k K
Панельки

Город Т

Я среди цветов. Они черные, серые, белоснежные, молочные, призрачные, угольные. Я боюсь запускать в них руку, потому что не понимаю, какие цветы трогать можно, а какие нет. Мама говорит, что я все вижу неправильно: существуют какие-то иные оттенки, которые я не различаю, а значит есть опасные цветы и ягоды, а еще есть безопасные.

Я не разбираюсь, просто не лезу.

Откровенно говоря, я так мало всего знаю. Даже не понимаю, откуда мне известны названия тех оттенков, что вижу: просто из ниоткуда в голове есть понятия, что темное пятно – черный, светлый – белый, знаю разницу между угольным и серебристым. Но кто научил этим словам и правильно ли я все воспринимаю хотя бы в своей палитре – без понятия.

Мама любит смотреть на меня и вздыхать.

– Если ты так и будешь смотреть в песок, мы ничего не сделаем, – сестра тыкает меня в плечо, тяжко вздыхает, и мне приходится оторваться от созерцания песка под ногами. Она уже давно хочет со мной поиграть, а я сопротивляюсь.

Мне вообще-то уже двенадцать, какие тут карусели и качели?

Сестра пихает мне в руки медвежонка с яркими желтыми пуговицами на пузе и запрыгивает на карусель. Она уверенно ставит ногу на землю и отталкивается ею, постепенно увеличивая скорость. Старая советская карусель скрипит, ее скрежет отдается в сознании очередным серым тоном. Я вцепляюсь руками в поручень изо всех сил и чувствую, как кусочки краски впиваются в кожу – чуть-чуть колются. Сестра разгоняется сильнее, и я откидываюсь назад, чтобы она не замечала улыбки.

Я ведь не могу признаться, что все еще люблю кататься, да?

Голова начинает кружиться, а радостный визг сестры перекрывает неприятный скрип. Вокруг – огромные бетонные прямоугольники с окошками, они мешаются в бесконечный тяжелый фарш. Желтый свет окон немного разбавляет это однообразное пятно. Мне так хочется закрыть глаза, чтобы не начало тошнить, но что-то не позволяет.

Сестра кричит мое имя и смеется, и, признаюсь честно, я совершенно не понимаю, почему. Я хватаю ее за запястье и немного сжимаю – только чтобы удостовериться, что не упадет. Ее звонкий голос похож на колокольчик Санты – когда-то давно я посмотрел «Полярный Экспресс» и оттуда узнал, что колокольчики у Санты волшебные. Только это я о нем и знаю, собственно.

Сверкающие яркие браслетики сестры из ленточек распускаются. Я хватаюсь за скользящую ткань в надежде не отдать ее ветру – движение произвольное, будто руки меня не слушаются. В кожу все продолжает впиваться кусочек отвалившейся краски – так неприятно.

Из живота медленно поднимается пузырь тошноты. Склизкий ком остается где-то в горле, во рту набирается слюна, и я еле сдерживаюсь, чтобы резко не остановить карусель, не согнуться пополам и не вырвать прямо на землю. Сестра не замечает. Она продолжает смеяться, не обращая внимания на свой «браслетик дружбы», на мое посеревшее лицо и на черно-белую мешанину вокруг.

Скалы домов нависают над нами все более угрожающе. Скрипучая металлическая дверь одной из них отворяется, и от дома отделяется крупная темная фигура в тонкой олимпийке. Никак не разгляжу лица, но почему-то я уверен, что знаю этого человека.

Еще бы не знать – как только он подходит я чувствую родной запах нашего кондиционера для белья, табачного дыма и еще чего-то такого домашнего, что нельзя описать словами. Я вообще описывать не особо умею, потому что в голове все всегда оказывается серыми картинками и кусками, а не строчками из слов. Хотя порой мама меня хвалит и говорит, что я замечательно излагаюсь!

А мне просто запоминать кроме чужих умных речей больше нечего. Ничего не помню.

Отец подходит и треплет сестру по голове – она наконец-то остановила карусель. Раз – он поворачивается ко мне. Два – у него смазанная палитра пепла и раскрошенного графита вместо лица. Три – я каким-то особым чувством ощущаю его улыбку.

– Пап! А я наконец-то вытянула… погулять! – Там, где должно быть мое имя сестра делает небольшую заминку. Случайно, неосознанно. В радостном потоке речи эта маленькая пауза тонет и забивается разговором о цветастой бабочке, которую она увидела по дороге, и о большой яркой клумбе, которую я всегда обхожу стороной. Я ведь не могу ослушаться маму и касаться цветов.

Алиса виснет у папы на руке и начинает канючить, насколько сильно она хочет новый калейдоскоп – старый разбила пару дней назад. Папа сопротивляется лишь для приличия, я слышу его голос приглушенно, как через подушку. Такая большая разница между вечными веселыми возгласами сестры. Она не дает ушам отдохнуть – я не признаюсь, что люблю это.

А отец разговаривает совершенно иначе. Его голос шелестит и слегка хрипит, мама ругается, что это из-за его курения. Он говорит вкрадчиво, тихо, но всегда как-нибудь шутит. И сейчас он тоже отшучивается, не собираясь сдаваться под напором Алисиных желаний. Он тащит ее на руке к другой качели, а я тихо следую за ними.

