностике. Но число отклонений в развитии нервной системы стало столь разнообразно, что мы только разводим руками, – и врач развела руками, иллюстрируя свои слова. Алина оторопело разглядывала страшные плакаты по стенам. На них был изображен красно-синий человеческий мозг в разрезе и лица больных детей: с тупыми, близко посаженными глазами; слюнявыми губами, оттопыренными и припухшими; с узенькими лбами.

– Не бойся, – шепнул ей Леня. – Я знаю, все будет хорошо. Я точно знаю.

Алина отвела глаза от плакатов, посмотрела на мужа и вдруг почему-то поверила ему. Может быть, потому, что очень хотела верить.

– Да, все будет хорошо, – шепнула она, и даже врач, уловив чутким ухом шепот, ободряюще улыбнулась.

Они вышли из клиники, взявшись за руки, как не ходили никогда в жизни, потому что познакомились уже взрослыми, а это выглядело слишком по-детски. С неба падал мягкий тихий снег, было безветренно и не слишком холодно, и деревья казались нарисованными на полотне города осторожными сизыми мазками. Машины бесшумно скользили над дорогой, люди шли по своим делам, из кафе пахло свежими булочками. Жизнь казалась им прекрасной в тот день, а потом начался кошмар.

Нервная система ребенка оказалась неразвитой. Он умер спустя полчаса после рождения, потому что не мог переваривать пищу и неправильно дышал.

Ребенка унесли сразу, как только он родился. Почуяв неладное, Алина стала биться и кричать, требуя к себе малыша, но мощная санитарка, склонившись над ней, прижала ее к кровати и сделала успокоительный укол. Плацента отошла плохо, Алину чистили, а спустя полгода оказалось, что она стала бесплодной.

– Вот и хорошо! Вот и хорошо! – твердила Алина в исступлении. – Не буду уродов рожать, так мне и надо! Так мне и надо!

Она истерила сначала, потом поутихла, стала задумчивой и мрачной, а потом Леня вытащил ее из петли. Она повесилась за секунду до того, как он пришел домой с работы. Попытка не была демонстративной: после смерти ребенка Алина жила только эмоциями, почти не думая, импульсивно принимая большие и маленькие решения, и он понял, что жена вполне могла бы накинуть веревку на крюк в любую другую минуту. Просто сложилось так, что он успел. А удачно сложилось, или нет… Он боялся задавать себе этот вопрос.

После больницы Алина плакала, съежившись в объятиях мужа, и Леня почти любил ее снова: такую беззащитную и зависимую.

– Мне стало лучше. Честное словно, стало лучше в тот день. И я подумала: вот будет здорово, если я приготовлю ужин. И на работу – за ужином я хотела поговорить с тобой о том, чтобы снова выйти на работу. Играть в театре, на сцене. Пусть маленькие роли, пусть "кушать подано", но снова приходить в театр, подниматься по лестнице, гримироваться, снимать с плечиков отглаженные платья, проходить по темному коридору и стоять за кулисами, ожидая своего выхода… Я оделась и вышла в подъезд. Я спускалась, пересчитывая деньги в кошельке, мечтала купить вина и сыра, и кусочек мяса, чтобы поджарить на гриле. И тут вдруг из квартиры на втором этаже вышла женщина с ребенком на руках, и он кричал, был красным и кричал! А наш малыш только пискнул, когда родился, тихонечко, жалобно, мне даже не дали его подержать, я даже не смогла утешить его, поцеловать, чтобы ему не было так больно, обнять, чтобы он не боялся умереть, чтобы умер не один!

Она плакала все сильнее и сильнее, корчась на диване, словно гусеница, брошенная в огонь, но сгорала чертовски медленно, отравляя мужу жизнь; он боялся идти домой, а сдать ее в психушку было жалко, но она ныла и ныла, и Леня стал понимать Виталия.

Камин все так же горел, но свет в комнате на сей раз был весенним, зеленоватым. Леня сидел у огня, опустив голову, вцепившись в волосы. Виталий стоял над ним, склонившись больше, чем обычно. Его лоб покрывала испарина, словно закончилось трудное для него дело. Виталий очень боялся, что его друг, которому не повезло родиться в приличной, богатой семье, вдруг окажется более удачливым в другом; что будет у него женой красавица-актриса, на которую заходит посмотреть сам президент, и что родится у них здоровый ребенок. А здоровых детей все еще рождалось немало. И вот теперь Виталий чувствовал мрачное удовлетворение от того, что и вправду не деньги и не их отсутствие определяют меру человеческого счастья.

– Не плачь, мужик, – проговорил он. – Хочешь, я покатаю тебя на Змее?

– А в чем смысл?

– Там все другое. Там лес: настоящий, дикий. Стволы, как дома. Ты такого не видел, лесопарковая зона наша – тьфу! Там реки разливаются, и ширь такая, что дух захватывает. Там скорости и расстояния, в Москве такого не ощутить. Там охота, кровь кипит! И бабы там – настоящие, не чета истеричкам нашим, кровь с молоком, живые, теплые. Хочешь с нами? Соглашайся, пока зову. Никто тебе такого не предложит, кому ты нужен, актер? Иди к жене своей, репетируй диалог со стонущим призраком, сходи с ума, Гамлет! Ты этого хочешь?

– Нет.

Леня никогда прежде не видел Змея вблизи. Было жутковато находиться рядом с громадиной, закованной в броню из бурого с металлическим оттенком сплава. Гибкое тело змея было свито кольцами, голова, в которой помещалась кабина для пилота и двоих пассажиров, лежала сверху, словно гигантская гадина откинула ее назад, замахиваясь для броска.

Цепляясь за чешую, к которой приделаны были невидимые с первого взгляда скобы, Виталий полез вверх, за ним – министр образования, только вчера занявший пост безвременно ушедшего из жизни отца. Леня, поколебавшись, отправился следом.

– У медиков был? – спросил Виталий, не глядя на Леню: склонившись над пультом управления, он проверял настройки.

– Был, – ответил тот.

– Точно? – переспросил, настаивая, Виталий. – А то у них там… Болячек всяких: синюшная лихорадка, прыщи – вроде ветрянки, только хуже, ну и венерические… Каждый год у них что-то новенькое вылезает. Без защиты никак.

– Был, – хмуро подтвердил Леня.

– Смотри. Дело твое. Ну, поехали?

Молодой министр кивнул, а Леню, кажется, никто не спрашивал. Голова Змея немного приподнялась и замерла. Где-то внизу, шурша и лязгая, разворачивались кольца проснувшегося туловища. Поднялась стена эллинга, блеснула солнечными бликами гладь Москва-реки и, подняв сотни брызг, Змей скользнул в воду. Леня увидел радугу, запутавшуюся в завесе водяной пыли.

Они нырнули почти сразу и погрузились в облако поднятого со дна ила, потом свернули в длинный, выложенный плиткой и освещенный тусклыми матовыми фонарями тоннель. Вынырнули за городом и увидели покрытые травой берега, ивы, опустившие до воды обессилевшие плети ветвей, и темную бесконечную полосу леса на горизонте.

Приблизился правый берег, крупная змеиная голова раздвинула камыши, и темно-коричневая упругая шишка стукнула в стекло прямо напротив Лениной головы. Плеснула вода, и змеиное тело, как волна, захлестнуло пологий берег. Они выползали медленно, словно Змей наслаждался предвкушением свободы. Потом он вдруг вытянулся, рванулся вперед, и травы хлестали его по подбородку, с которого все еще стекала речная вода.

Леша обернулся назад и сквозь прозрачный затылок с восторгом смотрел, как стремительно извивается змеиное тело, как бурые петли появляются слева и справа, и как травы гибнут под весом гиганта.

– Ну, как тебе? – спросил, усмехаясь, Виталий.

– Это нечто! – выдохнул Леня. – Такая скорость!

– Сто километров в час по пересеченной местности, – ответил Виталий и, вытянув руку, погладил потолок, словно хотел приласкать зверя хоть изнутри.

– Как он вообще движется? Чудо просто!

