Даниил Гуревич
Поправка Джексона (Эмигрантская история)

Моим друзьям, которых я повстречал в Америке и которые стали частью моей жизни и героями этой книги

Убегая за море, мы меняем небеса, но не душу.

Овидий

По мне отчизна только там,
Где любят нас, где верят нам.

Михаил Лермонтов. Измаил-Бей

Кусок планеты исполинский
Принадлежал одной державе,
Но образ жизни был там свинский,
И все оттуда побежали.

Игорь Губерман

Врожденный порок капитализма – неравное распределение благ; врожденное достоинство социализма – равное распределение нищеты.

Уинстон Черчилль

© Даниил Гуревич, 2023

© ООО «Издательство К. Тублина», 2023

© А. Веселов, обложка, 2023

www.limbuspress.ru

Поправка конгрессменов США Джексона и Вэника к Закону о торговле была принята американским конгрессом в 1974 году. Поправка ограничивала торговлю со странами, препятствующими эмиграции и нарушающими другие права человека. СССР пришлось пойти на уступки, и это, в свою очередь, привело к так называемой третьей волне эмиграции из СССР.

Предисловие

Близкие мне люди по обе стороны океана уже давно советовали мне написать книгу о нашей эмиграции в Америку, о так называемой третьей волне. И вот сейчас, когда свалившаяся на нас пандемия показала, насколько хрупки наши понятия о безмятежной идиллической жизни, я все же решил последовать их совету.

Пролог

Случилось так, что ученики восьмого «а» класса Саша Резин, Илюша Кричевский и Вася Рубинчик 1 сентября 1961 года одновременно поступили в триста восьмую школу Куйбышевского района. Так как в классе они были новенькими, неудивительно, что они стали держаться друг друга. Этому сплочению еще содействовало и то, что все трое оказались единственными евреями в классе. Довольно скоро их отношения переросли в крепкую дружбу. Они были неразлучны и в школе, и после школы. И даже вечерами частенько собирались у Илюши, благо жил он в огромной квартире с собственной комнатой. На следующий год, в девятом классе, их уже звали «три мушкетера». Правда, классные антисемиты – которых было немного, но они были – прозвали их «три хаймовича». Друзья ни «мушкетеров», ни тем более «хаймовичей» не признавали, и сами себя звали «три товарища». Как у Ремарка. Саша Резин был самый из них высокий и самый красивый, с неизвестно откуда приобретенными аристократическими манерами и купеческими запросами. Он небрежно покорил сердца не только своих одноклассниц, но вообще всех школьниц девятых и даже десятых классов. Илюша не был таким красавцем, но он был очень изящен, обаятелен, а еще большой шутник и фантазер. Были девочки, которым он тоже очень нравился, – в основном такие же живые и острые на язык, как и он сам. Вася Рубинчик ни в чем не походил на своих друзей. Во-первых, он был маленького роста, довольно упитанный, с большой головой и с печальными и добрыми глазами (про такие говорят: «Типично еврейские глаза»). Вася не обладал ни чувством юмора, ни умением фантазировать, был молчалив, но зато беззаветно предан своим друзьям. Кроме того, он прекрасно учился. Лучше всех в классе. Его замечали, может быть, только те девочки, которых считали неуспевающими. Они пользовались им как могли, а он безропотно помогал им во всем: давал списывать домашние задания; помогал на контрольных работах, если просили; писал сочинения. Еще одним отличием Васи было прозвище, которое ему дали друзья и которое потом быстро подхватил весь класс. Дед у Васи был красным командиром в отряде легендарного героя гражданской войны Василия Ивановича Чапаева. И когда родился внук, совсем старенький вечный красноармеец попросил сына назвать ребенка в честь своего командира Чапаева. Так появился на свет Василий Исаакович Рубинчик. Или просто Чапай. Друзья дали ему прозвище, когда заинтересовались его совсем не еврейским именем.

– Васька, – сказал ему Илюша, выслушав его семейную историю, – это, конечно, твое дело, но мой тебе совет: с таким именем ты уж выбери что-нибудь одно – или поменяй имя на Изю, или крестись в церкви.

– Илюша прав, – добавил Саша. – А пока мы тебя будем звать Чапаем. И даже не спорь.

Вася и не думал спорить. Он очень любил своих друзей.

Когда пришло время поступать в институт, их жизненные пути разошлись, но дружба осталась.

* * *

Саша Резин неожиданно и для самого себя, и для своих друзей поступил в Ленинградское мореходное училище. На все многотысячное училище там было всего два еврея: он и его двоюродный брат Юра Берман, благодаря которому Саша в это училище и попал. Юра играл на трубе во Дворце пионеров, где его услышал руководитель духового оркестра Ленинградского мореходного училища Мерзон, набиравший новых музыкантов на смену выпускавшихся курсантов. Мерзон сразу вцепился в Юрку, но тот согласился поступать в училище только при условии, что с ним возьмут и его двоюродного брата. Так что руководителю оркестра пришлось вместо одного еврея устраивать в мореходку сразу двух. Но была еще одна проблема: Саша не играл на трубе. Он вообще ни на чем не играл. И нот он не знал. А уж если признаваться до конца, то слуха у него тоже не было. Но и у Мерзона выхода не было. Уж очень ему хотелось заиметь Юрку в свой оркестр. А Саша, попав в училище, официально объявил, что сорвал губу и играть на трубе больше не может. Так они закончили мореходку и стали морскими офицерами дальнего плавания.

Илюша Кричевский в институт поступил тоже по блату, хотя, будь его воля, он ни за что в этот институт не подал бы документов. Он вообще ни в какой институт не пошел бы: для него это была пустая трата времени. Илюша, с десяти лет не выпускавший фотоаппарат из рук, мечтал стать профессиональным фотографом.

Но в его семье думали иначе: его судьба была предрешена с самого его рождения. Дело в том, что отец Илюши был очень известным архитектором. И дед у него тоже был архитектором, хотя и не очень известным. А в таких семьях традиции, как правило, соблюдаются. Отец параллельно со своей работой заведовал кафедрой архитектуры в строительном институте, так что проблем с поступлением не наблюдалось. У Илюши был, конечно, выход: сознательно провалить экзамены. Но отец его предупредил: «Провалишь экзамены – живи как хочешь, на нашу с матерью помощь не рассчитывай». Илюша в институт поступил, но и фотоаппарат на полку не забросил, а продолжал снимать и посылать снимки в различные журналы и газеты. И где-то уже на втором курсе его работы начали печатать. Илюша еще годик проучился и, зарабатывая уже приличные деньги, институт покинул, несмотря на грандиозный семейный скандал.

Вася Рубинчик единственный из друзей не обладал никакими блатами и не имел никаких особенных способностей. И хотя учился он в школе намного лучше своих друзей, ему пришлось поступать в единственный институт, где пока еще не очень обращали внимание на национальность, – в педагогический, по окончании которого он стал скромным преподавателем истории.

Вот так и жили наши три товарища своей беззаботной радостной жизнью, которая называлась юностью. За ней последовала бесшабашная молодость. Потом наступило время, когда их жизнь в корне преобразилась и избрала новый необычный путь, полный преград и неожиданностей, а главное – в совершенно неведомом мире. И они как могли стали проживать эту новую жизнь, стараясь не только к ней приспособиться, но и добиться в ней успеха и выплыть наверх.

Об этом и книга.

Часть первая

1. Саша Резин

Первым с эмиграцией столкнулся Саша Резин, но произошло это по не зависящим от него обстоятельствам. Уж меньше всего ему хотелось менять свою жизнь, которой, как он считал, многие завидовали. Во-первых, плавая, он постоянно бывал за границей, что было недоступно как минимум для девяноста процентов населения Советского Союза. В советских рублях зарплата у моряков загранплавания была небольшая, но она с лихвой компенсировалась зарплатой в валюте. На валюту моряки покупали за границей товары, в основном шмотки, которые были всегда в дефиците в СССР, и в советских портах они эти шмотки продавали. Так что можно было с уверенностью сказать: в деньгах Саша купался. Одевался он тоже только за границей. А модно одеваться он любил. Как-то в ожидании очередной пассии он стоял у входа в гостиницу «Европейская». Рядом с ним стоял парень восточной национальности, скорее всего грузин, и долго исподволь его рассматривал. Наконец, повернулся к Саше и сказал:

– Сушай, дарагой! Продай, а?

– Что? – спросил Саша.

– Всо! – ответил грузин, проводя рукой от Сашиной головы до ног.

Плюс к этому Саша извлекал из своей работы огромное количество привилегий и удобств, простым смертным совершенно недоступных. Например, он почти не пользовался общественным транспортом – только такси. Он очень редко ходил по магазинам, в основном за спиртным. Пропуск моряка дальнего плавания позволял ему покупать билеты в кино и театры без очереди или с брони. Он и девушка, которая вместе с ним в этот момент была, свысока смотрели на стоявших в длинной очереди жаждущих заиметь билетик. В общем, он был уверен, что ему всегда и все завидовали, и это тешило его самолюбие.

И теперь в одночасье ему придется со всем этим расстаться – из-за того, что его сестра и ее муж вдруг решили эмигрировать в Америку и подали документы в ОВИР (отдел виз и регистрации), указав, что ее родной брат плавает за границу. Естественно, Саше закроют визу. И чем он будет заниматься? Будет жить на гроши в этой убогой стране? Сольется с массой ее безликого нищего населения? Нет. Только не это и только не он.

Сестра долго говорила с ним, извинялась, что сломала ему жизнь, и советовала присоединиться к ней и ее мужу, который и настоял на эмиграции. Родители тоже решили с ними эмигрировать. Они всегда были ближе к сестре, чем к нему, считая его – и не зря – успешным ребенком, а вот сестру и всю ее семью нет. Сестра, как они считали, замуж вышла неудачно. Ее муж был обычным инженером без амбиций и без перспектив. Сама она работала чертежницей в строительной организации – та еще гламурная работа. У них была дочка, которую они назвали Дорой, в честь покойной матери мужа. Ну кто в наше время дает имя Дора!

Жили они вместе с родителями в коммунальной квартире, где у них было две комнаты. Саша же, как только женился, купил себе большую двухкомнатную квартиру. Он, в принципе, понимал решение сестры эмигрировать. Но не в ущерб ему!

О разговоре с сестрой Саша решил пока никому не рассказывать – а вдруг пронесет? Не пронесло. Не прошло и недели с момента подачи сестрой документов в ОВИР, как его вызвали в отдел кадров пароходства и предложили написать заявление об уходе. Понимая, что разговоры бесполезны, он написал заявление, и на этом его роскошная жизнь закончилась. Естественно, первым, кому он позвонил, были Илюша с Чапаем. Они встретились в пивной на Лиговке, где Саша рассказал про сестру, про визу и про уход из пароходства.

– Старик, да не переживай ты так. Сейчас мы что-нибудь придумем, – сказал Илюша, обняв Сашу за плечо. – Чапай, есть какие-нибудь соображения?

– У меня? – Вася ошарашено смотрел на Илюшу.

– А у кого еще? Не у меня же!

– Я понятия не имею, – уже извиняясь посмотрел на Сашу Чапай.

– У тебя ведь предки партийцы? – спросил Илья

– Да. И что? – удивился Вася.

– Ну, пускай там замолвят словечко, – Илья многозначительно кивнул головой к потолку.

– Кончай хохмить, – буркнул Саша. – Нашел время для шуток.

– А чем ты собираешься там заниматься? – поинтересовался Вася.

– Откуда я знаю? Я еще об этом не думал.

– А ты бы подумал – серьезным тоном сказал Илья. – Не плавать же ты там будешь? Там шмотки в магазинах покупают, а не у моряков дальнего плавания. Хотя черт их знает. Они же америкашки. Ну, если плавать не удастся, тогда только один выход: быть инструктором по прыжкам с парашютом. Там таких, как ты, наверняка с руками и с ногами.

– Ты заткнешься, сука такая?! – взорвался Саша. – У человека жизнь кончается, а он на эстраду выскочил.

– Да брось драматизировать – кончается! Знаешь, сколько нашего брата «хаймовича» сейчас в Штаты перебирается?

– Между прочим, Илюша прав, – сказал Вася. – Броня, моя девушка…

– У тебя есть девушка?! Иди ты! – Илюша схватил Васю за плечи, приблизил к себе и стал пристально рассматривать его лицо. – Да, вроде пушок пробивается. Значит, пора. А чего ее скрываешь? Наверное, уже беременная вовсю? А ну-ка, сознавайся!

– Да ладно тебе. Я только недавно познакомился. А теперь собираюсь познакомить с вами.

– Ты смотри у меня! – Илюша погрозил пальцем. – Ну и что твоя девушка?

– Она мне сказала, что рано или поздно она обязательно отсюда смотает.

– Видишь, Сашок? Даже Броня. А ты сомневаешься, – Илюша похлопал Сашу по плечу. – А если серьезно, старик, то из этого говна под именем СССР давно пора валить. Ты же не можешь вечно плавать и заниматься продажей всяких кофточек и юбочек. Посмотри на себя: у тебя рожа академика биологических наук, а ты из-под полы бюстгальтерами торгуешь.

– Я не торгую из-под полы. Я все нашей Наде сдаю.

Надя работала официанткой в кафе «Лакомка», которое друзья выбрали под свою штаб-квартиру.

– Ну, тогда можно сказать, прямая связь с министерством торговли. В Америке ведь тоже есть такое министерство. Значит, прямиком туда.

– Если ты сейчас не прекратишь свой балаган, я пошлю тебя на хер и ты мне больше не друг.

– Брось, Сашка. Ты же меня знаешь – это само собой вырывается. Я, конечно, постараюсь, но обижаешься ты зря.

– Ну а действительно, чем я там буду заниматься? – Саша обратился к Васе.

– Я слышал, там многие эмигранты становятся программистами. Ты тоже сможешь попробовать, – предложил Вася.

– Я понятия не имею, что такое программирование.

– Там есть курсы, и наши эмигранты идут учиться. Всего на полгода.

– Не знаю, – неуверенно сказал Саша, – смогу ли я. У меня с математикой всегда было плохо.

– Прекрати! Ты же ума палата. Так им и заявишь, – обнадежил его Илья.

– Я тоже уверен, что сможешь, – подтвердил Вася.

– Ты Нине уже сказал? – поинтересовался Илья.

– Нет еще. Вы первые.

– Спасибо за доверие, – сказал Илья, и, привстав на цыпочки, притянул Сашину голову и чмокнул в лоб. – Но если Нинок откажется с тобой ехать, ты не переживай, мы за ней здесь с Чапаем присмотрим.

– Перебьетесь! Она со мной поедет, – с уверенность сказал Саша. – Всё! Хватит на эту тему. Давайте пить пиво.

– Нет, еще пару слов, – изменившимся тоном сказал Илья. – Теперь серьезных. Ты же не будешь вечно плавать, Сашок. Придет когда-нибудь время, и ты спустишься на землю. И тогда на своей шкуре испытаешь, в каком дерьме мы живем. Да ты уже сейчас испытал. Сестра эмигрирует – и тебе тут же прихлопывают визу. Вот это наш СССР. Как нам с детства внушали: самая свободная страна в мире, где живет самый свободный народ в мире. Но только попробуй сказать то, что думаешь, а не то, что должен, – и окажешься в лучшем случае в психушке, а то и за решеткой. Говори что велено, смотри что велено, читай что велено, слушай что велено. Вот это и есть наша свобода. Так что скажи спасибо, что родился евреем, и вали отсюда как можно быстрее.

После разговора с ребятами Саша почувствовал себя лучше. По крайне мере пропала растерянность перед надвигающимися событиями и пришла уверенность, что это хотя и вынужденный, но всё же правильный шаг. Он еще молодой. Устраиваются же другие, устроится и он. Чем он хуже? Теперь надо будет говорить с Ниной.

Саша познакомился с Ниной в прошлом году и неожиданно для самого себя влюбился. Впервые в своей жизни. Саша в этой троице друзей был отъявленным бабником. Илюша, несмотря на обаяние и изящность, настолько был занят своим фотоаппаратом, что женщин рассматривал в основном через объектив. Пухленький Вася с обостренным комплексом неполноценности представить себя с женщиной просто отказывался. Когда Саша заявил друзьям, что собирается жениться, они только рассмеялись в ответ. Но он их смех проигнорировал и женился.

Нина действительно была так хороша, что устоять перед ней было трудно даже такому, как Саша Резин. Познакомился он с ней в метро – уличные знакомства всегда давались ему легко. Она торопилась в институт культуры, где училась на библиотечном факультете. Саша привык, что девушки, когда он начинает проявлять к ним внимание, теряют голову, и уже через несколько дней большинство из них оказывается в его постели. С Ниной все было не так. Он сразу понял, что с постелью придется подождать, и довольно долго, и стал за ней ухаживать как никогда ни за кем не ухаживал: дарить цветы, водить в кино, в театр, в рестораны. Из плавания привозил красивые подарки, чего ни для одной своей девушки никогда не делал. Наконец, впервые в своей жизни он признался в любви и сделал предложение. Нина согласилась. Была шумная свадьба, но не прошло и месяца, как у Саши появилась очередная любовница.

Он действительно был влюблен в Нину, но, как объяснил друзьям, от которых у него секретов не было, – против природы не попрешь. Вскоре у Саши и Нины родился сын, которого они назвали Игорем. Они стали обсуждать, какую фамилию дать сыну. Из чисто практических соображений Саша подумывал дать ему фамилию Нины – Колесников, но сама Нина настояла на фамилии Резин. Для Саши ее решение было вдвойне приятно. Во-первых, она в лишний раз доказала, как сильно его любит, а во-вторых, этим она показала, что совершенно не антисемитка. После рождения ребенка Саша заставил Нину уйти из института.