– Ну и чего ты ходишь-то понурый? Погулять заставили? – папа оборачивается ко мне и говорит абсолютно беззлобно. – Сегодня видел что-нибудь цветное?

Он говорит это будничным тоном, и я случайно останавливаюсь. Папа продолжает улыбаться, – я только знаю, что он улыбается, – а как реагировать на это совершенно не ясно. Перед глазами появляется густое облако пыли со вкраплениями лепестков одуванчиков. Я машу руками, пытаясь его развеять, но ничего не получается. Ладони какие-то тяжелые, их тянет вниз.

Я чувствую, что падаю на колени.

Папа вздыхает, опускает Алису на землю и присаживается рядом со мной. Его теплая ладонь ложится мне на макушку, и я льну к ней, стараясь получить побольше родного тепла. В нос ударяет запах домашнего хлеба и почему-то рыбы. Мысль совершенно ни к чему: папа в этой олимпийке всегда на рыбалку ездит, вроде как. Я утыкаюсь лицом ему в живот, а желтые мушки перед глазами никак не убегают.

– Ну чего ты, чего? – Сестра стоит прямо за моей спиной, а потом осторожно кладет маленькую ладошку на мое плечо. Не стоило плакать перед ней. Алиса просовывает между мной и папой медвежонка, чтобы я его взял, вот только желтые пуговицы затмевают все.

Теплый ветер скользит по песчаной площадке, задевая мои волосы. Он гладит голую кожу рук, меня немножко передергивает, но в папиных объятьях тепло и уютно. Его ровное дыхание успокаивает, и я наконец-то вытираю глаза от слез. Непонятно, почему вообще расплакался, в этом нет совершенно никакого смысла.

– Пойдем домой, а то опять расклеился, – он приподнимает меня с земли, я хватаюсь за его указательный палец, а сестра берется за мою свободную руку и вприпрыжку бежит рядом. Мы идем в сторону подъезда. Она больше ничего не говорит, – непривычно – но ее настроение передается по воздуху, оно пахнет карамелью и молочным шоколадом, я вдыхаю полной грудью, и медленно выдыхаю. Не в первый раз я хочу только, чтобы они были рядом.

Я поднимаю голову к небу и вижу кусочки карамельных облаков. Они желтые лишь местами, и так важно запомнить этот цвет, потому что завтра все может быть иначе. Взгляд Алисы тоже устремляется наверх, и она начинает болтать про какую-то книжку, которую надо раскрашивать разными карандашами – тяжело, наверное. Она опять пытается выпросить у папы эту раскраску с мелкими деталями, а я любуюсь облаками. Они сверкают. Я знаю, что такой цвет у канареек и лимонов, что бананы желтые, что желтый цвет – сладкий.

Яма под ногами оказалось совершенной неожиданностью. Земля резко уходит из-под ног, и вот уже в глаза попадает куча песка. Голова снова начинает кружиться, и солнечная пыль колет глаза. Последнее, что я осознаю, перед тем, как выключиться: папа все понимает.

Только неизвестно, откуда он вообще знает, что я вижу настоящие цвета.

Город М

Я бы хотел научиться воистину пить. Великое умение – здорово пить! Как только позволяешь мозгу разгуляться и отдать бразды правления кому-то свыше, так понимаешь все истины мироздания. Я пить не умею абсолютно, так что вынужден лишь притворяться, насколько мне весело, легко и беззаботно.

Зачем вру? Кому вру? Я не притворяюсь.

Опять не помню половины событий, да и в целом, половины своей жизни. Я закрывал глаза на детской площадке в куче песка, в желтых пятнах и с мягкой игрушкой в руках. Кажется, прошла целая вечность с того момента, а жизнь все еще не отличается своим цветным многообразием – я лишь привнес в нее побольше серых оттенков. Я начал их чувствовать.

Я не помню своей жизни с того момента. Вся она превратилась в один бесконечно глубокий монитор, в который я вечно смотрел. Черные буквы на белоснежной странице стали моими друзьями – я читал взахлеб, я пытался что-то найти, я всегда говорил с кем-то.

Но до сих пор совершенно не знаю, куда же пропала моя жизнь.

Она растворилась среди этих вспышек слов – пришлось научиться компенсировать скудность зрения богатыми речами. В классе у меня практически не было друзей, я просто боялся знакомства – лица людей всегда проносились мимо, никогда не задерживаясь надолго. Почти все они одинаковы – совершенно не из-за моей исключительности, скорее из-за моей проблемы. Буквы в компьютере кажутся иными, ведь ими можно управлять.

Я ощущал себя игроком в симуляторе.

Расстроенное пианино начинает играть где-то в углу сознания, я даже не понимаю, откуда оно там. Звук сломанного синтезатора, электронные цветные клавиши – я знаю, что они цветные, но не могу понять собственную голову. Мелодия чудесатая, игривая, детская. Невидимые пальцы щекочут череп изнутри и снова продолжают свою игру на инструменте, раскрашивая туманом мой мозг.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.