– Как обычная змея. Вес постоянно перераспределяется, с поверхностью контактирует всего несколько точек, плюс строение чешуи, которая обеспечивает необходимое трение. Чешуя – это вообще нечто. Можно подкрадываться. Хочешь?

Не дождавшись ответа, Виталий переключил режим. Тело позади них вытянулось в струну, опустилась голова, и Леня понял, что они ползут медленно-медленно и совсем бесшумно.

– Чешуйки отталкиваются от земли, – зашептал Виталий, словно мог спугнуть змеиную добычу, – и мы ползем очень-очень тихо.

– А почему Змей? Почему не вертолет?

– Да с вертолета разве можно все увидеть так близко, разве можно почувствовать?..

– Что?

– Жизнь, Ленька, жизнь!

Виталий снова пустил Змея вперед, открыл окно, в кабину ворвался свежий, наполненный запахами ветер, и почему-то сразу показалось, что в городе такого ветра нет и быть не может.

– А потом, – насладившись ветром и скоростью, Виталий развалился в кресле и принялся рассуждать, – он безопасный и устойчивый – это раз; может пролезть туда, куда вездеход не пролезет – два; препятствия преодолевает на раз – три; процессор в башке у него новейший, просчитывает варианты за доли секунды – четыре. Только это ерунда. Знаешь, что главное в нем, Лень?

– Нет. Что?

– Это круто! Это, на хрен, так круто, что круче и быть не может!!!

Виталий орал, молодой министр довольно улыбался, с превосходством посматривая на необстрелянного спутника, а потом вдруг сзади что-то громыхнуло и взорвалось, раскатилось по полям эхом чудовищной грозы, заставило Леню вскрикнуть и прикрыть локтями голову.

Виталий хохотал.

– Что это?! – крикнул полуоглохший Леня.

– Я же говорил, что это круто! – крикнул Виталий в ответ. – Это погремушка!

– Зачем она?

– Просто так! Просто это здорово! И еще – смотри!

Что-то тонкое и красное метнулось перед лобовым стеклом, затряслось, втянулось обратно…

– Язык? – спросил Леня.

– Красота, да?

А потом поднялись стекла окон, блеснула на них тонкая свинцово-серая пленка, и мир впереди на секунду стал красно-желтым, а потом сразу черным и дымным. Морок рассеялся, Леня увидел на много метров вперед выжженную землю.

– Ну и другое оружие есть, – сказал Виталий будничным тоном, а министр зашелся в приступе беззвучного хохота.

Они неслись по полям, перемахивали тоненькие нити ручейков. Потом вонзились в плотную зеленую с коричневой основой ткань леса и принялись лавировать меж стволами, почти не снижая скорости, проползали под поваленными, косо лежащими стволами, подминали под себя кучи валежника, с легкостью переваливали через высокие, метра в полтора, поросшие мхом камни.

Бешеная скачка в кабине почти не ощущалась, и только быстрая смена картин за окном говорила о скорости. Так прошел час, и Леня вдруг понял, что привык, что скучает и тяготится видом темной зелени, бурых однообразных стволов и редких вспышек яркого красного или желтого мха.

Виталий и министр что-то лениво обсуждали, склонившись над картой на мониторе. А Леня вдруг, неожиданно для себя, широко зевнул.

– Что, скучно стало? – обернулся к нему Виталий.

– Да. Нет. Да нет, не скучно… Так. Просто.

– Ладно. Ты же не думаешь, что мы тут просто носимся, как придурки?

– Не думаю. Не знаю. А что, еще что-то будет?

– Будет, – Виталий осклабился. – Сейчас приедем на место, и там все будет.

– А… что там будет? – осторожно спросил Леня.

– Девки, Лень. Много баб и другая всякая развлекуха!

– Они нас что, ждут?

– Нет, не ждут. И в этом суть!

– То есть мы…

– Да, Леня, да!

– Но как же? Разве так можно? Они же люди…

– А ты видел их, этих людей?

– Конечно, нет.

– Дикари, уроды. Тупые уроды, грязные, моются только по праздникам. Читать-писать не умеют, верят во всякий бред. У них там попы власть захватили – те хоть чего-то соображают. А эти дурачки ведутся. Называть детей стали по святцам. Дормидонтами и Евстахиями. Цари у них появились. Что ни деревня, то царь! Своего ума – чуть. Ладно, на месте разберемся. Тебе понравится!

Они скользили по лесу, и тень Змея бежала рядом с ними – расплывчатая, нечеткая, рожденная солнечным светом, растерзанным кронами деревьев. Потом теней стало две, чуть позже – три и четыре, и Леня с изумлением обнаружил, что такие же Змеи – зеленый, оранжевый и черный – несутся теперь с ними бок о бок. Послышался тихий, отдаленный стрекот, и, выглянув в открытое вновь окно, Леня увидел в просветы между ветвями деревьев темные кляксы вертолетов личной охраны.

– Прикроют нас, – пояснил Виталий. Он стал вдруг деловитым и серьезным, и Леня понял, что они приближаются к цели. Ему перестала нравиться эта прогулка, однако он не смел пикнуть, осознавая меру власти и жестокости людей, что сидели возле него.

– Ты, – наклонился к Лене министр, – на месте делай, что хочешь, только в Змее не сиди. Он у нас перейдет в режим ожидания. Понял?

– Понял, – смирившись, ответил Леня.

К деревне подползали тихонько, на брюхе. Скрывались за пышными кустами, и огромные пахучие шапки сирени скользили по стеклам кабины, оставляя на них прилипшие маленькие цветы. Возникла на лобовом стекле проекция, Леня видел теперь деревню сверху, видел, как оплетают ее четыре громадных змеиных тела, свиваются венком, поблескивают матовой чешуей…

Кольцо не было сомкнуто, когда их заметили, но люди не бежали прочь из деревни, они кинулись в свои дома: выводили на улицу стариков, выносили детей. А потом бежать стало поздно. Змеиные тела сомкнулись, угрожающе поднялись тупые, лобастые головы. Виталий нажал кнопку, и из пасти Змея ударила струя огня. Загорелся сенной сарай. Превратилась в прах крыша, пучки тлеющей соломы полетели вверх, сияя красными искрами огня.

Истошно кричали женщины.

Громыхнул, пугая, хвост одного из Змеев.

Виталий и министр выскочили из кабины, Леня прыгнул следом, и в лицо ему ударил жар догорающего сарая, в легких засвербело от терпкого, едкого дыма, а когда стало можно смотреть, оказалось, что вся деревня заполнена людьми, что толчея, как на рынке, и мир превратился в черно-белый. Это охрана покинула вертолеты. Светлые, желтовато-серые льняные одежды деревенских мешались с чернотой бронежилетов пришлых, и на этих сменяющих друг друга клетках разыгрывалась кровавая партия.

Деревенские хотели бежать и тщетно карабкались по скользкой броне змеиных тел, пока их не сбрасывали оттуда охранники. Другие прятались по домам, и солдаты вытаскивали их наружу, пинали ногами, тянули за волосы, волокли за одежду. Мужчины пытались драться, но их, безоружных, одолевали, смеясь, и долго били. Пришлые жгли дома; войдя в раж, резали скот.

Воздух, казалось, стал плотнее и гуще из-за криков, стонов и запахов: горелого и чего-то еще, кажется – крови. Леня смотрел на все это широко раскрытыми глазами и вдруг понял, что только он один не надел бронежилета и шлема, и стоит теперь посреди побоища, как в центре урагана, беззащитный и мягкий, будто черепаха без панциря. И в момент, когда он это осознал, из дыма и копоти вывалилось на него перекошенное, заросшее бородой лицо в потеках свежей крови. Рот, раскрытый в крике или разорванный в борьбе, казался черной дырой. Что-то острое, светлое, несущее на себе солнечные блики, было нацелено прямо на Леню. Он не успел испугаться, а только слегка наклонился, втягивая живот – на доли секунды отдаляя миг, когда неизвестное острие вонзиться в него, но вдруг черная тень заслонила желтые блики, и страшное лицо исчезло.