Когда эмиграция стала их вероятным будущим, Саше понял, что предстоит разговор с Ниной. И не просто разговор. Ему надо будет ее убеждать. Нина, как и вся ее русская семья, понятия не имела, что такое эмиграция. Он знал, что Нина его любит, но она также очень сильно любит свою семью, и расстаться с ней навсегда будет для нее тяжелым ударом. Если она вообще на это согласится.

* * *

Нина не сразу поняла Сашу, когда он передал ей разговор с сестрой.

– Ты хочешь сказать, что мы уедем в Америку и я больше никогда не увижу свою семью? – испуганно спросила она.

– Ну почему же никогда? Когда-нибудь здесь станет нормально, и мы вернемся.

– Тогда давай подождем здесь, когда станет нормально. Мы еще молодые.

– И жить в нищете? Не забывай, мне закрыли визу. Ты хочешь сказать, что я надену свое итальянское кожаное пальто и встану в гастрономе в очередь за этими так называемыми продуктами? Да меня от одной этой мысли уже тошнит. Ты хочешь, чтобы я облевал всю очередь?

– Я хочу, чтобы ты не отделывался своими идиотскими шуточками, когда речь идет о нашей жизни. И жизни моей семьи тоже. Ты думаешь, для них это будет легко – расстаться со своей дочерью? Навсегда расстаться!

– Я же сказал…

– Прекрати, – перебила его Нина, встала со стула и вышла на кухню. Там она перестала сдерживаться и расплакалась. Она ожидала, что Саша последует за ней и станет ее успокаивать, но он не пришел. «Боится», – подумала она, и ей почему-то стало его жаль. Она знала, что потерять работу в пароходстве для него – это крах всего. Она знала его тягу к красивой жизни, но закрывала на это глаза. Она любила его таким, каким он есть, и была уверена, что он тоже любит ее. И если бы не родители, она, конечно же, поехала бы за ним куда угодно. Саша наконец вошел на кухню. Он подошел к жене, обнял ее и нежно поцеловал. Когда он так ее целовал, у нее всегда по телу разбегались мурашки. Но не сейчас.

– Послушай, поговори с отцом. Он рассудительный человек. Как он скажет, так мы и сделаем. Но пожалуйста, не забывай еще обо одном: у нас растет Игорек. Антисемитизм в этой стране еще никто не отменил. И я думаю, никогда и не отменит.

– Хорошо, – сказала Нина, немного успокоившись. – Я прямо сейчас и поеду.

– Мне поехать с тобой? – спросил Саша, надеясь, что Нина откажется.

Она отказалась.

Нина вернулась поздно вечером. Бледная, с покрасневшими глазами, она сразу прошла на кухню, включила чайник.

– Ну что? – нервно спросил Саша, наблюдая за ее передвижениями. Когда Нина села и начала смотреть в окно, он прислонился к подоконнику и, ожидая ответа, не сводил с нее глаз. На кухне воцарилась тишина, ставшая невыносимой им обоим.

– Я поеду, – наконец сказала Нина.

Саша громко выдохнул, словно сбросил огромную тяжесть, давившую на него.

– Что они сказали?

– Папа сказал, что у меня своя семья и я должна думать о ней.

– И все?

– Нет. Он еще сказал, что хуже, чем в нашей стране, уже быть не может.

– А мама?

– Мама с ним согласилась. А потом мы долго с ней плакали. Но скажи мне, пожалуйста, Саша: как это все будет? Мы с маленьким ребенком едем в совершенно чужую страну, без языка, никого там не зная. Нас хоть кто-нибудь там встретит?

– У Чапая девушка наконец появилась. Так ее соседка в Джерси-Сити живет уже как год.

– Ты эту соседку раньше видел? Говорил с ней?

– Нет. А что? Я и Броню-то еще не видел.

– Ох, Саша, Саша… – только и сказала Нина.

На следующий день Саша пошел в ОВИР. Находился он на втором этаже в доме на улице Желябова, недалеко от ДЛТ. Очередь начиналась уже на улице. В очереди ему посоветовали подняться на второй этаж, где был вывешен список документов, необходимых для подачи заявления. Он переписал список и уже на следующий день они с Ниной начали собирать документы.

Через несколько месяцев после того, как они подали документы, произошло совершенно непредвиденное: семье сестры отказали в выезде. Оказывается, муж сестры, этот ничем не примечательный инженер, четыре года назад работал на заводе в цехе, который считался засекреченным. Цех уже был давно рассекречен, но для ОВИР это было неважно. Семья села в отказ. Насколько – было никому, скорее всего даже самому ОВИР, неизвестно. Люди, так называемые отказники, сидели в отказах по несколько лет, бывали случаи, что и больше. По иронии судьбы еще через месяц Саша Резин со своей семьей получил разрешение. Если разобраться, то у Саши действительно как у морского радиоофицера была вторая форма секретности. Но в «Совке» одна рука никогда не знала, что делает другая, и 12 января 1977 года рано утром семья Резиных, их родственники и друзья собрались в аэропорту. Держались все серьезно, и если бы не причина, можно было бы даже сказать, торжественно. Даже Илюша – впервые в своей жизни – выглядел потерянным и молчал. Вася пришел с Броней. Она оказалась очень на него похожей: такая же маленькая, толстенькая, с очень живым и добрым лицом. Она с интересом рассматривала окружающих и что-то изредка шептала Васе на ухо. Тот ее очень серьезно слушал и согласно кивал.

Наконец, отъезжающих позвали пройти для таможенного и пограничного контроля. Все в последний раз обнялись, и Саша с Ниной, державшей на руках Игорька, присоединились к другим отъезжающим. Пройдя пограничный контроль, отъезжающие прощально помахали близким и вышли из здания на летную площадку. Уже стало светать, и на посеревшем небе резкий ветер начал разгонять черные облака. Вдали на поле вырисовывался самолет, к которому и направились его пассажиры. Тем временем провожающие поднялись на смотровую площадку, находившуюся на крыше здания аэропорта, и выстроились вдоль балюстрады. Не доходя до самолета группа пассажиров приостановилась и оглянулись назад. Провожающие на балюстраде стали махать им руками. Увидев их, вылетающие замахали в ответ. Затем они поднялись в самолет. Когда все пассажиры вошли, стюардессы закрыли дверь. Провожающие не расходились, продолжая смотреть на самолет. Когда он взлетел, они всё оставались на месте. И только когда самолет скрылся за низкими облаками, все разъехались по своим сразу опустевшим квартирам.

А самолет поднимался ввысь, оставляя далеко позади землю, где прошла жизнь пассажиров и где навсегда остались близкие им люди. Когда он наберет нужную высоту, он ляжет на курс, который был проложен бортовым штурманом и который перенесет пассажиров в новую жизнь. При мысли об этом сидящим в самолете делалось и горько, и радостно, и страшно.

2. Вася Рубинчик

Вася Рубинчик родился в очень верующей семье. Только вера у его родителей была своя, особенная: они беззаветно и безоговорочно верили в коммунизм. Его дедушка и бабушка также в него верили всей своей горячей революционной душой. Умерли они еще совсем не старыми, но с истрепанным революционной борьбой здоровьем. Умирая, они надеялись, что дело их будет жить в их внуке. Отсюда и имя Василий, в честь революционного полководца. Правда, кличка Чапай пришла к нему от друзей, к революционным идеям совершенно безразличным.

Жили верующие коммунисты в коммунальной квартире, где у них была комната в пятьдесят четыре квадратных метра. На стенах огромной комнаты, как иконы, были развешаны фотографии вождей мирового пролетариата, всех вместе и по отдельности. На почетном месте висела увеличенная старая фотография молодых дедушки и бабушки в красноармейской форме и буденовках. Повсюду были расставлены гипсовые фигурки тех же вождей. Среди них выделялась сделанная из черного метала статуэтка знаменитой тачанки. Вся жизнь Васи Рубинчика прошла в окружении этих революционных реликвий и догм, вызывая в нем совершенно противоположенный тому, на который рассчитывали родители, эффект: их идеалы были ему совершенно безразличны и даже смешны.

Знакомство в восьмом классе с Сашей и Илюшей стало для Васи глотком свежего воздуха. Он словно приклеился к ним и, несмотря на абсолютную противоположность характеров, старался от них ни в чем не отставать. То, что со стороны это выглядело смешно, его не волновало, вернее, он этого не замечал. И их постоянное подшучивание над ним его тоже не трогало. Потому что, несмотря на это подшучивание, он чувствовал себя среди них равным. Да так оно и было.

В школе Вася учился превосходно и мог бы претендовать на золотую медаль, если бы не два фактора: его национальность и четверка по поведению. Хотя эта четверка исключала необходимость неприятного, но вынужденного для педагогов занижения оценки хотя бы по одному предмету на выпускных экзаменах.

Четверка по поведению появилась так. Как-то друзья решили прогулять урок по физкультуре. Оставшись в классе одни, по предложению Илюши они решили передвинуть все парты. То есть передние маленькие парты для коротышек перетащить назад, заменив их большими партами для высоких учеников. Работа была тяжелая, и они уже сами были не рады своей затее, тем более что понимали: когда все вернутся, их заставят всё расставить на свои места. Их не только заставили, но еще они схлопотали четверку по поведению.

Хотя еще по одному предмету Вася на «отлично» не тянул и получил заслуженную четверку. Предметом этим была история. Четверка же была получена из-за полного неприятия Васей этого предмета, вызванного превращением их жилья в музей революции.

Когда пришло время поступать в институт, Васиной мечтой был, конечно же, математический факультет в Университете, но он прекрасно понимал, что с его национальностью поступление было нереально. Что было реально – педагогический институт. Его большевики-родители это тоже понимали. Для них это была горькая правда, но их убеждений поколебать эта правда не могла. В педагогический Вася поступил, и, уступив настоятельным просьбам родителей, даже на исторический факультет, хотя долго боролся за математический. Но главную роль в его решении сыграли, конечно же, его друзья.

– Чапай, то, что ты отпетый лгун, знают все, – сказал Саша, когда Вася рассказал друзьям о просьбе родителей.

– Я лгун?!

– Нет, я – вставил свои две копейки Илюша. – Да на тебе пробы ставить негде.

– Короче, – продолжил Саша – Ты коммунистов действительно ненавидишь или притворяешься?

– Ну не то что ненавижу. Мои предки меня просто достали.

– Тогда делай что они говорят: иди на исторический. Изучи предмет, так сказать, изнутри.

– Зачем? – удивился Вася.

– А затем, что твоя обязанность как сына наставить своих родителей на путь истинный и сделать из них ярых антикоммунистов.

– Да таких, чтобы в диссиденты пошли, листовки разбрасывали, – опять вмешался Илья. – А еще лучше на площади Восстания бомбу взорвали.

– Почему именно там? – тут даже Саша не понял ход мыслей Ильи.

– Может быть, предложите что-нибудь получше? Не стесняйтесь. Вдруг все такими умненькими стали? – сказал Илья и сделал обиженное лицо.

– Ладно, Чапай, – Саша дружески обнял Васю за плечи, – шутки шутками, но делай как просят родители. Они уже старые. Пусть считают, что ты перенимаешь дело их жизни. Если бы у тебя было к чему-нибудь призвание, то тогда другое дело, а так, какая тебе разница? Доставь удовольствие старикам.

– А его мечта стать птицеловом? – все не успокаивался Илюша.

– Ты прав, – сказал Вася, не обращая на Илью внимания. – Они ведь действительно старики. Я у них поздний ребенок. Они говорят, что всю свою молодость партии отдали. Им было не до детей.

Вася поступил в педагогический институт, учился на отлично и по окончании был зачислен в аспирантуру.

* * *

С Броней Васю познакомил его коллега по аспирантуре. У того был день рождения, на который он пригласил Васю. Вася сначала удивился: они даже приятелями не были. Но, увидев полненькую девушку маленького роста, с которой его посадили рядом, он понял причину приглашения. Девушка она оказалась двоюродной сестрой этого коллеги. Значит, Вася должен был за ней ухаживать. Васе девушка понравилась, но вот как ухаживать за ней, он не знал. Он вообще не представлял, как это делается, потому что у него никогда еще не было для этого возможности. Васин маленький рост и его полнота с детских лет забором оградили его от девушек. Да и сами девушки не особенно стремились этот забор преодолеть. Иначе говоря, они просто не обращали на него внимания. Вася уже давно с этим смирился и жил своей жизнью, важнейшей частью которой были его друзья. Они принимали его таким, какой он есть, и любили его, и дорожили его дружбой. И даже их периодические насмешки, на которые он никогда не обижался, были проявлением их любви. Все трое были одногодки, только Вася родился 30 декабря и поэтому считался младшим среди них. Но иногда на старших друзей находило воспитательное настроение, и тогда Вася должен был проявлять к ним соответствующее почтение, называя их «дядя Саша» и «дядя Илья». Они, в свою очередь, называли его «мальчуган». Вася, улыбаясь, с удовольствием играл свою роль. Они же смотрели на него сурово, требовательно и с отцовской любовью.

Сидя рядом с Броней, Вася растерянно молчал, не зная, что сказать, как вдруг Броня заговорила сама:

– Вы, конечно, догадываетесь, почему мой недоумок двоюродный брат посадил нас вместе?

– Думаю, да, – ответил Вася и покраснел.

– Вот именно. Он думает, что мы с вами зеркальное отражение. И поэтому от безысходности сразу бросимся друг другу в объятья.

– Да, – только и нашел, что ответить, Вася и отвел от нее глаза.

– Не знаю насчет объятий, но поухаживать за собой я вам разрешаю.

– Хорошо, но я не знаю как, – пролепетал Вася и опять покраснел.

– Не переживайте. За мной тоже никогда не ухаживали. Поэтому, что бы вы ни делали, для меня это будет в новинку. Я где-то читала, что первые ухаживания – это пустая трата времени.

– Как это? – удивился Вася.

– Понятия не имею. Но в любом случае мы с вами все равно ничем не рискуем.

За весь вечер Вася сказал пару фраз, не больше. Говорила в основном Броня. Манерой говорить насмешливо, частенько даже ехидно и всегда с большим юмором она напоминала ему Сашу и Илюшу. Ему казалось, что он может слушать ее до бесконечности. И еще он чувствовал, что его молчание ее совсем не раздражает, – наоборот, ему казалось, что он ей нравится. Когда Броня спросила, почему у него такое русское имя, Вася рассказал ей всю историю и упомянул, что друзья зовут его Чапаем. Броня так искренне расхохоталась, что Вася засмеялся вместе с ней.

Он пошел ее провожать. Броня жила на Васильевском, в коммуналке, о которой она говорила: «В огромном зверинце у нас с мамой маленькая клетка».

– А где вы работаете? – спросил Вася.

– Я окончила МГУ, – вместо ответа на Васин вопрос с гордостью сказала Броня.

– МГУ?! Ничего себе! И как вы туда попали?

– Секрет, но вам, так и быть, скажу. МГУ – это Мордовский государственный университет города Саранска. Они принимают мордовцев, идиотов и евреев.

Вася засмеялся. Броня на него обиженно посмотрела, а потом расхохоталась вместе с ним.

– Где же вы после МГУ работаете? – поинтересовался Вася.

– Помощником главного бухгалтера, – опять с гордостью сказала Броня. И, помолчав, добавила: – На заводе игрушек. Когда у нас решили выпускать куклу-неваляшку, художник рисовал модель куклы с меня. Я вообще думаю, что меня только из-за этого и взяли на работу. Модель-бухгалтер. Представляете, какая экономия для государства. Правда, фамилия Прицкер подкачала.

Провожая ее, Вася упомянул, что через несколько дней его друг уезжает в эмиграцию. Слушая его, Броня даже остановилась.

– Вася, ты хочешь, чтобы я тебя поцеловала? – перейдя вдруг на ты, спросила она.

– Да, – не сразу ответил Вася, не узнавая собственного голоса. И добавил: – Очень.

– Тогда дай слово, что возьмешь меня с собой на его проводы.

– Хорошо, – сказал Вася и замолчал, словно ожидая поцелуя.

– А ты когда-нибудь целовался?

– Нет.

– И я нет. Но я где-то читала, что если ребенок не научился целоваться в детском саду, то уже никогда хорошо целоваться не будет.

– Почему? – искренне удивился Вася.

– Понятия не имею. Но давай это проверим.

Броня привстала на цыпочки и прижалась к Васиным губам. Вася ответил на поцелуй.

– Книги врут, – сказал Броня, когда они оторвались друг от друга. – С сегодняшнего дня я читаю только газеты.

* * *

В аэропорту Вася познакомил Броню с Сашей и Илюшей. Саша лишь пожал Броне руку и вернулся к провожающим. Илюша, каким бы грустным ни было его лицо, все равно не удержался.

– Броня, вы с нашим Чапаем поосторожней. Он уже в пятом классе пол нашей школы обрюхатил, – доверительно сказал он.

– Я?! – в ужасе вскричал Вася.

– Ну не я же. А может, это был Сашка? Пошли у него спросим, правда, он немножко занят.

– Броня, это у него такие шутки, не обращай внимания, – Вася потянул Броню в сторону.

– А мне, может, нравится, – упираясь, сказала Броня.

– Смотри, Чапай, отобью девушку.

– Не-а, – покрутила головкой Броня. – Я подруга верная.

Скоро пришло время прощаться. Все – и провожающие, и отъезжающие – старались держаться, и только у Нининой мамы глаза были полные слез, а сама Нина, не стесняясь, плакала. Броня заметила, что Илюша, прощаясь с Ниной, зарылся в ее плечо и долго не отпускал ее. Когда же он наконец оторвался, лицо его побледнело и в глазах тоже стояли слезы. Броня оглянулась вокруг, но увидела, что, кроме нее, никто на это не обратил внимания.

