Хайдар Байзаков
Пасынки Степи

Глава 1 – Город

– Аманжол?

– Да, алло, – спросонья хрипло ответил в телефон заспанный человек. Он всегда позволял себе вздремнуть в обеденное время на рабочем месте.

– Ты уже не спишь? Я тебе сейчас сообщение по WhatsApp скину, прочитай, потом перезвоню.

– Что там? – обеспокоенно спросил мужчина средних лет, пытаясь подняться с удобного кресла.

– С домового чата.

– Асем, я же просил тебя не беспокоить меня на работе!

– Прочитай, потом перезвоню, – звонкий женский голос закончил разговор.

Аманжол не торопился прочесть информацию. Обратно вернув голову на мягкую подушку, принесенную из дома специально для дневного сна, попытался уснуть. Но сон не шел, к тому же любопытство взяло вверх над дневной дремой. Чертыхаясь и проклиная тех, кто придумал домовые чаты, он открыл телефон.

Муж и жена, довольные тем, что повысили свой социальный статус приобретением хорошей квартиры на левом берегу Астаны, с удовольствием стали знакомиться с такими же успешными, как себе представляли, соседями. Поэтому, когда их включили в группу WhatsApp, где были только жители комфортного жилищного комплекса, они сразу же включились в суетливую домовую жизнь.

Но глава семейства на первой же неделе общения с соседями с разочарованием вышел из общего чата. Вначале он еще удивлялся горячим спорам, которые устраивали из-за пустяков жители одного дома. Молча наблюдал над соревнованиями в пафосе, демонстрации соблюдения своего порядка участниками перепалок. Являясь сторонним наблюдателем, удивлялся, как можно оскорблять, пытаться унизить невидимого собеседника только из-за того, что его мнение не совпадает с твоим. Если когда-то жителей столицы испортил квартирный вопрос, то теперь домовые чаты окончательно вносили разлад в соседские отношения. Примерные граждане оказались не такими уж и примерными, отрезвляюще констатировал приезжий. Поэтому с мысленным вздохом, но с явным облегчением он вышел из группы склочников, предварительно отписав, что из-за занятости не может присутствовать. Асем же осталась из-за любопытства. Иногда она пересказывала события, происходящие в доме, и тогда они оба смеялись над ненужной суетой, царствующей в чате.

В этот раз читая пересланные сообщения, мужчину одновременно охватывали гнев и жалость. В чате возмущались соседом, который в состоянии опьянения устраивал скандалы дома, избивал всех членов своей семьи одинаково, невзирая на их возраст и слабость. Неоднократные посещения жилища участковым полицейским не имели эффекта. Снова повторялись пьяные дебоши. Соседи со всех сторон через стены слышали крики, плачи жены и детей. Все замечали, как скандалист спускается в магазин и обратно поднимается, нагруженный звенящей стеклянной посудой. Остальных членов семьи не видели уже больше недели. Жители дома давали какие-то не действующие советы, мало что имеющие близко к реальной жизни. Все уповали только на полицейских, но никто не писал заявления на хулигана, поэтому нарушитель спокойствия продолжал бесчинства, ощущая свою безнаказанность.

– Прочитал, Аманя? – встревоженный голос Асем усиливал впечатление от печальной картины, нарисованной в мозгу мужчины.

– Да, Асем, прочитал, – грустно изрек тот.

– Надо вмешаться.

– Как? Пишут же в чате, что полицейские могут производить какие-то действия только по заявлению. Но жена не пишет, да и соседи смелые лишь в советах в группе, а сами ничего не буду предпринимать.

– Ты пойди и поговори с ним.

– Если полицейский с ним разговаривал, а тот все равно не изменил свое поведение, думаешь, что я смогу?

– Да, сможешь, – просто и одновременно поражаясь вопросу, ответил в трубку женский голос.

– Хорошо, вечером схожу, – довольный неожиданными словами жены, пообещал счастливый и удивленный Аманжол.

