Келли Хармс
Вне зоны доступа

© 2020 by Kelly Harms

© Попкова А. перевод, 2023

© ООО «Издательство АСТ», 2023

* * *

Миа

Когда это происходило, я не совсем осознавала, что делаю. Я злилась, и это совершенно понятно. Злилась на очень многих людей – примерно на полмиллиона человек.

Мне было страшно. Все скоро узнают, что я мошенница. Это, разумеется, так. Это так же очевидно, как и то, что горы высокие, а небо голубое. Я лгала стольким людям о важных вещах! И ради чего?

Я стояла перед обрывом в десяти шагах от края. Я могла бы остановиться, застыть на месте и ждать, пока кто-нибудь придет и отговорит меня. Но я вовсе не собиралась этого делать.

Я взяла свой телефон. Подумать только, я ведь делала ровно эти же движения по пятьсот-шестьсот раз за день! Сообщения привели меня в ярость. Я не хотела разговаривать ни с кем из этих людей. Это были либо незнакомцы, либо кто-то из Сети. Все они верили в несуществующую версию меня, все хотели от меня чего-то, частичку меня, но не настоящую. Просто желали чувствовать себя более заметными, менее усталыми и грустными, только чтобы разбавить скуку или безделье. Я не хотела отвечать ни на одно из этих сообщений и ни на один из этих звонков. Но мне все равно пришлось бы это делать. Я должна была просмотреть каждое из них, промотать километры ленты уведомлений, наверстать все дни пропущенных оповещений, сообщений и фотографий. «Лайк», «лайк», опять «лайк».

Только я ничего этого не понимаю. Моя мама любит говорить, что если взять всю историю человечества и втиснуть ее в расстояние, равное длине футбольного поля, то количество времени, в течение которого мы пользуемся мобильными телефонами, окажется меньше ширины человеческого волоса.

Человеческий волос.

Мои собственные грязные потные волосы зачесаны назад и собраны в хвост, еще не отросшие прядки выбились из прически около лица и прилипли к щекам. Я протягиваю к ним руку и чувствую грязь – она человеческая, реальная, и так отличается от запатентованного полимера, который покрывает мой телефон, защищая его от ударов, чтобы ничто реальное не могло его коснуться. Он всегда наготове, всегда у меня под рукой, независимо от того, где я нахожусь.

И я знала: это не реально. Ничего из того, что я делала последние пять лет, не было реальным. Все это были нули и единицы, «лайки» вместо реальной симпатии, «друзья» на странице в социальной сети вместо настоящих друзей, подписчики, которые не готовы подписаться под моими словами. Я хотела от него избавиться, освободиться от него не на двадцать четыре часа, не на неделю, а навсегда.

Я остановилась прямо на краю горного склона, где перила ограждений поднимались, чтобы поймать меня, прежде чем я упаду. Я уже не могла думать о том, что собираюсь сделать, даже на секунду. Если я остановлюсь, великолепный механизм, созданный всеми этими разработчиками приложений и программистами, снова победит. Я кину в этот игровой автомат еще один жетон своей жизни. Я должна была действовать.

Я крепко сжала телефон в руке и завела руку назад.

Когда я отпустила его, телефон пролетел по воздуху, над краем утеса, затем исчез из виду, падая вниз, а потом я услышала, как он ударился о землю. Он издал небольшой хруст. А потом меня догнало приятное эхо.

И вот так, без возможности поделиться этим с кем-то, наконец-то началась моя настоящая жизнь.

Часть 1
Клики Пейдж

Миа

Привет, любимые! Гуляю по невероятному лесу в одном из удивительных парков штата Колорадо. Такер передает привет! Только посмотрите на этот вид (в кои-то веки говорю не о себе, да-да). Когда стоишь в этих парящих Скалистых горах, сердце тоже парит, думаю, и вы бы не устояли. Напишите в комментариях, что заставляет ваше сердце парить? Откуда вы черпаете вдохновение в повседневной жизни? Всех люблю! Миа.

С того места, где я стояла, горы было видно во всех направлениях. Слева самые высокие, они будто тянулись, вырастали каждый раз, когда я оглядывалась назад, отбрасывали тени, возвышаясь надо мной. Справа от меня они опрокидывались, падали, как волосы на спину Рапунцель: вниз бежали реки камней и кустарника и, вероятно, если бы мои глаза не застилали слезы, было бы видно и настоящие речушки. Передо мной стояла скамейка, и я села на нее, опрокидывая голову все дальше и дальше назад, в положение, которое каждый учитель йоги назвал бы нездоровым, так что смогла прочитать знак над собой вверх ногами.

Что сказал Такер, когда узнал, что я могу читать вверх ногами? Ты потрясающая. Ты вообще чего-то не умеешь? И за что мне так повезло?

Что написал Такер, когда я спросила его, почему он опоздал на встречу у этой скамейки в парке, где я все еще вытягиваю шею, вероятно, стирая позвонки С1-С4? Я не думаю, что мы должны это делать. «Это» – наша свадьба.

Мой мозг перевернул буквы на вывеске так, что я увидела их правильно. Там было написано:

ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ в ЛЭНДЖ СТЭЙТ ПАРК

Здесь была и карта тропы, истертая от пальцев блуждающими по ней, и держатель регистрационного бланка из оргстекла, и табличка «Высота 8890», которую я бы вырезала из нашей с Такером фото, если бы Такер вообще был тут, потому что 8990 футов над уровнем моря в Колорадо – высота посредственная, и те, кто знает это, поймут, что мы вообще не ходили пешком, а просто приехали сюда, припарковавшись на стоянке, попозировали для нескольких фотографий, а затем поехали обратно в отель, где мы и остановились.

Там, где я остановилась. Там, где я теперь осталась одна.

Я жила одна с тех самых пор, как приехала в Колорадо. Трудно быть интернет-знаменитостью без помощника, но я справлялась, потому что Такер планировал поехать на работу на прошлой неделе – ему нужна была передышка, короткий перерыв между работой и нашей свадьбой. Я тоже хотела бы передохнуть, но мои подписчики этого бы не позволили. Я должна обновлять страницу по нескольку раз в день, чтобы у них было что-то приятное в ленте. По какой-то причине этим приятным должна быть я.

Штативы становятся все лучше и лучше, но они медленные и громоздкие, так что я купила дешевый пульт дистанционного управления, всего три щелчка, и можно получить хорошее фото. Три щелчка, пока я позирую в определенном месте, с определенным выражением лица, с застывшим в том или ином положении телом, иногда в асане, позе йоги – воин 2 или полумесяц – одни из самых фотогеничных поз. Ни в коем случае не воин 1 или ворон. Несмотря на то, что я много лет занимаюсь йогой, будучи интернет-знаменитостью, мне еще ни разу не удавалась поза ворона без выражения лица, говорящего о расстройстве желудочно-кишечного тракта.

– Эй, тут занято?

Я подняла голову медленно-медленно, пока она не оказалась в нормальном положении. Разумеется, сразу же заболела шея. Передо мной стоял парень с огромным альпинистским рюкзаком, но еще не свернутым ковриком. Я носила такой рюкзак раньше, когда занималась скалолазанием во время месяца #выйдинаулицу, спонсируемого #Outfitters Inc. и #Mountainhigh Climbing Gym, и я знала, какой он тяжелый и громоздкий. Я встала со скамейки.

– Можешь присесть.

– Спасибо, – поблагодарил он и добавил: – Я ненадолго.

Я посмотрела на него. «Слишком рыхлый, чтобы быть скалолазом», – подумала я и сразу напомнила себе, что пора остановиться в своих предположениях. Он довольно хорошо умеет собирать свое снаряжение, по сравнению со мной – человеком, который должен был заставить Такера сделать это, а потом сфотографировать меня постфактум. Я улыбнулась мистеру Дауи и сказала:

– Сегодня я не заметила других альпинистов, что в общем-то довольно убедительно, учитывая тот факт, что я жду Такера возле этой скамейки уже час. – Он пожал плечами.

– Проводники никогда не приходят сюда. Слишком много времени уходит на то, чтобы выйти на сами маршруты. И они довольно высокие – я имею в виду, очень крутые.

Я кивнула, а потом подумала, стоит ли мне остаться здесь еще на несколько часов, чтобы позвонить в 911, когда я услышу, что тело этого несчастного упало на землю.

– Ты поднимаешься один? – спросила я, снова садясь на скамейку, потому что мысли о восхождении утомили меня.

– Моя девушка уже там, – ответил он, отползая от меня.

Хотелось бы уточнить: я не флиртовала. Хотела бы я сказать ему, что мой жених едет сюда, чтобы сфотографироваться со мной перед ужином, потому что через два дня мы поженимся, но это не так. Такер только что написал мне, что это не так. Я начала плакать. Альпинист выглядел испуганным.

– Прости, я не хотел этого говорить. Я просто хотел сказать…

Я отмахнулась от него. Ему и не нужно знать.

– Дело не в тебе, – бросила я, и это прозвучало немного стервозно, что хорошо – ведь я не знаю этого парня. Но мысль о том, что я была груба с незнакомцем, заставила меня чувствовать себя ужасно, пока мой разум услужливо не вернулся обратно к Такеру. В конце концов, он мог бы быть и повежливее. Я ведь не просила его жениться на мне, не так ли?

Я повернулась, чтобы уйти. Мне давно уже было пора уходить. Строго говоря, я должна была уехать еще несколько часов назад. Да и приходить не следовало.

Но сначала фотографии. Даже при самом плохом раскладе должны быть фотографии.

Указательными пальцами я осторожно вытерла слезы под нижними ресницами, чтобы не размазывать тушь, стараясь при этом не открывать рот, – этот универсальный импульс – открывать рот, когда касаешься ресниц, – был однажды запечатлен на пленке, и я научилась больше никогда не делать этого снова. Тогда я была похожа на тонущую рыбу.

– Ты можешь меня сфотографировать? – спросила я альпиниста. – Просто быстрый снимок. – Я вздохнула, повернулась, опустила подбородок и расширила глаза так, словно внутренне улыбаюсь. Ему просто нужно запечатлеть меня на фоне какого-нибудь горного пейзажа. Кроме того, ну, я все равно буду редактировать все это, как редактирую вообще все фотографии. Как и все мы.

Хотя, может быть, не все из нас. Альпинист выглядел озадаченным.

– Ну… ладно, – ответил он через секунду и взял мой телефон. Он потянулся пальцем к экрану, щелкнул и, не глядя, вернул его мне. Я выдохнула, опустила плечи, сжала рот в тонкую линию и забрала телефон обратно, чувствуя, как мое настоящее, страдающее от боли в сердце, опустошенное «я» снова дало о себе знать.

– Спасибо, – искренне поблагодарила я. – Удачного подъема.

– И тебе, – пожелал он, хотя я явно не собиралась никуда лезть. Единственное восхождение, которое я сегодня совершу, – это к бутылке бурбона. Но тогда, возможно, судя по выражению моего лица, это именно то восхождение, о котором он говорит.

Пейдж

– Не хочу никого шокировать, но система распознавания лиц только что дала этому пенису имя.

Весь офис разразился смехом. Я тоже засмеялась, но в тоже время мне стало любопытно. Что такого было в том пенисе, что заставило нашу программу думать, что это был человек, и кто этот счастливчик? Зная мою компанию, окажется, что это кто-то, для кого эта штука будет дико оскорбительна, вроде Ганди. Или Пэта Никсона.

– Я хочу увидеть пенис, – заявила я.

– Конечно, ты хочешь, Пэйдж, – протянул Питер Мейсон, человек, оповестивший всех о пенисе. – Единственная возможность взглянуть, а?

Никто не засмеялся. Не потому, что мои коллеги посчитали это несмешным или неправильным, а потому, что только на прошлой неделе в нас вселили страх божий во время последнего веб-семинара по сексуальным домогательствам, и, судя по всему, за исключением Питера, непроходимого идиота, мы все очень хотели сохранить нашу работу, которая, хоть и жалкая, но дико прибыльная. Мы, сотрудники отдела безопасности Pictey и «Группа обеспечения качества», были одними из лучших и самых высокооплачиваемых работников всего холдинга Pictey, и, конечно, только люди, которых я знаю, могут работать сорок часов в неделю, наслаждаясь гибким графиком, стабильным рабочим процессом и большим набором корпоративных льгот, зарабатывая при этом 500 000 долларов в год.

Нас сорок человек, и мы никогда не бываем в одном и том же месте в одно и то же время, а еще нам платит государство. Когда пользователи Pictey (или, как их называют наши повелители, «пиктины») видят картинку, которая заставляет их поморщить их нежные носы, они щелкают ее правой кнопкой мыши, и она отмечается жалобой, попадая в какое-то проприетарное программное обеспечение, чтобы разобраться, является ли она, скажем, флагом Конфедерации или просто сложенным Юнион Джеком; это сосок или просто губы уточкой? Если программа не может дать точного ответа, а она часто не может его дать, она показывает эту фотографию одному из нас. И мы, преисполняясь бесконечной мудростью, решаем, является ли это кибербуллингом или чем-то непристойным, опасным, подстрекательским, вредным или угрожающим, а может, это просто невинная глупость. А еще мы видим много пенисов.

Пенис, который сейчас находится на моем экране, на самом деле довольно велик. Я имею в виду, что он жутко уродлив, как и все мужские гениталии, но кроме этого очень дружелюбно выглядит, и я даже вижу лицо. Кожа бледная, а часть головки как будто бы образует улыбку.

– Программа сказала, кого именно она определила? – спросила я из своего закутка.

Мой мессенджер открылся, и я увидела лицо слишком загорелой белой женщины с волосами, собранными в пучок, и какой-то большой, расползшейся улыбкой. Ее глаза были закрыты. «Она не похожа на пенис, – напечатала я в ответ. – Пенис похож на нее».

Мои слова сменились эмодзи с большими пальцами, и я закрыла все окна, возвращаясь к экрану, потому что на этой работе время – деньги. Всплыла фотография женщины, кормящей ребенка грудью. Я нажала «Да». Далее – экстремально крупный план уха. Я снова стукнула по «Да». Далее – волосатая мошонка. Нажала «Нет». Следующая – холостячка с нарисованным на щеке пенисом. Я замешкалась на две-три секунды, затем нажала «Да».

Вообще мне нравится такая работа. Мы можем до двадцати часов в неделю заниматься только просмотром фотографий. Думаю, если бы не мои несчастные глаза, я могла бы отсидеть здесь все двадцать часов за один день. Но я так не делаю. Я выделила себе тридцать минут в каждом часе, чтобы делать гораздо более мрачную работу, на которую у меня должно уходить пятнадцать часов в неделю, чтобы сохранить свою работу: это обзор контекста. Эта работа ужасна. Это ужасно, и именно поэтому нам так хорошо платят.

Я бы сказала, что примерно одна из десяти тысяч фотографий, которые я вижу, действительно расстраивает, и это не просто часть тела или расистское оскорбление, любая реакция на которые уже давно мертва внутри меня. Но потенциал жестокости письменного слова очень велик, и люди бьют им невероятно сильно, а компьютеры гораздо хуже отсеивают этих монстров. Например, слово «негр» настолько контекстуально зависимо, что мне часто приходилось читать целые абзацы, прежде чем я понимала, является ли оно вдохновляющим или расистским.

И еще есть странные фразы, которые мы должны проверять, например, «Энн Коултер», которая используется как действительно мерзкое уничижительное слово, по крайней мере, в 30 процентах случаев. Подростки, как правило, используют несколько ключевых фраз, когда подталкивают друг друга к самоубийству, включая (как тонко) само слово самоубийство, и то огромное количество раз, когда я не удаляла слово самоубийство, заставляло меня думать, что все девочки-подростки больше не просят друг друга убить себя, день за днем, в дождь или солнце. Что иронично, потому что, по моему опыту, в подростковом возрасте тебя и просить не надо.

Но все же мы должны проверять это, потому что вдруг кто-то придет на наш сайт, чтобы рассказать о том, что кто-то желает покончить с собой, или потерях в семье, или нуждается в помощи, чтобы этого не делать?

Жирный – это самое безобидное слово, хотя и оно не доставляет мне удовольствия. Жирный плюс «рыбий» и плюс «кислоты» одобрены для нас программным обеспечением для анализа. Жирный плюс тунец и жирный плюс грудь немного сложнее, потому что они могут как означать абсолютно законные вещи, так и быть отвратительными оскорблениями. Слово жирный, сопровождаемое почти любым другим словом в английском языке, а также используемое для окончания предложения, вероятно, является оскорблением, но оскорбления допускаются, когда направлены на определенные части населения. Например, на Pictey всем разрешено называть президента толстяком. Он действительно толстяк, но как по мне, не очень-то полезно говорить об этом в публичном дискурсе. Я и сама жирная, и мне не очень нравится читать это слово две тысячи раз в неделю, но, с другой стороны, благодаря слову жирный, я очень богатая жирная. Я та, кто может позволить себе много жирного и тунца в лучших суши-ресторанах долины.

Вы не можете назвать молодого человека жирным на pictey.com. В результате многие подростки называют друг друга бочками сала, мешками сала и вообще любыми контейнерами с топленым свиным жиром. Они помечаются пользователями, а я читаю их и решаю, должна ли Сандра Лэнгингем из Саут-Бенда, штат Индиана, видеть такие личные нападки на свой канал в Pictey до конца вечности.

Мое решение всегда – «Нет».

Pictey доступен для скачивания в Apple Store и Google Play в 168 странах. Однажды мы попытались перечислить 168 стран на нашей доске в офисе, и все сорок из нас, вместе взятых, не смогли этого сделать, хотя я, единственная из всех, смогла перечислить все страны постсоветского пространства по часовой стрелке (все всегда забывают Молдову).

В каждой из этих стран есть офис, похожий на наш. В каждом офисе, подобном этому, работают от одного до восьмидесяти человек, носителей языков, которые делают то же, что и я, в течение рабочего дня, хотя только жители Англии, Скандинавии, Японии, Дубая и Штатов получают так же хорошо. В Австралии наши коллеги зарабатывают вдвое меньше, по крайней мере, так нам говорят. В Непале у нас есть офис всего из шести человек, и они зарабатывают десять центов на один заработанный мной доллар. Десять центов! Но если верить переписке между нашими офисами, в Непале нет кибербуллинга. По крайней мере, пока. Если бы я могла делать эту работу, не читая огромного количества кибербуллинга, я бы пошла на сокращение зарплаты. Скромное сокращение зарплаты.