Леня тряхнул головой, пытаясь отогнать ужасный морок, и увидел, что человек лежит на земле и смотрит в небо остановившимися глазами. В руке убитый все еще сжимал рогатину, ярко-желтую, словно только что выструганную. Над ним с ножом, с которого стекала кровь, стоял Виталий, по-обычному склоненный вперед, качающийся, как ветка на ветру, опьяненный всеобщим ужасом и только что совершенным убийством. Потом он очнулся, тряхнул головой и вдруг разразился полузвериным оглушительным рыком: "Ррррррааааа!!!" В ответ раздался гром змеиного хвоста.

Потом все как-то сразу стихло, и даже дым стал стелиться по земле, словно склонился, устав от стремительного, выматывающего поединка.

Охрана черным квадратом окружила одну из изб. В узком мутном окошке виднелось озлобленное мужское лицо. Откуда-то еще доносился горький разноголосый бабий вой.

Леня в растерянности оглянулся и увидел, как из темного проема манит его длинная рука Виталия. Он пошел туда и оказался в просторном сарае. Здесь было прохладно и пахло сеном, а не гарью; правда, в углах маячили темные фигуры автоматчиков. У дальней стены, под слуховым окошком, из которого лился рассеянный солнечный свет, стояли деревенские девушки. Они молчали, скованные страхом, и почти не двигались, лишь утирали украдкой мокрые от слез, измазанные копотью лица. Их волосы были растрепаны, так что вокруг голов получалась пронизанная светом дымка, похожая на слитые в одно нежное свечение нимб.

Виталий расстегнул защитный шлем и, сорвав его с головы, разлохматил рукой слипшиеся от пота волосы. Потом, поведя плечами, сбросил на землю бронежилет, и тот мягко упал в кучу свежей соломы. Рядом с ним снимали доспехи другие мужчины.

Виталий взглянул на Леню и, ухмыльнувшись, подмигнул. Затем пришлые двинулись к девушкам. Те в испуге жались друг к другу, наклоняли головы, прятали лица в волосах, горбились, закрывались руками, подбирали и прижимали к себе клоки рваной одежды, но их выволакивали вперед, безжалостно рассматривали в свете, струящемся из высокого окошка, пихали назад или уводили в сторону, в стог сена, где слышались уже мольбы, стоны, плач и неясные звуки тщетной борьбы.

Виталий тоже выбирал себе девушку. Он долго колебался между двумя – Леня видел это, потом рывками содрал с них, плачущих, одежду и стал трогать и мять, словно выбирая товар на рынке.

Лене стало противно. Он чувствовал странную наполненность: что-то гудело и ворочалось у него в груди, сталкивалось, разбивалось, стекало по ребрам прогорклым жиром. Он дрожал от возбуждения и страха, от запаха крови и от стонов молоденьких дев. Он был в ужасе от происходящего, хотел бежать, но в то же время не мог не смотреть, не мог не наслаждаться обуявшей всех яростью. Так путник, застигнутый грозой в полях, поднимает, забыв об опасности, голову и смотрит в восхищении на бушующую стихию.

Три девушки, которых не захотел пока никто, со страхом смотрели на Леню. И он, перехватив этот взгляд, испугался, что не выдержит, что, переступив через себя, сделает невозможное. Он бежал из сенного сарая, обуреваемый желанием вернуться. Он несся по кругу, провожаемый взглядами охраны, и повсюду натыкался на змеиную броню, на раскачивающиеся гигантские морды с бьющими по воздуху языками, на дрожащие, громыхающие хвосты. Потом вдруг возник перед глазами огромный сиреневый куст и, нагнувшись, Леня нырнул внутрь. На него пахнуло свежестью, словно куст хранил запах вчерашнего дождя, а потом голова уперлась во что-то мягкое.

Леня поднял глаза: перед ним сидела девушка. Сирень росла в этом месте четырьмя раскидистыми кустами, и у их корней образовалось что-то вроде маленького шалаша, прикрытого со всех сторон густой зеленой кроной. Девушка пряталась здесь от пришлых людей, и когда все стихло, ей показалось, что спасение близко, но тут вдруг возник перед нею Леня. Она побоялась вскрикнуть, чтобы не накликать на себя еще большей беды, закусила рукав, борясь со страхом. Ей некуда было деться: чужак навалился на нее, всем своим весом прижал к земле. От неожиданности мужчина замер, и она, оправившись от первого испуга, смогла его рассмотреть. Он оказался не таким страшным: и голова не была черной, большой и блестящей – девушка с испугу не поняла, что это только шлемы, – и в крови он испачкан не был. Мужчина прижал ее к земле. Такой живой, теплый, тяжелый, в то же время он был одним из тех, кто вылез из пасти холодного потустороннего змея. У него были блестящие голубые глаза и красивые светлые волосы, лежавшие ровными волнами. Он пах обманчиво и неясно: то ли сладко, то ли по-мужски тяжело и терпко, но не обычно, не потом, не грязью и не болезнью. Секунду спустя ей показалось, что это архангел, посланник самого Бога спустился на землю спасти ее из населенного змеями ада. "Он не желает мне ничего плохого, – подумала девушка. – Он закрыл меня, защитил. Он любит меня, наверное". Верить в это, наверное, было легче, чем бояться, все время бояться и медленно сходить с ума от иссушающего ужаса.

Леня молчал и не двигался. Он ощущал под собой легкое шевеление женского тела, видел тонкую руку, прикрывшую лицо, и прядь иссиня-черных волос, стекавшую со лба, как ручеек. Он видел глаза: яркие, блестящие, глядящие со страхом. Но утекали мгновения, страх уходил, и на место его приходили восторг и покорность, мягкая женская покорность. Никогда в жизни не видел Леня таких глаз, и именно это выражение подчинения и готовности родило в нем наконец назревавший взрыв. Он вытянул руку назад и нащупал край ее длинного сарафана, потянул материю вверх, провел по обнаженной ноге ладонью. Глаза девушки распахнулись, но она не издала ни звука и только сильнее вцепилась зубами в рукав.

Леня взял ее руку, отвел в сторону, и она, поняв, тихонько застонала. Он принялся целовать ее страстно и яростно, всю: лицо, руки, волосы; разорвал на груди сарафан, сжал острую, едва развившуюся грудь с темным пятном соска и застонал от предчувствия наслаждения. Она была не такая, по-особому пахла: не кремами, не мылом и духами, а чем-то резковатым и терпким, и от волос ее шел густой аромат травяного отвара.

Прошел год, Лене почти удалось забыть ту вылазку, а на новые его не звали. Но настал май, и сирень расцвела пышными шапками. Вспомнились вдруг запахи только что распустившихся цветов, земли, напитанной влагой, волос, вымытых в травах.

– Виталий, – сказал он, набрав номер, – ты можешь отвезти меня туда снова?

Вертолет опустил его в километре от деревни, и Леня, держа курс на видневшиеся вдали крыши, пошел полем. Он сбивал рукой головки цветов, поднимая в воздух пух одуванчиков, рвал пучками траву, пока не порезал ладонь. Он злился, потому что не знал, зачем идет.

Тот же куст сирени, сводящий с ума знакомым запахом, приютил его.

Деревня выглядела пустынной. Леня смотрел долго-долго, обрывая в досаде крупные листья, похожие на зеленые сердца, а потом вдруг увидел ее. Она была точно такая же, как и год назад: неуверенная, медлительная в движениях, словно чем-то испуганная… Она не вызывала больше желания, даже напротив, показалась Лене отталкивающей, но он, тем не менее, пошел следом как на веревочке, рискуя быть замеченным, и замер под окном избы, в которую она вошла.

Там, внутри, было темно. Виднелся длинный темный стол посреди комнаты, пестрели на полу половики, белела в глубине избы русская печь. Глубокая люлька раскачивалась, подвешенная за веревку ко вбитому в потолок крюку. Возле люльки сидела на лавке маленькая девочка в сарафане и лаптях. Глядя на вошедшую девушку, она сонно потирала глаза: видимо, звук открывающейся двери заставил ее проснуться.

Девушка подошла к люльке и взяла оттуда крохотного младенца. Он крехал, тянулся ручками к мамкиной груди и нетерпеливо бил по воздуху ногами, а потом, найдя сосок, зачмокал и блаженно затих. Леня смотрел на это с изумлением и восторгом. Ему плевать уже было на женщину. Крепкий здоровый малыш завладел всем его существом, его мыслями и чувствами. Он и сам не подозревал, как хочет иметь ребенка.