Впрочем, порывистый и отзывчивый мужчина сам намеревался что-то предпринять, чтобы остановить избиение детей и жены со стороны пьянствующего отца семейства. Теперь же вдохновленный женщиной, верящей в его способности, он настроился на решительные действия.

***

Асем с первых дней удивляла Аманжола и продолжала это делать.

Еще в самом начале знакомства на втором безобидном свидании она внимательно глядя на него, аккуратно режущего сочный шашлык, произнесла со вздохом, демонстрирующим явное огорчение и сожаление:

– Обидно!

– Что? – поднял глаза парень.

– Обидно, что мы не можем быть мужем и женой.

Молодой человек только приоткрыл рот от удивления, не найдя что ответить.

– А кем мы можем быть? – осторожно спросил он.

– У нас может быть безумный роман или короткие отношения, но не брак.

– Почему это?

– Из-за носов. Твоего и моего.

Тот теперь уже не просто потерял дар речи, но и впал в ступор. Множество мыслей стаей стремительных птиц, шурша невидимыми крыльями, пролетели одновременно в голове. «Только второе свидание, а она говорит о браке. Хотя я хочу, чтобы она стала моей женой. Она мысли мои читает? А причем тут носы? Или она сумасшедшая, а я и не заметил? Вот что значит – втюрился».

– Поясни, пожалуйста, – с потаённой надеждой в глазах обратился влюбившийся в красивую девушку, парень.

– Понимаешь, Аманжол. Мы постоянно видим свой нос, но не обращаем на него внимания, поскольку мозг блокирует эту ненужную визуальную информацию. Но на уровне подсознания форма носа очень важна при выборе спутника. Нередко друг к другу особо тянет людей с одинаковой длиной носа. Счастливо живут курносые с курносыми, прямоносые – с прямоносыми. Люди с «орлиным» носом стремятся вступить в брак с обладательницей носа, также напоминающего птичий клюв. У меня маленький нос, у тебя же крупный нос, да еще с горбинкой, – тут Асем впервые дотронулась до лица влюбленного в нее парня.

Молодой человек смотрел на красивую девушку с непослушной челкой, которую она все время движением головы запрокидывала набок, открывая белую шею. Веселые чертенята в ее зеленых глазах строили рожицы. А ее носик? Носик такой же, как и у всех прекрасных девушек на свете. Ничем не отличающийся от других у остальных девушек, в которых влюблены.

– Ну если это так, то … – многозначительно затянул паузу Аманжол, – … то я сегодня же в зал пойду, на ринге исправлю нос, – полушутя-полусерьезно предложил он.

– Сегодня не надо, – рассмеялась Асем, – сегодня давай погуляем на улице.

Через несколько месяцев они поженились. При этом красивые и юные лица избежали каких-либо пластических вмешательств.

***

Собираясь в конце рабочего дня, Аманжол осмотрел себя в зеркале. Представительный подтянутый мужчина в модном темно-синем костюме и бардовым галстуком с белоснежной рубашкой выглядел именно так, как и должен был выглядеть. Успешным сотрудником нацкомпании.

Армия таких же почти одинаково одетых мужчин организованно шествовала по улицам левого берега столицы в утренние и вечерние часы.

И на профилях в Facebook практически все были похожи друг на друга: в обязательных костюмах, на рабочих местах в служебных кабинетах. Преисполненные важности, лишь тени улыбок на сосредоточенных лицах. Демонстрирующие свое положение и серьезность должностных обязанностей. Однотипные фотографии. Скучные, не интересные.

Интернет-тусовка Facebook, рожденная по замыслу его создателя для развития общения, для них же, работников мужского пола с левого берега столицы, превратилась в вывеску достижений социальных статусов.

Приближаясь к своему району, Аманжол продумывал линию поведения. «А вдруг придется драться с пьяным? Как выглядит оппонент, что из себя представляет, как человек, как мужчина? А что если у него есть оружие или вдруг схватится за нож? Непредсказуемы и опасны алкаши». Чем ближе был дом, тем тревожней становились мысли. Все психологически здоровые люди опасаются неизвестности, столкновений. Все хотят избежать драки, конфликта.