Когда Вася с Броней возвращались из аэропорта, Броня не произнесла ни слова. Вася очень удивился: молчавшую, замкнувшуюся в себе Броню он видел впервые. В автобусе нашлось одно место. Броня на него села, а Вася, взявшись за поручень, повис над ней. Броня, подняв голову, смотрела на него и продолжала молчать. Вася тоже молча смотрел на Броню и впервые с момента их знакомства почувствовал себя неловко. Ему казалось, что произошло что-то важное, но вот что именно, он не понимал, и из-за этого нервничал и боялся. Вдруг ему пришла в голову шальная мысль: а что, если она влюбилась в Илюшу? Конечно! Почему нет? Он такой веселый, а главное – красивый и стройный. Больше ни о чем другом он думать не мог. Более того, он уже был абсолютно уверен в своем подозрении. И весь путь до самой их остановки ему было очень плохо. Когда они приехали и Вася помог Броне выйти, он остановился и, взяв ее за руку, уже приготовился произнести приготовленную в последнюю минуту речь, как Броня заговорила сама.

– Знаешь, Вася, я вот смотрела на вашего Сашу с Ниной, да и вообще на всех отъезжающих и наконец приняла решение.

– Какое решение? – испуганно спросил Вася, чувствуя, что все его подозрения оправдываются.

– Вообще-то, я об этом уже давно думаю. Но сейчас я наконец убедилась, что была права.

– В чем права? Ты хочешь меня оставить?

– Оставить? С чего ты это взял? Как раз наоборот. Я твердо решила, что буду эмигрировать. С тобой или без тебя.

Вася, не понимая, что происходит, молча смотрел на нее такими напуганными глазами, что Броне стало его очень жалко.

– Я где-то читала, что самые крепкие браки – это когда предложение делает женщина. Разводов после таких браков всего двенадцать процентов.

– Почему именно двенадцать? – начиная ее понимать, спросил Вася, и расплылся в улыбке.

– Не знала, что ты такой мелочный. Ну пусть будет четырнадцать. Тебе от этого легче?

– Мне все равно, Броша! – он так ее впервые назвал.

Броня удивленно на него посмотрела, переваривая свое новое имя, и решила, что оно ей нравится.

На следующий день Вася пришел домой к Броне, которая, представив его своей маме, сразу сказала, что они с Васей собираются пожениться. От неожиданности Бронина мама заплакала.

– Мама, не плачь, – Броня обняла ее. – Вокруг меня уже второй день плачут, это может плохо повлиять на будущего ребенка.

– Как?! Уже? – испуганно вскрикнула мама, схватившись за голову и укоризненно глядя на Васю.

– Да нет, что вы! Это Броня просто так. Шутит. У нас с ней, – тут Вася немного замялся, – ничего еще не было. Не волнуйтесь.

На следующий день Вася повел Броню знакомиться со своими родителями. О визите он их не предупредил, и, когда они с Броней пришли, родителей еще дома не было. Броня долго ходила по комнате, внимательно рассматривая плакаты, гипсовые фигурки вождей, фотографии.

– Я не знала, что музей революции находится в твоей комнате, – сказала она, закончив экскурсию.

– Я только живу в этой комнате, а заведуют музеем мои родители. Так что будь предельно осторожна и не высказывай своих взглядов, особенно про эмиграцию. Я их буду постепенно подготавливать.

– Знаешь, Васюта, мне что-то расхотелось сегодня встречаться с твоими родителями. Мне надо все это переварить. Так что дай мне недельку, чтобы прийти в себя. И пожалуйста, предупреди их о моем приходе.

Когда в субботу они с Броней пришли, родители уже ждали их, и мама даже накрыла на стол. Разносолами в доме Рубинчиков никогда не баловались – видно, коммунистическая доктрина не позволяла. Вот и на этот раз мама поставила на стол пирожки с капустой, печенье и чай с кизиловым вареньем. Поздоровавшись, Броня сразу стала ходить по комнате, рассматривая экспонаты.

– Как здорово! – восторженно воскликнула она, закончив осмотр. – Вы молодцы, что растили Васю в такой обстановке. Мы стали забывать наши главные ценности, наше славное прошлое. Я где-то читала, что человек, позабывший прошлое своей страны, чаще других страдает психологическими расстройствами. Я, например, все знаю про своего дедушку, который был ординарцем у красного командира и ценой собственного благополучия рубил шашкой бутылки с горилкой, не давая командиру напиться перед боем. Он даже орден получил от командира за это.

– Броня, а вы член партии? – с надеждой спросила Васина мама.

– Я была пионеркой и комсомолкой и, как только почувствую, что готова, обязательно вступлю в ряды КПСС. И я вам даже больше скажу. Я сделаю все, чтобы Вася тоже вступил в партию. Я где-то читала, что хромой никогда не сможет стать канатоходцем.

Васины родители не совсем поняли аллегорию, но в целом ответом Брони остались удовлетворены, особенно обещанием сделать из Васи человека.

Когда встал вопрос, где они будут жить до отъезда, Вася робко предложил свою комнату.

– Что?! Ты хочешь, чтобы я в этом мавзолее жила? Да в жизни никогда. В Казанском соборе от большого юмора у нас устроили антирелигиозный музей. Ты там был когда-нибудь? Там есть пыточная комната со всякими кошмарами, которые использовали в Средние века. Так вот я скорее туда перееду.

– Броша, ну не в вашей же с мамой клетушке. Тем более это ненадолго. После того как распишемся, сразу подадим документы в ОВИР.

Броня сказала, что потерпеть она может.

– Но как только я почувствую, что мне хочется взять бюстик Ленина и погулять с ним по потолку, я из этого мавзолея сваливаю. Ничего, двадцать девять лет прожили друг без друга, проживем еще как-нибудь несколько месяцев.

Броня вдруг решила устроить настоящую еврейскую свадьбу, да еще с раввином из синагоги, в которой они оба никогда не были.

– Я где-то читала, что еврей без еврейской свадьбы – это как телега без колеса.

Постоянное выражение Брони «Я где-то читала» восхищало Васю. Самое смешное было, что он никогда не видел, чтобы она держала книжку в руках.

Услышав про еврейскую свадьбу, Вася погрустнел. Он понимал, что свадьбу придется делать в его комнате: на ресторан у них денег не было. Но как еврейская свадьба с раввином и под хупой будет смотреться на фоне плакатов вождей революции, Вася представить себе не мог. Броня его утешила тем, что почти все вожди революции в России были евреями и против хорошей еврейской свадьбы не возражали бы. Точно такое же объяснение дал своим ультраантирелигиозным родителям и Вася. Те повздыхали, виновато посмотрели на портреты и возражать не стали.

Но смотрелось это действительно смешно. Раввин, прежде чем приступить к обряду, долго обходил комнату, разглядывая революционные экспонаты, покачивая седой головой в кипе. Бронина мама сшила какое-то подобие хупы, под которой молодожены с трудом поместились. Раввин стал что-то долго говорить на древнееврейском, из чего гости не поняли ни слова. Потом Вася с Брошей обменялись кольцами. Илюша положил перед Васей завернутый граненный стакан, который по традиции жених должен был разбить ногой. Вася, как бы ни старался, как бы высоко ни поднимал ногу в колене, не мог. Он даже вспотел. Но на четвертый раз стакан все-таки разбился, и все за-кричали: «Мазал тов!» К крику даже присоединились Васины родители. Затем Броня включила магнитофон и зазвучала знаменитая «Хава нагила». Кто-то из приглашенных сказал Броне, что на свадьбе у евреев принято жениха и невесту сажать на стулья, потом гости поднимают эти стулья и танцуют с ними под музыку. Вася пытался отказаться от этой идеи, но Броня, грозно сверкнув глазами, сказала, что, если принято, значит, они будут так танцевать. Но из затеи ничего не получилось: молодоженов удалось приподнять только на несколько сантиметров от пола, и то с большим трудом. Добровольцы вернули стулья на пол и извинились. Над этим конфузом потом долго смеялись. Броня даже хотела произнести свое любимое: «Я где-то читала», но, по-видимому, слишком много выпила и, махнув на это рукой, сама крикнула «Горько!» и поцеловалась с Васей. Танцы все же состоялись, но уже без стульев. Много пили, поминутно кричали «Горько!», не переставали смеяться над бесконечными Илюшиными шутками и тостами. Пьяненький Вася тоже попытался сказать смешной тост, но был усажен на место сидевшими по обе стороны от него Илюшей и Броней. В общем, свадьба удалась, и Броня осталась довольна.

* * *

Броня дала себе всего два месяца проживания в этом мавзолее, перед тем как они объявят Васиным родителям о решении эмигрировать. Вася не понимал, почему такая спешка, но сопротивляться не стал. За это время надо было решить, чем в Америке он будет заниматься. С его историческим дипломом и даже с кандидатской там ему работы не найти. Броня знала, что у нее проблем не будет. Она была прекрасным бухгалтером и к тому же неплохо знала английский. Все время, которое девушки тратят на свидания, Броня использовала на изучение английского языка, словно чувствовала, что ей он в будущем пригодится. С Васей Броня решила просто: она послала его на профессиональные курсы шоферов. Шофер, он и в Америке шофер. В ноябре 1977 года Броня решила, что пора идти в ОВИР. Но перед этим собрала семейный совет, на котором объявила, что они с Васей планируют эмигрировать в Америку. Васины родители молча, с растерянными лицами долго смотрели, но почему-то друг на друга. Потом повернулись к сидящим напротив Васе с Броней.

– Он же собирался в партию, – только и нашелся, что сказать, Васин отец.

– Он передумал, – с непроницаемым лицом ответила Броня. – Исаак Ефимович, вы же знаете своего сына: семь пятниц на неделе.

– Но почему? – с отчаянием спросила Васина мама.

– Циля Моисеевна, ну посмотрите на наши жилищные условия. У нас с вами комната пятьдесят четыре квадратных метра. При норме в четыре метра на советского человека, даже если у нас с Васей родится пионерский отряд, нам всё равно ничего не светит. Мы так и помрем в этом мавзолее.

– Не смейте оскорблять!.. – вдруг гневно вскричал Исаак Ефимович и торжественно добавил, подняв указательный палец: – …Святую память. Мы войну прошли, фашистов победили, а вам квартиры отдельные подавай! Страна восстанавливается, а вы…

– Вот и восстанавливайте, – перебила его Броня и повернулась к Васе. – Васенька, я не хочу семейных разборок. Ты поживи пока здесь, а я, как мы договаривались, переберусь к маме. Завтра созвонимся и поедем в ОВИР. Пора подавать документы.

Ранним утром 5 апреля 1978 года Вася с Броней, родственниками и друзьями собрались в аэропорту Пулково. Васины родители после долгих мирных и не очень разговоров наконец сдались и дали разрешение на отъезд, но в аэропорт не приехали. Вася чувствовал себя ужасно, но, стараясь не показывать боли, вымученно всем улыбался. Броня понимала, что с ним происходит, проклинала его чертовых родителей и постоянно старалась его отвлечь. Илюша ей в этом помогал. С ребятами он прощался ненадолго: он уже сдал все документы в ОВИР и ждал разрешения. Бронина мама эмигрировать вместе с дочерью не могла. Она не так давно познакомилась с очень хорошим человеком, и он сделал ей предложение. Но мама обещала, что постарается обработать своего нового мужа, и скоро они с Бронечкой соединятся.

Броня держала Васю за руку, как держат ребенка, чтобы он не мог убежать. И, словно прощаясь навсегда, с болью в душе и слезами на глазах смотрела на маму. Тем не менее она нисколько не сомневалась в том, что делает все правильно.

3. Илья Кричевский

Из тройки друзей Илья был самым обеспеченным, самым легкомысленным, но и самым талантливым. Его отец Лев Борисович Кричевский был известным ленинградским архитектором. Отсюда и огромная, богато обставленная четырехкомнатная квартира на канале Грибоедова, из окон которой был виден Невский проспект. У Ильи была собственная комната и фотолаборатория, милостиво выделенная ему в одном из многочисленных чуланов в квартире. Фотографией Илья стал увлекаться лет с десяти, когда отец, наблюдая своего непутевого болтуна сына, решил занять его полезным делом и подарил ему на день рождения фотоаппарат «Лейка». С тех пор Илья фотоаппарат из рук не выпускал, забыв, что существует еще и другая жизнь. Уже через пять лет его фотография была напечатана в журнале «Советское фото». На снимке был ворох ярко-красных и ярко-желтых осенних листьев, на котором развалилась огромная черная собака, а между ее длинных лап лежал, прижавшись к ней спиной, мальчуган. И у собаки и у мальчугана были закрыты глаза. Создавалось впечатление безмятежного крепкого сна в этом буйстве осенних красок.

Фотография, напечатанная в известнейшем журнале пятнадцатилетним сыном, вызвала у родителей прилив гордости, и вскоре отец привез сыну из заграничной поездки японский профессиональный фотоаппарат «Никон». Очень скоро отец об этом крепко пожалел. Когда пришла пора поступать в вуз, Илья вдруг категорически отказался, мотивируя это тем, что у него уже есть профессия. Лев Борисович заведовал кафедрой архитектуры в строительном институте и естественно ожидал, что сын пойдет по его стопам – будет учиться на архитектора. Илья же заявил, что будет фотографом, а не архитектором. Последовали долгие семейные скандалы, терпение отца наконец лопнуло, и он пригрозил сыну армией. Идти в армию в планы Ильи никак не входило, и он подчинился. Но и с фотографией не распрощался. Где бы он ни находился, фотоаппарат всегда висел у него на шее, и, как только его глаз выхватывал удачный ракурс, он моментально делал снимок. Кроме видовых снимков, он стал делать портреты, которые не только получались живыми, но и передавали настроение и даже характер человека. Видно, у Ильи на роду было написано стать профессиональным фотографом. И подтверждением этому было событие, которое изменило его жизнь. Потом он называл это событие божьим промыслом или знаком судьбы.

– Выбирайте что хотите, господа, но факт есть факт, – любил он говорить.

В сентябре 1965 года в Ленинград из Москвы приехал известный российский художник Илья Глазунов, в прошлом ленинградец и хороший приятель отца Ильи. В честь Глазунова запланировали банкет, на который, разумеется, был приглашен Лев Борисович с супругой. Потом все происходило словно по заранее написанному на небесах сценарию. У мамы Ильи с утра поднялась температура, вызвали врача, который определил ангину и назначил постельный режим. Отец как хороший муж предложил остаться с ней, но мама замахала руками: «Ты что! Главное, что не рак!» (Мама Ильи была извечной «ракоманкой».) Тогда папа решил, что с мамой должен остаться сын, но и это предложение она отвергла: «Мне никто не нужен, я не ребенок. А Илюшу возьми с собой вместо меня, пусть мальчик получит удовольствие». Отец согласился, но с одним условием: фотоаппарат останется дома. Илюша нехотя подчинился. Перед самым уходом произошел очередной эпизод небесного сценария: совершенно бесцельно Илья отобрал несколько своих самых лучших фотографий, в том числе напечатанную в журнале, и положил в карман.

Банкет состоялся в Доме искусств, что на Невском проспекте. Народу собралось немало, но зал был настолько большой, что люди чувствовали себя свободно: прогуливались, беседовали, собравшись в группы. В зале стоял гул, а в воздухе висело нетерпеливое ожидание застолья. Вдруг Илюша заметил одиноко стоявшего около окна известного фотографа Николая Гнисюка. Гнисюк был без камеры, и Илюше это показалось странным: столько возможностей сделать фотографии знаменитостей. Но потом он понял, что таким фотографам, как Гнисюк, нет необходимости брать с собой камеру на подобные приемы. Если он захочет сделать снимок любого из здесь присутствующих, включая Илью Глазунова, он просто позвонит ему. И тут Илюша поддался импульсу: воспользовавшись тем, что отец был увлечен беседой с каким-то представительным дядечкой, он отошел и направился прямиком к Гнисюку.

– Здравствуйте, Николай Владимирович, – сказал он, подходя к фотографу.

– Здравствуйте.

– Меня зовут Илья Кричевский. Могу я вас побеспокоить?

– Илья Кричевский? Случайно не сын Льва Борисовича Кричевского?

– Да, это я.

– Я вас еще вот таким помню, – Гнисюк опустил низко руку. – Я был у вас дома, снимал вашего отца.

– Как вы у нас были, я не помню, но ваша фотография висит у папы в кабинете. Это его лучший портрет. А теперь я сам стал фотографом и даже напечатался в журнале. Вот, смотрите, – Илюша достал пачку фотографий и протянул Гнисюку. Тот стал их перебирать, задерживаясь на некоторых.

– А вот эту я помню, – Гнисюк показал Илье фотографию, напечатанную в журнале. – Что ж, молодой человек, у вас явные способности. Вот что я могу предложить. В следующем месяце в журнале «Советский экран» выйдет большая статья об актере Ефиме Копеляне. Сделайте несколько его фотографий и пришлите мне. Вот моя карточка. Если они мне понравятся, я передам их журналу. Посмотрим, может, там выберут одну из них. У вас не больше двух недель.

– А ваши собственные фотографии? – удивленно спросил Илья.

– С меня достаточно и обложки. Но в любом случае держите со мной «Контак». Мне любопытна ваша судьба. И большой привет отцу!

Они распрощались, и Илья вернулся к отцу. Тот еще продолжал беседовать, а Илья, встав рядом, переваривал только что произошедшее. Чем больше он вспоминал разговор с Гнисюком, тем сильнее его охватывало ликование. И тем яснее он понимал, что встреча и последовавший за ней разговор – это очевидный прорыв в его жизни, в его карьере. Это не что иное, как итог всех случайностей, которые привели его на этот банкет. Это и есть судьба! Больше всего Илье сейчас хотелось оказаться с Сашкой и Чапаем, с самыми близкими людьми.

Вернувшись домой, он ради приличия посидел немного с мамой, которая себя чувствовала уже намного лучше, затем метнулся к телефону, позвонил Саше и Чапаю и приказал немедленно встретиться в «Лакомке».

– Позвольте полюбопытствовать, – сказал Саша, – я не помню, чтобы кто-то вас наделял командирскими полномочиями. Насколько я помню, красный командир у нас Чапай.