Странная, очень странная у меня работа.

Когда я была ребенком, я вряд ли говорила своим тогда еще не разведенным родителям, что хочу стать специалистом по безопасности и качеству, когда вырасту. Я не говорила им, что хочу весь день сидеть в большом опен-спейс-офисе, с превосходными удобными эргономичными креслами и смотреть на фотографии мошонок и губ уточкой. Я не говорила: «Как хотелось бы найти работу, где я получала бы бесплатную терапию каждую неделю в целях личной безопасности».

Я хотела быть почтальоном.

Мой кухонный таймер в виде помидора зазвонил. На сегодня я закончила проверку. Картинка, на которой я остановилась, и какая-то болтовня из потока комментариев к записи крупного инфлюенсера, зависли на моем экране. Я вышла из системы беззаботно, потому что нас учили этому – как уходить беззаботно – и мой менеджер и психотерапевт регулярно проверяли, как я с этим справляюсь. Я начала пролистывать анкету по эмоциональной безопасности. Да, я спокойна. Нет, мне нечего сказать о сегодняшних картинках. Да, я готова оставить работу на сегодня и вести нормальную жизнь. Вопросы приходили каждый день в разном порядке, с небольшими изменениями в формулировке снова и снова, так что мы вынуждены были и правда читать их все, а не щелкать по памяти. Если вы нажимали что-то не так, вам нужно было назначить сеанс терапии либо в тот же момент, либо на следующее утро, прежде чем вы сможете снова начать работать, поэтому стоило потратить время, чтобы сделать это правильно. И под этим я, конечно, подразумевала ложь. Пару раз я отвечала честно и после поняла, что лучше просто соврать, а потом пойти выпить полпачки успокоительного, чем проходить через всю эту чушь с онлайн-терапией.

В конце концов, успокоительное – это аналог терапии.

Я нажала на последний вопрос. Нет, мой пульс не учащен. Я положила большой палец на USB-считыватель отпечатков пальцев для подтверждения. Он окрасился зеленым. Преобразователь частот закончил работу, теперь я могла делать все, что захочу, до конца дня, а это очень долго, ведь моя смена заканчивается в четыре часа: я могла гулять, ходить по лесам или сидеть в шикарном баре с мартини и писать свои мемуары. Все, что душе угодно.

Я пошла в комнату отдыха для сотрудников, неся в руках сумку, и запустила кофемашину. Сделав американо, я поставила его на маленький раскладной столик, прикрепленный к самому удобному стулу в этом месте, с растянутым виниловым сиденьем, почти в точности повторяющим форму моего собственного, э-э, сиденья.

Я достала свой ноутбук и обхватила руками свой кофе. Сделала глубокий вдох и выдохнула с облегчением. Когда я достигла правильного настроя, я открыла свой ноутбук.

Я открыла pictey.com, да-да.

Миа

Иногда я не могу поверить, что прошло всего три месяца с тех пор, как мы с Такером решили #пожениться. Я обожаю каждую секунду подготовки к свадьбе. Этот пост моих воспоминаний о помолвке. Лучший сюрприз на свете. #благословинасбог

День Х приближается, и я просто на седьмом небе от счастья. Скоро мы опубликуем #свадебноеплатье из #vintagegown.com, и вы, ребята, будете в шоке – ну я надеюсь! Пишите в комментарии, какое платье, по-вашему, я выбрала из той примерки в прошлом месяце! Ссылка на платья из поста в комментариях. Всех целую. Миа.

К счастью для меня, у нас должна была быть частная церемония: Такер, я, наши родители, мировой судья. А значит, мне не придется тратить следующие двадцать четыре часа на звонки кузенам, которых я едва знаю, с просьбой разворачивать свои машины, потому что Такер считает, что «мы не должны этого делать».

Гораздо хуже то, что я взяла большую сумму денег у спонсоров за то, чтобы разместить каждую деталь свадьбы, от начала до конца, на моем канале Pictey, чтобы ее посмотрела большая часть из моих пятисот тысяч подписчиков.

Если я скажу своим спонсорам, что мы с Такером не поженимся, у меня не будет денег, более того, мне придется залезть в долги. Давайте будем честны: я никогда больше не увижу ни одного из моих свадебных долларов. Если я скажу своим подписчикам, что Такер считает, что «мы не должны этого делать», они его растерзают. Наверное, это преувеличение, но я не настолько уверена, чтобы проверять. Мои подписчики нуждаются во мне, чтобы быть счастливыми. Они очень переживают за меня, но думаю, им стоило бы переживать за своих собственных дочерей, сестер, друзей. Однако всю свою заботу они сваливают на меня. Они разговаривают со мной и друг с другом каждый день, их слишком много, чтобы уследить за всеми, так что они становятся в моем сознании одной большой амальгамой личности, полной проблем, печалей и селфхарма, и они рассчитывают, что я буду вести себя хорошо каждый день. Чтобы они были счастливы, я должна делать все идеально.

И я не хочу их подводить. Я многим им обязана. В конце концов, только посмотрите, сколько всего они мне дали.

Несколько лет назад, когда всем порядком наскучили привычные соцсети, я пошла на свидание с парнем, который только что получил работу в социальной сети и был этим немало доволен. Стартап назывался Pictey, и абсолютно никто им не пользовался. У меня был аккаунт в соцсетях, где я демонстрировала своим друзьям по колледжу свою жизнь, поддерживала связь с ними и без особого энтузиазма размещала рекламные материалы своей студии йоги. На фото обычно была только я в различных позах, как правило, из-за отсутствия бюджета на рекламу, и я не знала, как еще привлечь йогов на свои занятия.

Я не видела ничего такого в дублировании сообщений из моей ленты в эту соцсеть на самом ее старте, отчасти потому, что парень так и не пригласил меня на второе свидание, а значит обязан был увидеть, что я могу вытворять со своими ногами.

В соцсетях у меня было около тысячи подписчиков, и за мной следили не менее пяти тысяч человек. Моя лента была беспорядочной, и я проводила дни без единого поста, а потом могла запостить сразу десять. Я, мягко говоря, вела странную политику в социальных сетях. Иногда я размещала цитаты из Далай-ламы или Пема Чодрона, наложенные на фотографии цветов.

Сейчас мне стало очевидно, что я была на дне.

Но Pictey начинался с сообщества программистов, а они в то время были «братанами» самого высокого уровня. Они состояли из парней, нанятых компаниями, и парней, которые старались попасть в эти компании, но не получили работу, парней, которые читали Wired, и парней, которые занимались йогой, чтобы познакомиться с девушками.

Итак, мои посты на Pictey, ровно того же содержания, что и те, которые продолжали разлагаться в старых соцсетях, получили много лайков, вернее столько, сколько вы можете получить, когда находитесь на платформе, которая имеет менее десяти тысяч пользователей. Мне нравилось это. Все любят лайки, верно? Поэтому я выложила больше информации на Pictey. Потом я начала выкладывать туда все больше и больше. Я пробовала разные хэштеги, написала о Pictey в старых соцсетях. Некоторые из моих подписчиков пришли оттуда и последовали за мной в новую соцсеть, а потом я начала писать о Майке.

Майк был очень фотогеничен. События развивались быстро. В первый год существования Pictey количество пользователей выросло до двухсот тысяч. Двадцать тысяч из них были моими подписчиками. В масштабах Pictey я была звездой.

Оглядываясь назад, можно сказать, что это было не только начало чего-то большего, но и единственный год, когда социальные сети были для меня просто веселыми. В тот первый год в моей студии йоги началась настоящая суета. Я наняла персонал, подняла цены настолько, чтобы быть в состоянии покрыть арендную плату, и уменьшила количество своих собственных сеансов до трех занятий в неделю.

Вместо того чтобы разложить свои коврики как можно дальше от сцены, мои ученики толпились у моей низкой платформы, маты практически соприкасались, посетители соревновались за место под солнцем.

Я вела мастер-классы, и люди приходили. Я завела новых друзей в Интернете и сходилась с ними все ближе. Мой мир стал очень большим, и мое положение укрепилось.

А потом в том же году ко мне обратился «эксперт по монетизации», который посоветовал мне создать «пассивные потоки дохода» и присоединиться к команде спикеров. Мне нравилось говорить. Мне нравилось делиться тем, что я узнала в процессе «расширения» своих знаний, и я любила говорить о Майке в конце беседы под громовые аплодисменты. Майк обожал громовые аплодисменты.

После своих выступлений я сидела в задней части маленьких библиотечных залов и клубов для медитации, подписывала коврики для йоги и продавала майки для тренировок ручной работы моей подруги по колледжу, собранные по частям из тех, что ребята из старшей школы выбрасывают как ненужные. Она – ее звали Линнси – разрезала верхнюю часть спины на три части и заплетала ее в косу. Затем она сшивала части по бокам и превращала бывшее старье в шикарные топы для йоги, а потом печатала на них логотип моей студии, который в то время был плохо прорисованным изображением тупоносой трехногой дворняжки, смотрящей вниз. Эти топы должны были кануть в лету, когда я продала студию пару лет спустя, но тогда, просто взглянув на логотип, я преисполнялась гордости.

Когда в блоге набралось около ста тысяч подписчиков, я начала выступать в более значимых местах. Я больше не произносила речи на тренингах для учителей йоги и в садоводческих клубах. Я выступала на женских выставках, в больших конференц-центрах, с наушниками и звукооператорами. Линнси больше не могла справляться с заказами, просто не хотела делать что-то для расширения масштабов – работать с новыми материалами, использовать оффшорную фабрику, передавать производство на аутсорсинг. В конце концов, она сказала мне, чтобы я двигалась дальше без нее. По совету моего эксперта по монетизации я отказалась от своего «слишком милого логотипа» и начала продавать бутылки для воды @Mia&Mike по пятнадцать долларов за штуку, и это действительно стало приносить гораздо большую прибыль. И даже сейчас часть прибыли с каждой проданной многоразовой бутылки я отправляла в фонд Красного Креста. Порой мне срывает крышу от всех этих вещей.

Затем в моем Pictey стукнуло уже 250 000 подписчиков, и по мере того, как росла я, рос и Pictey, но в разы быстрее. Моя «ниша», как ее называл директор по развитию и изменениям Pictey, переполнилась. Все новые, более молодые девушки публиковали новые, более гибкие позы йоги, на шелковых лентах в воздухе, на батутах, на веревках для тарзанки, да и делали они вещи, на которые я бы и не замахнулась. Но это не имело значения, потому что к тому времени я уже была в состоянии перерасти свою «нишу». Я не ограничивалась разговорами о йоге, ссылками на уроки медитации или рецептами коктейлей, улучшающих микрофлору кишечника. Мои подписчики хотели видеть все, что я публиковала, до тех пор, пока Майк был каким-то образом вовлечен в это. И на улице ко мне обращались с просьбами писать как можно чаще, два раза в день, три раза. Четыре! Занятия йогой были прекрасны, но у меня больше не было на это времени. В отчаянии я фотографировала свой латте, свою новую палочку для туши, свои поездки и новое приложение для медитации. Но больше всего я писала о Майке.

И именно тогда я начала получать спонсорские деньги.

Раньше компании присылали мне свой особый вид мела для йоги или новый совершенно ненужный реквизит или роскошное кашемировое одеяло, и если мне это нравилось, я использовала все эти штуки, а если нет – я раздавала этот товар своим подписчикам.

Но в социальных сетях все изменилось. Я была совершенно потерянной дурочкой, как мне говорили другие, более опытные инфлюенсеры. Реклама одеяла по цене одеяла! Возмутительно. С тех пор, если мне не платили, я не публиковала это. Высококачественная эспрессо-машина, которую вы видели в моей ленте, принесла мне тысячу баксов за то, что я ее распаковала. Серьги, которые я носила на одной фотографии, обошлись бы моим зрителям в двести долларов, но мне принесли две тысячи. Но самые дорогие товары, бренды, которые выписывали крупные чеки, должны были обязательно фигурировать на фотографиях с Майком.

Майк любил фотографироваться. Он вилял хвостом и буквально визжал, он никогда, никогда не лаял, а иногда он как бы подпрыгивал на всех своих трех прямых лапах, в биомеханике которых я по сей день так и не смогла разобраться. Я всегда говорила компаниям, что если их продукт будет на фотографии с прыгающим Майком, он непременно получит вирусный эффект. И я всегда была права.

С тех пор у меня почти не было времени выступать или вести занятия. Мне платили за то, чтобы я ставила свое имя на вещах, публиковала посты о них, показывала фотографии, писала подписи к ним, делала что угодно, кроме того, почему, собственно, я и начала все это делать. Я продала свою студию йоги и потратила большую часть денег на фотооборудование. Я купила дом в районе, который мне не очень нравился, по той простой причине, что он был очень фотогеничным. Я перестала есть углеводы. Я начала красить волосы. Я повсюду таскала за собой штатив.

А потом, в один из самых мрачных и одиноких моментов в моей жизни, я влюбилась в Такера. Может быть, Такер был совсем немного, только поначалу, способом продвинуть мою карьеру вперед, в тот момент, когда казалось, что проще всего было бы просто остановиться. Может быть, Такер и сам знал это, немного, по-своему. Потому что, когда мы впервые встретились на онлайн-свидании, сообщение о котором я опубликовала всего за десять минут до того, как вошла в бар, он точно знал, кто я и чем занимаюсь. Если бы он не хотел участвовать в этом, он мог бы развернуться и выйти за дверь еще тогда. Но он этого не сделал, совсем наоборот. На самом деле, первое, что он сказал мне, самая первая фраза, которую он произнес, была следующей:

«А ведь я отличный фотограф!»

###

Вернувшись в гостиницу, где должна была состояться моя свадьба, я распаковала пластиковый пакет с дурацкими продуктами без глютена и очень хорошей бутылкой бурбона. Сегодня вечером мне придется работать в многозадачном режиме – продвигать свой канал Pictey, заедая свои чувства. Что ж, не впервой. В жизни с Такером были свои взлеты и падения, особенно в последние несколько месяцев, когда он начал говорить о том, что Pictey стал слишком важным в моей жизни, и я мол слишком озабочена своим брендом. На это я могу ответить: «Ну и что? Конечно, я беспокоюсь о своем бренде. Это моя работа! Он тоже должен больше заботиться о моем бренде, так как это и часть его бренда тоже».

Я имею в виду, его имя пользователя @Tuckerlovesmia! Его зарплата фотографа оплачивает только половину его нынешнего образа жизни со мной. Он хотел торговать моим именем, моими подписчиками и моим охватом, но он почему-то также хотел, чтобы я была более «настоящей» и «в моменте». «Где в моем описании профиля написано «живу в моменте»?» – спрашивала я его. Правильный ответ: «Нигде».

Надо полагать, это последнее большое разочарование, через которое Такер меня проведет, и я должна была быть рада этому. Но до этой стадии я ещё не дошла. Я по опыту знала, что в состоянии пережить потерю, если буду отвлекаться на что-то. Я знала, что все равно переживу это.

Только я не хотела делать это на публике.

Но публичность – это теперь мой образ жизни. Я открываю свой аккаунт с фотографиями и начинаю прокручивать последние комментарии. Их сотни.

Подавляющее большинство из них – это как раз то, что, по моему мнению, характерно для моей целевой аудитории. Вместо того, чтобы просто нажимать кнопку «нравится», многие пользователи также пишут мне что-то приятное, например, «Как здорово!» или «Отличная фотография»! Я точно не знаю, что побуждает людей прилагать такие усилия, но очень благодарна им за это, потому что алгоритмы Pictey автоматически делают мой пост более популярным для других пользователей. Если подписчица пишет нечто более важное, что-то очень личное или задает вопрос, я стараюсь ответить в течение пары дней. Обычно это пара слов и подходящий смайлик, но иногда я действительно вовлекаюсь в беседу.

Сегодня наверняка будет один из таких дней. В моем посте о пешем туризме есть упоминание величия и красоты Скалистых гор, а также тема о любимых ресторанах в этом районе. Мои подписчики не знают точно, где я нахожусь, но я упомянула, что мы поженимся недалеко от национального парка Арапахо, думая, что это достаточно большая территория, чтобы никто не смог меня выследить, даже если бы они попытались: на то, чтобы объехать такую большую область, потребовалось бы почти три часа езды. Какой-то маленький кусочек моего мозга, который сейчас не хотел слишком усердно думать о моей отменившейся свадьбе, внимательно следил за кафе и художественными галереями рядом с гостиницей. Эта часть моего мозга шептала: «Давай, Миа, найди себе новых хороших спонсоров».

Но затем я нашла в аккаунте кое-что еще, гораздо более тревожное. Это сообщение от подписчицы, которую я, кажется, видела в аккаунте раньше, хотя и не могла вспомнить, в каком контексте. В этом не было ничего необычного – некоторые из моих подписчиков комментируют каждый отдельный пост, общаются друг с другом в комментариях и даже заводят знакомства за пределами Pictey. Однажды группа из четырех женщин, которые познакомились на моем аккаунте, пошли вместе на ретрит по йоге и прислали мне фотографию в директ. Мне это так нравилось! Кажется, это было сто лет назад.

Но эта девушка, @thatjessica17, не планировала ретрит по йоге. На самом деле, судя по тому, что она написала, она практически планировала самоубийство. Я с облегчением отметила, что несколько других подписчиков уже написали ей ободряющие слова, и я надеялась, что они ее немного успокоят. Я наблюдала, как росло число комментариев и как люди делились рассказами о тяжелых временах в своей жизни, публиковали номера горячих линий и рассказывали о том, как оправиться от депрессии. Я и раньше была подавлена, ужасно, ужасно подавлена, но я знала разницу между этим и неуправляемой клинической депрессией, которая вообще-то является опасной для жизни болезнью, и ее не вылечить, просто замутив с новым веселым парнем. Я боялась рассуждать о том, чего никогда лично не испытывала, поэтому путалась в словах, пытаясь дать несколько слишком уж веселых ответов, каждый раз удаляя их, прежде чем нажать Enter. Тем не менее, я снова и снова обновляла пост, чувствуя огромную благодарность своим подписчикам, которые, кажется, намного сильнее меня. Похоже, они не стеснялись рассказывать истории о своих худших днях, не писали радужных банальностей. Они были так уязвимы и искренни, наверное, именно у них должно быть сто тысяч лайков на их постах.