Когда мать стала класть сына в колыбель, Лене захотелось крикнуть: "Нет! Я хочу его видеть!" – и он едва сдержался.

Потом девушка ушла. Ребенок в люльке лежал тихо-тихо: видно, насытившись, уснул. Девочка, качнув корзину раз или два, прилегла на лавку и задремала.

Тогда Леня вошел в дом: просто взял и вошел, не таясь, не скрываясь. Громко скрипнула и, закрываясь, хлопнула дверь. Девочка, провалившаяся в сон, только бормотнула что-то неразборчивое и махнула рукой, словно хотела прогнать муху. Леня взял из колыбели сладко спящего младенца и вышел из избы, покачивая его на руках и прижимая к себе.

– Ух ты! – сказал, увидев его, пилот вертолета. – Вот это круто!

Качнулись и уплыли вниз деревья, деревня мелькнула внизу россыпью волглых бурых щепок. Леня бросил на нее прощальный взгляд и вдруг осознал, что наделал. Он ощутил тяжесть спящего ребенка, вгляделся в его личико, поразился тому, как непривычно, не по-взрослому, шевелит он губами. Леня никогда в жизни ничего не крал. Больше всего сейчас ему хотелось отдать кому-нибудь малыша. Он в растерянности оглянулся, но за окнами было лишь синее небо – пространство без опоры.

Его состояние было странно ему самому. Все время – и когда крал ребенка, и пока летел в Москву, и когда пришел домой и с облегчением вручил сына похожей на заводную куклу безразличной ко всему жене, делая ее, невменяемую, соучастницей, – он не чувствовал ровным счетом ничего, хотя видел и запоминал все до малейшей детали. Он даже лицо той спящей девочки мог бы нарисовать по памяти точь-в-точь таким, каким оно было.

Алина взяла ребенка. Лицо ее в первые секунды не выражало ничего. Потом слабый интерес скользнул по нему, как пробегает по берегу морская волна, гонимая легким бризом. Потом вдруг узнавание захлестнуло ее целиком. Она сделалась как одержимая, и Леня сначала отшатнулся от жены, а затем рванулся к ней, горя желанием выхватить драгоценного ребенка из ее рук.

Но она вцепилась в младенца, как утопающий – в соломинку, как ведьма – в метлу, как приговоренный – в руку палача.

– Ну вот, ну вот, – она шептала, кричала и плакала, и все это сразу, все вместе, переходя от тона к тону неожиданно и страшно. – Я же знала, что тебя вылечат! Я знала! Мой маленький, хороший мой. А-а! А-а! А-а!

Леня закрыл уши, не в силах слушать; ушел в другую комнату, лег на диван, уткнувшись лицом в подушку, смирившись с потерей и этого малыша. Внутри стало пусто, звуки отдавались странным эхом: то ли в комнате, то ли у него в голове. Леня не знал, что на самом деле слышит, а что ему только кажется – даже не пытался разобраться в этом, приняв неизбежное и роковое, отпущенное ему судьбой горе, но, вроде, в какой-то момент в полусумасшедшее бормотание и плач жены вплелся детский крик: сильный, с надрывом… Потом все стихло, и стихло надолго. Тишина била по ушам, как врач бьет по щекам больного, которого надо привести в чувство. Леня поднялся, чтобы пойти посмотреть. Жена сидела на кухне на небольшом, шатком табурете, привалившись спиной к узкому ребру подоконника. Ребенок, прижавшись к ней всем телом и ухватив ее за грудь маленькой, сжимающейся от наслаждения ручонкой, сосал молоко.

– У тебя есть молоко? – удивился Леня и понял, что удивление – первая его эмоция за долгие часы.

– Конечно, – она ответила ему диким, полусумасшедшим взглядом, – когда женщина рожает, приходит молоко. Разве ты не знал?

– Знал, – ответил он и вышел из кухни.

Он видел потом, как жена моет сына в ванной и протирает каждую его складочку махровым мягким полотенцем, видел, как она укладывает ребенка спать в кресле с высокими подлокотниками, в гнезде, свитом из пеленок и простыней, слышал, как поет колыбельную чистым и звонким, как во времена ее царствования на сцене, голосом.

Не зная, что делать, Леня улегся спать. Они с Алиной давно не спали вместе, причем это она покинула супружескую кровать, предпочитая проводить ночь на диване. Она и сейчас устраивалась там. Леня долго прислушивался к звукам спящего дома, пытаясь уловить что-то новое и, так ничего и не услышав, заснул. Проснулся он ночью, от того, что Алина присела рядом. Свет уличного фонаря падал ей на лицо, и Леня вдруг с удивлением увидел, что в ее глазах нет ни следа безумия. Она была такой, как до родов, и даже волосы легли вдруг по-прежнему, мягкими волнами, как ей всегда очень шло.

Алина подняла руку и легонько погладила мужа по щеке.

– Леша, – прошептала она, – это ведь не мой ребенок, да?

– Да, – ответил он, понимая, что врать сейчас нельзя.

– Я проснулась и вдруг поняла, что это не может быть он… Так много времени прошло. Я посчитала по календарю: больше года. А помню отчетливо всего два-три дня.

– Тебе было трудно.

– Очень трудно. Откуда ты взял его?

– Я украл его. Для тебя. Ради тебя. Там, за Садовым кольцом. Попросил Виталия – он выделил вертолет.

Ему было трудно лгать – лгать своей прежней, любимой жене. Но Алина словно и не замечала фальши в его голосе.

– Спасибо, – жена скользнула под одеяло, прижалась к нему всем телом: они часто лежали так и разговаривали часами – раньше, много-много раньше. – Он такой красивый. Я так его люблю! Представляешь, у меня даже появилось молоко… Как такое могло выйти? Леня, хоть он и не наш, мы же все равно будем любить его, как родного?

– Конечно, – ответил он и поцеловал жену в рыжую макушку, пахнувшую шампунем. Это был знакомый, мягкий запах, и Леня снова любил его больше, чем аромат травяного отвара и цветущей сирени. Алина подняла глаза, и в них он увидел небывалую прежде смесь страха и покорности.

– Я люблю тебя, – сказал Леня.

– И я тебя люблю, – ответила она.

В этот момент проснулся и заплакал малыш.

Виталий пришел к нему сам. Алина убежала в магазин: она все никак не могла успокоиться, покупая малышу распашонки и игрушки.

Мужчины разговаривали в гостиной, залитой солнечным июньским светом. Малыш сладко посапывал в своей кроватке, в ручке его зажата была маленькая, по возрасту, погремушка.

Виталий ходил по кругу, хмурился, нервно покашливал и то и дело останавливался посмотреть на ребенка, а один раз даже приподнял кружевную пеленку, которой тот был прикрыт.

– И что, он точно твой?

– Точно мой. Вчера получил результаты экспертизы.

– Алина знает?

– Нет, конечно. Зачем ей знать?

– Здоровый?

– Абсолютно. Была парочка инфекций, но ничего серьезного, подлечили без последствий. А что ты хочешь? Там же совершенная дикость, заражаются друг от друга чем ни попадя.

Виталий, словно не поверив, опять подошел к младенцу, наклонился, всматриваясь в личико, еще раз приподнял пеленку, отчего ребенок, не просыпаясь, недовольно захныкал.

– А ментам как объяснил?

– Сказал, что был за городом на прогулке и нашел брошенного ребенка. Подождал, мать не появилась, и я решил его спасти. И теперь прошу оформить над ним опеку, потому что сам женат, но бездетен. Думаешь, кто-то будет проверять?

– Да нет, конечно. Кому эти дикие вообще нужны? Они вообще по документам как люди не проходят. А знаешь, что? Это ведь мысль. Принести Ноннке ребенка, сказать: украл… Пусть думает, что усыновили чужого. Но я-то буду знать, что он мой!

И Виталий, радостно потирая руки, отошел к окну. Решение было найдено.

Часть I.