– Всё? Наговорился? Через полчаса в «Лакомке», или потом будешь на коленях умолять, чтобы я разрешил тебе называться моим бывшим лучшим другом. Да, и чуть не забыл: плачу́ я.

– Так сразу бы и сказал, вместо того чтобы словесным поносом изливаться.

В кафе Илюша заказал бутылку коньяка и рассказал о встрече в Доме искусств. Он наблюдал за лицами друзей и видел, с каким восторгом они его слушают. Он знал, что они искренне за него рады и гордятся им. И их неподдельный восторг передался ему. Словно только сейчас, встретившись с ними, он по-настоящему осознал происшедшее.

Когда восторги прошли и серьезный разговор закончился, словно по заведенному у них с Сашкой ритуалу, они стали дурачиться. Вася по определению был наблюдателем, но периодически в треп втягивался и он.

– Послушай, старик, – сказал Саша, когда они уже подошли к концу бутылки, – мне пришло в голову: ты сделаешь мой портрет, положишь в пачку вместе с копеляновскими и пошлешь этому Зюснику.

– Во-первых, его фамилия Гнисюк, пора бы и запомнить. Ему, между прочим, сама Софи Лорен позировала. А во-вторых, с какого рожна я буду посылать ему твою фотографию, да еще вместе с портретом Копеляна?

– А самому не догадаться? Зюсник подумает, что я племянник Копеляна, и захочет напечатать в журнале как семейную фотографию. Ты, надеюсь, не станешь отрицать, что у меня типично киношная внешность. Кстати, в отличие от вашей с Чапаем. Поэтому, естественно, мною заинтересуются в мире кино. Неужели неясно? Тебе, Чапай, ясно?

– Нет, – прямодушно ответил Вася.

– А мне знаешь, что ясно, Сашок? – сказал Илюша. – Это твоя скромность. Она меня просто умиляет. Племянник. Я бы назвался любимым сыном, и не меньше.

– Ты от темы-то не уходи. Мне, с моей внешностью, вместо мореходки надо было во ВГИК подаваться. Какого хрена я тогда Юрку послушал?

– Но ты послушал, и теперь закончишь свое жалкое существование морским извозчиком. А жизнь проплывет мимо тебя, сверкая огнями и вспышками фотоаппаратов. Все, я закончил.

– Мазал тов! – сказал Саша и разлил остатки коньяка.

Перед тем как лечь в постель, Илья долго перебирал свои фотография и все больше убеждался, что они действительно хороши, попадались даже просто великолепные. Удовлетворенный, он убрал фотографии, лег и моментально уснул.

На следующий день он пошел к БДТ и посмотрел афишу. Сегодня спектакля, где бы играл Копелян, не было, а вот завтра показывали «Три сестры». Илья зашел в кассу и спросил, когда заканчивается спектакль. На следующий день он в двадцать два часа стоял у служебного входа. В половину одиннадцатого Копелян вышел из парадной и направился к припаркованной невдалеке «Волге».

– Ефим Натанович, – окликнул его Илья.

Копелян остановился и недоуменно посмотрел на Илью.

– Вообще-то, обычно меня ожидают поклонницы, а не поклонники. Вы что, их всех разогнали?

– Нет, их просто не было. Вы же знаете, какая у женщин интуиция.

– И что им их интуиция подсказала?

– То, что со мной им конкурировать бесполезно. Ефим Натанович, меня к вам направил Гнисюк, который вас раньше фотографировал. Вернее, не направил, а посоветовал. Следующий номер «Советского экрана» будет посвящен вам, и он предложил мне сделать ваши фотографии.

– Вам? С какой это стати вам, юноша?

– Потому что я очень хороший фотограф. Вот смотрите, – Илья протянул Копеляну пачку фотографий. Тот взял их, подошел к фонарному столбу и стал рассматривать.

– Вы действительно отличный фотограф, – возвращая фотографии, сказал Копелян. – Ну что ж, давайте попробуем. Как вас зовут, молодой человек?

– Илья Кричевский.

– Кричевский? Знакомая фамилия.

– Это потому, что мой отец – архитектор Кричевский. Мне, знаете, не повезло. Рассматривая на выставках мои фотографии, будут всегда говорить: «А, это сын того самого Кричевского».

– Не переживайте. Вас будут узнавать по вашим фотографиям.

– Надеюсь.

– Хорошо, давайте с вами договоримся на завтра. У меня свободный день. Я живу на Бассейной, сорок семь, прямо напротив парка Победы. Есть тихая аллея, где я люблю посидеть часок со своей трубкой. Вот там вы меня и сможете поснимать. Подходите к дому часам к десяти.

Получив от Ильи фотографии Копеляна, Гнисюк позвонил ему, поздравил и сказал, что редакция выбрала для обложки фотографию Копеляна с трубкой во рту. После появления «Советского экрана» на прилавках страны Илья в свои двадцать лет в одночасье стал известным фотографом. Ему посыпались предложения снимать ударников на заводах и фабриках, передовиков, колхозников, научных работников и, конечно, известных актеров. Когда Илья сказал отцу, что собирается оставить институт, тот, конечно же, стал возражать, но скорее уже по инерции, потому что аргументов у него особенных не было. Бронь от армии он тоже, конечно, устроил.

Илья стал зарабатывать большие деньги. Как-то он приобрел журнал работ известных фотографов середины двадцатых годов: Родченко, Шайхета и Хенкина. Его поразили их черно-белые фотографии, и с тех пор его главной страстью стали видовые съемки, которые он предпочитал снимать на черно-белую пленку.

В октябре 1969 года журнал «Архитектура СССР» предложил Илье оплачиваемую поездку в Ташкент для съемок города, в котором наряду с пострадавшими от землетрясения 1966 года зданиями стояло множество новых, недавно построенных. В восстановлении города участвовала вся страна, и журнал хотел отразить в фоторепортаже величие СССР, дружбу его народов. Величие страны Илью совершенно не волновало, а от хорошего заработка и возможности попутешествовать он никогда не отказывался. Илья прилетел в Ташкент к вечеру и подумал было поездить по ночному городу, осмотреться и выбрать места для съемок, но почувствовал, что проголодался, и решил отправиться в гостиницу, устроиться, поесть, а с утра начать. Командировка была на два дня, не считая дня прилета, так что времени у него было больше чем достаточно.

Оставив вещи в номере, Илья спустился в ресторан. В зале было немноголюдно, ненавязчиво играл оркестр, но танцующих пар пока не было. Ресторанный вечер еще только набирал силу. Илья заказал у официанта узбекского плова и бутылку своего любимого киндзмараули. Официант вино принес сразу, а плов велел подождать. Как сказал шеф-повар, он должен над блюдом немного поработать. Илья, попивая вино, стал рассматривать немногочисленных посетителей ресторана. Он обратил внимание, что в зале не было ни одной узбекской женщины, только русские. В это время в зал вошла троица и сразу привлекла к себе всеобщее внимание. Это были известные актеры кино Анастасия Вертинская и Родион Нахапетов, вместе с которыми, пошатываясь, шел совсем молоденький Сергей Гурзо, сын актера Сергея Гурзо, ставшего народным любимцем после фильма «Смелые люди». Троица расположилась за пару столиков от Ильи. К ним тут же подскочил официант. Гурзо посмотрел на Илью, встал и, все так же покачиваясь, подошел к нему.

– Послушай, ты. Налей стакан, – презрительно глядя на Илью, пьяно пробормотал Гурзо и бросил на столик рубль.

– Отвали, – ответил Илья и демонстративно отпил из своего бокала.

– Ты че? Ты знаешь, с кем говоришь? Наливай, говорят!

Илья приподнялся и просто толкнул его в грудь. Гурзо сразу полетел на пол. Веринская и Нахапетов вскочили и бросились к нему.

– Простите нас, пожалуйста. Он просто зазнавшийся пацан, – сказала Вертинская, помогая Нахапетову поднять Гурзо.

– Он просто обыкновенное дерьмо, – сказал Нахапетов.

– Он потребовал продать ему стакан вина, – улыбаясь, сказал Илья. – И сделал это, мягко говоря, не совсем интеллигентно. Вы только не подумайте, что я жмот какой-нибудь, но у меня всего полбутылки осталось, а еще ни в одном глазу.

Вертинская с Нахапетовым засмеялись.

– Вы местный? – поинтересовалась Вертинская.

– Нет. Я в командировке из Ленинграда. Я должен отснять для журнала «Советский архитектор» отстроенный после землетрясения город. Вообще-то, я много снимаю для «Советского экрана».

– А мы сейчас в Бухаре на съемках фильма «Влюбленные», – сказал Нахапетов. И, переглянувшись с Вертинской, добавил: – Хотите – приезжайте.

– Спасибо! Когда вы туда выезжаете?

– Завтра с утра.

– Отлично, я пару дней поснимаю Ташкент – и сразу приеду. Вас сейчас кто-нибудь снимает для «Советского экрана»?

– Пока нет.

– Отлично, я перехватываю инициативу. До встречи!

– Пока.

Они улыбнулись Илье и вернулись к своему столику, таща за собой Гурзо.

На следующее утро Илья поехал в горсовет. Взяв адреса наиболее интересных зданий и карту города, он поймал такси и поехал на съемки. Когда Илья снимал по заказу, как например портреты ударников труда, он всегда брал два фотоаппарата: один с цветной пленкой – для заказа, второй – с черно-белой для личных и видовых снимков. Вот и сейчас на шее у него висел один фотоаппарат, а на плече другой. День выдался на редкость благоприятным для съемок. По ярко голубому небу плыли низкие кучевые облака, на какое-то время покрывая полыхающее солнце и тем предоставляя достаточно времени, чтобы сделать сразу несколько фотографий. Неожиданно для него самого город поразил Илью. Он никогда еще не видел такого разнообразия, такой фантазии современной архитектуры, каковыми были здания в отстроенном Ташкенте. Яркие мозаичные панно, пусть и советской тематики, на стенах многих домов придавали городу праздничный вид, как и многочисленные фонтаны на встречающихся повсюду площадях. Илья долго с разных ракурсов снимал большую мечеть, отделанную бирюзовым камнем. Ему повезло, и он услышал протяжные призывы к молитве, распеваемые муэдзином на минарете, и саму молитву верующих узбеков, расположившихся невдалеке от мечети. Молящихся он снял на фотоаппарат с черно-белой пленкой. Назавтра он поехал снимать несколько сохранившихся после землетрясения развалин – тоже на черно-белую пленку. Вернувшись в гостиницу, Илья сложил сумку, чтобы отправиться на автобусе в Бухару, как ему принесли телеграмму от Чапая. Серьезно заболел Сашка, требуется срочная операция и нужен хороший врач. Илья взял вещи и вместо Бухары отправился в Ленинград. Когда он прилетел, выяснилось, что ничего серьезного с Сашкой не было – обычный аппендицит. Илья очень захотел набить Чапаю морду, а заодно и Сашке…

* * *

Илья влюбился в Нину сходу в буквальном смысле этого слова. Под вечер 12 июня 1974 года (Илья навсегда запомнил этот день) ему позвонил Сашка и сказал, что произошел взрыв Хиросимы и он немедленно ждет друга на углу Невского и канала Грибоедова, то есть в паре минутах ходьбы от дома, где живет Илья.

– Это обязательно? Я, вообще-то, занят.

– Чем? К выборам в сельсовет готовишься? Ты же дебил, а поэтому все равно не пройдешь. Я жду, – закончил Саша и повесил трубку.

Когда Илья наконец вышел из своего «фоточулана», он увидел, что увлекся и Сашка его уже давно ждет. Выскочив из квартиры, он сбежал по лестнице и быстрым шагом направился к Невскому. Еще издали он заметил длинную фигуру Сашки. Тот нетерпеливо, поминутно поглядывая на часы, топтался около какой-то девушки, одетой в темно-синее платье в белый горошек, облегающее ее стройную фигуру. Девушка была очень высокая, а русые волосы, заплетенные в косу и уложенные узлом на затылке, делали ее еще выше, почти ростом с Сашку. Чем ближе Илья подходил к ней и чем четче становились черты ее лица, тем медленнее становились его шаги и тем сильнее его охватывало непонятное, ранее никогда им не испытываемое ощущение. Девушка была очень хороша собой. Ну просто невероятно хороша! Особенно ее слегка раскосые васильковые глаза. Она напоминала Илье какой-то известный портрет одного из великих русских художников, виденных им в Русском музее. Вот только чей портрет и какого художника, Илья вспомнить не мог. Когда он подошел, Сашка что-то ему сказал, но Илья не разобрал что. Потому что именно в эту секунду он перестал Сашку видеть и слышать, а видел только девушку, стоящую перед ним. И он никак, совершенно никак не мог оторвать от нее взгляда. Ему даже некогда было слушать, что там за ересь несет Сашка. Но Сашка был назойлив и все продолжал говорить. И тогда Илье даже пришлось тряхнуть головой, чтобы прийти в себя и понять, что пытается сказать ему Сашка. Сашка, видно, уже представил девушку, но Илья этот момент пропустил.

– …Всем он кажется недоумком, но я его прощаю и терплю, – наконец разобрал Илья Сашкин голос.

В любое другое время он бы ответил тем же, но сейчас он нашелся, что сказать, и только представился, легонько пожав протянутую руку.

– Очень приятно. Илья.

Как зовут девушку, он понял, только когда Сашка обратился к ней:

– Ну, пошли, Нинок, – сказал он и положил руку на плечо девушки.

Илье показалось, что ей от этого жеста стало неловко. Из-за него неловко.

– Так чего ты меня вытащил? – спросил Илья, уже окончательно пришедший в себя.

– Я же тебе только что сказал. Ты чего? Нинка, это он от тебя прибалдел, – ухмыляясь отметил Саша. – Повторяю: сегодняшняя пьянка отменяется. Вместо вас, недоделок, проводить меня в море я пригласил Нину. Чапаю я уже позвонил.

– А почему мне тоже не мог сказать это по телефону?

– Потому что по телефону до тебя трудно доходит. Тебе надо обязательно в глаза смотреть.

– А я так думаю, чтобы произвести впечатление своей новой девушкой, – насмешливо улыбаясь, сказал Илья и повернулся к Нине, – Вообще-то, Саша у нас человек без каких-либо изъянов, можно сказать совершенно кристальный. Согласитесь, такие редко встречаются. Мы уже сколько лет пытаемся вывести его на чистую воду, но к нему не подкопаться! Это, знаете, выводит из себя. Он у нас прямо Снегурочка и Штирлиц в одном лице. За все годы мы нашли всего один ничтожный недостаток. Хотите узнать какой?

– Да, очень! – смеясь сказала Нина.

– А я бы не стал, – возразил Саша. – Сейчас врать начнет. Ни одного слова правды.

– Пусть боги нас рассудят. Хорошо, Нина, сейчас я вам расскажу об одном ужасном качестве нашего друга, а там вы уже сами смотрите, стоит ли он ваших слез.

– Обрати, Нина, внимание: секунду назад он называл это качество ничтожным, – сказал Саша.

– Для тебя оно ничтожное, а для Нины может обернуться непредсказуемыми последствиями. Так вот, наш Саша хвастун. Причем великий, на грани Мюнхгаузена. Самое очаровательное, что ему неважно, чем хвастаться: найденым пятаком в канаве или совершенно необыкновенной девушкой, как вы. Он вам еще не говорил о своих новых канареечных носках, купленных на распродаже в африканском порту Касабланка? Попросите, пусть расскажет. Весьма занимательная история.

– Ты закончил свой словесный понос? – поинтересовался Саша.

– О чем ты говоришь, только начал.

– Ну а мы пойдем, Нинок. Когда наш Илюшенька увлекается, а на него перестают обращать внимание, он это в голову не берет. Он даже и не замечает, что его не слушают, – продолжает нести свою чушь. И вот сейчас ты увидишь: мы с тобой пойдем, а он будет все говорить и говорить.

– Вот тут ты неправ… – начал говорить Илья.

Но Саша, не дослушав, взял Нину за плечи и повел в сторону Невского. Сделав несколько шагов, Нина обернулась и помахала Илье рукой. Когда они завернули за угол и скрылись из вида, Илья, прислонившись к стене дома, продолжал смотреть им вслед и впервые в своей жизни почувствовал, что завидует Сашке. И ненавидит его. Своего лучшего друга.

Вернувшись домой, Илья не зашел в свою лабораторию, чтобы там прибраться, что тщательно делал всегда. Он плюхнулся на диван, заложил за голову руки и стал думать. Еще никогда в его жизни его так не потрясла встреча с девушкой. Хотя он встречался со многими. И красивее, чем Нина. Да, красивее. Значит, дело не в красоте. Но тогда в чем? Что же с ним только что произошло? Хотя думать особенно было не о чем, все было предельно ясно: он по уши влюбился.

У него никогда не было недостатка в женщинах. Но все они были проходные, в основном для постели. В Советском Союзе, несмотря на полное отсутствие даже намека на секс в литературе, кино, на телевидении, страна поголовно этим сексом занималась. Проводя фотосессии с совсем молоденькими доярками, станочницами, спортсменками или с уже солидными передовицами производства, Илья частенько переходил к сессии постельной, и чаще всего по их инициативе. Однажды после съемки известного академика в домашней обстановке и застолья по этому поводу Илья помог его жене перетащить пьяное в хлам стареющее светило советской науки в спальню. После чего его более молодая супруга здесь же, рядом с кроватью, завалила на пол Илью.