Но сейчас писать должны были не они. Все хотели услышать ответ именно от меня. И она тоже хотела услышать ободрение от @Mia&Mike. Я налила себе еще немного бурбона, положила большие пальцы на клавиатуру и напечатала лучший совет, который я смогла придумать.

@Thatjessica17, буду честна, лично у меня никогда не было мыслей о самоубийстве. Мне так жаль, что тебе приходится проходить через это. Я думаю, что другие комментаторы под этим постом смогут оказать тебе большую поддержку в этом вопросе, чем я. Я скажу только одно: умоляю тебя, попытайся найти друга прямо сейчас. Это даже не обязательно должен быть друг-человек. В прошлом я находила в Майке много силы, которая помогала мне пережить самые тяжелые дни. Может быть, то, что тебе сейчас нужно, – это твой собственный Майк, который будет слизывать твои слезы, когда ты плачешь, и прижиматься, когда тебе так нужны объятия. Целую тебя, Миа.

Я посмотрела на свой стакан. Он был пуст, а на дне остались последние капли крепкого напитка, угрызения совести и слезы из-за рассказа о моем лучшем друге.

Я настроила уведомления от Pictey, чтобы сразу увидеть, когда @thatjessica17 ответит мне, затем бросила телефон, включила телевизор и попыталась отвлечься от разочарования чипсами и очередным просмотром сериала «Вице-президент». Это сработало, до определенного момента, и я провела остаток ночи в каком-то оцепенелом тумане. Но я не забывала об этом комментарии, и когда она не ответила мне в течение пары часов, я решила, что лучше перестраховаться. Я нашла исходный пост и комментарий, перечитала его еще раз. «Наверное, это ерунда», – убеждала я себя.

Но на всякий случай я ткнула на комментарий. Выпало небольшое меню, предлагавшее мне отметить этот комментарий как вызывающий беспокойство. Я задумалась, пожала плечами, а затем нажала «Да».

Пейдж

На следующий день после инцидента с пенисом я пришла в свой офис и села за рабочее место, посмотрев на выключенный экран моего компьютера.

Это довольно неожиданно. Кто мог выключить экран компьютера? Кто вообще сейчас выключает экраны компьютеров? Я подумала о своем отце, профессоре статистики, который летом работает дома. Когда он все еще жил с моей матерью, он звонил мне в офис каждый летний день в 15:30 и радостно объявлял: «Пора заканчивать!» Затем он дул на клавиатуру, выключал монитор и пододвигал стул к своему столу так, как будто команда уборщиков могла прийти в любой момент, чтобы пропылесосить, а он не хотел им мешать.

Мой отец, который сейчас живет в штате Вашингтон, вряд ли мог быть здесь, в офисе, и, конечно, он не трогал мой компьютер, а это значило, что тут был кто-то еще настолько же взрослый. Полагаю, это была Кэррин. Она – единственный пожилой человек в радиусе десяти миль от офисов Pictey, да и на самом-то деле не очень и старая. У нее еще полжизни впереди, если она вдруг не закурит. Она просто слишком взрослая для такого стартапа, взрослая для этой компании, и я уверена, что мы для нее все равно что дети. Она и относилась к нам как к детям.

Вздохнув, я встала и направилась в гостиную. Я не хотела идти в кабинет Кэррин из-за такого незначительного поступка, как выключенный монитор, но в то же время я не знала, чем еще себя занять. Я знала, что она была здесь, или кто-то был. Кэррин не знала, как выполнять удаленную работу. Она видела компьютер как вещь, коробку с какими-то штуками внутри. Если она хотела посмотреть, над чем я работала вчера, до того, как я вышла из системы, она подходила к моему компьютеру, включала его, вводила свой пароль с особым допуском и запускала приложение, которое показывало ей каждый момент моего сеанса в ускоренной перемотке вперед.

Неважно, что эта функция работала через любой компьютер в офисе или любой защищенный ноутбук компании, из которых у нее есть по крайней мере два, стоящих в углу в ее офисе. Это Кэррин.

Кэррин наняли не за ее интеллект. Вернее, так оно и было, но я не разделяю мнение о том, что у нее в голове и правда что-то есть. Конечно, у нее есть эмоциональный интеллект, но ни одно серьезное научное исследование не доказало, что существует какой-либо конкретный способ его проверить[1]. В зависимости от того, кто проводил тот или иной тест, все ученые получали совершенно разные результаты. Поэтому я пришла к выводу, что эмоциональный интеллект – вещь сомнительная.

Показатель, который я нахожу более точным, – это сайт, посвященный кодингу, который ежечасно составляет рейтинг пятидесяти лучших программистов. Я очень хорошо подходила под эти стандарты. Я была в первой полусотне в течение шести недель, и я была женщиной, что делало меня очень привлекательной кандидатурой для компаний, которые пытаются создать хотя бы видимость гендерного равенства. Pictey нашли меня и предложили место в любой сфере в их компании. Они не ожидали, что я выберу «Безопасность», где я вообще почти не занимаюсь написанием кода. Они недооценили мою любовь к одиночеству.

У меня есть основания полагать, что Кэррин не сможет даже зарегистрироваться на сайте, посвященном кодированию. Ее должность – менеджер по работе с персоналом, и она должна спасать нас от попоек с летальным исходом, а ведь несколько специалистов по безопасности до ее прихода усердно работали в этом направлении. С тех пор как она здесь, больше не было никаких чрезвычайных ситуаций с реабилитацией после приема веществ, и Кэррин воспринимала это как личную победу. Лично я объясняла это 6-процентной прибавкой к зарплате, дополнительными тремя днями оплачиваемого отпуска и доступом к туристическому агентству компании.

Кэррин любит «слушать» нас. Мы должны заходить в ее офис примерно раз в месяц и рассказывать ей о самых тревожных вещах, которые мы видели, а затем слушать ее «рецепт по уходу за собой». Мой рецепт по уходу за собой ровно такой же, как и с тех пор, как я была подростком: высокие дозы антидепрессантов, стабилизаторы настроения и бензодиазепины по мере необходимости. У Кэррин также есть листок из блокнота с некоторыми инструкциями. Инструкции, например, такие: «Найдите время, чтобы подышать». Я ответила ей, что, к великому счастью, преспокойно могу дышать, занимаясь другими делами. Она рассмеялась, как будто я шутила.

Во многом я находила Кэррин препятствием для быстрого выполнения моей работы и опасностью для будущего моей карьеры. Она не совсем понимает, как работает программное обеспечение, в котором мы нуждаемся, и всегда пристает к начальству, чтобы заставить их писать предупреждения о возможном триггере перед каждым потенциально тревожным постом. Я все время повторяю ей то же, что отвечают в компании, но менее терпеливо: не получится заставить компьютер предупреждать вас о чем-то, пока он не узнает, что это такое, и если бы компьютер всегда понимал, на что он смотрит, мы все давно остались бы без работы.

Кэррин была в общей комнате.

Я развернулась и начала двигаться к своему компьютеру, но было уже слишком поздно. «Пейдж! Потрясающе, как раз тебя и хотела видеть!» – кричит она неприятно громко. Я продолжила идти, размышляя о том, что я знаю о Кэррин. Она ценит одиозные «навыки общения с людьми». Она не будет говорить со мной об эскалации при всех, хватать меня за руку, чтобы не отставать от меня, или кричать через весь офис, что мне нужно немедленно с ней поговорить. Она бы расценила любое из этих действий как «неуважительное». Так что теперь я могла вернуться на свое рабочее место, включить монитор и начать просматривать посты.

Но когда я села, меня продолжал мучить вопрос – чего же она хотела. Была ли эскалация? Неужели я действительно ошиблась? Во вчерашних постах не было ничего невероятно ужасного. На самом деле, неделька в Pictey выдалась довольно спокойная. У пользователей было несколько захватывающих событий. Несколько наших крупнейших звезд на этой неделе публиковали посты практически ежечасно. Скоро начнется что-то грандиозное, и я планирую заработать целое состояние на ежедневных бонусах, если приеду на работу в эти выходные. В частности, любимый инфлюенсер моей сводной сестры @Mia&Mike и ее гораздо менее известный жених @Tuckerlovesmia женятся на Pictey в эти выходные. Подготовка была именно такой, какой вы могли бы ожидать от женщины, которая зарабатывает на жизнь, фотографируя себя: скучной, коммерческой и исключительно красивой.

О, там будет много постов, на которые будут жаловаться.

Насколько мне известно, это первая крупная свадьба Pictey. Это также первая свадьба, на которую меня пригласили за многие годы, если считать обеспечение безопасности в Сети во время мероприятия приглашением, с чем я была абсолютно согласна.

Я включила свой монитор. В поле входа в систему я ввела 7, первую цифру идентификационного номера пользователя, а автозаполнение автоматически дополнило идентификатор пользователя Кэррин. Я бы узнал его где угодно. Проклятье.

Я снова вернулась мыслями к прошлой ночи. Что, если эскалации не произошло? Что, если я пропустила вопрос в анкете эмоциональной безопасности прошлой ночью, и теперь мне нужно пройти сеанс удаленной терапии или, что еще хуже, онлайн-семинар по психическому здоровью, прежде чем я смогу вернуться к своей работе? Что, если я не смогу работать в эти выходные? У меня не было в планах навещать своего отца. Что бы я делала вместо этого?

Я встала и прошла через весь офис. Мне показалось, что несколько пар глаз следили за мной. Я подозреваю, что люди в этом офисе смотрят на все в мире и мысленно щелкают «Да» или «Нет». Я стараюсь не обращать внимания на их взгляды. Кабинет Кэррин расположен в углу рядом с уборными. Я могла бы пойти и туда, что необычного в пользовании уборной? Я почти собралась так и поступать, но любопытство пересилило.

– Хорошо, – произнесла я, входя в кабинет Кэррин. – Ты победила.

Кэррин разговаривала по телефону, который был подключен к стене. То, что она пользовалась проводным телефоном, так раздражало! Я сочувствовала ее коллегам-менеджерам среднего звена, которым, вероятно, пришлось обзавестись офисным телефоном, чтобы она могла позвонить им по нему. Ее стационарный компьютер с удобной клавиатурой находился всего в двух дюймах от нее. Она могла бы написать им в чат, или позвонить по Zoom, или отправить письмо на электронную почту. Почему она всегда настаивала на навязчивом, нарушающем границы телефонном разговоре?

– Хорошо. Что ж, похоже, мы готовы это сделать, – сказала она в трубку. Я постучала в дверной косяк и жестом попросила ее повесить трубку.

– Хорошо, – сказала она, делая мне небольшой жест рукой, ладонью вверх, боком, что, я думаю, означало «входи, садись». – Правильно, правильно. Я вас услышала, – ответила она, хотя я сижу здесь и жду, и это меня она должна слушать. – Я, разумеется, понимаю, о чем вы говорите, – добавила она.

Я закатила глаза и скрестила руки на груди, потому что она, вероятно, должна быть экспертом по языку тела. Она заметила это и сделала мне небольшую гримасу, которую я даже не хочу интерпретировать.

– Я ценю ваше время, – убеждала она, и я понадеялась, что она обращалась ко мне. – Мы вернемся к этому позже, чтобы я могла сделать первый шаг, – продолжила она. Это она говорила в телефон, я совершенно уверена. – До свидания. Ага. Спасибо.

– Вот видишь, – заметила я, когда она наконец положила трубку на рычаг. – Если ты не будешь звонить, то не увязнешь в разговоре. – Я уже пыталась объяснять ей это раньше.

– Я просто люблю хорошую беседу, – ответила она мне. – И для меня легче понять другого человека и выразить свою мысль словами. Это более личное, ты же знаешь. Если бы я могла просто встать и пойти в офис Говарда, я бы так и сделала, но для этого потребовался бы билет на самолет.

– Почему ты разговаривала с Говардом? – спросила я. – Говард – наш главный операционный директор[2]. Он находится на вершине блок-схемы по безопасности, и он невероятный человек. Я даже была немного разочарована, узнав, что он тоже пользуется телефоном.

– По той же причине, по которой я с тобой разговариваю, – пояснила Кэррин. – особенный случай.

– Ты имеешь в виду какую-то картинку или текст, – предположила я.

– Да.

– Эскалация – то, что происходит, если пропустить что-то жуткое. Я пропустила что-то?

– Нет, ты этого не делала.

– Я могла что-то упустить. Через мои руки проходят тысячи странностей. Постоянно. Каждый день, – заметила я.

– И всякий раз, когда я спрашиваю тебя, как ты себя чувствуешь, ты делишься лишь своим желанием покинуть мой офис, – ответила она с улыбкой. – Так что я не буду спрашивать тебя об этом сегодня. Вместо этого я спрошу, было ли что-нибудь запоминающееся во вчерашних постах.

В памяти всплыл вчерашний день.

– Ну, был пенис, который программа распознавания лиц приняла за человека. Не то чтобы очень тревожно. На двенадцатилетнего подростка была совершена крупная атака с нескольких учетных записей, которая соответствовала определению кибербуллинга. Я стерла все это и сделала четыре предупреждения о соблюдения правил. Была еще какая-то детская порнография, но я сделала все отчеты для ФБР по поводу этого, – вспомнила я. Я ненавижу детскую порнографию, которая обычно сопровождается адским количеством дополнительной бумажной работы. – Был еще закодированный разговор о межштатных продажах оружия. Сначала я подумала, что на самом деле они говорят о кокаине. Но потом все прояснилось. Похоже, наркоторговцы все-таки умнее торговцев оружием.

– Звучит как вполне обычный день, – согласилась она. – Что-нибудь еще?

Я задумалась.

– Да нет. Все как всегда. Соски, угрозы, какие-то фальшивые новости.

Кэррин на мгновение замолкла.

– Мне нужно, чтобы ты кое-что увидела, – сказала она и протянула мне листок бумаги.

– Ты можешь просто показать мне на мониторе, – раздраженно заметила я ей. – Тебе не обязательно все распечатывать.

– Иногда это помогает мне, – ответила она.

– Как скажешь, – отмахнулась я и взяла в руки лист бумаги. Это сообщение с жалобой, датированное вчерашним днем. Я не узнала его, но в этом не было ничего необычного. Это из аккаунта популярного инфлюенсера – @Mia&Mike – и когда я посмотрела на него более внимательно, я увидела, что он находится в туманной области, которую мы называем «суицидальные намерения». «Суицидальные намерения» – упоминание о намерении совершить самоубийство в посте – мой кошмар кодирования. Даже с самым лучшим программным обеспечением для распознавания настроений, которое у нас есть, просто невозможно автоматически определить разницу между тем, что психиатры описывают как «крик о помощи», и пустой угрозой.

Я должна была понять.

– Это суицидальное намерение, – сказала я Кэррин. – Пункт седьмой, часть б. – Если на странице знаменитости возникают посты о суицидальном намерении, комментарий пользователя, опубликовавшего его, будет удален, а пользователь автоматически получит ссылки на ресурсы для предотвращения самоубийств по своему электронному адресу, указанному при регистрации.

– Пейдж, – тихо произнесла она. – Посмотри еще раз.

Я перечитала комментарий еще раз. На этот раз я заметила ник пользователя. @thatjessica17. В отличие от интерфейса нашего программного обеспечения, на этой распечатке была небольшая уменьшенная фотография пользователя. Я сразу узнала, кто это.

– Этот… этот аккаунт принадлежит Джессике Оданц? – спросила я, совершенно сбитая с толку. Моя сводная сестра – самый счастливый человек, которого я знала. Сейчас она заканчивала свой последний год в университете Боулдера. Ради всего святого, она в списке лучших! Спросить инфлюенсера, чувствовала ли она себя когда-нибудь так плохо, что хотела бы умереть, – это даже не похоже на нее. Это больше похоже на меня. Прежнюю меня.

Кэррин нахмурилась.

– Мне жаль это говорить. Прошлой ночью она пыталась покончить с собой. Но она жива… – тут же успокоила Кэррин меня. Я вздохнула с облегчением. «Она жива,» – повторила я себе, не нужно паниковать. Прежде всего, только без паники.

– Как я могла это пропустить? – спросила я. Мой голос прозвучал высоко и чересчур напряженно.

– Ты, должно быть, вышла из системы сразу после этого. Конси приняла этот комментарий, и, слава богу, она очень чувствительна по отношению к суицидальным намерениям. Она позвонила твоей сестре и, не получив ответа, позвонила 911.

Мое сердце, кажется, замерло.

– Пожалуйста, скажи, что моя сестра не пользовалась VPN, – попросила я. Виртуальную частную сеть можно использовать для подключения к прокси-серверам, что делает невозможным определение местонахождения того, откуда кто-то входит в систему. Это значит, что спасатели не смогли бы найти мою сестру.

– Просто обычный IP-адрес из ее комнаты в общежитии.

Я испытала минутное облегчение, но только на мгновение. Я вспомнила о дыхательной технике, о которой читала много лет назад. Вдохнуть четыре раза, четыре раза выдохнуть, вдохнуть четыре раза, четыре раза выдохнуть. Кэррин взяла желтый блокнот, в котором она нацарапала несколько заметок. Когда она прочитала их вслух, я застряла на выдохе, забывая о том, как вдыхать.

– Прибывшие на место спасатели обнаружили, что Джессика не реагирует на внешние раздражители после серьезной потери крови. Ее срочно доставили в адвентистскую больницу Биллмана, и она была госпитализирована. Еще раз, Пейдж, мне очень жаль.

Я тупо смотрела на стол между мной и Кэррин. Куча бумаг, желтый блокнот, этот дурацкий телефон. «Новейшее диагностическое и статистическое руководство по психическим расстройствам» лежало открытым на полу. На какой-то странный момент я задалась вопросом, как бы эта книга классифицировала меня. Полагаю, что мои симптомы сейчас такие: учащенное сердцебиение; учащенное дыхание; внезапное чувство отстраненности.