Финист

1. Перышко

Это был год гибели деревьев. Еще ранней весной, во время первых дождей под тяжестью последнего зимнего снега, слипшегося из-за потоков воды в холодный ледяной комок, надломилась верхушка росшей во дворе рябины. Надломилась, повисла на лоскуте коры и не зазеленела в апреле.

А в следующем месяце выбежал со своего двора сосед: пьяный, в исподнем, с зажатым в руке топором. Вращая бессмысленными покрасневшими глазами, оскальзываясь на черной, влажной от талого снега и дождей земле, побежал он по деревне. Собаки, поскуливая, забивались в щели под воротами, разбегались испуганные куры, мамки хватали детей и несли от греха подальше в избы. А он метался по дороге, размахивая своим топором и орал матерные слова. Наконец, не найдя, на ком бы выместить пьяную, бессмысленную, дикую злобу, он воткнул лезвие в ствол росшей возле колодца березы: воткнул и раз, и другой, и третий… Потом подоспели мужики, навалились на бузотера гурьбой, отняли топор, связали руки, повели отсыпаться в избу, к плачущей, побитой жене и испуганным детям. Алена видела все это из окна. А когда разошлись зеваки, она выбежала в одном сарафане на улицу, кинулась к березке, перевязала израненный ствол полотенцем и, плача, обняла. Позже, когда зазеленели деревья, береза воспряла тоже. Робко и несмело подернулась дымкой новорожденной листвы, однако почти сразу увяла, и во время ветра печально шелестели над колодцем жесткие желто-бурые листья. Только одна тоненькая ветка в самом низу осталась зеленой. "Ты живи, ты только живи", – шептала, глядя на нее, Алена. Ей казалось, что если береза погибнет совсем, случится что-то страшное.

Бушевали над деревней майские грозы. Дули сильные ветры, и лили дожди. В одну из таких бурь накренилась старая черемуха, вся покрытая пышным белым цветом. Она нависала над дорогой, зацепившись за землю одним только корнем, и мужики свалили ее совсем, чтобы, упав, не покалечила никого из людей. Потом распилили ствол и унесли с дороги крепкие полешки, а желтые опилки и белые, увядающие цветы видны были на обочине совсем недолго: пока не смыл их через день следующий сильный дождь.

Последняя майская гроза была самой страшной. Ветер выл всю ночь, дождь хлестал так, что прогибалась крыша, гром гремел оглушительно и не переставая, и Алена смогла уснуть только под утро, когда ливень сменился нудной бесконечной моросью. Утро встретило ее теплом и тысячами радуг, отраженных в каплях дождя, что застыли на листьях.

–Видала, что на пруду-то делается? – спросила у нее соседская девчонка Глафира.

– Нет, а что?

– Ветлу-то повалило как есть! Вот тебе крест!

Сердце защемило. Алена побежала к пруду, у которого росла вековая, раскидистая ива, расходившаяся от корня на два мощных ствола. Алена любила забираться меж ними и, прислонившись спиной к одному, а ногами упершись в другой, смотреть на пруд, на поле за ним и на легкую дымку далекого леса.

Теперь же пруд словно осиротел: широкая крона, дававшая ему столько тени, не закрывала больше воды от жгучего солнца. Стволы, отломившись от корня, упали в разные стороны, длинные узкие листья, еще молоденькие и блестящие, быстро блекли, увядая, и только одна длинная ветвь купалась в воде пруда, похожая на волосы утопленницы.

Алена заплакала, прижимая к груди руки со сжатыми кулачками. Ей казалось, что все это неспроста, что гибелью своей деревья возвещают о большой беде, и только в глубине души жила надежда: а вдруг они уступают дорогу для новой, лучшей жизни, для необыкновенного счастья?

Прошли майские дожди, наступил июнь. Ночами было душно, днем даже слабый теплый ветерок казался избавлением. Листва деревьев покрылась слоем серой пыли.

Алена много работала: пропалывала огород, помогала отцу в поле, готовила по очереди с сестрами еду. А вечером, когда скрывалось за горизонтом жестокое солнце, шла за околицу, где собирались отдохнуть и поделиться новостями все жители деревни.

Алена обычно садилась поодаль от других, мечтательно смотрела на закат и темнеющее небо, закусывала только что сорванную сладкую травинку, проводила рукой по влажным, покрытым росой листьям кустов, шлепала комаров, садившихся ей на щеки.

В тот вечер она услышала разговор, который немного ее испугал.

Говорили две пожилые соседки: тетя Варя и тетя Люба; обсуждали кого-то из соседнего села.

– Светка-то горемычная, осподи, сохрани и помилуй! – причитала вечно плаксивая тетя Варя.

– Чего? Чего? – торопила ее жадная до новостей тетя Люба, постоянно сидящая дома из-за болезни ног, синих от вздувшихся вен, и с трудом доползавшая сюда вечерами.

– Свекровь, не иначе, извести ее хочет. Ребеночка взяла и вынула.

Тетя Люба охнула и торопливо перекрестилась:

– Как это вынула, как? Господь с тобой, мыслимое ли дело?

– Известно как. А как ведьмы делают? – тетя Варя повысила голос, словно приглашая всех послушать.

– А вот, к примеру, как? – тетя Люба сморщила лицо так, что оно стало похоже на картофелину, покрытую вмятинами глазков и наростами.

– Сейчас скажу, – тетя Варя приняла серьезный и трагический вид. – Значит, так дело было. Когда сын-то ее женился, Матрена против была: ну не нравилась ей девка, и все тут! Она к сыну и так, и этак: мол, брось да брось.

– А он? – тетя Люба подбросила реплику так вовремя и к месту, словно была не простой слушательницей, а актрисой, подыгрывающей главной героине.

– А он ни в какую! – тетя Варя все повышала и повышала голос, так что слышали ее теперь все, и все разговоры вокруг смолкли. – Говорит: я лучше, мать, тебя брошу, а ее – ни за что! Ну и женился, и ушел с женой в новую избу жить. А мать-то не простила!

– Иди ты!

– Вот тебе и иди. Да и по всему видать – ведьма она, Матрена. Мне соседка ихняя рассказывала так: Светка ж беременная ходила, да уж живот совсем тяжелый был, рожать скоро. Уж и Чмыхало к ним ходила, знахарка: все готовилась ребеночка принимать.

– А свекровь-то что? – торопила тетя Люба, раздираемая любопытством.

– Так соседка вот что говорит: неделю назад напал на Светкину избу сон. Видать, старуха напустила. И говорили потом, что как уснули – не помнят: и Светка, и муж ейный. А перед тем все сороки на изгороди галдели. Муж их гонял, гонял… А они поднимутся, да опять и сядут.

– Так это точно ведьма с подружками!

– А я тебе о чем и говорю! И вот Светка с мужем уснули крепко-накрепко, да при этом Светка – на лавке, а он прям за столом, где сидел. Там и проснулся под утро. Ничего не слышал, не видел. Только смотрит: не так что-то с женой. Он ее будить, а она стонет, едва добудился!

– И чего ж?

– Стонала все сначала: мол, тяжко мне, мол, как каменный живот. А потом хватились: глядь – нету живота. Вот плоский – и все. И ребеночка нет. А под самым пузом – красный шрам, длинный, от бока до бока!

– Господи помилуй!

– Вот тебе и так.

Алена вздрогнула. Она следила за рассказом, как за небылицей: рассеянно, закусив травинку, глядя на меркнущий, закатный горизонт – но тут вдруг встревожилась. Она и верила, и не верила тому, что рассказывали, но неизвестную Светку стало жалко, и зло разбирало на свекровь. Стиснув кулаки, Алена принялась слушать дальше.

– Так как же все это вышло? – тетя Люба от нетерпения стучала по земле суковатой палкой, на которую опиралась во время ходьбы, а другой рукой держалась за сердце.

– А я тебе скажу, – тетя Варя продолжала с видом знатока, – только Светлана с мужем уснули, сороки-ведьмы тут же в трубу. Ударились об пол, стали бабами, как и были, да взяли нож. Живот разрезали и ребенка вынули. Потом крепкой ниткой дырку зашили, в сорок превратились, дитя подхватили и – только их и видели.