Но все это не имело ничего общего с тем, что произошло с ним сейчас. И Нина не имела ничего общего с этими женщинами. Для них она была недосягаема. Но и для него она была тоже недосягаема. Она была девушкой его лучшего друга. А значит, табу. Но он был уверен, что это ненадолго. Сашка был известный бабник, и каким бы чудом Нина ни была, тот ее скоро бросит. Как бросал до этого всех своих возлюбленных. Вот тогда…

В книгах, описывающих любовь с первого взгляда, говорится о внезапном головокружении, о сердце готовом вырваться наружу и поскакать к сердцу возлюбленной, дабы навсегда с ним соединиться. Говорится также об ослабевших ногах, готовых вот-вот подкоситься и обвалить раскисшее тело прямо к ногам новой возлюбленной. Но Илюша ничего такого не чувствовал. Ему казалось, что в эту минуту он вообще не был в состоянии что-либо чувствовать.

В тот же вечер Сашка позвонил ему.

– Ну, каково мнение знаменитого мастера фотопортрета? Как тебе мой Нинок?

– Красивая.

– Ты дурак! Тут же дело не только в красоте. Красивых баб у меня было достаточно. Но она не баба. Она нечто особенное. Не поверишь, но я, кажется, влюбился.

– И не поверю. Твоей любви тебе хватит максимум на месяц.

– А я говорю, не брошу. Хочешь, на спор?

Илья спорить, конечно, не стал, но и Сашка Нину не бросил. Мало того, объявил своим оторопевшим друзьям, что собирается на ней жениться. И женился, что изначально было неестественно. Сашка всегда заявлял, что семейное ярмо не для него. Он птица свободного полета и предпочитает спать с чужими женами – меньше хлопот, не говоря уже о том, что это намного дешевле. Значит, действительно Сашка влюбился. Но его любовь мало беспокоила Илью. Он знал, что надолго друга не хватит и Сашка возьмется за свое. Гораздо больше страданий Илье приносила безумная любовь Нины к Сашке, которую она даже не пыталась скрывать. Впервые жизни Илье было так паршиво. Ему было просто необходимо с кем-нибудь поделиться, он даже подумывал все рассказать Чапаю, но в последнюю минуту остановился. Он успокоил себя тем, что время возьмет свое и все как-нибудь перетрется.

На медовый месяц Саша решил поехать с Ниной в Коктебель и пригласил с собой Илью и Васю. Вася сразу отказался. Илья понимал, что ему тоже не следует соглашаться – все же медовый месяц, при чем здесь он, – но возможность провести целый месяц рядом с Ниной пересилила, и он поехал. Илья чувствовал, что Нина недовольна, но и на это закрыл глаза. С тех пор как он повстречался с Ниной, он на многое стал закрывать глаза. Но с другой стороны, многое, на что он раньше не обращал внимания, стало его интересовать.

В Коктебель они попали в полдень и под палящим солнцем пошли искать жилье. Илья проявил джентльменское благородство и заявил, что будет жить отдельно. Нина была явно ему за это благодарна, а Саша сначала пытался возразить, но потом заявил, что идиотам везде дорога. Илье повезло: первой попалась крохотная комнатка, от которой Саша сразу отказался, а он с удовольствием ее снял. Довольно скоро совсем недалеко от дома, где устроился Илья, Саша с Ниной сняли большую комнату и даже с видом в сад. Переодевшись, они заспешили на пляж.

Саша, небрежно демонстрируя свой профессиональный опыт, по звуку прибоя ловко вывел их прямо к морю. Оно было темно-синее и зеркально гладкое, с небольшими белыми барашками волн у самого берега. Пронзительно синим, с плывущими по нему редкими прозрачными облаками было и небо. На нем повис шар солнца, играя своим лучами и оставляя веселые золотые блики на синей поверхности моря.

Пляж был забит. В поисках свободного места друзья долго пробирались между разгоряченными пышными телами курортников. Их провожали взглядами, особенно мужчины. Вернее, не их, а Нину, которая была неотразима в своем ярко-бирюзовом – в цвет глаз – купальнике, который Сашка, видимо, привез ей из-за границы. Еще на ней были огромные солнечные очки в широкой роговой оправе, тоже явно привезенные Сашкой. Наблюдали за Ниной не только мужчины, но и женщины. Однако если первые смотрели с восхищением на нее, то вторые восхищались тем, что на ней надето. И конечно же, их съедала зависть. Илья скосил глаза на Сашку. Тот был наверху блаженства.

Они нашли наконец более-менее подходящее место – между бабушкой с маленьким внуком и здоровенной лежащей на животе теткой с огромной панамой на голове. Бабушка им кротко улыбнулась, а тетя, приподняв панаму, посмотрела на них оценивающим взглядом. Затем, удовлетворив любопытство, надвинула панаму обратно на лоб и положила мокрое от пота лицо на свою похожую на огромную булку руку. Друзья разложили полотенца и сразу побежали в воду, подпрыгивая на раскаленной гальке. Вода была теплая и мягкая. Всё вокруг было наполнено солнцем, пронзительно голубым небом и обволакивающим морем, первозданная красота которого была нарушена курортниками, поднимающими фонтаны воды и заглушающими криками равномерный шум прибоя. Толпа настойчиво завоевывала природу и победила.

Придя вечером к морю, они увидят настоящий Коктебель, оставивший за собой лишь ночной отдых, которым пользовалась романтически настроенная молодежь. А пока Саша с Ниной были вынуждены были подчиняться завоевавшему пляж большинству и подстраиваться под его законы. Влюбленный Илюша же среди потных тел и лиц видел лишь Нину. И как она была хороша в своем бирюзовом купальнике! Она почти сливалась воедино и с морем, и с небом. И глаза ее завершали это слияние.

Друзья долго не выходили из воды и плескались невдалеке от берега. Нина была никудышной пловчихой, Илья тоже, а Сашка не смог удержаться и, пижоня, красивым брасом поплыл в открытое море. Илья увидел, как Нина с тревогой наблюдает за мужем, и почувствовал зависть.

– Нина, надо выходить из воды, иначе сгоришь, – сказал ей Илья, просто чтобы хоть как-то увести свои мысли от гложущей ревности.

Но в конце концов он оказался прав. Когда они вернулись домой, Нина была красная, как рак, а к вечеру у нее поднялась температура. Илья купил в магазине за сметану, а Саша намазал ей лицо и тело и дал таблетку аспирина. Нина наконец заснула, а Илья с Сашей решили прогуляться.

Они пошли по другой узкой улочке, которая, петляя, тоже должна была их вывести к морю, только намного правее пляжа. Улочка неожиданно оборвалась, и перед ними открылась большая бухта, по обеим сторонам которой высились огромные совершенно голые скалы. Было уже темно, и черное с белыми барашками море на горизонте сливалось с черным небом, на котором медленно плыли замысловатые белые облака. В промежутках между облаками высоко в небе сверкали далекие звезды. При входе в бухту горел яркий небольшой костер, вокруг которого сидели молодые ребята. В центре, ближе к огню, бородатый парень пел под гитару песни. Другие слушали. Кто-то тихонько подпевал, кто-то подбрасывал в костер собранные ветки. Блики костра играли на их серьезных лицах. Илья с Сашей присоединились к ребятам. Парень пел песни Галича, Визбора, Окуджавы. И скалистая бухта, и море, и усыпанное звездами небо, и костер, и шум прибоя, и одинокий голос бородатого певца – все это создавало неповторимую и даже неправдоподобную обстановку. Словно Илья с Сашкой были участниками массовки какого-то фильма и смотрели на самих себя на экране кинотеатра.

– Ты видишь, как вон та блондинка на меня смотрит, – наклонившись к Илье, прошептал Саша.

– Нет, – понизив голос, ответил Илюша. И добавил шепотом: – Я тоже с тебя глаз не свожу.

– Извини, Илюша, но мужики пока не моя стихия. Но как только потянет, ты будешь первым.

– Польщен не передать как.

– Короче, я сейчас с этой телкой пройдусь вон в те кустики, а ты, если этот парень петь перестанет, чтобы удержать публику споешь что-нибудь сам.

– Ты чего несешь! Я начну петь – через минуту все разбегутся.

– А ты про Ленина спой. У тебя в восьмом классе получалось.

– А на бис что спеть? Ну а вообще ты сука, Сашка. Вы с Нинкой в свадебном путешествии. Она в двух шагах обгорелая лежит, а ты бабу будешь трахать.

– Буду. Но против своей воли. Потому как не могу с собой совладать – у меня уровень тестостерона зашкаливает. Я больной человек, надо с этим считаться. Всё, я пошел.

Илья наблюдал, как Саша подошел к не сводящей с него глаз девушке, сел рядом и стал ей что-то нашептывать на ухо. Девушка, не сдержавшись, громко засмеялась, а Сашка, сделав осуждающее лицо, помог ей подняться и повел за собой в сторону кустарника. Саша зря беспокоился. После бородача гитару взял тощенький паренек и запел хриплым голосом песню Высоцкого. Потом паренька сменила совершенно очаровательная девчушка и стала читать стихи Ахмадулиной. Когда Саша вернулся в обнимку со своей женщиной, девушка уже пела на стихи Ахмадулиной песню.

Время в Коктебеле летело быстро, хотя и однообразно: пляж с утра, пляж после короткого послеобеденного отдыха и вечер у костра под звуки гитары. И все это время Илья не переставая фотографировал Нину. Когда он перешел на третью пленку, Сашка заявил, что труд в советском государстве должен оплачиваться, и стал требовать от Ильи денежную компенсацию, иначе Нина за красивые глаза больше позировать не будет.

– Сашок, не впаривай мне мозги, – ответил Илья. – Ты уже сейчас думаешь, как на фотографиях нажиться, на каком базаре их лучше продавать: здесь или дома.

Одна из фотографий должна была получиться настолько хорошей, что Илья, не дожидаясь возвращения в Ленинград, проявил ее в местной мастерской.

Сделал он ее за несколько дней до отъезда домой, когда под утро к нему заявился Сашка и предупредил: для Нины они вместе пили всю ночь, и он пьяный завалился у Ильи спать.

– И где же ты спал? – поинтересовался Илья.

– До чего же ты глуп. Ты думаешь, она будет спрашивать.

Нина и не спрашивала. Когда Илья зашел за ними, чтобы идти на пляж, он застал ее сидящей за столом и молча наблюдающей, как Сашка собирает пляжную сумку. Лицо ее казалось окаменевшим и только в ее глазах стояли крупные слезы. Илья не удержался и сделал снимок. За весь день Нина не произнесла ни слова. Илье было безумно ее жаль, но вместе с жалостью проскочила радостная мысль: «Она его бросит скорее, чем я рассчитывал». По отношению к Сашке мысль эта была гаденькой, и Илье стало за нее стыдно, но ненадолго. Следующей его мыслью было, что так вести себя в свадебном путешествии может только отъявленный негодяй. Затем ему опять стало стыдно, и он сразу себя поправил: неисправимый бабник. В любом случае Нина такой жизни не заслуживает.

Когда Илья получил в мастерской готовую фотографию, она оказалась действительно превосходной. Прекрасное лицо Нины выражало столько неподдельного горя, а прозрачные слезы в бирюзовых глазах приобрели такой необыкновенный оттенок, что снимок казался нереальным. Словно иллюстрация из сказки о грустной принцессе.

* * *

В мае 1975 года Нина родила мальчика, которого назвали Игорем, а в 1976-м Саша заявил, что его сестра подала документы на эмиграцию, а ему из-за этого закрыли визу.

– И что это значит? – спросил Илья

– А это значит, тупая твоя башка, что мне больше не плавать, а посему мне тоже придется эмигрировать.

Для Ильи это был удар под дых. И не столько из-за Сашки, сколько из-за расставания с Ниной. Расставания навсегда. Этого он представить себе не мог и сам стал подумывать об эмиграции. Здесь было много за и против. Главным и безоговорочным за была, конечно, Нина. Когда же он начал раздумывать о работе, то все получалось как-то неопределенно. С одной стороны, у него прочная репутация одного из лучших фотографов в стране. Но на «Совке» его репутация и заканчивалась. Если же он сможет пробиться в эмиграции, то станет известным фотографом на всем Западе. Это чего-то стоило. Но а если нет? Тогда что он будет там делать? И как с родителями? Сашкина мать и сестра хоть и в отказе, но рано или поздно они получат разрешение. Его же родители на эмиграцию никогда не согласятся. И он их понимает. При такой-то обеспеченной жизни здесь!

В начале лета 1976-го Саша с Ниной подали документы. Илья заметался, не зная, что ему делать, и все же, наконец решившись, пошел разговаривать с родителями. Разговор оказался тяжелым. Отец, как и ожидал Илья, от эмиграции сразу отказался, а насчет отъезда Ильи выдал категоричное «Это как тебе совесть позволит». Держать его не будут. Илья долго думал и все же решил, что совесть ему позволяет, – стал собирать документы для ОВИР. Но тут произошло неожиданное: мать заявила отцу, что одного она сына не отпустит и уедет вмести с ним. Этот ее демарш так поразил отца, что он сразу сник, и настолько, что из властного, грозного, знаменитого на всю страну человека превратился в человека раздавленного, покидаемого самыми близкими. Илья сразу был против того, чтобы мать оставляла отца, и вел с ней долгие разговоры, пытаясь переубедить, но все было бесполезно – она сына одного не отпустит. И кроме того, она тоже хочет мир посмотреть. Отец постоянно ездил по заграницам, теперь настала ее очередь. Илья пытался ей разумно объяснить, что для путешествия покупают билет в обе стороны, у нее же будет в одну.

– Ничего, отец поживет один, образумится и приедет, – таков был ее ответ.

И в конце концов, если Илья такой бессердечный сын, пусть уезжает один, а она эмигрирует самостоятельно. Зная безрассудство и упрямство своей матери, Илья стал вместе с ней собирать документы. На отца в эти дни было невозможно смотреть: он почернел, почти не разговаривал и все время просиживал в своем кабинете. В день, когда Илья и мать получили разрешение на выезд, отцу стало плохо. Ему вызвали скорую, которая отвезла его в больницу. В больнице определили обширный инфаркт. За инфарктом последовал инсульт, и через день отца не стало. Похороны были торжественными, с огромным количеством народа и цветов, и Илья даже подумал, что в чужой Америке ничего подобного бы не было, а отец такое прощание заслужил.

12 января 1977 года Илья провожал Сашу с Ниной и с Игорьком в аэропорту. Вася привел с собой смешную чем-то похожую на него самого девушку. Родители Нины держались стойко, а сама она, не стесняясь, плакала. Илье и самому было паршиво. Он смотрел, как Нина уходит от него к самолету, и загадал, что если она повернется и помашет ему рукой, то это значит, что он обязательно с ней встретится. Нина обернулась и помахала. Правда, это было прощание со всеми, но Илья принял его на свой счет, и ему стало намного легче.

Когда в апреле следующего года Илья провожал Васю с Броней, они с матерью уже сами ожидали разрешения на отъезд, которое вскоре и получили.

В сентябре 1978 года последний из трех мушкетеров, или из трех «хаймовичей», или из трех закадычных друзей – это уж кто как их называл – навсегда покинул любимый город.

4. Резины

Три месяца в Риме, которые эмигранты прозвали Римскими каникулами по названию очень популярного в Советском Союзе фильма, проскочили для Резиных незаметно. Особенно для Нины, которая впервые попала за границу, да еще в такой магический город, как Рим. Если к этому прибавить по-весеннему теплую, временами даже жаркую погоду (это в январе-то), и руины древнего Рима, и необыкновенную архитектуру современного города, его яркие витрины, красочную толпу на улицах, то все это создавало у Нины постоянное ощущение праздника, который хоть ненамного, но притуплял ее боль по оставленным родным. И она, как могла, наслаждалась сказочной Италией. Жили Резины в самом Риме, хотя эмигранты в основном селились в Остии, приморском городке в часе езды от Рима. Но Нина настояла на Риме. Раз в неделю они должны были ходить в банк за деньгами, которые им выдавала еврейская организация ХИАС. Все остальное время они были предоставлены сами себе. Утром Нина уходила на уроки английского, а Саша, который еще со времен мореходки английский знал довольно неплохо, оставался с Игорьком. Занятия были неважными, а Саша все время жаловался, что Игорек его не слушает, и Нина решила школу, которая ей все равно ничего не давала, бросить и знакомиться с Римом.

Где-то в конце трехмесячного пребывания их в последний раз вызвали в ХИАС и сказали, что, поскольку у них нет персонального вызова из Америки, а Саша моряк, их семью отправляют в морской порт Олбани, еврейская община которого решила их принять. Саша пошел в русскую библиотеку имени Гоголя, в которой они с Ниной перечитали всю запрещенную в СССР литературу, и посмотрел справочник по Америке. В справочнике было написано, что Олбани – столица штата Нью-Йорк. Этого для Саши было достаточно. Переместиться из Ленинграда в столицу хоть и не всех штатов, но все-таки Нью-Йорка было не слабо.

Восьмичасовой перелет из Рима в Нью-Йорк в огромном американском боинге для Саши был сплошным удовольствием, а для Нины – сплошной мукой. Саша долго рассматривал сам самолет, потом близсидящих пассажиров – самолет был целиком заполнен эмигрантами, – потом немного почитал и, наконец, надолго заснул. Нина же вся извелась с сидевшим на ее коленях Игорьком, который сначала долго плакал от того, что при взлете заложило ушки, потом стал выкручиваться и капризничать от долгого сидения на одном месте и только перед прилетом в Нью-Йорк тоже заснул.

С самого момента, когда самолет приземлился и они прошли в здание аэропорта, Саша с Ниной растерянно смотрели по сторонам, пытаясь переварить окружающее. При первой же встрече Америка ошеломила и сразила их. Им казалось, что они попали на другую планету. В огромном здании аэропорта Кеннеди все находилось в непрерывном движении. Толпа торопившихся во все стороны людей – улетающих, прилетающих, встречающих, провожающих, – людей с улыбками и со слезами, сосредоточенных и веселых, с лицами радостными и расстроенными, с красивыми чемоданами и с огромными сумками, с одинокими цветками в руках и с большими букетами. Впечатляли полицейские, громадные, с висящими на ремнях большими пистолетами на одном боку и с дубинкой, наручниками и переговорным радио на другом. Когда они вышли наружу, их поразил нескончаемый поток длиннющих машин, медленно проплывающий мимо. Саша с Ниной молча оглядывались, чувствуя себя подавленными и даже раздавленными этой совершенно необычной и пугающей действительностью, которая теперь становилась их жизнью.