– Я ее почти не знаю. – Я поймала себя на том, что мой голос с каждым словом становился все более сдавленным. – Я вижу ее только раз в год. На каникулах.

– Даже если так, это должно быть шоком для тебя, – заметила Кэррин. Я попробовала другую технику релаксации, отмечая физические объекты, которые я видела в комнате. Лампа. Письменный стол. Стул. Предсмертная записка.

– Что меня шокирует, – тупо проговорила я, – так это то, что гиперактивное воображение Конси на этот раз действительно принесло какую-то пользу. – Конси звонила на 911 в каком-нибудь муниципалитете не реже одного раза в неделю. Диспетчеры всегда говорили ей, что это хорошо, когда она чересчур осторожна, а не наоборот. Но я видела статистику. Очень немногие самоубийства начинаются с публикации в социальных сетях.

Но, с другой стороны, попытки…

– Она на самом деле этого не хотела, – продолжила бушевать я, и мой голос становился выше с каждой секундой. – Должно быть, это был трюк для привлечения внимания. – Я на самом деле не верила в то, что говорила, но, кажется, не могла заставить себя остановиться. – Я начну внимательнее присматриваться к «суицидальным намерениям». Я знаю, что должна была это заметить. Но ты же знаешь, как это бывает, – обратилась я ей. – Так много людей используют их, чтобы манипулировать знакомыми в Интернете. А еще есть карьеристы, – добавила я, имея в виду людей, которые угрожают самоубийством каждый раз, когда им требуется внимание. – И перформанс-артисты…

– Это трудно обнаружить, – согласилась она. – И давай расставим все точки над и: никто не говорит, что это твоя вина. Никто тебя не винит. Мы обучили всех в этом отделе оставлять свою работу после окончания рабочего дня. Это значит, что ты поступила правильно.

– Тем не менее, я ведь прочитала это, – заметила я ей. Сейчас я вдыхала больше, чем выдыхала. Мне нужно было выпить таблетку. Немедленно. Я начала шуршать в своей квадратной черной сумочке. – Я прочитала это и пропустила!

– Это просто неудачное совпадение, – продолжала уверять Кэррин. – Я имею в виду, каковы были шансы, что жалоба на этот комментарий попадет именно на тебя?

– В этом офисе работает сорок человек, – начала я, продолжая рыться в своей сумочке. – Так что примерно один к сорока, плюс-минус. – Я нашла упаковку и открыла ее одной рукой, все еще скрытой кожаной сумкой. Но там было пусто. Точно. Я подала заявку на новые антидепрессанты, но мой врач хотел, чтобы я сама к нему пришла. Чертов бюрократ!

Кэррин сделала паузу.

– Нам нужно больше персонала, – произнесла она ни с того ни с сего. – Как сорок человек должны справляться с четырьмя миллионами пользователей?

У меня не было достаточно ресурса, чтобы ответить на этот вопрос. Если Кэррин до сих пор не знает, что код обрабатывает 99 процентов всех ежедневных жалоб пользователей, пусть остается в счастливом неведении. Вместо этого я решила отвлечь себя, решить техническую проблему, написав какой-нибудь мысленный код. Интересно, есть ли способ ранжировать эти жалобы на основе пользователей, которые их отправляют? Уровни демографического риска, количество похожих сообщений… Может быть, я могла бы написать что-нибудь, что дало бы жалобам на «суицидальные намерения» оценку опасности от одного до десяти.

– В следующий раз… – продолжила я.

– Что касается следующего раза, – перебила меня она. Слова из нее выходили очень медленно, звучало как начало плохих новостей.

– Ты не уволишь меня из-за этого, – быстро проговорила я, и то, что я могла отрицать раньше, теперь, очевидно, переросло в полномасштабную панику. – Это не имеет смысла. Я не сделала ничего плохого.

– Я тебя вообще не увольняю, – заверила меня Кэррин. – Пейдж, не глупи! Ты делаешь огромную работу! Мы очень рады, что ты часть нашей команды. Вот почему так важно поддержать твое состояние эмоционального здоровья. И способ достичь хорошего психического здоровья – это поддержка и связь. Это означает, что когда у тебя возникает чрезвычайно ситуация в семье, мы тебя поддерживаем.

По какой-то причине слова «чрезвычайная ситуация в семье» расстроили меня еще больше. Это потому, что они уже использовались в этом контексте раньше.

– Ты и правда поддержала меня, – поспешно заметила я ей. – Или это сделала Конси? Она спасла жизнь моей сестре. Проблема решена.

На самом деле, проблема не решена. Почему я не сходила за своими антидепрессантами? Почему я не нашла другого врача?

– И мы гордимся этим. Но мы можем сделать для тебя еще кое-что. Я подумывала о том, чтобы дать тебе дополнительный отпуск, – сказала она. – Чтобы ты могла навестить свою семью.

У меня челюсть отвисла.

– Нет, нет, нет, нет, нет. Ты не можешь так поступить со мной.

– Дать тебе дополнительный отпуск? – с любопытством спросила она.

– Я не хочу отлынивать от работы, – ответила я ей. В этом я была непреклонна.

– Разве ты не хочешь быть со своей семьей? – удивилась она.

– Они не моя семья, – сказала я, тяжело вздохнув. – Я имею в виду, они семья, конечно, но мы не близки. – Теперь у меня было прерывистое дыхание. Я чувствовала, что не могу дышать. Я пыталась вдохнуть на четыре счета, но не смогла, и начала кашлять, и мой кашель, кажется, отдавался эхом в моем теле, как будто я находилась внутри пещеры.

Кэррин ответила что-то, но я перестала слышать. Я зажмурилась и будто снова увидела комментарий. Комментарий, который заставил меня подумать: «О, еще одна угроза самоубийства, и что не так с этими людьми? Почему я вообще это вижу?» А потом перед глазами всплыли ник моей сестры и ее милая маленькая фотография в профиле, и ее реальное лицо, ее всегда дрожащий смех, дразнивший меня по поводу моей одежды каждый год, начиная с сверкающих кроссовок в 11 лет и заканчивая сандалиями, обутыми на носки, в годы аспирантуры.

Мой лихорадочный разум припомнил, как редко я вижу Джессику, что я никогда не звоню ей и не навещаю ее, хотя знаю, какой может быть жизнь с нашей мамой, и знаю генетическую химию мозга, которую мы, скорее всего, разделяем. И я была уверена, что Кэррин ошибается. Она сказала, что никто не винит меня за то, что я вышла из Сети, за то, что проигнорировала крик моей собственной сестры о помощи.

Но, в конце концов, кто-то меня все же винил. Я сама.

– Пейдж? Пейдж, ты в порядке? У тебя паническая атака?

– Я чувствую себя прекрасно, – ответила я.

Но это было не так. У меня вспотели руки. Я поднесла их к лицу. Кажется, я умираю.

Перед глазами проносились картинки. Я снова была в доме своей мамы, дрожала и плакала, пряталась, кашляла и глотала таблетки. Я падала со стула на пол и думала, что боль скоро пройдет, но вот я уже находилась в этом ужасном месте, между мостом и водой, пытаясь заткнуть себе рот, пытаясь спровоцировать рвоту, но уже слишком поздно, а потом я снова в кабинете Кэррин, пытаюсь встать, чтобы выбраться отсюда как можно быстрее.

И когда я встала, то почувствовала, как у меня подкосились ноги, и подумала настолько отрешенно, что мне показалось, будто я наблюдала за собой с большой высоты: «Этого не может быть».

Я думала, что я тверда как скала. Я неуязвима. Та версия меня, которую можно было так легко задеть, давно исчезла. Уничтожена благодаря эффективному сочетанию практики и фармакологии. И все же, как бы я себя не убеждала, это все равно происходило. И вот я снова шла по тропинке, по которой уже ходила раньше, и думала, что никогда больше не пойду, вниз, в место, где все кажется слишком громким, слишком страшным и слишком опасным.

Я услышала, как Кэррин снова зовет меня по имени. Но я не могла ей ответить. Угол моего обзора сузился… Все стало размытым… Свет погас, а затем я почувствовала, как пол приближается мне навстречу. Комната превратилась в размытое пятно фигур. Я дышала, а где-то кто-то звал на помощь. Я пыталась разобраться в размытости, в шуме, но мои глаза закрылись, и в комнате стало темно. А потом, с громким звоном в ушах, я отключилась.

Миа

Спасибо за все ваши ответы, друзья мои! Мне так нравится читать ваши комментарии о моем новом оттенке помады, они оооочень милы. И знаете что? Наши друзья в EverydayGlam настолько впечатлились тем, что вам понравился их ежедневный бальзам для губ Matteglam в одном из последних постов, что они дали мне для вас #промокод! Кому скидку 25 % на все средства для губ до субботы? А это ДЕНЬ МОЕЙ СВАДЬБЫ (на случай, если я не упоминала об этом четыреста раз). Я заказала еще два оттенка, которые идеально подойдут для медового месяца. Есть какие-нибудь догадки, какие будут цвета? #Счастливыйшоппинг

Целую, Миа

Моя мама живет в сказочной стране хиппи.

Как правило, мы держались на безопасном расстоянии друг от друга, моя мама и я. Она милая, и в этом не было ничего такого; просто все, что она делала, было безумно и неправильно. Она тоже меня не понимала, так что это чувство было взаимно. Она не знала точно, чем я занимаюсь, и, похоже, предпочитала думать, что я безработная. Если бы она просто взглянула на свой телефон раз или два, она бы узнала обо всем. Но она упрямо отказывалась смотреть, она родилась во времена без Интернета, так что она никогда, никогда ни о чем не узнает.

Тем не менее, она очень милая. Мой отец ушел от нас рано – сейчас он живет в рыбацкой деревне в Новой Шотландии, следуя своему собственному странному ритму, – и она ни разу не пожаловалась на это. Она была любящей, трудолюбивой матерью-одиночкой, и она воспитала нас с братом так, чтобы мы осознавали ценность тяжелой работы, имели чувство собственного достоинства и так далее и тому подобное. Став старше, она начала работать в больнице в третью смену, чтобы быть рядом с нами после школы, в дни болезни, или в такие важные дни, как например когда у меня начались месячные во время тренировки по волейболу. И все же, хотя целых двадцать лет прошло после того, как она отнесла чистое нижнее белье и прокладку в школьный спортзал и тайно передала их мне, спрятав в коробку от CD «Лучшее от Долли Партон» на двух дисках, всякий раз, когда случалось что-то ужасное, как и всем остальным, мне нужна была моя мама.

Я позвонила ей. Следует сказать, что я звонила на стационарный телефон, потому что хотя она и была счастливым обладателем новейшей технологии в лице сотового телефона, подаренного мной, разумно было предположить, что этот самый телефон сейчас лежал где-то в ящике, с умными часами и планшетом, а также всеми другими попытками, которые я предприняла, чтобы привести ее в этот век.

Ее, конечно, не было дома. Телефон звонил и звонил. И конечно же нелепый автоответчик – настоящая машина – принял вызов, и я услышала голос одной из ее любимых радиозвезд, потому что однажды, может быть, лет пятнадцать назад, она играла в телевикторине, и призом был голос Карла Каселла, который записали в качестве автоответчика. Еще один аргумент, который она выдвигала против перехода на мобильный телефон.

Я не оставила сообщения, потому что я не желала опускаться до ее уровня даже в тяжелые времена. Вместо этого я поехала в симпатичный маленький отель, где и остановилась, в горнолыжном районе Копперидж. Гостиница «Evergreen» должна была стать нашей свадебной штаб-квартирой, и я уже сказала дружелюбному парню-управляющему, что меня бросили, и 50-процентный депозит – это все, что они получат в эти выходные. Он был довольно дружелюбен, учитывая финансовый ущерб. Он сказал: «Всякое бывает» с какой-то грустной улыбкой и спросил: «Как ты себя чувствуешь? Держись!»

Затем он сказал мне, что, поскольку мы оплатили одну комнату для родителей Такера, одну комнату для моей мамы и две комнаты для нашего официанта и видеооператора, плюс номер, который должен был стать нашим номером для новобрачных, я могу остаться здесь до конца выходных. Так что мне было где остановиться до вечера воскресенья – того дня, когда я вернусь в Лос-Анджелес, где я живу, но где также, к сожалению, живет и Такер, в четырех кварталах от меня.

Когда я добиралась до своей комнаты, все, что мне было нужно, уже находилось там, и комната была убрана. Вчерашний праздник жизни в лице бурбона, чипсов и десерта с кокосом был убран, и на тумбочке в большой вазе стояли свежие садовые розы. Там были желтые, цвета фуксии, розовые, как балетные туфельки, и персиковые. Почти что горный закат в одной вазе. Невероятно красиво.

Я подумала, что мне лучше сделать фотографии платья.

Я достала длинный белый чехол для одежды из красивого шкафа на дальней стене, передумала, и повесила его обратно и убрала всю одежду, висевшую рядом с ним, которая не была белой, серебристой или серой. Нет, все еще слишком просто. Я повесила маленькое длинное атласное розовое покрывальце с кровати, согнутое пополам на вешалке, чтобы оно выглядело как шарф. Так. Я поставила свои свадебные туфли на каблуках на пол шкафа, вперед носками. Я сдвинула все на одну половину и закрыла противоположную дверь, потому что шкаф и правда был очень красивый, и широко открыла другую половину. «Было бы неплохо, – размышляла я, – если бы на внутренней дверце шкафа было зеркало», но поскольку его не было, я сняла со стены квадратное зеркало, висевшее над туалетным столиком, и «небрежно» прислонила его к стенке шкафа, потом отступила и полюбовалась. К моему удивлению, это действительно было неплохо. Иногда фотографии могут занять у меня несколько часов. Селфи намного быстрее.

Но селфи не оплатят отмененную свадьбу.

Садовые розы в основном яркие, поэтому я выбрала самые бледные, положила их в стакан с водой, который находился в ванной, и поставила на пол. Нет, внутрь шкафа. Нет – я вынула их из стакана с водой и попыталась положить одну розу на зеркало. Вот и все, я поправила шторы и сделала фотографию, отрегулировала освещение и снова сфотографировала, поменяла ракурс, присела на корточки, встала на кровать, щелкнула, еще раз щелкнула. Слишком много не бывает. В конце концов, это должен быть снимок, который я опубликую, чтобы объявить об отмене свадьбы. Фотография должна быть красивой и мягкой, платье в чехле в шкафу, а под фотографией – изящное признание, написанное крупным шрифтом.

Но. Согласно моему спонсорскому контракту, мне нужно было сделать фотографию платья в полный рост, независимо от того, будет свадьба или нет. Я думала об одной из тех классических фотографий с платьем на кровати, но одеяло белое, а платье из старинного кружева, так что может получиться плохо. Может быть, лучше надеть платье? Но нет, я не могла этого сделать – не сегодня. Я и так держала себя в руках как могла. И конечно же когда я достала платье из чехла и повесила его на красивую кровать с балдахином, заметив, как очаровательно тонкое старинное кружево винтажного платья цвета сепии выделяется на белой подкладке, заметив кружево, идущее от груди до пят в тонком корсете с едва заметными завязками спереди и дополнительными сзади, заметив идеальные маленькие бретельки, которые я попросила сделать в последнюю минуту, я почувствовала, что слезы подступают к глазам.

Хватит, сказала я себе. Я достаточно плакала прошлой ночью. Такер – просто парень. Он просто какой-то парень, который делал великолепные фотографии, любил меня какое-то время, а теперь больше не любит. Я больше не буду плакать из-за этого. Мы с Такером встречались девять месяцев. В мире полно других Такеров. В двадцать девять лет можно найти кого угодно и делать что угодно. Мне придется двигаться быстрее, но все же. В Pictey было пятьсот тысяч человек, которые хотели смотреть на мои фотографии каждый чертов день. Есть шанс.

В любом случае, очевидно, я плачу не из-за Такера. Я плачу из-за платья. Оно такое красивое, а его нельзя будет использовать еще раз. Все потому что я показывала в Интернете все: как я ходила за покупками, примерку, снимки кружева, сшитого вручную, даже опубликовала бюстгальтер без бретелек, предоставленный французской линией нижнего белья высокого класса за три штуки долларов, плюс все остальное…

Интересно, придется ли мне все это возвращать?

Холодок паники пробежал по спине. Само платье было частью спонсорской поддержки интернет-магазина винтажных свадебных платьев. Пошив был бесплатным в обмен на упоминание магазина по крайней мере в трех постах. Спонсорский торт, вероятно, лежит в холодильнике, ожидая заморозки. Даже флорист делал мой букет бесплатно. Неужели все накрылось медным тазом? Спонсоры будут в ярости? Или еще хуже… подписчики уйдут?

Дрожь снова пробежала по телу. Я старалась глубоко дышать и прогонять через себя позитивные мысли, но они не задерживались в голове. Мои подписчики, что они скажут? Будут ли они сочувствовать? Если я буду вызывать сочувствие, а точнее, жалость, будут ли они по-прежнему покупать то, что я продаю? Или они отвернутся от меня, как это сделал Такер, и найдут кого-то нового, за кем будут следить? Кого-то, чья жизнь более совершенна, более спокойна, более похожа на то, что должно быть в соцсетях и во всем, что только есть где-то на вашем телефоне?

Если они это сделают, что от меня останется?

Я по-новому посмотрела на платье, добавила золотое филигранное ожерелье и стилизованную вуаль, взбила подушки на кровати, повозилась с освещением. Газовый камин в комнате, находившийся в кадре, был сначала включен, потом выключен, а потом и вовсе обрезан. Затем розы… Переместила на три дюйма в одну сторону, на два в другую, пока все не стало абсолютно, полностью совершенно. И когда все эти вещи оказались на своем идеальном месте, я наконец сделала фото. На экране моего зеркального фотоаппарата все собралось воедино и выглядело почти волшебно.

Или, может быть, более удачный термин – «нереально»?

Но это не имело значения. Я загрузила фотографию, быстро отредактировала ее, опубликовала на Pictey, отметила всех спонсоров, добавила свои любимые свадебные хэштеги и классическую подпись: «Не могу дождаться!» И с комом в горле, зная, что Такер увидит это, и молясь, чтобы он понял мое тяжелое положение и подыграл мне, я нажимаю «Отправить». Мой телефон издал свистящий звук, от которого у меня мурашки побежали по коже. Свистело мое здравомыслие. Свистела реальность. И на их месте появлялось что-то другое. Что-то совершенное. Совершенно лживое.