– Что ж делать-то теперь?!

– А что делать? Этого дитя-то не вернуть. А вот знающие люди чего говорят. В следующий-то раз, если снова беременность случится, надо мужу настороже быть. И как захочется ему спать крепко-крепко перед самыми родами – превозмочь, во что бы то ни стало! И вот как не заснет он, то увидит, как прилетят те сороки. Тогда нужно не ослабеть: дождаться, пока жену разрежут, ребенка вынут да живот снова зашьют. И вот когда схватит главная ведьма ребеночка, чтобы с йим улететь, надо выскочить да колом осинным ее проткнуть. Тогда только ребенка своего и сбережешь.

Алена слушала и шевелила губами, будто стараясь запомнить – на всякий случай.

– Ну! А попы говорят: враки это все, – отмахнулась вдруг тетя Люба. Ей обидно вдруг стало, что кто-то может знать и понимать больше нее. – Говорят, не бывает такого.

– А ты больше попов слушай, они тебе наговорят! – возмутилась тетя Варя. – Вот скажи мне: куда ребенок Светкин делся, если не было такого? И откуда шрам через весь живот, а?

– Не знаю. Да всяко бывает!

– Ты скажи еще: домовых нет. Я вот сама над Катериной смеялась: что живот у нее, безмужней, растет, а она все прикидывается, что никого у нее и не было. А потом что случилось?

– Что?

– А родила она ребеночка, да он и растворился! Говорят, это дядька домовой ночами девок спящих брюхатит. А как родят они, так растворяются детки да и переходят к папке своему под пол…

На Алену накатила тошнота. Она то и дело слышала такие рассказы, приходящие из разных деревень, порой совсем далеких и неизвестных, и ей становилось страшно. Наслушавшись, она подолгу лежала ночами без сна, прислушивалась к шорохам из подполья и к стуку на чердаке, боясь, что с ней случится то же самое, что и с теми бедными женщинами. Если тени становились плотными и начинали походить на крадущиеся во тьме зловещие фигуры, Алена истово крестилась и читала подряд все молитвы, какие только могла вспомнить.

Она встала и пошла домой.

Закат уже отгорел, и поднимался ветер, какой бывает обычно перед дождем. Алена слышала, как шумят кусты и деревья в садах. Видела смутные тени впереди: словно ветер разорвал ночную темноту на части и бросал теперь ее куски туда и сюда. Ей стало жутко. Алена прибавила шагу: до дома оставалось всего ничего, но вдруг странный шорох послышался сзади. Она попробовала было бежать, но, скользя, лишь перебирала ногами на месте. Пыталась крикнуть – и не могла.

– Чего ты дергаешься? – раздался вдруг позади нее насмешливый голос. – Это ж я!

– Тьфу ты, черт! Чего пугаешь? – крикнула Алена и тут только поняла, что крепкая мужская рука держит ее сзади за рубашку. Она обернулась, расправляя на плечах сбившуюся ткань, и действительно увидела Варфоломея. Он стоял позади Алены на узкой тропке и улыбался так, что белые его зубы сверкали в темноте.

– Трусиха ты, Аленка! Выходи за меня – защищать стану.

– Отстань ты от меня, Варфоломей!

– Чего отстань, чего отстань?! Ну, Ален, лучше меня-то не найдешь! Ну за кого пойдешь-то? – и Варфоломей придвинулся ближе, обдал тяжелым чесночным запахом. Алена попятилась, прижалась спиной к забору.

– А может, ни за кого не пойду. Может, так и останусь – в девках! – подзадорила она. Уж кого-кого, а Варфоломея Алена совсем не боялась.

– Как это – в девках?! Бабе без мужа нельзя. Опять же – без детей не проживешь, тоскливо станет. Выходи за меня, Ален, а?

– Да зачем я тебе сдалась, такому красивому – пигалица?

– Ну и что, что маленькая. Ну и что! А запала ты мне в сердце, Аленка! Вот ей-богу не вру! Думать только о тебе и могу. Да ты не сомневайся, я не злой, я пальцем тебя не трону. Я ж тихий… разве что по пьяни, да и то меня хватает только чтоб песни орать. А чтобы пальцем кого, или во злобу впасть – ни-ни! Ты вон хоть мамку мою спроси.

– Не хочу я замуж, Варфоломей! Да и нет во мне ничего такого…

– Как нет, как нет? – он придвинулся, прижался всем телом, обхватил ее за талию огромными руками и, пока она слабо толкала его, пытаясь высвободиться, шептал ей, щекоча дыханием шею: – А глазищи твои синие? А фигура? А голос? Как скажешь слово, у меня прям сердце заходится… Давно про вас, про девок Сергеевых, говорят, что вы сердце с мясом из груди вынимаете, а почувствовал я это только сейчас. Выходи за меня, Ален! Семнадцать лет тебе уже – самая стать.

И тут Алена вывернулась из его рук и резво отскочила в сторону.

– Охолонись, Варфоломеюшко! – крикнула она, хохоча, и быстро побежала к дому. Он рванулся было за ней, но понял: не догонит – и, обреченно вздохнув, поплелся назад, к околице, туда, где парни зажгли огромный костер.

Следующий день был трудным и жарким. Небо к обеду выцвело, стало бледным, как многожды стираный сарафан, травы склонились к земле и источали удушающие ароматы. Алена с сестрами: старшей, Аграфеной, и средней, Лизаветой, – работала в огороде. Они пропалывали грядки, наполняли сорняками ведра и высыпали их в компостную яму на заднем дворе. Когда на жаре становилось дурно, садились под яблоню в тень, пили прохладный, приготовленный тетушкой квас. Сестры болтали между собой, а Алена им не мешала: слишком мало находилось у них общих тем. Глядя в небо, она гадала, что за птица кружит там, в блеклой вышине? Ей казалось, что это – сокол, и когда послышался с неба протяжный клекот, Алена обрадовалась, что угадала верно.

Вечером, выйдя из дома, она снова наткнулась на умоляющий, несчастный взгляд Варфоломея. Он сидел на завалинке у соседского дома и, видно, поджидал ее, сгорбившись, стараясь казаться меньше, чем есть на самом деле. Увидев его, Аленка фыркнула и отправилась не туда, где собиралась вечерами вся деревня, а совсем в другую сторону, то ли показывая, что компания ей не нужна, то ли стремясь доказать, что не такая уж она и трусиха.

В полях было темно. Серебрились под луной покрытые росою травы, где-то вдалеке мерцал огонь – там жгли костры маленькие пастушки́. Стрекотали сверчки, тихонько шелестел внизу, у земли, ветер. Алена поежилась, обняла себя за плечи руками: было свежо. Тогда, чтобы согреться, она побежала вперед и бежала, пока не перехватило дыхание. Блеснула впереди река. Алена поняла, что забралась слишком далеко от деревни, и в панике обернулась. Сначала не увидела ничего: только темень и звезды в высоком небе – а потом разглядела родные огни. Возвращаться назад было жутковато: и ноги подкашивались от усталости, и не было уже куража… Алена шла, низко опустив голову, страшась того, кто может выпрыгнуть на нее из высокой травы. Тут еще и ветер дунул сильнее, и она в панике глянула на близкий лес: не покажется ли оттуда дядька-леший, который, как говорили, пугая, старые бабки, высылает вперед себя вихрь.

Но леший не вышел, зато случилось другое чудо: бледный, светло-зеленый огонек, похожий на светляка, только гораздо больший, мелькнул да и погас в траве.

"Папоротников цвет!" – ахнула Аленка, но вспомнила потом, что до Купалы еще далеко. Однако пошла туда, где видела огонек, гадая, что там: клад ли, или другая чудесная вещь? Огонек мелькал далеко и, идя к нему, Алена то и дело теряла направление. Она шла, и страшно ей не было. Только любопытство жгло и жгло, толкало и толкало вперед. Ей казалось, что она давно уже должна добраться до источника мерцания, а его все не было. Алена было расстроилась, что проворонила чудо, как вдруг блеснуло прямо у нее под ногами. Она сперва отпрыгнула, испугавшись близости огня, а потом наклонилась, чтобы рассмотреть.