Некоторых эмигрантов, в том числе и Резиных, посадили в автобус и повезли в другой аэропорт. Этот аэропорт назывался Ла-Гуардия, и хотя он был намного меньше предыдущего, все, что в нем находилось и что его окружало, было таким же шумным, многолюдным, многомашинным и, опять же, огромным. Их посадили в самолет, где они оказались единственными эмигрантами. Через час самолет приземлился в Олбани. Спускаясь по трапу, Резины увидели несколько человек, явно ожидающих их. В руках у них были цветы, и они улыбались с такой радостью, словно встречали очень близких людей после долгой разлуки.

– Смотри, фальшивые американские улыбки, – сказал Саша, улыбаясь до ушей.

– Прекрати! Они от всей души, – рассердилась Нина. И добавила, обращаясь к сыну: – Игорек, помаши тем дяденькам и тетеньке ручкой.

Игорек усердно, изо всех сил, замахал ручкой и уже самостоятельно крикнул:

– Пливет!

Когда они спустились, встречающая женщина нагнулась и, протянув Игорьку большую шоколадку, чмокнула его в щечку.

– Спасибо, – застенчиво улыбаясь, сказал Игорек и взял шоколадку.

– А как сказать по-английски? – спросил его Саша.

– Thank you, – сказал Игорек и, еще больше засмущавшись, прижался к Нине.

Американцы опять заулыбались, а Саша гордо посмотрел на сына.

– Джефф, – представился один из них и забрал у Нины чемодан.

Второго американца звали Росс, а женщину – Ханна. Обменявшись приветствиями, они направились к ожидавшему их микроавтобусу.

Они проехали уже около часа, а по обеим сторонам дороги все еще продолжали мелькать одно-двухэтажные дома, в основном облицованные алюминиевыми панелями, хотя изредка встречались и кирпичные.

– А когда будет город? – по-английски спросил Саша.

– Это и есть город, – ответил Росс.

Саша с Ниной недоуменно переглянулись, и лица у обоих сразу помрачнели. Наконец микроавтобус замедлил движение и повернул на боковую улицу. Перед ними раскинулся трехэтажный жилой комплекс из красного кирпича. Перед домами были высажены деревья. Они остановились около одной из парадных. Росс помог семье выйти. За ними с чемоданами вышел Джефф и Ханна.

– Все квартиры в комплексе заняты, поэтому мы вам сняли односпальную в бейсменте, – сказала Ханна. – Но это временно, пока не освободится какая-нибудь другая.

– Что она сказала? – встревоженно спросила Нина, увидев еще сильнее помрачневшее лицо Саши.

– Нас поселили в подвале.

Они вошли в парадную, и Джефф первым спустился на пару ступеней вниз.

– Не расстраивайтесь. Как мы уже отметили, это временно, – сказал Джефф, открывая дверь.

– Он говорит, что это временно, – перевел Саша. – Так мы им и поверили. Засранцы гребаные!

– А может, действительно временно. Почему мы не должны им верить?

– А почему должны? Ты бы положила им палец в рот? Мы с Игорьком нет! Поселят, а потом мы их так и видели, – говоря это Нине, Саша продолжал улыбаться американцам.

Но похоже, их Сашин трюк не обманул, и они поняли, что он очень недоволен тем, где их поселили.

– Квартиры здесь освобождаются часто, и долго вы в бейсменте не проживете, – сказала Ханна. И добавила: – Даю вам слово.

Дверь с лестничной площадки вела сразу в комнату. Коридора не было. Комната была большая, с бежевым ковром от стенки до стенки. Из мебели был диван из кожзаменителя, по бокам такие же два кресла. Между диваном и креслами стояли два маленьких столика с большими лампами под большими же абажурами. Перед диваном – стеклянный журнальный столик. На специальном столике у противоположенной стены стоял большой телевизор. Единственное, что напоминало о подвале, – узкое окно, которое чуть возвышалось над землей.

– Пойдемте, я покажу вам квартиру, – улыбаясь, сказала Ханна и прошла через арку в маленький коридор с двумя дверями. Ханна открыла левую.

– Это спальня, – сказала она и отступила в сторону.

В довольно широкой спальне стояла огромная кровать, по обеим сторонам которой были две тумбочки с большими лампами. Между кроватью и окном стояла детская кроватка.

– Не волнуйтесь, в новой квартире у вас будут две спальни – одна для вашего сына.

Саша перевел, и Нина благодарно улыбнулась Ханне.

– Это ванная комната, – сказала Ханна, открывая вторую дверь в коридоре.

Ванная была довольно большая, совмещенная с туалетом. На стене на крючках висели полотенца, на раковине стоял стакан с тремя зубными щетками, два куска мыла в мыльницах.

Затем Ханна через арку в коридоре провела Резиных на кухню. Показала, как без спичек включается газовая плита, открыла огромный холодильник, наполненный продуктами, показала подвесные полки с посудой (был там и керамический сервиз). На столе стояла ваза, наполненная фруктами. С самого начала Саша искоса наблюдал за Ниной. Как всегда, при одном только взгляде на ее лицо можно было моментально определить ее настроение. Когда они спускались в подвал, Нина растерялась и беспомощно посмотрела на Сашу. Но как только они вошли в квартиру и она увидела большую, хорошо обставленную гостиную с огромным телевизором, которого у нее никогда в жизни не было, подвал был сразу забыт и на ее лице появилась первая улыбка. По мере того как они передвигались по квартире, переходя из комнаты в ванную, улыбка с лица Нины уже не сходила. Кухня же ее как настоящую женщину привела в наибольший восторг: она смотрела на все эти тарелки, кастрюли, сковородки – и глаза ее сияли от счастья.

Уходя, американцы сказали, что завтра воскресенье, а в понедельник в десять утра за ними заедет Росс и отвезет в еврейскую организацию, где они обсудят дальнейшее устройство. Переводчика они заказывать не будут, так как видят, что Саша прекрасно говорит по-английски.

– А пока отдыхайте. Пройдитесь, посмотрите город, – сказала Ханна, которая, видимо, была за главную.

Когда американцы уехали, Саша подошел к окну и стал смотреть наружу. За окном был огромный пустырь, за ним вдалеке виднелись деревья. Саша открыл окно, протянул руку и оторвал щепоть травы. Долго разглядывал ее, потом показал Нине.

– У нас из квартиры была видна Петропавловская крепость, – сказал Саша. – А здесь – пустырь. Зато американский. И прямо из окна можно нарвать себе на обед американскую травку. Представляешь, сколько в ней витаминов.

– Вот и нарви себе на обед, мне же легче, – ответила Нина. – Ты забыл, сколько ты работал, чтобы купить ту квартиру? И она была намного меньше, чем эта. Здесь одна кухня размером с нашу бывшую спальню. В нашей кухне мы с тобой вдвоем с трудом помещались.

– Зато моя мама научила тебя в ней делать кнейдлах. Так что не гневи Бога, – сказал Саша и пошел в спальню.

Нина, не ответив, вернулась на кухню.

– Сашка, ты подумай, как они всё приготовили! – сказала она, до сих пор переполненная впечатлениями. – До самой мелочи. Вон, смотри, на столе солонка стоит, наполненная солью.

Сашка тоже решил вставить свои две копейки счастья.

– Америкашки тебе подарок сделали, – сказал он, выходя из спальни.

– Какой?

– В тумбочку у кровати презервативов наложили. Полную коробку. И, между прочим, импортных. Американских. Не учли, правда твой «рашен темперамент». Ну ничего, я им завтра намекну – новые приволокут.

– Сашка, ты неисправим. Люди так старались, до мелочи все продумали, даже вазу с фруктами поставили. Они нам, между прочим, ничем не обязаны. Они нас сюда не звали. Мы в Америку напросились, а они захотели нас принять. Добровольно. И бесплатно. А ты же должен все опошлить.

– А я что?! Я и говорю: даже презервативы не забыли. Ты бы лучше, чем придираться, сварганила что-нибудь – я жрать хочу. А потом пройдемся по Бродвею.

Чтобы получить разрешение на эмиграцию, Саше потребовалась довольно большая сумма, в которую входила плата за гарантированное Конституцией бесплатное образование и плата за лишения гражданства, которого он был обязан лишиться, хотя в Конституции об этом ничего не было сказано. С другой стороны, если бы всё, указанное в Конституции, исполнялось, в реальной жизни, вероятно, и не было бы эмиграции. Но что уж говорить… И чтобы собрать необходимые деньги для откупа от государства и купить за билеты на самолет, Саше пришлось расстаться со всеми любимыми шмотками, купленными во время сладкой жизни советского моряка дальнего плавания. Так что в Италию Резины приехали одетыми во все советское. Зато, как и все советские эмигранты, они привезли с сбой советский фотоаппарат и советское льняное постельное белье, которые Саша удачно продал на рынке в Риме. На вырученные от продажи деньги, решил Саша, они прилично оденутся.

– Мы не можем тратить все деньги, – сказала Нина. – Мы должны оставить хоть немного на Америку. А вдруг нас там даже не встретят? Мало ли что может произойти. Мало ли какая неожиданность.

– Неожиданностей в Америке не бывает. У них там все запланировано. Иначе я бы туда не поперся, – с уверенностью ответил Саша.

И все, что после уговоров удалось приберечь на Америку, было пятьдесят долларов. На остальные вырученные на базаре деньги, как и собирался Саша, они с Ниной приоделись. И сейчас они были одеты в приобретенные в Риме вещи: на Нине был белый с цветными аппликациями свитер, а Саша надел серебристый бархатный пиджак с синей рубашкой и галстуком. Усадив принаряженного Игорька в складную коляску, они вышли на улицу и медленно зашагали в противоположенную от дома сторону. Их комплекс оказался единственным трехэтажным кирпичным сооружением на пути. Остальные дома были одно-двухэтажными, облицованными алюминиевыми панелями, такими же, как и те, мимо которых они проезжали, только в худшем состоянии. На крыльце каждого дома сидели черные женщины, большинство из которых были в бигуди, и черные мужчины с обязательной бутылкой пива в руке. Перед домами оравы черных детишек, визжа, резвились в воде, бьющей из открытых пожарных гидрантов. Когда нарядные Саша с Ниной проходили мимо, сидящие на крыльцах черные обитатели провожали их недоуменными взглядами. Даже дети прекращали игры и, раскрыв рты, смотрели им вслед.

– Всё! Пошли обратно, – сказал Саша минут через двадцать.

Они молча развернулись и отправились домой.

Спустившись в свой подвал, они, продолжая молчать, переоделись и сели в гостиной на диван.

– Приехали, – прервал наконец молчание Саша. – И это после Ленинграда!

– Но не может же весь город быть таким. Убеждена, есть нормальные районы.

– Наверное, есть. Но нас поселили в этом, и отсюда надо сваливать.

– И как ты думаешь это сделать? Скажешь, нам черные соседи не нравятся?

– Я скажу, что ты завела романчик с черным соседом.

– Очень смешно.

– Придумай что-нибудь получше, – посоветовал Саша.

Но придумывать ничего не пришлось.

* * *

На следующий день, как и договаривались, ровно в десять утра за Резиными заехал Росс. У него была огромная машина, и они все поместились на переднем сиденье, а Игорька Нина взяла на руки. Машина довольно долго кружила по городу, улицы которого ничем не напоминали ту, на которой они вчера устроили демонстрацию итальянской моды. Сначала они проезжали по жилым районам города. Дома здесь были тоже одно-двухэтажные, но совсем другой архитектуры, аккуратненькие, очень ухоженные, утопающие в зелени. Перед каждым домом стояла одна, чаще две машины. На многих домах висели американские флаги. Всюду царила чистота, чувствовался достаток, покой и безопасность.

– Ну что, я была права? – улыбаясь во весь рот наклонившись к Саше, спросила Нина.

– Это декорации. Потемкинские деревни, – в ответ улыбаясь, сказал Саша.

Росс словно почувствовал их состояние и, в свою очередь улыбаясь, сказал Саше:

– Я вижу вам нравится.

Нина поняла его вопрос и, не сдержавшись, воскликнула:

– Да! Очень!

То, что они сейчас проезжали, ничем не напоминало жилые кварталы советских городов. Скорее это походило на пригороды. Только здесь все было несравненно лучше и по архитектуре, и по состоянию самих домов. Вскоре они въехали в деловую часть города. В принципе, это уже было то, что они привыкли считать городом: каменные, в большинстве своем трех- и четырехэтажные дома с магазинами, ресторанами и различными учреждениями на первых и вторых этажах. Попадались жилые двухэтажные дома из кирпича и даже высокие, по пять этажей, явно квартирные.

Они остановились около небольшого двухэтажного дома из красного кирпича, на стене которого были надписи на английском и иврите.

– Приехали, – сказал Росс, вышел из машины, обошел ее и открыл для Нины дверь.

Внутри их встретила Ханна и еще несколько незнакомых пожилых людей. Все радостно трясли им руки, целовали в щечку Игорька, и каждый протянул ему по шоколадке. А Ханна дала ему очаровательного плюшевого медвежонка, которого Игорек сразу прижал к щеке. Разговор прошел довольно быстро. Сначала американцы сразу сообщили Саше, что с работой в торговом флоте, скорее всего, ничего не выйдет. Во-первых, Саша должен быть членом профсоюза, а попадание в профсоюз займет годы, а во-вторых, на радиста надо сдать довольно сложный экзамен. Ханна протянула ему толстую книжку, по которой, если он захочет, он сможет к этому экзамену готовиться.

Потом им дали триста долларов на первое время, пока Саша не устроится на работу. И на всякий случай нашли ему работу в продуктовом супермаркете – как сказали, помощником продавца, что Саша перевел для себя: разнорабочим. Если он согласится, то может приступать хоть завтра. Единственная проблема – работа находится в Скенектади, небольшом городке, соседствующем с Олбани. Если он не хочет ездить на работу, то тогда им надо будет переехать туда. Американцы могут помочь с арендой квартиры. Того, что не сможет работать на флоте, Саша ожидал, поэтому и не расстроился, а вот то, что они выберутся из этого жуткого черного квартала, вызвало у него неимоверную радость. И было, пожалуй, самым приятным, что Саша услышал.

– Снять квартиру в Скенектади мы вам поможем, – сказала Ханна.

– Нет, – покачал головой Саша, – спасибо, но мы сами найдем. Пора становиться американцами.

– Вы у нас первая русская семья, так что у нас еще маловато опыта, – виновато улыбаясь, сказал один из старичков, которого звали Сэмюэл.

– Нам надо было приехать в Америку, чтобы из евреев стать русскими, – пошутил Саша, и все в комнате рассмеялись.

Когда они возвращались домой, Росс предложил сразу отвезти их в Скенектади – познакомить с менеджером магазина и, если Саша захочет, посмотреть несколько квартир, список которых он уже сделал.

– Ты, конечно, можешь ездить на работу на автобусе, но зачем тратить время и деньги? – сказал Росс.

– Я не хочу ездить на автобусе. Но если то, что ты покажешь, нам не понравится, я завтра поеду и буду искать сам.

– Не проблема.

Они свернули на ту же улицу, по которой ехали из аэропорта, и отправились в его сторону. Ехали они довольно долго, и когда закончился Олбани и начался Скенектади, они опять не заметили. Просто Росс вдруг свернул направо, а затем, проехав немного влево, остановился около большого магазина с вывеской «Билл’с маркет». Его хозяином оказался худощавый, совершенно седой еврей, одетый в джинсы и засаленную футболку. Саша подумал, что на фоне хозяина он сам, претендуя на должность разнорабочего, выглядит довольно нелепо в своем итальянском бархатном пиджаке с галстуком. Хозяин сперва хмуро взглянул на них, но, увидев разодетого Сашу, расплылся в улыбке.

– Ты что, мой магазин собрался покупать? – спросил он и рассмеялся.

– Пока нет. Сначала поработаю, а там видно будет, – ответил Саша и тоже рассмеялся.

– Он мне подходит, – сказал хозяин Россу. – Можешь завтра начинать. Я открываю магазин в восемь, но ты должен приходить в семь. Грузчик у меня есть. Он разгружает, а ты расставляешь свежие продукты. Платить я тебе буду три доллара в час. Устраивает?

– Устраивает. Только я живу в Олбани, и мне на автобусе час добираться. Мы сейчас с Россом будем искать квартиру здесь. Я думаю, недели нам на все хватит. Давайте я начну с понедельника. Устраивает?

– Устраивает, – улыбнулся хозяин. И сказал Россу: – Он мне точно подходит.

Они попрощались и вышли на улицу.

– Ну как тебе Билл? – спросил Росс.

– Какая мне разница, кому продукты расставлять, – пожал плечами Саша.

– Нет, не скажи. Хозяин есть хозяин. Ну да ладно. Пошли первую квартиру смотреть. Тут совсем недалеко. Давайте пройдемся.

Прохожих на улице, по которой они шли, кроме них самих, совсем не было. Но к этому они уже привыкли: в Олбани: даже в черном районе, где они жили, на улицах пешеходов не было. Люди передвигались только на машинах. Росс был прав. Буквально через пять минут они остановились около маленького двухэтажного дома, который, как и большинство других, был облицован видавшими виды светло-голубыми алюминиевыми панелями. Слева от дома был небольшой пустырь, за которым находилось типовое здание известной пиццерии «Пицца хат». С правой стороны был небольшой пустырь, за которым пролегала центральная улица. К маленькому крыльцу вели две ступеньки.

– Надеюсь, здесь черных нет? – спросил Саша у Росса, который от вопроса даже остановился и недоуменно посмотрел на Сашу.