Пейдж

Я понимала, что способность падать в обморок «по заказу» – редкость, но мне никогда и не приходилось над этим работать. В первый раз я сделала это в старшей школе, и после этого, думаю, у меня в мозгу что-то закоротило, и я решила, что гораздо лучше отключаться во время панической атаки, чем бодрствовать, и судя по тому, что я читала о панических атаках других людей, мой мозг может быть в конечном счете прав. Я продолжала думать, что в следующий раз, когда я почувствую, что эта дрянь надвигается, у меня хватит здравого смысла лечь на пол, но пока безуспешно. Поэтому, когда я проснулась, я была дезориентирована и у меня болела голова от удара об пол. Офис Кэррин, я помню… Но сейчас я была не в кабинете Кэррин. Я в своей спальне, в своей квартире. Я понятия не имела, как сюда попала, но у меня жутко раскалывалась голова, так что я должна была проверить свои зрачки, прежде чем делать что-то еще.

Я с трудом поднялась на ноги, шатаясь, вышла из спальни и встала перед зеркалом в ванной, чтобы посмотреть себе в глаза. Я не знала точно, как должны выглядеть зрачки, когда у тебя сотрясение мозга. Суженые? Или вокруг меня должны носиться синие птички, как в мультиках? Я наклонилась ближе к зеркалу.

– Сотрясения мозга нет, – произнес кто-то, и я подпрыгнула на метр.

– Извини, что напугала. – Это Кэррин. – Я была на кухне, когда ты проснулась. Как ты себя чувствуешь?

– Хорошо, спасибо, – ответила я ей. – Ты доставила меня домой?

– Не сразу, – ответила она. – Сначала тебя отправили в клинику Pictey. Я была почти уверена, что это паническая атака, когда увидела ее, но я хотела, чтобы твою голову тщательно проверили. Хорошая новость в том, что все в полном порядке. Плохая новость, что это и правда была паническая атака.

Я вздохнула. Эти идиотские приступы паники. Они меня… в общем, они меня опустошают, тратят мое драгоценное время и ресурсы. Они ничего не решают и ухудшают большинство ситуаций. Они, похоже, устойчивы к моим ежедневным лекарствам, поэтому я, возможно, стала слишком полагаться на успокоительные, чтобы бороться с этим, и теперь я знаю, что они совершенно бесполезны в момент кризиса.

– Сколько сейчас времени?

– Семь вечера, – ответила она.

– Все еще пятница?

Она кивнула.

– Ты ненадолго очнулась в клинике. Они дали тебе очень слабое успокоительное, и я отвезла тебя домой. Ты помнишь?

Я кивнула.

– Смутно… Да, теперь я припоминаю.

Кэррин протянула мне чашку чая.

– Я полагаю, это твоя первая паническая атака, Пейдж?

Я кивнула, потому что моя работа – один из тех редких случаев, когда стабильное психическое здоровье является обязательным условием.

Она выгнула бровь.

– Ты, кажется, не очень-то удивлена.

Я подняла на нее глаза от своего чая.

– Приступы паники наблюдаются у целых трех процентов взрослого женского населения. У женщин моего возраста шансов заполучить паническую атаку больше, чем стать веганкой.

Она кивает.

– Интересное сравнение. Но это значит, что нам следует поговорить о твоем месте в нашем отделе в Pictey, – мягко произносит она. Я прищурилась, глядя на нее. – Но мы можем поговорить об этом позже.

Я подумала, что нам вообще не стоит об этом говорить. У меня было паническое расстройство с тех пор, как я стала подростком, и это никогда не мешало мне качественно выполнять работу в моей компании.

– Ты застала меня врасплох, – ответила я. – Новость о попытке суицида моей сестры очень меня поразила. Кстати говоря, я бы предпочла сейчас побыть одной. Чтобы все это осмыслить и обдумать.

Кэррин кивнула.

– Я тебя понимаю. Я записала свой номер в этом блокноте. – Она указала на стол. – И там есть еще один на случай, если почувствуешь, что приближается еще один приступ.

– Спасибо, – поблагодарила я ее.

– И не спеши возвращаться. Мы не будем ждать тебя в офисе какое-то время. Может быть, две недели?

Я открыла рот, чтобы возразить. Но начала размышлять. Теперь, когда мои панические атаки стали достоянием общественности, у меня был выбор: взять длительный отпуск или вообще не возвращаться.

Мои плечи опустились, но я ответила лишь:

– Да, все в порядке.

Не очень-то удачно, но что еще я могла сказать?

– Если что-то случится, я всегда могу позвонить… – Мой голос смолк, когда я попыталась представить, кому бы я могла позвонить. – Штатному психологу, – в итоге заканчиваю я.

– И, может быть, ты сможешь навестить свою сестру, – предложила она. – Это действительно могло бы помочь справиться с теми чувствами, которые переполняют тебя сейчас.

– Конечно, – ответила я, хотя у меня не было никакого желания ехать в Колорадо. Моя мама живет в большом пригороде к востоку от Денвера. Я решила для себя, что весь штат закрыт для посещения, чтобы обеспечить свою безопасность. – Может быть, – добавила я, выпихивая Кэррин за дверь.

###

Когда я снова осталась одна, я достала свой рабочий ноутбук и свой личный ноутбук и положила их на стол рядом с персональным компьютером. Я вылила чай в раковину – кофеин даже в малых дозах противопоказан во многих случаях тревожного расстройства – и вместо этого налила себе большой стакан молока. Затем я включила свой компьютер и вернулась к Pictey.

У нас с сестрой были разные фамилии. Моя – Миллер. Ее – Оданз. Насколько я знала, она жила где-то в Боулдере. Она училась там в колледже, насколько я слышала, по специальности «Коммуникации». Боюсь, эта специальность ведет к карьере пиарщика или, что еще хуже, писателя.

Мне потребовалось почти двадцать минут, чтобы найти какие-нибудь новости, связанные с моей сестрой, так тщательно команда Pictey все подтирала. Помеченный жалобой комментарий, который я не приняла всерьез, очевидно, давно исчез, и учетная запись моей сестры была скрыта, но из тегов я нашла несколько учетных записей ее друзей, и это были совершенно нормальные, скучные аккаунты студенток. Я с презрением отметила типичную глупость – фотографии, которые затруднят им получение работы в государственном секторе, а также постоянно раскрывающие их точное местоположение.

Но одна из них была еще более невежественна и безвкусна. RIP, ДЖЕССИКА – вот что было в последнем посте этой девушки. Там была фотография моей сестры и двух других девушек, обнимающихся и смеющихся.

Я почувствовала, как во мне поднимается гнев или какое-то чувство, которое я смутно опознала как гнев. Я понимала, что надеяться на то, что попытка суицида моей сестры будет храниться в секрете, и ей не придется отвечать на вопросы об этом, или чувствовать на себе любопытные взгляды, или каким-либо иным образом когда-нибудь возвращаться к этому ужасному моменту в ее жизни. Это кажется простым достоинством – притвориться, что попытки суицида никогда не было. Но мир, в котором мы живем, уже другой. Больше нет отговорок о посещении больницы вроде «больной бабушки» или «растяжении лодыжки». Теперь есть символы, которые выглядят как похоронные ленточки, и именно они дают понять, что любой человек в возрасте до тридцати лет, который имеет такую в социальных сетях, вероятно, мертв.

В моей голове всплыла мысль. Она мертва? Единственный человек, который сказал мне обратное, – это Кэррин. У меня перехватило дыхание. Я потянулась за новым препаратом, приняла таблетку и сразу начала дышать ровно. После панической атаки – это нормально. И то, что я должна буду сделать, невозможно без дополнительной помощи. Я сняла очки, потерла переносицу, а затем попросила Siri позвонить маме.

– Салют! – Верная себе, моя мама совсем не была похожа на мать, проводящую дни у больничной койки своей дочери. Она скорее будто бежала на пары в институт.

– Привет, мам, – ответила я ей.

– Пейдж! Боже мой. Чем я обязана приятному сюрпризу?

Я тупо смотрела вперед и хотела только, чтобы успокоительное подействовало быстрее.

– Я звоню по поводу Джессики.

– А что с ней? – буквально пропела она.

– Мам, не заставляй меня рыться в больничных записях, чтобы взглянуть на ее карту. Я просто хочу знать, как она.

Голос мамы понизился на октаву.

– С ней все в порядке, – сказала она. – Не то чтобы тебя это волновало.

– Сам факт этого телефонного звонка говорит о том, что мне не все равно, – заметила я, стараясь сохранять спокойствие. – На самом деле, я очень беспокоюсь.

– Она говорит, что ты не разговаривала с ней с Рождества.

– Она тоже не разговаривала со мной с Рождества, – парировала я.

– Она занята! У нее так много всего происходит в колледже, у нее свидания и друзья. Ты старшая сестра. Ты должна заботиться о младшей.

– У меня есть работа, – напомнила я ей.

– И это все, что у тебя есть, – бросила в ответ мама. – в любом случае, она просто испытывает сильный стресс, и ей нужно отдохнуть неделю или две.

– Я слышала, что она пыталась покончить с собой, – начала я.

– О, нет, нет, нет, – зацокала мама. – Где ты это услышала? Просто упала в душе, когда брила ноги. Бедняжка не смогла найти свою безопасную бритву.

Я перевожу эту информацию с «материнского» на «английский».

– Она порезала себе вены?

Я слышала, как мама хмурится даже по телефону.

– Я только что рассказала тебе, что произошло. Вечно ты со своим воображением…

– Я уже преодолела брандмауэр больницы Биллмана, – предупредила я ее. – С этого момента все становится еще более незаконным.

Моя мама громко вздохнула в трубку.

– Все это такая загадка. Она же очень счастливая девушка! Она всегда была такой. Ей никогда в жизни не потребовалось ни одной таблетки антидепрессанта. Я не знаю точно, что произошло, но в итоге она оказалась в отделении скорой помощи вчера около девяти вечера с порезами на руках. – Я слышу, как в голосе моей мамы прорывались эмоции, но я отказывалась признавать это. Она актриса получше, чем я – детектор лжи. – Они перелили ей кровь, и сейчас у нее все в порядке. Просто ей нужно немного побыть там, чтобы снова встать на ноги.

– С ней все будет в порядке? – спросила я.

– С ней все будет в порядке. Просто не реагируй слишком остро. Не нужно думать об этом хуже, чем оно есть на самом деле.

– Это важно, мама. Разве ты не понимаешь, что это плохо?

– Я скажу тебе сейчас ровно то, что говорю всегда. Такие моменты, как эти, имеют тот вес, которым ты сама их наделяешь. Преврати ситуацию в гигантскую драму, и она определит всю твою оставшуюся жизнь. Или просто скажи: «Ой!», положи это воспоминание в маленькую коробочку, и просто продолжай двигаться дальше. Никто не должен знать. С Джессикой все будет в порядке. Мы больше никогда об этом не вспомним.

– Мама… – начала я, но она издала тихое «о-о-о!» в трубку. – Мой стоматолог звонит, дорогая. Давай поговорим в другой раз.

– Но я…

– Целую!

Я опускала голову, пока она не коснулась моих рук, слушая телефонные гудки. Моя бедная сестра! Наша мать может придерживаться своей тактики до конца своей жизни, но я-то знаю, что произошло. Жалоба на комментарий появилась вчера около четырех часов дня, скорее всего, ее отправил один из подписчиков этого инфлюенсера. А может быть, это сделала сама Джессика. Может быть, она действительно звала на помощь. Была ли это она или нет, наверняка она снова и снова обновляла страницу, ожидая, не протянет ли инфлюенсер или невидимые механизмы Pictey, а именно я, руку помощи. Она могла ждать часами. Вообще-то она ждала пять часов, ждала, пока я выполню свою работу.

А когда я промедлила, она попыталась покончить с собой, точно так же, как это сделала я, будучи на ее месте почти двадцать лет назад.

Миа

#День свадьбы наконец-то настал! Несмотря на то, что я знаю Такера всего 9 месяцев, и мы собираемся начать новую главу нашей жизни, наша история все еще напоминает настоящий роман. И как у любой хорошей истории, у нее есть начало, середина и конец. Начало: мы встречаемся, и вы, друзья мои, все это видели! Середина: мы оба буквально пропали, и вы тоже это видели! И конец: мое последнее утро в качестве одинокой женщины… И да, вы снова, ребята, здесь и сейчас со мной. Как вы прощаетесь с целым этапом своей жизни? Что помогает вам перейти к следующему? Есть какой-нибудь совет для меня и того момента, когда я буду готова сказать #ЯСОГЛАСНА? Не волнуйтесь, скоро будет еще много свадебных постов, но у меня так много дел, так что возможно придется подождать… Всех целую, Миа

В субботу, утром, в день моей свадьбы, я проснулась в луже. Горе, мороженое, крошки картофельных чипсов и вино, кажется, смешались там, где я лежала, но, к счастью, все это происходило в роскошной ванной. Прошлой ночью, в какой-то момент между первой и второй бутылками Пино Гриджио, я решила, что, будучи интернет-мошенницей и полным ничтожеством, я не заслужила роскошной кровати. Логика пьяного человека странная. Может быть, я просто предвидела, что разолью вино, что я и сделала, вероятно, трижды. Я взяла подушку, несколько полотенец и одеяло в ванну, чтобы продолжить вечеринку жалости. Я помнила пинту тающего органического ванильного мороженого премиум-класса с огромным содержанием углеводов и крошками чипсов сверху, а остальное смешалось в одно слезливое пятно.

Теперь, оглядев номер для новобрачных в гостинице, я поняла, что не могу оставаться здесь больше ни минуты. Это все было слишком ярко, слишком многообещающе, слишком много лжи. Я собрала вещи на ночь и поехала к дому моей матери, который располагался примерно в двадцати минутах езды от Диллона. Если я собираюсь инсценировать собственную свадьбу перед пятьюстами тысячами человек, то мама буквально единственный человек в мире, на поддержку которого я могу рассчитывать, потому что она абсолютно презирает социальные сети, телефоны и технологии в целом и думает обо всем этом как о карточном домике. К тому же у нее есть огромный запас хорошего вина.

Когда я подошла к длинному деревянному крыльцу моей мамы, пытаясь решить, постучать или просто войти, дверь распахнулась сама собой.

– Как раз вовремя! – воскликнула мама. – Я ждала тебя еще вчера.

Я вошла, стараясь не показывать мгновенную усталость, вызванную встречей мамой.

– Как ты узнала, что я пришла? – постаралась быть вежливой я.

Мама быстро обняла меня, здороваясь, отметила вслух, что, по ее мнению, я теряю мышечный тонус, а затем указала на маленький столик, установленный возле входной двери. У него были ручки, которые шли от стены и поддерживали откидывающийся верх. На нем, рядом со знакомой семейной фотографией, пожелтевшей от возраста, находился небольшой алтарь с моей взрослой фотографией в рамке: руки скрещены, спина прислонена к дереву, волосы блестящие, а одежда крайне неудачная. А еще разные свечи, бусы и колода карт таро.

– Мам, – протянула я. – Ты не можешь все время делать расклады на меня. Это довольно навязчиво. А еще пустая трата времени!

– Но ты здесь, не так ли? – ответила она, как обычно уклонившись от моей просьбы. – Держу пари, ты хочешь есть. Я могу разогреть банку супа.

– Что сказали карты? – не могу удержаться от вопроса.

– Что тебе будет больно и будешь нуждаешься в уходе. Может быть, будет сломана рука.

Я закатила глаза.

– Ну и посмотри на меня! – Я помахала руками перед ней. – Ничего не сломано, ничего не болит. Удивительно.

Она прищурилась и взяла меня за обе руки, проведя пальцами по моим, как будто я скрыла от нее сломанное запястье или раздробленную локтевую кость. Не обнаружив никаких реальных повреждений, она перевернула мою правую руку и посмотрела на мою ладонь. Ее прохладный палец на моей линии жизни успокаивал, и я даже немного расстроилась, когда она внезапно остановилась и отпустила мою руку.

– Ну, – задумчиво произнесла она. – Слава богу. Следи за падающими предметами в ближайшие несколько дней, хорошо? Хотя я и знаю, что твои большие пальцы – это, по сути, единственная часть тела, которая тебе нужна для твоей работы.

– Что ты имеешь в виду? – подстегнула ее я, выскальзывая из своих балеток и ставя босые ноги на прохладный, гладкий пол.

Мама отвернулась от меня и начала отходить, бросив:

– Ну, знаешь, эти твои компьютерные штучки. Киберпространство, – пренебрежительно добавила она.

Я засмеялась. Я десятки раз объясняла своей матери, чем я зарабатываю на жизнь, и она не дура. У нее просто сильное чувство отрицания и слепая зона на все происходящее в Интернете, которым она пользуется очень редко и с огромной неохотой.

– Я думаю, однажды я куплю тебе компьютер, – погрозила я.

– О, дорогая, не стоит. У меня есть компьютер, и я им никогда не пользуюсь. – Она имела в виду древний iPad первого поколения, который я подарила ей много лет назад, со съемной клавиатурой.

– Это не компьютер, мам. И все равно он больше никуда не годится: эти приложения уже много лет не обновляют.

– Ты можешь разгадывать на нем кроссворды, – предложила она.

– А ты?

– Ну уж нет. Он показывает ответы, если нажать на кнопку, а мне не хватает силы воли, чтобы ее не нажимать. И вообще мне нравится читать «Пост».

Это видно по стопке газет у боковой двери.

– Когда ты умрешь и мне придется выбрасывать пять тысяч старых газет, я буду очень жалеть о том, что ты не читала новости в Интернете, как все приличные люди.

– Дорогая, это будет уже совсем не моя проблема, – весело проговорила она. – Я же буду мертвая!

– Знаешь, – ответила я, садясь на диван и беря банан из ее вазы с фруктами, – если бы у тебя был компьютер, ты бы точно знала, чем я занимаюсь каждый день. Ты могла бы видеть каждую деталь моей жизни.