В траве лежало перышко: довольно длинное и узкое, с окоемкой, которая время от времени вспыхивала десятком зеленых точек. При вспышках было видно, что перо пестренькое, будто и вправду соколиное. Алена потрогала его: осторожно, кончиком пальца. Перо было холодным и слегка влажным от росы. Тогда она взяла его в руки и, немного подумав и полюбовавшись на волшебное сияние, сунула за пазуху – подальше от греха и любопытных сестриных глаз.

Вернувшись домой, она тотчас же заперлась в своей комнате, поставив в скобы крепкую доску, и стала любоваться сокровищем. А потом легла спать, сунув перышко под подушку.

Разбудила ее утром трескотня сорок. Встревоженная, Алена глянула из окна: две птицы сидели на заборе и верещали, расставив крылья в стороны, словно боялись упасть. Тут же вспомнились ей рассказы про ведьм и, глядя на сорок, Алена начала истово креститься. Те подняли еще больший галдеж, словно разозлились на нее за это, и улетели, продолжая ругаться.

Алена вспомнила о перышке и подняла подушку. Оно лежало там, длинное, узкое, черно-серое, яркое… Его зеленое свечение то ли прекратилось, то ли поблекло в утреннем свете. Протяжно замычала корова в хлеву. Алена, вспомнив, что пора доить, вскочила и принялась наскоро заплетать косу. Она было выбежала из комнаты, но, вспомнив про волшебное перышко, вернулась, завернула его в платок и схоронила за пазухой.

Сороки преследовали ее весь день, и к вечеру Алена уже не знала, видит ли их на самом деле, или черно-белые бока только мерещатся ей. А когда она улеглась в постель и закрыла глаза, темнота под веками была полна границ между черным и белым. Ей снились тревожные сны, гудел в ушах навязчивый стрекот, махали крылья, и Алене все казалось, что кто-то хочет украсть драгоценное перо. Она просыпалась, резко садилась в постели и лихорадочно шарила под подушкой, не сразу отыскивая волшебную вещь. На границе яви и сна ей слышались странные звуки, будто по стенам, скрежеща острыми, твердыми лапками, вверх и вниз бегали жуки-древоточцы.

Утро встретило ее моросящим дождем и головной болью. Плохо было так, что едва получилось приподняться на кровати. К тому же беспокоила правая рука: слушалась плохо, и когда Алена пыталась согнуть ее, болела на сгибе.

Лиза заглянула к ней в комнату:

– Чего разлеглась? Корова не доена!

– Лиз, не могу я, тошно мне, – прошептала Алена и снова повалилась на подушки.

Испуганная Лиза позвала отца, а тот послал за Чмыхало. Знахарка появилась быстро, словно и не шла из соседней деревни, а долетела на помеле. Алена ждала ее, глядя в потолок, слушая, как шуршат, скатываясь по листьям, маленькие капли, как шлепают по лужам ноги прохожих.

– Ну, чего?! – радостно спросила Чмыхало, входя в дверь. Она едва помещалась в светлице, и пол скрипел под ее большими, отечными ногами. – Чего разболелась-то, девка?

– Голова болит и ломота в костях, – шепнула Алена, едва разлепив губы. – И пить хочется. Очень.

– Сейчас разберемся, – сказала Чмыхало, пристально вглядываясь в Аленино лицо и одновременно отсчитывая на запястье удары пульса.

– Самовар поставили?! – крикнула она вглубь дома, и тут же затопали прочь от двери торопливые шаги.

Появился самовар, знахарка начала раскладывать на столе сушеные травы, отламывать по веточке, с пришептываниями бросать в горячую воду. Запах пошел такой, что Алене сразу стало легче.

– Все нормально у вас! – убеждала Чмыхало отца после того, как Алена напилась отвара и тут же попросила есть. – Мало чего бывает! Вон смотрю: и глазки уже заблестели.

Отец юлил перед знахаркой, сулил золотые горы, лишь бы она осталась, но та решительно отказалась.

– Больных много – я одна, – сказала Чмыхало и ушла.

Алене работать не разрешили. Она в тоске побродила по дому, чувствуя себя совершенно здоровой и немного лишней. Дом был по деревенским меркам огромный. Говорили, дед Аленки, влюбившись в бабку, построил хоромы на манер купеческих, чтобы добиться ее благосклонности. Теперь у каждой из девушек была своя комнатка: небольшая, но шкаф с одеждой, кровать да сундук вполне туда помещались.

Потом Алена вышла на крыльцо, пошла по деревне. Ноги в ладных лапотках сами несли ее к дому тетки Вари. Та хлопотала по хозяйству, месила тесто.

– Можно зайду, теть Варь? – спросила Алена, открывая дверь в темную, с одним крохотным окошком, избу.

– Заходи, – удивилась тетка. – Чего бездельничаешь?

– Заболела я, теть Варь. Сейчас уж все хорошо, а работать мне не велят. Вот и шатаюсь без дела.

– Ну, рассказывай тогда, чего нового у тебя? – тетя Варя с усилием опускала ладони, проминая тесто до самого стола, потом ловко подхватывала край, заворачивала его к середине и вновь опускала руки. Алена смотрела, словно зачарованная, как поднимаются при каждом нажатии крохотные облака муки, как тесто меняет форму, видела на пальце у тети Вари двухдневный порез, глубокий, с остатками запекшейся крови.

– Теть Варь, вы на днях про сорок рассказывали…

– Ну и говорила. А чего тебе сороки сдались?

– А сорока – это всегда ведьма?

– Отчего ж – всегда? Бывает, что и просто сорока.

– А как отделить, которая сорока – ведьма?

– Так что ж… Которая сорока обычная – та посидит да улетит. А ведьма – она сидит, трескочет, высматривает все, высматривает… Знать, надо ей чего. А почему спрашиваешь?

– Ах, теть Варь… – и Алена принялась рассказывать все: и про птиц, и про странную ночь, и про свою болезнь, которая так внезапно напала и так быстро прошла. Тетя Варя слушала ее, присев за стол и подперев щеку рукой: даже о тесте забыла. Обычно все странности и непонятности происходили далеко, в чужих деревнях, и узнавала она о них через вторые, а то и третьи руки, а тут слушала рассказ человека, с которым, по искренним ее убеждениям, должно было вскорости случиться что-то очень плохое.

– Сколько сорок-то было? – спросила она.

– Две, – поколебавшись, ответила Алена.

– Вот! – и Варя подняла вверх палец с налипшими на него кусочками теста. – Две!

– А что?

– И то! А сестер у тебя сколько?

– Две…

– Понимаешь? – соседка прищурилась, уставилась на гостью.

– Да вы что, теть Варь! Они не могли! – Аленины щеки запылали румянцем от возмущения.

– А кому еще? Ну кому еще?! – настаивала тетя Варя.

– А им-то зачем? Да и не ведьмы они! – Алена уже и не рада была, что начала весь этот разговор.

– Ведьмы или не ведьмы – то не тебе судить, – тетя Варя снова напустила на себя важный вид. – На это проверка должна быть знающим человеком. Нам-то с тобой только гадать. Зато сама посуди: любят ли тебя сестры-то?

– Ой, конечно любят! Как иначе? – Алена совсем расстроилась.

– А за что им тебя любить, когда отец перед ними тебя всегда выделяет? Неужели, думаешь, им не обидно? – тетя Варя укоризненно качала головой, осуждая сестер за черствость, а Алену – за слепоту.

Та промолчала, не найдя, что ответить.

– Вот скажи, – гнула свое Варя, – заболей другая, не погнал бы отец ее, скажешь, на работу?

Алена вздохнула:

– Погнал бы. Он и погнал – в прошлом году, когда у Лизки зуб схватило так, что она на стенку от боли лезла.

– А с чего он тебя так любит?

– Да ни с чего, наверное…

– А вот и с чего! Последняя ты у него, да на мамку вашу, покойницу, больше всех похожа. Память ты его о ней. А сестры, небось, думают наоборот: мол, Аленку рожая, мать умерла, да еще и отец ее любит больше нас, – тетя Варя вскочила и ударила рукой по тесту.