– Не знаю, – наконец ответил он. – Не думаю. Они живут в другом районе. А что, у вас какие-то с этим проблемы?

– Абсолютно никаких. У нас в мореходке училась группа из Ганы. Нормальные ребята. Только Нина почему-то боится, что ее могут изнасиловать. Она смотрела один американский фильм…

– У меня есть ключ от дома, – перебил его Росс, поднявшись на две ступеньки и открывая дверь.

Квартира была на первом этаже, второй же по какой-то причине никогда не заселялся. Прихожей, как и в их квартире, не было, они сразу попали в небольшую комнату. С правой стороны от двери под окном стоял довольно потертый диван, рядом – такое же потертое кресло. Около противоположенной стенки на тумбочке был маленький телевизор. С левой стороны находилась дверь, ведущая в маленький коридор. По правой стороне коридора – дверь в крошечную спальню, в которой, занимая почти всю площадь, стояла кровать. С правой стороны кровати стояла тумбочка, а с левой небольшой шкаф. По правой стене оставалось немного свободного места, где можно было поставить детскую кроватку, которую еврейская община обещала Резиным подарить. Коридор упирался в кухню, огромную, намного больше гостиной и спальни, вместе взятых. На кухне стоял большой стол и было множество шкафов. Но шкафы оказались пустыми – всю посуду нужно покупать.

– Я думаю, посудой наш центр вас обеспечит, – словно читая мысли Нины, сказал Росс.

– Спасибо. А где ванная? – спросил Саша.

Оказалась, что ванная была пристроена к кухне, из которой туда шла дверь. Ванна тоже была огромной и была отделана кафелем под мрамор.

– Какая шикарная! – сказала восторженная Нина.

– Сколько стоят эти хоромы? – спросил Саша.

– Сто пятьдесят в месяц, но я думаю, что мы договоримся с хозяином на сто двадцать пять.

– Зарплата у меня будет триста в месяц. Значит, остается сто семьдесят пять. На продукты хватит? – спросил Саша.

– Да, вполне.

– Ну что, Нина? Берем?

– Да. Это же не навсегда?

– Я ничего уже не знаю, – мрачно буркнул Саша. И добавил: – Надеюсь.

Всю дорогу до дома они молчали. За обедом, который на скорую руку приготовила Нина, они тоже молчали. После обеда они вынесли на пустырь пару стульев и, поставив их около окна, закурили. Игорек стал бегать по пустырю с мишкой, которого ему сегодня подарили.

– Получил грошовую работу разнорабочим в магазине, сняли старую халупу в захолустном городишке и счастливы. Это после моей работы начальником радиостанции и двухкомнатной квартиры на Петроградской в Ленинграде, в одном из самых красивых городов мира. Твою мать! Приехали в Америку!

До переезда на новое место Саша с утра каждый день выносил стул за дом и садился около окна. Целый день сидел на стуле, глядя перед собой на бесконечный пустырь и куря одну сигарету за другой.

Через полгода Резиным позвонили из еврейской общины и сказали, что для них есть письмо. Саша хотел поехать за ним на автобусе в Олбани, но Росс привез письмо сам. Оно было от Васи. Он женился на Броне, которая была с ним в аэропорту, когда он их провожал, и они недавно сами подали документы на эмиграцию. А еще через три месяца Саша получил второе письмо, в котором Чапай писал, что им дали разрешение и они скоро приедут в Америку. Вася и Броня собираются поселиться в Джерси-Сити в Нью-Джерси, что находится на противоположенном берегу Гудзона, напротив Нью-Йорка, куда можно за двадцать минут добраться на метро.

– Ну вот и конец нашей ссылки, – сказал Саша Нине, когда прочитал письмо. – Поправь меня, если я не прав, но мне кажется, я не работаю в городском управлении. А в Джерси-Сити или в Нью-Йорке, я думаю, найдется пара магазинчиков, которым нужен чернорабочий с высшим образованием. Ты как считаешь?

Нина вдруг бросилась ему на шею и заплакала.

– Ты чего? – отстранив ее, спросил Саша. – Не хочешь отсюда уезжать?

– Дурак! – успокоившись, сказала Нина. – Я уже думала, что эта наша жизнь навсегда.

Нине действительно давно казалось, что нормальная привычная жизнь никогда больше не наступит, а она никогда уже не увидит ни своих родных, ни друзей. Так сложилось, что близких подруг у нее никогда не было. Была школьная подруга, но после выпуска она выскочила замуж за молоденького офицера и уехала с ним куда-то в глубинку. Потом были приятельницы в институте, а после замужества самыми близкими друзьями у нее стали Вася и Илюша. Особенно Илюша…

За Ниной всегда, еще со школьной скамьи, волочились мальчики. Ей это было приятно, да и только. Но на третьем курсе института она познакомилась с Сашей. Встетились они совершенно случайно. Она стояла в вагоне метро, держась за поручни, когда вдруг в затемненном окне увидела молодого человека. Он, не отрываясь, смотрел на ее отражение, а когда вагон въехал на станцию, повернулся и с серьезным выражением лица сказал:

– Меня зовут Саша. Я моряк дальнего плавания и завтра ухожу в рейс на целый месяц. Если мы с вами сегодня не увидимся, то завтрашней же ночью я повешусь на мачте. Даю слово.

– Хорошо, – ответила Нина первое, что пришло в голову.

– Хорошо что? Я повешусь или мы встретимся?

– Не надо вешаться, – засмеялась Нина.

Вечером они встретились. Саша был очень высоким, очень красивым, очень остроумным и очень красиво ухаживал. И Нина в него влюбилась. Безумно. Не могла не влюбиться. Потом была свадьба, а за ней – свадебное путешествие в Коктебель, где она узнала, что Саша ей изменил. На нее словно свалился огромный коктебельский утес, недалеко от которого они снимали комнату. Нина не знала, что бы она делала, если бы не Илюша, которого Саша уговорил поехать вместе с ними. Там же, в Коктебеле, она почувствовала, что Илюша в нее влюблен. По тому, как он на нее смотрит, как старается не упустить ее из вида, как слушает ее голос, как предугадывает любое ее желание и сразу же пытается его исполнить, но делает это незаметно и неназойливо. А еще он непрерывно ее фотографировал.

Уже потом, через несколько недель после того, как они вернулись из Коктебеля, они с Сашей пошли к Илье на день рождения. Нина знала, что отец Илюши – известный архитектор и у них большая квартира в самом центре города. Но то, что она в этой квартире увидела, совершенно поразило ее: старинная мебель, шикарные ковры на полу и подлинные картины в дорогих рамах на стенах. На огромном обеденном столе стоял сервиз из тончайшего фарфора. Она никогда такой роскоши не видела. И что удивительно, Илюша никогда не кичился этой роскошью, его окружающей, так же как никогда не хвастался своими успехами в работе, хотя уже был одним из ведущих профессиональных фотографов в стране. А Саша всегда важничал, считая, что его плавание за границу возносит его надо всеми.

Перед тем как сесть за стол, Нина спросила у Саши, где ванная, чтобы помыть руки. Проходя по коридору мимо приоткрытой двери, Нина заметила в щели свою фотографию на стене. Она вошла в комнату и увидела, что все стены увешаны ее фотографиями, снятыми в Коктебеле. И теперь ощущение, что Илюша влюблен в нее, перешло в уверенность. Нина даже почувствовала, как вспыхнуло ее лицо. Но взволнованность сразу прошла. К Илюше, кроме дружественных чувств, она ничего не испытывала. Ей просто было приятно, что такой, как Илюша, влюбился в нее. Но вместе с тем ей стало и очень горько. Было очевидно, что Сашу Илюшина в нее влюбленность абсолютно не трогает. Он никогда не высказывал ни малейшего чувства ревности, хотя наверняка бывает в этой комнате и видит ее фотографии на стене. Настолько он уверен в себе и в ее любви к нему. Но он же прав, подумала Нина. Она действительно его любит. И продолжила любить, даже когда узнала, что он ей изменяет.

И вот теперь, уже в Америке, она узнает, что скоро приезжает Вася, которого она всегда считала добрейшим человеком на свете и очень преданным другом. Приезжает со своей женой. Нина очень хорошо запомнила Броню. Она чем-то походила на Васю, и не только полнотой, но и открытым, добрым лицом. Конечно же, Нине с Сашей надо переезжать в Джерси-Сити. Они должны быть все вместе. И возможно, даже очень возможно, вслед за Васей с Броней в Америку приедет и Илья. И мысль эта была Нине очень приятна.

5. Рубинчики

Пятого апреля 1978 года Вася с Броней, распрощавшись с близкими в аэропорту Ленинграда, вместе с другими эмигрантами вылетели в Вену. Переночевали они в маленькой гостинице, а наутро их всех отвезли в еврейскую организацию ХИАС, где им выдали документы и голубые круглые нашлепки на одежду с надписью «ХИАС». Затем их отвезли на Венский железнодорожный вокзал, откуда они должны были отправиться в Рим. Таким путем эмигранты из Ленинграда перебирались уже несколько лет. Путь этот был хорошо налажен и всегда проходил без каких-либо проблем. Но не в этот раз.

Перед посадкой на поезд эмигрантов, включая Васю с Броней, собрали вместе и предупредили, что, не доезжая Рима, их всех высадят из поезда, а потом уже на автобусах отвезут в сам город. Причиной такой осмотрительности был террористический акт, совершенный неделю назад в Остии. В этом маленьком приморском городке проживает основная часть эмигрантов из Союза, ожидающих отправки в Америку или Канаду. На площади около городской почты, где эмигранты собираются для обмена новостями, была взорвана бомба. По счастливой случайности никто не пострадал, но меры предосторожности были приняты и места большого скопления эмигрантов, в том числе поезд из Вены в Рим, теперь находились под наблюдением полиции.

Когда все погрузились в вагоны, в тамбур каждого из них вошли австрийские полицейские с автоматами наперевес и с овчарками. Далеко за полночь поезд остановился на маленьком полустанке и эмигранты стали высаживаться на перрон, который был освещен направленными на поезд прожекторами. Там их уже ожидали вышедшие первыми австрийские полицейские с собаками. Когда все эмигранты вышли, полицейские повели их к стоявшим в невдалеке автобусам. И эти австрийские полицейские с автоматами, и их немецкая речь, и изредка раздававшийся лай собак, и яркие прожекторы, освещающие в темноте ночи молчаливую мрачную толпу еврейских эмигрантов с чемоданами в руках и голубыми нашлепками с надписью «ХИАС» вместо желтых звезд на одежде – все это взывало к воспоминаниям и производило жуткое впечатление. Разница была только в том, что полицейские вели к свободе, а не в концлагеря.

Затем последовало сказочное время в солнечном, всегда праздничном Риме, после чего 10 июля 1978 года Вася с Броней прилетели в Нью-Йорк. Ида, соседка Брони по ленинградской квартире, эмигрировала еще в прошлом году и жила теперь в Джерси-Сити штата Нью-Джерси. Она прислала Броне письмо, в котором сказала, что Броня с мужем смогут у нее пожить, пока не снимут себе квартиру. Живет она с мужем в семнадцатиэтажном доме в одном квартале от метро. А на метро за двадцать минут можно попасть в центр Манхэттена. Квартиры в доме шикарные и очень дешевые, потому что сдаются по специальной программе для малоимущих, но придется дать на лапу в офисе. Америка Америкой, но взятки здесь тоже в ходу (конечно, не в таких размерах, как в Союзе). С деньгами у Рубинчиков было туговато еще на родине. Они с трудом собрали нужную для отъезда сумму, поэтому в Италии они затянули пояса и сели на диету. «Я где-то читала, что диета очищает не только желудок, но и душу. Так что тебе, Васюха, с твоей зачерненной душой придется как следует поголодать», – безжалостно заявила Броня мужу. Так что триста долларов, а если надо, то и побольше, они на лапу дать могли бы. Если, конечно, квартира того стоит. Броня никогда не отличалась практичностью, и когда ей что-то очень нравилось, то цена ее не останавливала, даже если приходилось одалживать до получки. Но с отъездом из Союза привычки Брони и ее отношение к жизни сильно изменились. И эта новая Броня самой себе нравилась намного больше.

* * *

Ида, к которой Броня ехала в Америку, никогда не была ее близкой подругой. Просто соседка по коммуналке и товарищ по несчастью: Ида уже была старой девой, а Броня, которая была ненамного ее младше, в старые девы готовилась. Но вдруг жизнь подарила ей Васю. Они вскоре поженились, и Броня переехала к мужу. Но с Идой она продолжала поддерживать отношения и, когда навещала маму, всегда забегала посплетничать. О своем замужестве Броня много не говорила, не хотела выглядеть хвастуньей перед невезучей приятельницей. Иду никогда нельзя было назвать красавицей, скорее наоборот. Она была очень некрасива: худая, угловатая, с тонюсенькими ножками и впалой грудью, лицо с базедовыми глазами, между которыми затерялся малюсенький крючочек носа. Образ завершала копна жестких неуправляемых волос. Ида трезво относилась к своей внешности и смерилась с перспективой оставаться старой девой. Но однажды, в очередной свой приход, Броня застала сияющую от счастья Иду.

– Бронечка, милая, я влюбилась! – воскликнула Ида и, схватив Броню за руки, закружилась с ней по коридору.

– Хватит, хватит, – запыхавшись, просила Броня, в силу своего нестандартного веса не признающая кружений, беготни и разных прыжков. – Кто такой? Почему не знаю? – успокоившись, притворно суровым голосом спросила Броня.

– Зовут его Сеня. Я с ним в сберкассе познакомилась. Он принес перевод. Он такой замечательный, такой симпатичный. И между прочим, он писатель, – с гордостью добавила Ида.

– Что написал?

– Он что-то назвал, но я не помню. Что-то научно-фантастическое. Но главное, он изобрел какую-то гениальную теорию. Она такая универсальная, что в обычной жизни ее можно будет применять абсолютно для всего. Представляешь? Можно будет по-новому выращивать картошку и показывать телепередачи.

– Послушай, Ида. А ты не думаешь, что он драпанул из дурки?

– Да ты что! Он абсолютно нормальный и очень умный. Я что, не разобралась бы?

– С твоей восторженностью – нет. Но у меня идея: познакомь меня со своим гением. А лучше я захвачу Ваську и мы посидим где-нибудь, поболтаем. Только сделаем вид, что ты мне о его гениальной идее не говорила. Захочет – пусть сам скажет.

Через несколько дней они встретились. Сеня оказался довольно симпатичным мужчиной невысокого роста и с начинающей лысеть головой. В кафе они мило болтали. Сеня говорил довольно разумно, с удовольствием рассказывал несмешные анекдоты, но и словом не обмолвился о своей теории. Когда они вышли из кафе, Броня, специально придержав Иду, пропустила Васю с Сеней вперед. Они проводили Иду домой. Затем Сеня прошел с ними до трамвайной остановки, и они распрощались. Вася ничего существенного Броне сообщить не смог. Сеня рассказал ему еще парочку анекдотов, но уже мужских, похабных и тоже несмешных. Вася анекдотов никогда не рассказывал, потому что никогда их не запоминал, и большую часть пути они прошли молча.

Где-то через месяц с небольшим Броне позвонила Ида и срывающимся от волнения голосом сказала, что Сеня сделал ей предложение. А еще через восемь месяцев Ида с мужем эмигрировала в Америку и поселилась в Джерси-Сити. И вот теперь Броня с Васей прямо из аэропорта Кеннеди поехали к ним. Когда Ида впервые впустила их в квартиру, Броня сначала решила, что ошиблась дверью, – настолько приятельница изменилась. У Иды было почерневшее, словно от большего горя, лицо и пустые потухшие глаза. Она взяла Броню за руки и долго на нее смотрела. Затем неожиданно бросилась ей на шею и в голос зарыдала. Броня сначала остолбенела, но потом овладела собой и стала успокаивать Иду, поглаживая ее по спине и шепча утешительные слова. Вася с двумя чемоданами в руках растерянно смотрел на них. Ида наконец успокоилась, усадила Броню с Васей за стол и поведала им печальную историю о том, как сложилась ее эмиграция.

Сама она уезжать не хотела. Отъезд был нужен Сене, который был уверен, что только в Америке его гениальную теорию оценят по достоинству, а автора вознесут на положенное ему место в современной мировой науке. Чтобы перевезти теорию, он заставил Иду снять с плаща подкладку и на внутренней ее стороне мельчайшим почерком написал свою «гениальную» идею. Учитывая ее опыт работы в советской сберкассе, Иде в ХИАС помогли устроиться на работу в Еврейский банк. Ей авансом дали первую зарплату, на которую она купила в еврейском магазине в кредит пишущую машинку с русскими буквами. Приобретя машинку, Ида после работы вечерами под диктовку перепечатывала для Сени его бред. Тут Броня поинтересовалась, почему Ида считает универсальную теорию Сени бредом, хотя совсем недавно находила ее гениальной?

– Потому что я ее печатала и знаю, что говорю. Ты была права: ему место в дурке.

Напечатанную довольно объемную рукопись Ида отнесла в переводческую контору на Брайтон-Бич в Бруклине. В магазине «Стайплс» она купила дорогую кожаную папку и вложила в нее уже переведенное на английский язык «великое» произведение Сени. Получился довольно солидный фолиант. И между прочим, все расходы, включая и перевод, оплатила Ида, можно сказать, экономя на еде. Потом наступил самый ответственный процесс: Сеня стал ходить по разным научным и техническим компаниям, предлагая свое изобретение. В большинстве случаев ему сразу отказывали, изредка просили оставить текст для ознакомления. Проходили дни, недели, месяцы, но результата никакого не было. И все это время Сеня не работал и сидел дома в ожидании почты. Ида была кассиром в банке с довольно скромной зарплатой. Сеня же после всего оказался не дурак выпить. Полюбил виски и выпивал две бутылки в неделю. Снимал стресс, как он говорил жене. Иде в конце концов это надоело, и она спросила, не думает ли он устраиваться на работу. Сеня сказал, что думает, а вскоре собрал чемодан и ушел к очередной дуре.