– Я и сейчас знаю каждую деталь твоей жизни и нахожу ее скучной. Ты весь день смотришь на экран в поисках признания там, где его не может быть априори, и у тебя есть парень, который мог бы создавать прекрасные произведения искусства, но вместо этого делает то же самое, что и ты, для аудитории из единиц и нулей.

Дамы и господа, познакомьтесь с моей матерью Марлой Белл!

– И зачем я вообще сюда прихожу? – поинтересовалась я. Я старалась, чтобы это звучало с любовью. Я подошла ближе.

– Ради моей стряпни, разумеется. Хочешь ту банку супа?

Я покачала головой.

– Слишком высокое содержание натрия. Давай поедем в «Вейл», – попросила я. Я не хотела возвращаться на горнолыжный курорт, где должна была сегодня выйти замуж. Но мне все еще нужна была приличная еда без глютена и углеводов, чтобы остановить вздутие живота.

– Не могу, – ответила она. – Я на дежурстве.

Моя мама в молодости была медсестрой, и можно с уверенностью предположить, что она была замечательной. Она одновременно и любящая, и властная. Но в наши дни система здравоохранения ей не по вкусу, и после того, как она отработала свои положенные тридцать лет и начала получать пенсию, она стала доулой – помощницей при родах. Куда бы она ни пошла, она приносит с собой инструменты для работы: лосьоны, масла и чаи, теплые грелки, мягкие носки, массажные инструменты, средства для ухода за больными, портативную стереосистему и успокаивающую музыку, что-то в этом роде. Когда она на вызове, она никуда не выходит за пределы определенного радиуса, чтобы быть у своих пациентов ровно через двадцать минут. Вы могли бы подумать, что хороший мобильный телефон мог бы очень помочь в этой ситуации. Но нет.

– И кто твой клиент? – спросила я.

– «Н», – ответила она. Она всегда говорит мне первую букву имени любого пациента и очень серьезно относится к конфиденциальности. Но я точно знаю, что «Н» – это беременная женщина, у которой мать с синдромом гиперопеки, и она хочет, чтобы дочери сделали эпидуральную анестезию в ту минуту, когда наступит первая схватка. А «Н» просто хочет иметь возможность делать свой собственный выбор. Как я тебя понимаю, «Н».

– Уже 12 дней как должна родить! – добавила мама.

– Уф, – выдохнула я, потому что, хотя я никогда не была беременна, моя мама очень подробно описывала все, что происходит при появлении ребенка на свет.

– Хорошо, я сделаю яичницу-болтунью. У тебя ведь есть яйца, не так ли?

Примерно шесть лет назад моя мама перестала запасаться продуктами и не покупала ничего, что нужно было готовить на плите.

– У меня даже нет супа, – призналась она. – Но! У моего соседа живут куры. Он держит яйца в холодильнике на веранде. Ты можешь просто заскочить и взять дюжину. Они очень даже ничего.

– У меня нет наличных, – ответила я ей.

– Да ничего страшного, – заверила она. – У меня есть подписка. Постоянно получаю куриные ножки.

Я сжала губы. Эта новая жизнь, которую моя мать придумала для себя после выхода на пенсию, так отличается от той, что живу я в Лос-Анджелесе! Я читала и, возможно, даже публиковала информацию о пользе субпродуктов для здоровья и окружающей среды, но в Лос-Анджелесе это означает покупку безумно дорогих маленьких баночек паштета в Whole Foods. Я задавалась вопросом, что моя мама планирует делать со всеми своими куриными ножками, но я решила ее не спрашивать. Вместо этого я осторожно поинтересовалась:

– Может, я тоже возьму пару ножек, пока я тут?

Она рассмеялась.

– Ну конечно нет. Он ведь не просто держит куски курицы валяющимися повсюду, не так ли? Какой фермер мог бы так поступить? – Я подняла брови. А какой фермер живет в предгорьях Скалистых гор и продает подписку на куриные ножки? – Да и вообще, я пойду с тобой. Иначе он подумает, что ты воришка и застрелит тебя.

– Не думаю, что стоит стрелять в людей на своем дворике, если хочешь продавать оттуда продукты.

– Ты не знаешь этого парня. Он очень нервный, – заметила моя мама с усмешкой, и теперь я забеспокоилась о ней.

– Тогда ладно, – согласилась я. Мы надели обувь: я – свои балетки, мама – резиновые сапоги. Она косо посмотрела на мою обувь.

– Я здесь, чтобы выйти замуж, мама, – сказала я в ответ на ее невысказанное замечание. – А не для того, чтобы чистить сарай.

Она вздохнула и ничего не ответила. Мы вышли на дорогу. Воздух был свежий, как и всегда, но немного прохладнее, чем вчера. Повсюду разливался запах костра, а также тот колкий запах, который возникает, когда снежные шапки тают в тысячах футов над вами. Небо было голубое, будто на картинке.

– Но ты ведь не собираешься выходить замуж, правда? – тихо спросила она спустя одну или две минуты.

Она застала меня врасплох. Вместо ответа я проговорила:

– Мам, не будь такой жуткой.

– Если ты хочешь спросить, откуда я знаю, то вот откуда: у тебя нет того радостного предвкушения, которое бывает в таких случаях. А еще ты не разговариваешь по телефону, только дважды взглянула на него с тех пор, как пришла. Единственная причина, по которой ты избегала бы своего телефона утром в день свадьбы, – это если ты не хочешь сообщать плохие новости миллионам своих подписчиков.

Что ж, а неплохо.

– Ладно, – вздохнула я. – Я не выйду замуж.

– О, черт…

– Все в порядке. В смысле… Я не знаю, нормально это или нет. Я чувствую себя раздавленной.

– Имеешь на это право, это большой удар.

– Мне очень грустно.

– Я бы испугалась, если бы тебе не было грустно.

– И стыдно, – добавила я. – И это глупо, но я не чувствую… – Я никак не могла подобрать правильных слов.

– Разбитого сердца? – спросила она.

– Да. Я не чувствую глубокой тоски по Такеру или что-то в этом роде. – Я сделала паузу, обдумывая, как сказать то, о чем я думаю. – Ты помнишь, что когда Энди ушел от нас, мы так хотели поговорить с ним о нашем горе, и это только усугубило ситуацию в тысячу раз? – Прошло почти шесть лет с тех пор, как умер мой брат Энди, и мне все еще больно произносить его имя, даже спустя столько времени.

Мама просто кивнула.

– Так вот. Сейчас такого нет. Я не хочу обсуждать свои чувства с Такером. Я не скучаю по нему. Я даже чувствую небольшое облегчение. – Я остановилась. – Этот дом? – спросила я ее, потому что мы наконец-то добрались до первой подъездной дорожки после маминой.

Она покачала головой.

– Еще два, – бросила она, и мы продолжили подниматься, набирая высоту и приближаясь к скромному холму в конце дороги, красивой, легкой вершине под названием Маунт Уайлер.

– Сейчас у тебя, вероятно, просто шок, – предположила мама. – Скоро ты что-то почувствуешь, – предупредила она. – Тогда и будет ужасно.

Я неохотно кивнула, но мне хотелось бы, чтобы она могла сказать что-нибудь более ободряющее.

– Да, наверное, ты права. Но все же это немного не так. Я не хотела, чтобы меня бросали за два дня до свадьбы, и это неловко, и в результате я столкнулась с карьерным кризисом. Но ведь я не была на сто процентов уверена, что действительно хочу выйти замуж за Такера, и если он такой резвый, не лучше ли, что он сбежал сейчас? – спросила я.

– Ах, моя маленькая девочка! – протянула мама, обняв меня за плечи. – Да. Так будет лучше. Но… Ты его любила?

– Думаю, да, – сказала я. – Он был забавным и талантливым, а еще красивым. Когда я наблюдала за нашей совместной жизнью, я думала о будущем, все виделось таким чудесным!

Мать скорчила гримасу.

– Уверена, что так и было бы, – это все, что она сказала, и я могу рассказать ей больше, но нет сил. Когда я не ответила, она предложила:

– Почему бы тебе не остаться со мной на некоторое время? Я схожу за продуктами. У меня есть еще свежие простыни.

– Мам, я не могу остаться с тобой, и ты это прекрасно знаешь. У тебя же нет Wi-Fi.

– Какой-такой Wi-Fi? Тебе нужен марафон с Джейн Остин и безграничное количество печенья и ванн с пеной. Никакого Wi-Fi.

Я раздраженно вздохнула.

– Мне нужно публиковать посты, мам. Я делаю это по десять или двадцать раз в день. Сотовая связь здесь ненадежна, а телефон каждую секунду обрабатывает столько данных…

– О, ну, в этом я могу тебе помочь. У меня есть куча данных о том, как чрезмерное время, проведенное за компьютером, ухудшает концентрацию внимания, вредит способности обрабатывать сложную информацию, усиливает тревожность, уменьшает количество физических нагрузок…

– Я о данных, которые загружает телефон, – прервала ее я. – И нет, не рассказывай мне больше об этой луддистской[3] статистике, это все бесполезно. Это мой заработок, моя работа, и я должна это делать. И это будет особенно тяжело в эти выходные, потому что я должна как-то рассказать всем, что не буду публиковать фото свадьбы, и притвориться, будто все в порядке, хотя это совершенно не так.

– Да забудь ты этих «всех», – возмущается она. – Они даже не настоящие люди.

– Они настоящие люди, мама! Сотни тысяч реальных людей. У них есть чувства, потребности и надежды. И прежде всего, у них есть ожидания. И прямо сейчас я задыхаюсь из-за этих ожиданий.

– Хорошо, но я отказываюсь признавать, что они и правда источник твоих средств к существованию. Я видела, как ты говоришь. Я была на твоих занятиях. Вот это те вещи, которые делают тебя живой!

Я вздохнула. Это те маленькие моменты моей трудовой жизни, которые приносили мне радость. Но это не настоящая работа.

– Pictey – вот почему все хотят услышать, что я говорю, или посещают мои занятия. Если я не буду постить фотографии, фанаты просто уйдут. Если они уйдут, то не с кем разговаривать и некого будет учить.

Мама упрямо покачала головой.

– Я думаю, что ты ошибаешься на этот счет, – настаивала она. – На твоем месте я бы воспользовалась этим как прекрасной возможностью освободиться от обязательств по отношению к этим так называемым подписчикам. Может быть, они все нашли бы себе занятие получше, чем бесконечно комментировать твои фотографии и лебезить перед твоей непрактичной обувью. – Она сняла перчатки. Прошло всего тридцать минут с момента моего прибытия. – Ты окажешь огромную услугу всем, кто в этом замешан. Что приносит зависимость от телефона? Стресс. Депрессию. Плохой сон. Плохую концентрацию. Да и вообще! – Ну вот, опять она взбеленилась от всей этой технической темы. – На твоем месте я бы поднялась прямо на вершину горы Уайлер и сбросила этот телефон со скалы.

Сейчас мы стояли перед нужным домом – домом, под почтовым ящиком которого висела маленькая деревянная табличка с надписью «СВЕЖИЕ ЯЙЦА». Вывеска, однако, была совершенно не нужна, потому что на переднем дворе из какого-то хлама была сделана шестифутовая скульптура курицы.

– Тонко, – заметила я маме и гигантскому металлическому цыпленку. Оба хранили молчание. Но мой телефон завибрировал, и я достала его. Здесь наверху есть связь, нельзя упускать такую возможность.

– Ну, раз ты занята, – раздраженно бросила мама. – Я схожу за яйцами. Нужно что-нибудь еще?

– Например, куриные ножки? – спросила я, быстро печатая по клавиатуре… – Да иди.

– Ну ты и сноб! – укорила меня мама, которая, на самом деле, сама настоящий сноб, но в самых смешных вещах. В отношении, например, моей карьеры. – Оставайся здесь и подумай над моими словами.

Я закончила читать свои комментарии и просматривать лайки, а затем на мгновение остановилась и задумалась: как я сюда попала? Как получилось, что два дня назад я была в Лос-Анджелесе, планируя роскошную свадьбу в Скалистых горах, а теперь стою на маминой сельской дороге и смотрю на гигантского цыпленка, сделанного из старых садовых инструментов? Неужели моя жизнь действительно может быть такой причудливой? в любом случае, что в этом хорошего? Как насчет того, чтобы просто строить свои мечты, использовать возможности, вдохновлять тысячи людей и иметь все, что хочешь? Неужели я многого прошу?

Цыпленок пожал плечами. Я протерла слезящиеся глаза, взглянула еще раз и увидела, что прямо за этой курицей, в панорамном окне красивого белого ранчо, на котором мама прямо сейчас брала яйца, стояла девочка, маленькая девочка, может быть, одиннадцати или двенадцати лет. Она посмотрела на меня, наблюдая, как я тупо пялюсь в пространство, и подняла одну руку. У девчушки были длинные светло-каштановые волосы и пухлые щечки, на голове оранжевый бант, она была одета в коралловую тунику с оборками поверх фиолетовых леггинсов. Все на два размера меньше, чем следовало бы и не очень красивое. Другими словами, выглядела она точно так же, как я в том же возрасте на 90 процентах фотографий моей мамы. Я помахала ей рукой, но на самом деле мне так хотелось броситься к ней, отвести ее в сторону и рассказать, как избежать всей той боли, которая ждет кого-то вроде нее: наивную, неподготовленную к жизни, некрасивую, пухленькую девочку, которая вот-вот вступит в подростковый возраст. Я подумала о своем брате, о том, что он сделал для меня в те трудные годы. Если бы я только могла подарить ей несколько журналов, бритву, дезодорант с приятным ароматом, модный наряд… Я пришла в себя и покачала головой. Жизнь все равно нашла бы ее, но каким-то другим путем.

– Итак, – сказала моя мама, выводя меня из телефонной комы. Она держала маленький коричневый бумажный пакет, а потом протянула его мне. – Мы сбрасываем телефон со скалы? – спросила она.

– Конечно нет, – ответила я. Я заметила немного козьего сыра с травами поверх дюжины яиц в пакете. Это, конечно, кисломолочный продукт, что не очень хорошо для моей диеты, но, по крайней мере, молоко было козье. Могу сделать исключение. В конце концов, это же не день моей свадьбы. – Но и тебя я бросать не собираюсь, а это уже кое-что, – добавила я с улыбкой.

– Я подведу тебя к этому как-нибудь на днях, – весело проговорила мама. – А сейчас, полагаю, ты хочешь сфотографироваться с курицей.

Надо же, а я даже не подумала об этом. Так странно. Мне всегда нужен был визуальный контент. Всегда. Как я могла увидеть эту курицу и не сфотографировать ее? Я моргнула и передала маме свой телефон в режиме камеры, чтобы она просто нажала на кнопку и сделала фото.

– Спасибо, было бы здорово, – поблагодарила я, а затем села на корточки рядом с птицей, упираясь локтями в колени, чтобы она выглядела еще больше. – Подними телефон повыше, – попросила я. – Выше! Как будто ты собираешься залезть на антенну.

Затем, когда я поняла, под каким углом она сделает фото, я заставила ее отойти в сторону. – Так ты можешь поймать яркий свет из окна, – вот что я ей сказала. Но правда в том, что я просто не хотела, чтобы девочка случайно появилась на фотографии. Я ни за что не выставила бы ее напоказ троллям, которые прячутся в недрах моей ленты, стремясь найти недостатки в самых крошечных местах, найти трещины в моем фасаде. Это люди, у которых, как сказала бы моя мама, слишком много времени и слишком много мнений. Они указывают, когда мои волосы нуждаются в подкраске, когда я набираю немного веса или когда у меня скрючены пальцы ног там, где они должны быть вытянутыми, согласно какой-то эзотерической асане, которую знают только они.

Мама сделала еще несколько фотографий, а потом я встала и бросила последний взгляд на окно. Девочка ушла, и я испытала облегчение. Тролли – часть моей рутины, нравится мне это или нет. Но я ни за что не впустила бы их в ее дом.

Пейдж

Мне было двенадцать лет, когда родилась Джессика.

К двенадцати годам я поняла, что у меня проблемы. К четырнадцати годам я начала подозревать, что проблемы есть не только у меня. К шестнадцати годам я была готова к самоубийству. Но в двенадцать лет родилась Джессика, и вся моя жизнь внезапно обрела смысл.

Моя мама не была идеальной. Она очень хотела выглядеть идеальной мамой и идеальной в целом, что означало долгие часы работы над ее фигурой и «имиджем», а также множество желанного и не очень желанного пренебрежения мной, перемежающегося часами ужаса, когда мы были на публике, и она обращала внимание на каждое мое движение.

Мой отец, профессор статистики в Боулдере, казался идеальным, но теперь, когда я стала взрослой, я осознаю, что, возможно, это было немного не так. Однако во многих отношениях он поступал со мной правильно. Он нанял для меня любящую няню, когда я была маленькой, хотя моя мать оставалась дома, будучи безработной, так что мне не грозило развитие каких-либо странных привязанностей. Он проверил меня на расстройства аутистического спектра, так как сам страдал этим, хотя моя мать была категорически против этого. Когда у меня не обнаружили синдрома Аспергера, как у него, он притворился, что не разочарован. Во время давно назревшего развода моих родителей он не развязывал никаких затяжных публичных распрей и не «заставлял меня выбирать» между родителями.

С другой стороны, после нескольких лет совместной опеки он оставил меня с мамой и отчимом и переехал в Вашингтон на работу. После этого у меня случился период злобы и негодования.

Это закончилось, когда появилась Джессика. Хотя у меня уже начали появляться некоторые маркеры депрессии и тревожных расстройств, которыми обременена ДНК обоих моих родителей, ее рождение заставило меня почувствовать, что я осталась с мамой не просто так, а по значимой причине. Этой причиной был красивый, смеющийся ребенок. Ее первая улыбка была в три недели, и хотя теперь я знаю, что статистически это маловероятно и это было просто случайностью, я помню то чувство, когда первый раз ее увидела. После этого я бы сделала все что угодно ради ее улыбки.