– Но это же… Это же неправильно! Я же не виновата! – Алена готова была плакать, а разошедшаяся было тетя Варя, казалось, напротив, успокоилась.

– А то! А ты говоришь – не ведьмы, – сказала она.

Алена вышла из Вариной избы, одурманенная полутьмой, запахом свежего теста и жаром сильно натопленной печи, а больше всего – словами, смысл которых то казался предельно ясным, то ускользал, темный и дурно пахнущий, похожий на дым из щербатой Вариной трубы.

В глубокой задумчивости Алена шла и шла вперед, пока не очнулась на пригорке далеко от деревни. Ей показалось, что именно здесь она и нашла свое волшебное перышко.

И только Алена подумала о пере, как послышался с неба знакомый клекот. Она подняла глаза и увидела темный силуэт: тот самый, не раз уже виденный сокол покачивал раскрытыми крыльями, ловя воздушные струи.

Алена достала из-за пазухи перо и помахала им птице – словно из озорства хотела доказать свое с ней родство. А та вдруг отрывисто вскрикнула и начала снижаться. Птица опускалась все ниже и ниже, с каждой секундой становилась все больше и больше и уже закрыла собою полнеба… Алена сначала замерла, прижав к груди перышко, а потом ойкнула и присела, будто стараясь отдалить миг, когда громада опустится на нее и раздавит.

Воздух потемнел, ударил сильный теплый ветер, что-то стукнуло, зашуршало, заклацало слегка, еле слышно. Алена приподняла голову и увидела носы мягких кожаных сапог и коричневые брюки…

– Испугалась, красавица? Не бойся. Не обижу.

Голос, звучавший ласково и немного насмешливо, напугал Алену еще сильнее, и она снова нагнула голову, так что видела теперь только примятую траву да носки собственных лапотков. По легкому шелесту одежды Алена поняла, что незнакомец присел на корточки, и в следующую секунду вздрогнула: его пальцы коснулись ее подбородка. Прикосновение было решительным, но нежным, пальцы – теплыми, человеческими, и она решила взглянуть, хоть сердце и билось так, что перехватывало дыхание и теснило грудь.

На нее смотрел человек – вроде бы обычный, только гораздо красивее обычных людей. Его волосы цвета пшеницы лежали на голове пышными волнами, серые глаза смеялись и были окружены сетью добрых морщинок, а губы, растянутые в широкой улыбке, открывали зубы такой белизны, что больно было смотреть. Никогда еще Алена не видела таких зубов. И, вдобавок, тянулась от незнакомца ниточка сладкого запаха: не медового, не цветочного; ей почему-то подумалось, что так должна пахнуть вечерами, отдавая ночи накопленный пар, земля волшебного сада-Ирия.

– Ой, красивая какая! Не знал, что такие красивые девушки бывают! – и незнакомец улыбнулся так нежно, что поднялась в сердце Алены волна сладкого страха.

– А ты кто? – спросила она, осмелев. – Ангел?

– Нет! – захохотал он, вставая и поднимая ее за плечи. – Не ангел, красавица.

– А крылья к чему ж? – Алена нахмурила брови, делая вид, что серьезно раздумывает, и стараясь не показать, как беспокоят ее прикосновения сильных мужских рук. – Птица ты, что ли?

– Ну хочешь, считай, что птица!

– Сокол?! – спросила Алена, вспомнив давешний, паривший в небе, силуэт.

– Сокол, сокол. Финист, ясное дело! – человек засмеялся, уперев руки в бока.

– Финист, ясный сокол, – Алена ощущала каждый толчок своего сердца: каждый отдавался в голове темнотой, путал мысли… А так хотелось казаться серьезной и умной, да и не попасть впросак: ведь страх не ушел совсем, он жил где-то внутри нее, но неясно, смутной тенью. – Что ж ты, просто так к нам прилетел?

– Нет, не просто так. Узнал, что девушка тут живет. Самая красивая в мире!

– Откуда ж узнал?

– А у меня зеркальце есть, волшебное. В него и увидел. И знаешь, что?

– Что? – Алена боялась дышать, чтобы не пропустить то, что хотела услышать.

– Ты эта девушка.

Голова закружилась сильно, да так, что Алена упала бы, если б незнакомец не подхватил ее. А когда подхватил, да прижал к своей, пахнущей чудесным садом груди, да стал покачивать, утешая, как маленького ребенка, исчезли недоверие и страх, и мир тоже исчез.

От полузабытья она очнулась через несколько минут и первым делом схватилась рукой за грудь: вдруг вспомнилось почему-то, как тетя Варя рассказывала о девушке, которая свалилась вот так же, и над которой поглумились, пользуясь случаем, парни. Но сарафан был цел, и шнурочек на груди все так же завязан был бантом.

– Да не пугайся, говорю тебе! – улыбнулся Финист. Он сидел рядом, опершись локтем о колено, и изо рта его торчала травинка с зеленой шишечкой на конце. – Нет у меня привычки девушек обижать. Да еще таких красавиц. Не веришь мне?

– Верю, – сказала Алена. Раз уж не тронул ее, беззащитную, так и вправду, наверное, не злой человек, подумала она. И глаза не врали: смотрели ласково, любовались… От мысли этой Аленино лицо ожгло огнем, и она стала украдкой прижимать к щекам прохладные ладони, чтобы остудить навязчивое пламя.

Финист вынул травинку изо рта и стукнул Алену по носу ее мягкой шишечкой.

– Алена, – сказал он. – А далеко ли до речки? Умыться хочу.

– А недалеко, – радостно отозвалась она, счастливая, что может помочь. – Во-он там речка. И мостки там есть.

Речка была маленькой, неширокой. Развесистая ива, росшая на том берегу, куполом покрывала мостки – две недлинные, нависающие над водой дощечки. Здесь всегда было прохладно: от тени дерева да от реки, со дна которой били холодные ключи. Алена всегда вызывалась стирать, когда было надо, и, выполаскивая белье, смотрела на тонкие листья, плывущие по течению и изогнутые, как лодочки, на прозрачное дно с темным узором редких камней, на водоросли, колышущиеся в такт неслышной колыбельной, на синюю мозаику неба, вклеенную в зелень ивовой кроны.

Теперь она привела сюда Финиста. Сбегая на мостки поближе к воде, он радостно фыркнул и, кинув на берег рюкзак, принялся стаскивать плотную рубашку.

Стоявшая поодаль Алена вздрогнула. Она видела без рубахи разве только отца и думала, что все мужики такие. Краснолицый, красношеий от того, что все дни проводил в поле, под рубахой отец был молочно-бел, словно водянистый глазок картофеля. Его живот был большим, а руки хоть и сильными, но словно немного оплывшими, и жирок нарос на холке и спине по бокам.

Финист оказался совсем другим: кожа его была золотистой и гладкой, а тело – ровным и крепким, будто вырезанным из дерева. Алене показалось даже, что он светится изнутри ровным солнечным светом, а может быть, был покрыт пыльцой неведомых райских цветов.

Рубаха полетела на берег, рукав ее опустился на рюкзак, словно решил панибратски обнять приятеля. Финист присел на корточки и наклонился к воде.

– Осторожно, – предупредила Алена. – Конский волос тут бывает.

– Это кто ж? – улыбнулся Финист.

– Червяк такой, – сказала Алена серьезно. – По воде плывет, словно волосинка, в кольца знай себе свивается, а в палец вбуравится, так и до сердца до самого дойдет. А там и помереть недолго.

– Гляди: не он вот это? – Финист показал пальцем на воду. Алена, встревожившись, сошла на мостки. И тут вдруг целый фонтан холодных брызг полетел ей в лицо. Финист смеялся, и Алена улыбнулась, смахивая с носа каплю. Вторая повисла у нее на ресницах.

– На твоих ресницах – радуга, – сказал Финист и приблизился. Он сразу посерьезнел, и взгляд его, внимательный и нежный, не пугал больше. – Всегда хотел попробовать, какая радуга на вкус.

Финист вдруг наклонился и прикоснулся губами к ее ресницам. Алена почувствовала себя пойманной бабочкой: реснички бились о его щеку, как бьются крылья о плотную кожу человеческих ладоней.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.