– Сама виновата. С такой внешностью женщины должны знать свое место, а не попадаться на удочку первого попавшегося проходимца.

– У вас нормальная внешность, Ида. Просто вам не повезло, – неожиданно вступил в разговор Вася.

Броня повернулась к Васе и удивленно на него посмотрела. Потом удивление сменилось поощрительной улыбкой, и она даже взяла Васю за руку и пожала ее.

– А Вася знает, что говорит, – сказала Броня, не отпуская его руки. – Он у нас в женщинах разбирается. У него до меня, знаешь какие бабы были.

Вася уже собрался обвинить жену в преувеличении, но Бронин взгляд сразу изменил его намерение.

– Ида, ты посмотри на меня. Я тоже еще та красавица, но мне повезло. Я встретила Васю, и он в меня влюбился. Ты ведь в меня влюбился, Васюня?

– Влюбился, – ответил Вася и виновато посмотрел на Иду.

– Ну видишь. И ты найдешь своего Васю. Только не бросайся на шею подонкам. Но теперь я с тобой и этого не допущу.

На следующий день после приезда Брони и Васи Ида дала им адрес ХИАС, и супруги поехали на Манхэттен. Метро в Джерси-Сити и вправду находилось через два квартала от их дома. Как такового здания метро не было. Просто с улицы вниз шел эскалатор, который спускался к самой платформе. Плата за метро была низкая, вагоны были удобные и напоминали советские. Минут через двадцать они вышли на конечной станции, поднялись по ступенькам на улицу и оказались в совершенно другом мире. Большая продолговатая площадь была окружена высоченными домами этажей в тридцать – сорок. Посреди площади был небольшой зеленый сквер, по обеим сторонам которого проходили две довольно широкие улицы, утопающие в потоке машин и пешеходов. Машины были большущие. Такие иногда встречались Васе и Броне в Риме. Трафик был интенсивным, машины передвигались медленно, а вот масса пешеходов, наоборот, двигалась бойко.

Броня остановила прохожего и спросила, как пройти на Пятую авеню. Прохожий доброжелательно и подробно объяснил направление, даже дошел с ними до перекрестка и показал рукой, где надо будет свернуть. В ХИАС их радушно встретили, посмотрели документы и торжественно вручили четыреста долларов, которые они должны будут вернуть, как только начнут зарабатывать. Беседующие с ними были уверены, что у Брони проблем с работой не будет. «У вас отличная специальность и очень хороший английский, – таково было их профессиональное мнение. – Посмотрите объявления в газете “Нью-Йорк таймс”, а мы найдем вам телефон агентства, которое занимается устройством на работу бухгалтеров». Насчет Васи профессиональное мнение было не настолько уверенным: работу преподавателя советской истории в университетах Нью-Йорка и Нью-Джерси найти будет совсем непросто, если вообще возможно. Васе посоветовали в свободное от поисков университета время поработать таксистом. У русских эмигрантов это очень распространенная работа. Но сначала надо будет сдать экзамены на специальные права для вождения такси. Деньги таксисты зарабатывают очень хорошие. Правда, и работа тяжелая, но что поделаешь. Броня, слушая их, еще раз убедилась в своей приобретенной в такое нужное время практичности. Задолго до отъезда она заставила Васю пойти на курсы шоферов, по окончании которых он поработал пару месяцев в ленинградском такси. Предварительно он, конечно же, уволился из аспирантуры, избежав этим обязательного собрания на работе, где его бывшие друзья должны были бы клеймить его как предателя родины. Одновременно с курсами вождения он под нажимом Брони и под ее руководством усердно занимался английским. Да, в принципе, и на эмиграцию он тоже решился только по ее настоянию. Вася вообще с первой своей встречи с Броней во всем ей подчинялся. И не только потому, что очень ее любил. Просто по натуре своей Вася был мягким и совершенно безынициативным человеком, и Бронин решительный деловой характер его вполне устраивал.

Выйдя из ХИАС, Броня купила для Васи карту дорог города, которую он, перед тем как сесть за руль такси, должен будет как следует изучить. Работу таксиста они будут искать через нью-йоркскую русскую газету «Новое русское слово», которую выписывала Ида. А для себя Броня в первом же попавшемся газетном нашла купила газету «Нью-Йорк таймс». В Советском Союзе самой толстой была «Литературная газета», которая выходила раз в неделю и в которой было листов шесть. В ежедневной газете «Таймс» было страниц тридцать, не меньше, и разбиты они были на разные секции.

Когда они возвращались к метро, Вася обратил внимание, что передвигаться по городу оказалось очень удобно. Нью-Йорк был построен наподобие сетки: прямые широченные проспекты, в большинстве своем пронумерованные, шли с севера на юг, пронумерованные улицы, уже довольно узкие, пересекали проспекты с востока на запад.

– Здесь очень удобно водить такси, трудно заблудиться. Правда здорово?

– Правда. Но, Васюта, я хочу, чтобы в первую очередь ты занялся поисками работы в университете. Водить такси можешь по вечерам.

– Хорошо, Броша. Но я начну работу в такси в воскресенье пораньше. Чтобы машин в городе было поменьше.

– Сначала надо будет сдать на права, затем будем искать машину. Позвонишь по телефону из русской газеты любому владельцу машины и выяснишь, как сдавать на права. А я займусь поисками своей работы. Тут с этой газетой еще надо разобраться.

Одним из приобретенных Броней деловых принципов был «Не откладывай на завтра то, что можешь сделать сегодня». Еще в Риме она дала себе слово, что, приехав в Америку, начнет новую жизнь. Америка – страна деловых людей, и она сама непременно станет деловой.

* * *

Квартира, в которой жила Ида, оказалась очень просторной и светлой, с двумя комнатами и маленькой кухней. Окна в квартире были от пола до потолка, а в гостиной даже был балкон. Да и сам семнадцатиэтажный дом был современным, из бетонных плит. Находился он на углу Кеннеди-бульвара, центрального проспекта Джерси-Сити, и Ньюарк-авеню и входил в жилой комплекс, состоящий из четырех домов. Они отличались друг от друга размерами, архитектурой и жильцами. Их дом был самым высоким, стоял на широченном Кеннеди-бульваре и был как бы визитной карточкой комплекса, принадлежащего компании «Гринадер». Офис комплекса находился именно в этом доме, и поэтому он содержался в идеальной чистоте. Учитывая, что комплекс был построен по специальной, так называемой восьмой программе для малоимущих, то в дом селили людей с низкой зарплатой. В доме были студии двух- и трехкомнатные квартиры, поэтому многодетных семей там не было. Туда заселялись в основном по рекомендациям и со взятками, поэтому черных в доме совсем не было, но было много индусов и русских.

Броню все это устраивало, и она сразу же решила, что триста долларов на лапу за квартиру в таком доме не жалко. Правда, еще надо будет приобрести необходимую мебель, и подешевле. Но о мебели они будут думать потом. Сначала надо снять квартиру.

На следующий день они с Идой пошли в офис на первом этаже дома. Ида безо всякого смущения протянула сидящей за столом женщине конверт с тремястами долларами, которые положила Броня, а та так же спокойно этот конверт взяла. Через десять дней Рубинчики переехали в свою квартиру, которая была точно такой же, как и у Иды, только на седьмом этаже. К переезду Ида каким-то образом раздобыла им матрас. Нельзя было сказать, что он прямиком из магазина, но и потрепали его прежние хозяева немного: он выглядел почти новым. Броня никогда не думала, что подержанный матрас может доставить столько радости. Теперь нужно было купить стол со стульями, остальная мебель могла подождать. На покупку стола и стульев ушла пара часов и сто двадцать долларов, так что у семьи осталось на жизнь меньше двухсот долларов. Броне с Васей надо было срочно начинать работать.

Экзамен на вождение такси Вася сдал с первого раза. И уже на следующий день помчался в Бруклин вести переговоры с владельцем такси. Домой он вернулся окрыленный, усадил Броню за стол, положил перед ней чистую бумагу, ручку и, пытаясь сделать серьезное лицо, что у него явно не получалось, велел:

– Пиши, Броша! Все записывай!

– Что записывать-то?

– Сейчас, Брошенька, у тебя глаза на лоб полезут.

– Я спросила, что записывать. Ты мне душу, Васютка, не томи, я и рассердиться могу.

– Броша, но почему ты счастья человеческого никогда разглядеть не можешь? Пиши. За такси плата восемьдесят долларов за смену. Тридцать баксов, – Вася говорил уже как истинный американец, – уходит на бензин. Итого сто десять баксов. Это расходы. Теперь доходы. Сейчас, Брошенька, ты лучше держись за стул, потому что – не дай господи – и грохнуться будет можно.

– Ты собираешься таксистом стать или комедиантом? Так тебе стараться не надо – ты всю свою жизнь мне комедии показываешь.

– Броша, ты записывай, записывай. Чистый заработок за смену знаешь сколько?

Броне этот концерт уже надоел, и она легла на матрас.

– Ладно, хорошо, я буду сам, – сказал Вася и стал писать. – Чистый заработок, – здесь он, как хороший театральный актер, сделал паузу и, подняв в воздух указательный палец, словно играя пьесу Шолом-Алейхема, торжественно произнес:

– Сто пятьдесят баксов! Чистоганом! После вычетов всех затрат. За двенадцать часов работы, а можно и четырнадцать работать.

– Ты уже это говорил, – нарочито зевнув, сказала Броня.

Сама же в она уме подсчитывала, сколько Вася заработает за месяц. Получались огромные деньги. Значит, она сможет позволить себе искать хорошую работу, не хватаясь за первую предложенную. Да и Вася, работая в субботу и в воскресенье, сможет оставить несколько будних дней для интервью в университетах. В общем, все складывалось совсем не плохо.

* * *

Броня удивлялась переменам, которые произошли с ней после того, как они покинули Союз, но оказалось, что не меньшие перемены произошли и с Васей. В нем появились неведомые ему раньше решительность и деловитость. Но что было совсем неожиданно: не будучи меркантильным, он вдруг почувствовал вкус к деньгам и желание зарабатывать как можно больше. Возвращался он с работы поздно. Если собирался выезжать следующим утром, то приезжал на машине домой. Если же на следующий день он работал в вечерню смену, он возвращал машину хозяину, а сам добирался домой из Бруклина на метро. В таких случаях он приезжал еще позже, далеко за полночь, и таким усталым, что Броня, глядя на него, чувствовала себя виноватой. В конце концов она решила: чтобы он не ездил на метро, они должны иметь свою машину. Конечно же, не новую, но в хорошем состоянии.

– Знаешь, Васюня, – сказала однажды Броня, когда муж опять поздно вернулся домой, – я где-то читала, что от мертвого от усталости мужа польза как от запыхавшегося от бега кролика. Давай купим тебе машину и будешь возвращаться домой, как белый человек?

– Правда, Броша? – усталое лицо Васи сразу преобразилось. – Я давно об этом думаю. Все не решаюсь тебе сказать.

– И правильно делаешь. Поговори с хозяином такси, пусть посоветует.

– Зачем с ним? У нас здесь продается машина. Знаешь Эдика, художника? – спросил Вася. – Он продает свой бьюик в классном состоянии всего за восемьсот баксов. Он парень честный, надувать не станет.

– Я его знаю. Художник он говно, но мужик хороший. Покупай. И вот еще что: освободи себе парочку дней среди недели. Пора нормальную работу искать. Начнешь с нью-йоркских университетов, затем, когда купишь машину, будешь по Нью-Джерси ездить.

– Хорошо, – без особого энтузиазма сказал Вася. Ему настолько нравилось водить такси, зарабатывая хорошие деньги, что он совершенно забыл об университетской работе. Да и вообще, он плохо себе представлял, как будет преподавать на английском. И хотя благодаря Броне его английский был достаточно хорош, чтобы свободно общаться с пассажирами такси, со своим ужасным акцентом Вася не представлял, как будет читать лекцию с кафедры. Зная себя, он понимал, что это будут сплошные мучения. Плюс ко всему в будни работы в такси было намного больше, и он будет терять приличные деньги. Утешал он себя единственным: никому профессор по истории СССР в американском университете не будет нужен. И после первого же похода в знаменитый Нью-Йоркский университет он понял, что был прав: ни на одном факультете не было курса советской истории.

Как и сказали в ХИАС, у Брони с работой проблем не предвиделось. Она просмотрела нью-йоркскую газету и нашла много объявлений, но сначала решила пойти в агентство. Ее приняла довольно милая женщина, которая подробно расспросила, чем она занималась на предыдущих работах, дала ей заполнить анкету и тоже сказала, что проблем у нее не будет. Что больше всего удивило Броню: женщина даже не попросила ее предъявить диплом. Через неделю Броня приняла предложение от компании по производству кассовых аппаратов с начальной зарплатой восемнадцать тысяч долларов в год. Вместе с Васей у них получалось целых сорок тысяч в год. Произведя подсчет, Броня уже в который раз убедилась, что она таки не дура: верно поступила, решившись покинуть Страну Советов.

* * *

В первый же день в Джерси-Сити Вася написал Саше письмо. Это было уже его третье письмо с момента, когда Саша уехал в эмиграцию. Первые два он написал еще в Союзе. В одном сообщил о своей женитьбе. Второе написал после того, как они с Броней сдали документы в ОВИР. Сашин с Ниной адрес он взял у Нининой мамы, с которой они с Илюшей и Броней часто виделись после отъезда Нины. И вот в третьем письме Вася описал, как они устроились в Джерси-Сити, и предложил Саше с семьей перебираться к ним. Квартиру в их доме они Резиным обязательно устроят. Саша сразу ответил другу, что, скорее всего, так и поступит, как только устроит все дела у себя. Какие дела, он не написал.

– Какие такие дела? Он что там, мэром работает? – поинтересовалась Броня. – Он у вас выпендрежник. Я тогда в аэропорту это сразу поняла.

– Это немножко есть, – засмеялся Вася. – Ну и что?

– Ничего. А почему вы не звоните друг другу?

– Сашка не доверяет телефону, говорит, его ЦРУ прослушивает.

– И ты ему веришь? – засмеялась Броня.

– Конечно нет. Зачем деньги тратить, если звонить некому.

– А тебе?

– Мы только приехали. Но теперь он переезжает сюда. Я поеду за ними на машине, помогу перевезти вещи.

– Конечно. Но сначала мы приготовим им квартиру. Я пойду в офис, дам на лапу и депозит. Они приедут, подпишут договор и сразу въедут.

– Спасибо. А я спрошу в нашем супермаркете, нужны ли им рабочие.

– Скажи, Васюта, как твой друг со своей манией величия работает чернорабочем в магазине?

– А что ему еще делать? Ничего, вот приедет Илюша, что-нибудь придумаем.

– Я где-то читала, что единственный способ избавить самовлюбленного человека от спесивости, – поместить его на денек в совершенно пустую комнату.

Вася собрался возразить, но ничего не смог придумать, чтобы оправдать друга.

В начале сентября Вася перевез Резиных в Джерси-Сити. На этот раз им повезло: к их приезду в доме на десятом этаже освободилась квартира с двумя спальнями. Когда они в первый раз поднимались на лифте, Нина неожиданно заплакала.

– Извини, – сквозь слезы, виновато улыбаясь, сказала она Саше, – я уже думала, что никогда в своей жизни не сяду в лифт.

– Я тоже, – ответил Саша.

Через несколько дней Саша устроился на работу в супермаркет, а Нина по рекомендации знающей всё и всех Аллы, жившей в том же доме, стала по вечерам убирать двухэтажный офис неподалеку. Саша в это время нянчился с Игорьком, но иногда по настроению приходил с ним к Нине и помогал ей выносить мусор.

Единственной отдушиной в их жизни были чуть ли не ежедневные встречи с Васей и Броней. Нина, у которой никогда не было близкой подруги, так привязалась к Броне, что уже просто не представляла, как она раньше могла без нее жить.

А в конце сентября они получили письмо от Ильи, в котором он сообщал, что вылетает с матерью в Рим.

6. Кричевские

Екатерина Владимировна Кричевская еще в ранней молодости любила одеваться. Любила настолько, что окончила курсы кройки и шитья, так как в ее бедной семье о том, чтобы модно одеваться, не могло быть и речи. Окончив курсы, она устроилась в ателье закройщицей, но проработала в нем меньше года. Причиной этому была любовь, но не столько даже с ее стороны, сколько со стороны средних лет выхоленного мужчины, зашедшего в ателье с очень интересной и прекрасно одетой женщиной. Когда Катю вызвали в зал к новой заказчице, она обратила внимание, как мужчина посмотрел на нее и как не отрывал от нее взгляда все время, пока она разговаривала с его спутницей. Через полчаса Катю опять вызвали в зал. Она увидела того же мужчину, но уже одного, без спутницы. Он спросил у Кати, когда она заканчивает работу. Ровно в восемь у дверей ателье стояла серебристая «Волга», и, прислонившись к капоту, с букетом роз, ее встречал все тот же мужчина.

Они поехали в ресторан «Европейский», в котором Катя никогда не была. Вообще-то, она не была еще ни в одном ресторане. Разве что пару раз заходила в кафе-мороженое на Невском, которое в городе называли лягушатником. В ресторане Лев – так представился мужчина – сразу сказал Кате, что женат, что жена его актриса, что ее приглашают в Москву, во МХАТ, но он из Ленинграда уезжать не собирается. Это его город, он его строит, потому что он архитектор, самый известный в Ленинграде. Кроме того, у жены явно есть любовник, и Лев даже знает кто – актер, работающий во МХАТе. Так что с женой он собирается разводиться. А теперь, после того, как он встретил ее, Катю, это уже решенный вопрос. Катя от его слов вспыхнула, и у нее так заколотилось сердце, что она была уверена: звук его был слышен за соседним столиком.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.