Я хорошо сдала школьные экзамены, так что мой средний балл почти не изменился, когда я перестала ходить в библиотеку после школы, чтобы делать домашнее задание, а вместо этого мчалась домой, чтобы поиграть с ребенком. Абсолютно никто не протестовал, когда я перенесла ее кроватку в свою комнату, чтобы помочь с полуночными бутылочками и переодеваниями. По мере того, как мы с ней обе становились старше, я часто начинала отправлять домой няню, когда возвращалась из школы, и мы вдвоем каждый день ходили в соседний парк и играли на качелях. По выходным мы отправлялись в пекарню пешком. Когда Джессика что-то хотела, я давала ей все в тот же момент, и она полюбила меня. Как же она любила меня!

И моя мать любила нас обеих за это. Не было никаких сомнений в том, что Джессика была ответом на все наши молитвы. Она была прекрасна в том, в чем я не отличалась, она была жизнерадостна тогда, когда я была угрюма, ее обожали все, кто встречал ее, в то время как меня обожал только отец. Ежедневная забота о ней была главным событием каждого дня. Мама сияла, когда видела нас вместе. Она водила нас повсюду и рассказывала всем, кто хотел слушать: «Пейдж просто бесценна», и люди не переставая спрашивали ее, могу ли я приходить и нянчиться с их собственными детьми в пятницу и субботу вечером. Я соглашалась, но настаивала на том, чтобы взять с собой Джессику, и вроде бы никто никогда не возражал. В конце концов, Джессика играла с их детьми, смеялась, веселилась и дружила с каждым ребенком в округе. К тому времени, как ей исполнилось четыре года, она начала повсюду таскать за собой свою собственную куклу и «нянчиться» с ней, заявляя, что когда вырастет, хочет быть похожей на меня.

Но затем, в том же году, произошла катастрофа. Наша семья уже никогда не была прежней после этого случая, хотя кому-то это событие могло показаться незначительным. Это случилось в бистро по соседству, куда мама однажды пригласила нас с Джессикой на обед. Это был учебный день, но в город приехала какая-то мамина знакомая по колледжу на востоке. Мама хотела, чтобы она познакомилась с ее «удивительными дочерьми».

Мы вместе ходили в маникюрный салон, чтобы поухаживать за ногтями. Мы сидели рядом с мамой в салоне и сушили ногти, пока она делала укладку. Я читала Джессике журнал с картинками, осторожно переворачивая страницы подушечками пальцев, чтобы не повредить идеальный блеск лака. Она заливисто смеялась над страницей «Это глупость!»[4]. Там был простенький рисунок кафе-мороженого, полного посетителей, но все в нем было немного не так. Например, пингвин, а не человек ел мороженое. Своим детским голоском Джессика указывала на что-нибудь и говорила: «Ты не ешь мороженое, Осьминог! Это глупость!»

Выходя из салона, я чувствовала себя абсолютно красивой. Джессика уже скакала вокруг, подпрыгивая очень высоко. Она указала на машину, выкрашенную в ярко-розовый цвет, и сказала: «Это глупость!» Я пристегнула Джессику к ее автокреслу, и она тихо сказала: «Спасибо, мама Пейдж», а я приложила палец к губам, надеясь, что это напомнит ей о том, что не стоит говорить так, пока мама рядом. Я подмигнула ей, и она кивнула. Я думала, что мы поняли друг друга.

Мы сидели на площади за столиком на четверых в кафе. Мама заранее проинструктировала меня по части поведения и нарядила соответственно случаю: я была не в своих обычных мешковатых джинсах и футболке с логотипом колледжа сверху, а в платье до колен в крошечный цветочек. На Джессике было платье с тем же принтом, но гораздо более пышное. На маме были шорты с тем же принтом и белая рубашка на пуговицах, завязанная узлом на талии. Я помню, как она прошептала, когда мы вошли в дверь: «Девочки, ведите себя непринужденно».

Но когда мы начали есть рядом с этой женщиной, которая была стройнее моей мамы, с чуть более высокой грудью и носила обручальное кольцо чуть больше, чем у нее, Джессика наклонилась ко мне и прошептала голосом, который, вероятно, казался тихим для четырехлетнего ребенка, но достаточно громким для всех остальных:

– Мне нужно сходить на горшок.

Моя мама начала отодвигаться от стола, как будто она привыкла к таким просьбам. Я замерла. Я поняла, что сейчас произойдет, еще до того, как это случилось. Я попыталась дать знак головой, глядя на Джессику. Но судьба была уже предначертана. Она громко сказала моей маме:

– НЕ ХОЧУ С ТОБОЙ! ХОЧУ ПОЙТИ С МАМОЙ ПЕЙДЖ!

Мама только рассмеялась.

– Сестра Пейдж, – мягко поправила она ее, положив руку на лоб Джессики и убрав с глаз прядь ее пышных светлых волос. Она повернулась к своей подруге по колледжу и произнесла:

– Как мне повезло, что они так сблизились, правда? Я так счастлива! – А потом она повернулась ко мне, все еще находившейся в ступоре. – Лучше поторопись, Пейдж, дорогая.

И все было кончено. Я отвела Джессику в ванную, а потом мы вернулись к столу. Мама велела Джессике подойти и сесть к ней на колени. В парадную дверь вошел таксист, и мама сказала мне, что он здесь, чтобы отвезти меня в школу. Она ведь не собиралась позволить мне пропустить урок математики, не так ли? Только не мой любимый предмет.

И я пошла в школу в этом дорогом розово-фиолетовом платье, и все дети смеялись надо мной, потому что оно слишком отличалось от моей обычной одежды, и, когда ты так же непопулярна, как я, тебе не стоит даже пытаться изменить одежду. Когда я вернулась домой, мама познакомила меня с новой няней Джессики, строгой женщиной с сильным французским акцентом, чья работа заключалась в том, чтобы обучить Джессику иностранному языку. Следующий мамин поступок в ретроспективе можно было назвать макиавеллиевским: она записала меня на уроки плавания в общественном бассейне, и, поскольку я никогда раньше не заходила в воду, меня заставили пройти в купальнике мимо всех опытных пловцов моего возраста к мелкому концу бассейна, чтобы присоединиться к классу шестилетних детей с затычками для носа и поплавками с единорогами. Наши с Джессикой жизни начали плыть параллельно, как два корабля в ночи. Ее переселили в ее собственную спальню и разрешили украсить ее по своему вкусу, что заставило ее хихикать, смеяться и танцевать. Она начала говорить на пиджине – смеси английского и французского языков.

Если она и скучала по мне, то этого нельзя было утверждать наверняка. Что касается меня, то, возможно, мне давно пора было понять, что я не мать этого ребенка. В шестнадцать лет мне, вероятно, следовало писать смс и водить машину, или пить и водить машину, или делать что-то еще, столь же опасное, чтобы попытаться сепарироваться от родителей.

Может быть, именно поэтому, чтобы наверстать упущенное, я взяла большую порцию маминого снотворного и попыталась покончить с собой.

В тот день Джессике было всего четыре года. Я не помню, чтобы она приходила в больницу в это время, и так и должно было быть. Общее семейное мнение заключалось в том, что хотя эта семейная история с психическим здоровьем и не так страшна, Джессика была счастливым ребенком, которого следовало избавить от стресса.

И, насколько я знаю, это мнение преобладало всегда.

Это означает, что прямо сейчас люди в этой семье испытывали целую гамму чувств. Сомнение. Чувство вины. Взаимные обвинения. Гнев. Я помню, как каждое из них проходило через моего отца, когда я приходила в себя после попытки самоубийства. Я представляла себе, что Джессика, которая жива только благодаря осторожной незнакомке по имени Консуэла, проходит через все это и многое другое. Я представляла, как она чувствует себя покинутой, потерянной и, может быть, немного спокойной, но все еще очень, очень пристыженной. Может быть, она чувствует себя расстроенной. Может быть, она в ярости.

Подумайте, как бы она разозлилась, если бы узнала, что во всем мире есть еще один человек, который знает, каково это – быть ею, и этот человек прячется в своей квартире за два штата отсюда, а не показывает свое испуганное лицо, искаженное паникой, и не объясняет, почему она не научила свою младшую сестру тому, как выжить в этом слишком большом, слишком переполненном, слишком шумном мире.

Мой телефон зазвонил, и я решила немедленно отвлечься, пока кто-нибудь не заставит меня поступить иначе, я буду стараться держаться на расстоянии.

В конце концов, в этом и был весь секрет моего успеха. Я пересекла маленькую квартиру, чтобы взять телефон.

Прошлой ночью в поиске я настроила уведомления на все новые посты @Mia&Mike. Я подумала, что, может быть, я могла бы обратить внимание на комментарии, посмотреть, когда моя сестра снова появится в них, и узнать, что она снова в порядке.

Недостатком этого плана было то, что теперь мне пришло уведомление о том, что @Mia&Mike разместила новый пост! «Прокомментируете первой?»

О боги Pictey, ну конечно же нет! Но, разумеется, гляну пост, ваши уведомления работают как надо. Я свайпнула влево.

Это было изображение великолепной хупы, покрытой свежими цветами, подиума, также заполненного цветами, пары белых стульев с большим количеством цветов и дорожки из лепестков роз, ведущей к середине подиума. На заднем плане я заметила поляну на склоне горы, буйство полевых цветов и ясное небо. Подпись гласила:

#Извините. Сегодня мы должны принести вам глубочайшие искренние извинения. Вы когда-нибудь обещали что-то глубоко, от всего сердца, узнавая после, что выполнить это обещание означало бы предать того, кого вы любите?

Сейчас я нахожусь в этой дилемме, дорогие мои, потому что я обещала вам полный доступ ко дню моей свадьбы, но поняла, что просто не смогу вам его предоставить. Такер храбро поделился со мной тем, что ему нужно, чтобы события этого дня остались только между нами, и я собираюсь выполнить эту его просьбу, пусть это и будет означать, что сегодня я опубликую только несколько свадебных фотографий. #НепростойВыбор, пожалуйста, простите меня! Эта фотография была сделана первым делом сегодня утром, просто за пределами моих ожиданий. Эти пионы! Я не могу дождаться, когда войду в эту сказочную мечту и скажу #СОГЛАСНА. И к тому времени, когда вы это увидите, все уже будет решено.

Теперь я искренне надеюсь, что Такер согласится опубликовать еще много фотографий в будущем, поэтому, пожалуйста, следите за обновлениями. И не сердитесь на него, друзья мои. Не все хотят класть свой коврик для йоги перед всем классом, даже если у них великолепная поза полумесяца и отличная форма. Некоторые люди хотят развернуть его на заднем дворе, где они могли бы чувствовать себя более уединенно, даже более аутентично. Вот как они #уважают себя. Вот для чего мы все здесь собрались. Сегодня уважайте самих себя. Дайте мне знать, как все пройдет. Целую, Миа

PS: спасибо удивительным Wild Bloomery за потрясающую экспозицию пионов, обилие идеально розовых роз и букеты, которые я скоро продемонстрирую в другом посте. #Спонсируемый # Дикий цветок

Я положила телефон и пожалела, что не могу швырнуть его через всю комнату. Какая ужасная шутка над людьми! Если бы у меня была бутылка виски, я думаю, я бы выпила немного прямо сейчас, потому что виски – это как раз тот напиток, который злые люди пьют по телевизору. Как Миа Белл может так поступить с Pictey? После всей их подготовки к огромному трафику и всех алгоритмов, созданных специально для таких людей, как она. Все это полная чушь. Что, черт возьми, вообще такое «поза полумесяца»?

Эта женщина запечатлевала каждое мгновение, момент, биение сердца на фото, пока я там работала, и она никогда, никогда не выключала камеру. Ради всего святого, она написала даже в тот день, когда похоронила свою чертову собаку. Это чуть не привело к сбою наших серверов.

Зачем этой шлюхе, обожающей внимание – это ужасное слово, но кем еще она может быть? – выходить замуж за кого-то, кто хочет стоять в задней части класса йоги? Что бы, черт возьми, это ни значило. Почему бы ей просто не сказать: «Дорогой жених, подними-ка свою задницу и поддержи всю эту вакханалию, потому что это то, кем я являюсь! И да, я уже сказала полумиллиону людей, что эта чертова свадьба будет в Интернете»? И почему он терпел все это до дня свадьбы? Его имя пользователя @TuckerlovesMia. Во что именно, по его мнению, он ввязывался?

Я готова была зайти в комментарии и написать все это. Я знала, что получу по меньшей мере десять тысяч лайков, если сделаю это. Но потом я остановила себя. Что-то здесь не так, совсем не так. Я снова бросила взгляд на текст. Что же меня мучает?

Я села и увеличила яркость экрана телефона. Хм. Вроде бы все так. Я выключила его и посмотрела снова. На фото чего-то не хватало, может быть это цветокоррекция? Но на посте была сертификация #nofilters, и фотография не выглядела подделкой. Дело не в этом.

Дело в том, что совершенно не было теней. Тени от хупы падали прямо вниз, то же самое касалось стульев и подиума. Их тени тоже были короткие. Они составляли, может быть, десятую часть высоты настоящих стульев. «Эта фотография была сделана первым делом сегодня утром», – написала она. Но если снимок сделан утром, где тени, где голубовато-розоватый свет рассветных часов? Эта фотография выглядит так, как будто она была сделана десять минут назад.

Я перетащила фото на свой ноутбук и взломала теги, чтобы попытаться найти метаданные файла. Они должны быть здесь… Так и есть. Эти инфлюенсеры никогда не чистят свои метаданные, хотя если у них нет желания быть зарезанными сумасшедшим сталкером, стоило бы начать это делать.

Но сегодня ей следовало почистить метаданные по другой причине. Потому что на фотографии был изображен именно тот момент, когда фото было сделано. Не в девять утра и даже не в десять, а в 12:11:48, прямо сегодня. Примерно тридцать минут назад, а значит, через двенадцать минут после того, как должна была начаться ее свадьба. Кроме того, GPS показывает, что пост был опубликован из малонаселенных предгорий недалеко от окружного шоссе AB. Которое, согласно картам Google, находилось в часе езды от национальных парков Арапахо и Рузвельта, где должно было происходить мероприятие.

Эта фотография не с ее свадьбы. Это место даже с другим почтовым индексом. Другими словами, весь этот пост – одна большая жирная чертова ложь!

Миа

#Снимки с букетом! в смысле, посмотрите, насколько это потрясающе! Я знаю, что обертки из банановых листьев практичны, но то, как флорист вместо этого сплел вместе длинные стебли степной травы, чтобы сделать ультратонкое основание букета, #слишкомидеально и подчеркивает естественную красоту этого места. Каллы выращиваются на органической ферме в Чили, где всем работникам выплачивается хорошая зарплата и к ним относятся справедливо. Еще раз спасибо #WildBloomery за этот потрясающий букет.

Упс! Надо бежать! Меня зовут на съемку нашего портрета. Оооочень жаль, что вы не могли этого увидеть… Надеюсь, до скорого! Целую, Миа

Поскольку я верю в силу хорошего свершившегося факта, я разместила три поста, связанных со свадьбой, в своей ленте, прежде чем позвонить Такеру.

Когда он взял трубку, то был в бешенстве.

– Миа? Миа, у тебя все в порядке? – спросил он меня, и это такой идиотский вопрос, что я просто рассмеялась. – Ты получила мое сообщение, да?

– Какое сообщение? – спросила я. – О, ты имеешь в виду сообщение о расторжении нашей помолвки без объяснения причин? Ну еще бы.

– Ты не ответила, – мрачно заметил он. – А потом я увидел твой пост прошлой ночью, и я не был уверен в том, что происходит.

– Обычно я не отвечаю полным идиотам, – ответила я, слишком поздно вспомнив, что мне здесь вроде как нужна услуга.

– Тебе больно, – сказал он.

– Конечно, мне больно! А что, ты думал, я буду чувствовать? Волнение?

– Я думал, ты почувствуешь облегчение, честно. Мы позволили бы этой фантазии продолжаться слишком долго.

– Для меня это не было фантазией, – ответила я. Я не была уверена, насколько это было правдой. Может быть, с моей стороны это была не столько фантазия, сколько умышленное игнорирование проблемы. – Я думала, мы собираемся пожениться. Думала, мы собираемся купить дом, завести детей и построить совместную жизнь.

– Скорее, создать бренд стиля жизни, – хмыкнул Такер.

– Что ты хочешь этим сказать? – огрызнулась я, совершенно забыв об одолжении.

– Миа, перестань. Ты серьезно? Ты заставила меня подписать брачный контракт. Ты собиралась купить дом, в котором я жил бы по твоей милости.

– Это было бы не так, – отрезала я. – И я пыталась втолковать тебе это. Не моя вина, что ты пришел в наши отношения с долгами, а я со сбережениями!

– Брачный контракт был ниже моего достоинства. Мне никогда не следовало соглашаться на это.

– Значит, ты хочешь, чтобы я просто делила с тобой все пополам? – спросила я, чувствуя себя жутко глупо.

Но, смотря правде в глаза, какая-то часть меня действительно беспокоилась, что он может быть немного больше заинтересован в моих подписчиках, чем во мне.

– Да, хочу! Ну, вернее хотел. Это и есть брак, – с горечью добавил он. – Делиться.

– Такер, если бы роли поменялись местами, если бы ты был влиятельным лицом с таким большим доходом, никто бы и глазом не моргнул, когда я подписала брачный контракт. Ты просто не справляешься с тем, что я зарабатываю гораздо больше денег, чем ты.

Он рассмеялся.

– Конечно, ты можешь так думать, – проговорил он.

Я не знаю, что это должно означать. Что еще я могла думать, когда он беспокоился о том, чтобы не остаться без штанов при разводе еще до того, как мы поженились?

– Ну, я не хочу, чтобы меня использовали ради моего успеха, и если это такое уж безумное требование, то мне жаль, – парировала я. – Я думала, тебе важна я, а не все эти бонусы.

«Может быть, не столько думала, сколько надеялась», – призналась я себе.

В трубке повисла тишина, и я не знала, что это значит, поэтому решила, что все, должно быть, было бессмысленным. Наконец Такер тихо спросил:

– У тебя все в порядке?

Я могла бы придумать кучу причин, по которым я чувствовала себя не в порядке, но что мне это даст? Вместо этого, прямо сейчас я могла перейти к тому, что мне было нужно от Такера, теперь, когда он так эффектно подвел меня к этому.

– У меня есть кое-какие обязательства, – начала я. – Я взяла на себя обязательства перед некоторыми спонсорами относительно этой свадьбы. На самом деле, мы взяли на себя обязательства.

– Я знаю, – согласился он. – И искренне сожалею об этом.

Я сморгнула что-то влажное с глаз. У меня еще будет время поплакать. Сейчас некогда.

– Мне нужна твоя помощь, – сказала я. – Мне нужно найти способ сгладить эту ситуацию и мягко продать ее своим подписчикам. Видишь ли, я рассчитываю на доход. Депозиты были такими дорогими… Я думаю, что мне, возможно, придется… – Я позволила своему голосу прерваться.

– Ты фальсифицируешь нашу свадьбу, – решительно заявил он.

– Я думаю, это больше похоже на то, что мы просто умолчим о ее отмене, – ответила я, потому что мне приходилось по десять раз на дню слышать, как тролли называют меня фальшивкой, и сейчас это было словно ножом по сердцу. – Я бы выложила какие-нибудь пейзажи, цветы и тому подобное из дома моей мамы, где все очень уединенно. А потом я бы пару недель писала о других вещах, немного пользовалась архивами, сделала бы несколько отсылок и совместных постов, а затем, позже объявила бы о расставании, в воскресенье днем, когда никто не сидит за компьютером… Попыталась объяснить, что мы «пошли разными дорогами».

Такер замолчал.

– Сегодняшняя трансляция свадьбы в прямом эфире привлечет много людей, – заметил он так, будто мы говорили о жизни других людей. К сожалению, я уже думала об этом.

– Это не очень хорошо для тебя, Такер, – ответила я прямо. – Возможно, потом тебе понадобится охрана на какое-то время. Я волнуюсь.

– Можно сказать, что это взаимно, – ответил он.

– Это не сработало бы так плохо, если бы все мои посты о планировании свадьбы не были так свежи в памяти подписчиков. – Не говоря уже о том факте, что как только он посмотрит мой аккаунт на Pictey, он поймет, что я уже запустила то, на что только начала его подбивать. – Кроме того, если мы бросим все это, мы можем нарушить спонсорские контракты. Какая пекарня захочет ассоциироваться со свадьбой, закончившейся крахом?

– Ты не отменила торт? – поинтересовался он.

– А ты? – парировала я.

Такер вздохнул.

– Все это твоя жизнь, Миа, не моя.

Я сжала губы. Если Pictey, бренд @Mia&Mike и свадьба – это «мое», тогда на что именно, по его мнению, он имел право по брачному контракту? Я старалась дышать глубже, именно это я всегда советую делать своим подписчикам в трудные моменты. Оказывается, я задыхалась, а задержка дыхания только усугубила ситуацию. Я давала плохие советы. И почему я не удивлена?

– Ты в деле? – Я буквально умоляла. – Я буду все делать за тебя.

Такер кашлянул.

– «Все» мне уже не нужно. Я ухожу с Pictey.

– Что? Ты же фотограф! Что ты собираешься делать, если не публиковаться на Pictey?

На линии повисла тишина, а затем он в ужасной манере «почему-я-должен-тебе-это-объяснять» сказал:

– Я собираюсь сделать выставку. В галерее. Настоящая галерея, настоящее здание, со стенами и все такое. Я буду художником.

Я вскинула руки и чуть не швырнула телефон через всю комнату.

– Ты и есть художник, Такер. Твои фотографии каждый день могут видеть полмиллиона человек!

– Это не искусство, – отрезал он.

– Ну конечно, это же делает людей счастливыми, на это приятно смотреть, и этим можно зарабатывать на жизнь, так что это ну никак нельзя назвать искусством, – усмехнулась я.

Он проигнорировал меня.

– Я хочу половину дохода от рекламы со свадьбы, – сказал он. – Он такой же мой, как и твой.

– Ты понимаешь, что если бы ты просто сдержал свое обещание и женился на мне, ты бы все равно получил свою половину, верно? Не говоря уже о деньгах на медовый месяц, который был запланирован и с которыми можно попрощаться? – Не говоря уже о самом медовом месяце, поездке в Париж, которую, между прочим, выбрал он, потому что это «самый фотогеничный город». Я глубоко выдохнула. Ладно, просто попробуй сделать один долгий, медленный вдох. Вдох превратился в глубокий глоток.

– Хорошо, половина денег от торта, цветы и хупы. Но не закрывай свой аккаунт на Pictey до конца свадьбы. Будет подозрительно, если ты просто исчезнешь.

– Я больше не хочу там быть, Миа, – сказал он мне. – Это заглушает мой творческий голос.

«Он всегда был таким утомительным?» – спросила я себя.

– Это займет всего пару недель, – убеждала я его. – Самое большее – месяц.

– Нет.

Я на минуту задумалась. Я знала этого человека. Что заставило его изменить свое мнение?

– Я отдам тебе и часть дохода от платья. – Это означало, что я останусь на плаву, несмотря на свадебный депозит в гостинице и другие вещи, которые я не смогу вернуть, но у меня не останется ни пенни наличных денег. Я вернусь туда, откуда начинала. Но оно того стоило.

– Сколько ты получила за платье? – спросил он, и я знала: что бы он ни заявлял по поводу искусства, он скажет «да» в пользу денег.

Я ответила.

– Этого достаточно? – добавила я.

– Да, – нетерпеливо бросил он. – Этого достаточно.

– Ну что ж, – подвела итог я. – Поздравляю. Ты настоящий победитель в этой игре, не правда ли?

– Я не хотел причинять тебе боль, Миа, – сказал он. – Я даже не знал, что это причинит тебе боль. Разве это не «просто опыт» или «возможность роста»? Разве это не «дар неудачи»?

Он повторял мне слова из моих собственных постов за эти годы. «Дар неудачи» – одно из ключевых понятий моего предстоящего курса, который я разработала после того, как Такер и другие прочитали мне лекцию о том, что мне нужно что-то, называемое пассивным источником дохода.

Хочется прямо сейчас дать ему в морду хорошей большой тяжелой коробкой неудач с множеством заостренных краев. А затем подтолкнуть его к стремительному потоку пассивного дохода.

– Спасибо, – ответила я. – Спасибо за «дар неудачи». Ценю это.

– Ты не была такой саркастичной, когда мы впервые встретились, – заявил он мне. – Раньше ты верила во все, что продавала.

Я с трудом сглотнула, потому что это была правда. Но когда мы впервые встретились, я оплакивала Майка и пыталась цепляться за серьезность и оптимизм, чтобы пройти через это. Теперь я достигла своего рода переломного момента, когда мой телефон вибрировал тысячи раз в день, люди критиковали меня в своих мыслях только для того, чтобы получить лайки, а мои подписчики приносили мне проблемы, которые я не могла решить. Мне нужна была броня, чтобы пережить эти дни. Я думала, что Такер, который паниковал целыми днями после одного неприятного троллинга, мог бы это понять.

– Я верила в тебя, – тихо проговорила я. – Я думала, ты уже был художником. – Его фотографии были прекрасны. Когда я была на одной из лучших его фотографий, это было похоже на бессмертие. – Откуда я знала?

– Ты знала, что я меняюсь. Ты знала, что я хотел большего. И все же ты заставляла меня уменьшать свои мечты до твоих размеров, – ответил он, и, возможно, это была правда. Может быть, мне было все равно, что он теряет интерес к нашему занятию. В конце концов, ему, похоже, нравилось тратить полученные от этого деньги.

От этой мысли меня бросило в дрожь. Неужели я действительно такой бессердечный фанатик определенного образа жизни, каким он меня считает? И если так, то почему он вообще сделал мне предложение? Кто именно кого использовал?

Я опустилась на заднюю лестницу, глядя на море полевых цветов, взбирающихся на холмы, видя перед собой лишь размытые пятна зеленого, синего и коричневого, а затем поняла, что они стали четче, а затем, наконец, и вовсе такими, какими они были, – прекрасная картина. Прекрасная смесь из цвета и углерода, в прекрасной истории, которая должна быть моей жизнью.

– У меня большие мечты, – заявила я ему. – Мои мечты выходят за рамки твоих самых диких мыслей.

И он спросил:

– Если твои мечты можно фальсифицировать для аудитории, настолько ли они грандиозные?

Пейдж

Выходные были адом, хуже, чем большинство выходных, потому что я не могла подрабатывать удаленно или проводить тренинги для персонала, чтобы заполнить долгие скучные часы между обедом и ужином. Я старалась держаться подальше от Pictey, но не могла. Я пыталась отказаться от поиска новой информации о моей сестре и терпела в этом неудачу. Я пыталась гулять и читать и даже открыла свой единственный флакон лака для ногтей и попыталась покрасить ногти на ногах. Это было утомительно и бессмысленно, и я выбросила лак после четырех покрашенных пальцев. Наверное, это было идеальное время для употребления легких наркотиков, но я их не принимаю, а поэтому не знаю, с чего начать.

Моя квартира, все пятьсот квадратных футов, начала сжиматься вокруг меня. Телевизор, которым я так наслаждалась после наступления темноты, издевался надо мной днем, когда я была слишком взволнована, чтобы сосредоточиться только на одном экране. Мне очень нравится ходить в кино, но фильм, который я хотела посмотреть, шел в кинотеатрах только первую неделю, и эти толпы народа были слишком велики для меня даже в самые лучшие времена. Я чувствовала неестественную, позорную роскошь безделья и ненавидела это. Должно быть, мне нужно сделать сотню вещей – интересно, когда я в последний раз меняла машинное масло? – Но абсолютно ничего, что я хотела бы сделать прямо сейчас.

Благодаря сочетанию скуки и погружению в интернет-бездну я дожила до вечера воскресенья, но когда я проснулась в понедельник, у меня не было абсолютно никаких сомнений в том, что я должна сделать сейчас – я должна вернуться на свою работу. Я не выдержала бы еще двух недель или даже двух дней, проведенных так же, как последние. Что я собиралась сделать, так это поговорить с Кэррин о новом фрагменте кода, который я хотела опробовать, чтобы засекать то, что я считала обычными угрозами пользователей, которые раз в неделю кричат о самоубийстве в посте знаменитости. В принципе, если мы сможем просматривать их во время изучения жалоб пользователей, мы будем знать, что это не по-настоящему, когда будем анализировать контент. У меня были некоторые сомнения в реальной жизнеспособности этой идеи, я и сама с подозрением отнесусь к любому программисту, который говорит, что может использовать искусственный интеллект для выявления клинической депрессии, но Кэррин это может понравиться. Возможно, именно это заставило меня засесть за рабочий стол с утра пораньше. Это стоило попробовать.

Но я недооценила не только проницательность Кэррин, но и уровень ее поддержки Pictey. Моя карта для входа не сработала, когда я приложила ее к входной двери нашего офиса. Я не могла не встретиться здесь с Суметой, а она явно знала, что я в отпуске, потому что она подняла свои безупречные брови, когда я проскользнула в здание позади нее.

– Ты должна была прийти? – удивилась она, и я ответила:

– Да. – Но я не села с ней в лифт, вместо этого я выбрала лестницу, а, значит, и выход из этого разговора. Когда я вышла с лестничного пролета, то снова застряла: у входа в наш офис была еще одна, более специфическая входная дверь с ключ-картой. Это было сделано для того, чтобы только сотрудники Службы безопасности Pictey, подписавшие соглашения о неразглашении длиной в десять миль, находились в пределах мили от той работы, которую мы здесь выполняли.

Мой идентификатор также не сработал на этих дверях, но Кэррин, очевидно, ждала меня, потому что двери распахнулись, и я увидела, что она стоит на пороге.

– Доброе утро, Пейдж, – тепло поприветствовала она меня. – Не хочешь присоединиться ко мне в моем кабинете?

Я не очень-то хотела. Я хотела бы подойти к своему компьютеру и просмотреть несколько жалоб. Я подумала, что если бы я сегодня утром поудаляла несколько фотографий интимных мест и немного пропаганды расизма, то смогла бы обрести душевное равновесие. Но не могла же я сказать ей этого.

– Это было бы здорово. Я кое-что придумала.

– Я уверена, что так и есть, – согласилась она.

– Ты… ты знала, что я приду? – Я не могла ее не спросить.

Она слабо улыбнулась.

– Я включила твой идентификатор в список запрещенных к проходу, – призналась она, имея в виду тот код, который Pictey присваивал людям, которые были уволены или признаны неуравновешенными при обследовании на психическое здоровье. – Но не потому, что ты для кого-то опасна, – быстро добавила она, – а потому, что хотела знать, когда ты придешь. Быть предупрежденной и все такое. – Ее улыбка была на удивление непринужденная. – Моя работа, помни, состоит в том, чтобы поддерживать тебя. Иногда мы не делаем выбор, который соответствует нашим интересам. Иногда мы можем даже навредить сами себе, несмотря на лучшие намерения.

Я закатила глаза.

– Я никому не причиняла вреда. Я просто пыталась понять, что пошло не так, вот и все.

Кэррин вздохнула.

– Давай поговорим в моем кабинете.

Ее глаза скользнули в сторону, как будто она искала кого-то, кто мог бы услышать. Я последовала за ней в кабинет и почувствовала себя странно дезориентированной. Неужели я узнала о Джессике только в пятницу? С тех пор я безуспешно пыталась не копать глубже в онлайн-жизнь моей сестры. Я нашла ее детские фотографии, которые моя мама загрузила много лет назад, посмотрела видео с ее первым сольным концертом, сделала ряд обоснованных предположений о ее подростковом возрасте, совершила виртуальную экскурсию по квартире на Airbnb, в которой она останавливалась в прошлом году, и прочитала все ее онлайн-отзывы. Включая восторг от чего-то под названием «Волшебная палочка для волос» с заголовком «Биббити-Боббити-ДУ»!

Я еще не придумала, как позвонить ей и поздороваться.

Как только я села, Кэррин начала:

«Я просто хочу подчеркнуть, не только с юридической точки зрения, но также и с психологической, что Pictey не сделал ничего плохого в этой ситуации и ты тоже. Крик твоей сестры о помощи не входил в твои обязанности. То, что она разместила это на нашей платформе, – печальное совпадение. И есть сотни различных способов, которыми этот пост мог быть истолкован. Жалоба пользователя, которую ты увидела – а я посмотрела ее со всех сторон – в лучшем случае была неубедительной, и то, как мы здесь работаем, страхует от многого и иногда дает гарантии, и все же, даже если бы мы каким-то образом улавливали каждый момент отчаяния в нашем маленьком уголке Интернета, даже если бы мы отправляли экстренные службы в каждом подобном случае, этого было бы недостаточно для некоторых людей. Мы не можем помешать кому-то покончить с собой. Никто не может, если человек настроен решительно. И ты должна усвоить более важный факт: самоубийство – это череда событий, состояний здоровья и личных ситуаций. Это не результат какого-то одного инцидента. Это одна из величайших печалей общества, но, безусловно, несправедливо возлагать ответственность за нее на код мобильного приложения.

Я кивала на все это, потому что за последние три дня я несколько раз разговаривала сама с собой и об этом же.

И все же я все еще уверена, что могла бы все изменить.

– Дело не в том, что я не понимаю всего того, что ты рассказала, – начала я. – Я просто заинтересована в том, чтобы изменить расстановку сил.

Кэррин откинулась назад.

– Это потрясающе с твоей стороны, – проговорила она. – Просто супер круто. Проблема в том, что ты не можешь сделать это прямо сейчас.

– Почему нет? Разве мне повредит немного работы над кодом за моим столом? – спросила я.

– Это может причинить тебе боль, Пейдж. Ты упала в обморок от паники три дня назад, и теперь, похоже, демонстрируешь чувство вины выжившего. Тебе нужно время, чтобы все это обдумать, прежде чем ты снова ринешься в бой.

– Это не настоящая причина, – отмахнулась я. – Если бы ты просто беспокоилась о чувстве вины выжившего, ты бы даже не рассказала мне о самоубийстве. Я бы ни за что не узнала об этом. Дело в судебном процессе.

Она сделала паузу. Начала что-то говорить, но потом остановила себя.

– Но моя сестра не умерла, – заметила я. – Разве это не сокращает ущерб? – Кэррин молчала, но внимательно наблюдала за мной.

– Коллективный иск, – добавила я.

Кэррин положила руки на стол, мягко, медленно, будто погружалась в аккорд фортепианного ноктюрна.

– Пейдж, – начала она. – Ты поделилась со мной тем, что не очень близка с семьей матери. Мы не хотим… подливать масла в огонь.

Я закатила глаза.

– Моя мама не пойдет на такое. Она даже не скажет ни единой живой душе, что именно произошло. Она бы никогда не позволила, чтобы это стало достоянием общественности. – Когда то же самое случилось со мной, она даже не произносила слова «попытка самоубийства», даже после того, как соседи начали болтать. Она назвала это «маленьким несчастным случаем с Пейдж». Если она вообще это как-то называла.

Кэррин покачала головой.

– Я не могу прокомментировать это, Пейдж, даже если бы захотела. И я не хочу этого делать, потому что моя миссия здесь проста: я здесь для того, чтобы поддерживать и защищать нашу команду. Это означает, что я хочу помочь тебе правильно воспринять эти события. И пребывание здесь, в этом офисе, обдумывание тех идей, которые у тебя возникают, не способствует твоему здоровью. Тебе нужно пойти домой, погрузиться в книги и фильмы и, если ты чувствуешь себя готовой, провести время со своей большой семьей. Обратись к своим ценностям и прими решение о том, хочешь ли ты вернуться сюда или пришло время перейти в другой отдел. Ты преуспеваешь в программировании, а здесь его почти нет. Может быть, ты будешь счастливее где-нибудь в другом месте.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

 Эмоциональный интеллект – способность человека распознавать эмоции, понимать намерения, мотивацию и желания других людей и свои собственные, а также способность управлять этим в целях решения практических задач.

Вернуться

2

 Главный операционный директор – аналог исполнительного директора в России.

Вернуться

3

  Участники протестов против внедрения машин в ходе промышленной революции в Англии в первой четверти XIX века.

Вернуться

4

  «Это глупость» («That’s silly!») – картинки для детей, на которых есть ошибки. Задача ребенка – найти все «глупости», все неправильное, то, чего на картинке быть не должно.

Вернуться