Глубоко вздохнув и резко выдохнув воздух, как когда-то давным-давно перед выходом на ринг, Аманжол постучал. Дверь тут же открылась. В прихожей стоял хмурый мужчина. Гораздо выше ростом и шире в плечах незваного гостя.

– Знаешь, зачем я здесь? – строго спросил визитер, отмечая про себя длинные узловатые руки и перебитый нос хозяина квартиры. Перегар явно ощущался в спертом воздухе.

Сам незваный гость выглядел, как официальное лицо. Благодаря спортивному прошлому и еще когда Аманжол коротко стригся, его, одетого в строгие костюмы, принимали за сотрудника силовых структур. Бывая на вечеринках у знакомых полицейских, видевшие его впервые быстро принимали за своего. Один взрослый родственник, исколесивший полмира, уверенно говорил, что по племяннику плачет Лубянка, либо Большой театр.

– Да. Ваши уже приходили, – хмурое выражение не покидало лицо пьющего.

– А почему тогда продолжаем? – грозно спрашивал миссионер.

В прихожую на шум вышла жена скандалиста. Ее измученный утомленный вид производил впечатление загнанной тягловой лошади, бессмысленно тянущей свой воз. Это ощущение усиливали темные круги под глазами, желтый старый синяк на лице, разорванный халат на плече. Она уже ничего не стеснялась, как женщина. Печальным и усталым голосом она монотонно произнесла: «Он вообще-то хороший, когда трезвый. Только когда выпьет, тогда остановиться не может. А так он заботливый».

Аманжолу, привыкшему видеть в своем окружении опрятных, ухоженных, да и просто бойких женщин, стало неловко. Это уж насколько в наше время можно так оскотиниться, чтобы вымещать свою злобу кулаками на жену? Это уж насколько можно было себя не уважать, чтобы позволять такое над собой творить?

– Собирайся, выйдем, – кратко сказал он, разворачиваясь к двери. «Продолжать играть роль сотрудника силовых органов, пугать его, грозить ему», – выработал для себя план действия ходок, примеривший на себя образ главного персонажа из сказки «Кот в сапогах».

Тихо приоткрылась межкомнатная дверь, и в прихожую вышел мальчик лет десяти. Худенький, в маечке и шортиках, он подошел к родителям и нервно перебирая пальцами сомкнутых рук, заученно сказал: «Не забирайте папу». Заметны были свежий синяк на скуле, ссадины, царапины на острой ключице и неприкрытые слезы в больших ясных глазах. Свежие слезы поверх старых.

– Гад, ты че творишь!? – порывистый и быстрый на реакцию Аманжол резко шагнул к мужчине. Маленький мальчик при виде агрессии натренировано стал плакать, пытаясь спрятаться в складках халата мамы.

Громкий звонок сотового телефона прервал сцену. Продолжая внутренне клокотать от ярости, разъяренный визитер быстро вытащил из внутреннего кармана пиджака трубку. Неожиданно шальная мысль пришла ему в голову.

– Да, майор! – громко крикнул он.

– Аманя, это я, – удивленно произнесла Асем.

– Майор, я на месте. Случай тяжелый. Машину пошли за мной.

– Аа, поняла, – в трубке раздался тихий смех, слышный только ему.

– И камеру подготовь. Только не общую, четвертую. А девятую, ту самую. Да, да, где насильники, убийцы сидят. Закроем его на двадцать четыре часа. Пусть его «опустят» по полной за это время. Да, дай указание. Пусть встречают. Чтобы инвалидом вышел оттуда!

– Есть, мой генерал! – помимо слов невидимый воздушный поцелуй ярче всего выражал восхищение мужем.

Во время телефонного разговора незваный гость, не отрываясь, смотрел на хозяина квартиры. В глазах пьяницы и дебошира отражался ужас от картины будущего, отчетливо нарисованной незваным гостем.

– Пошли! – рыкнул фейковый служитель правопорядка сам еще не зная, что делать дальше.

В холле ожидая лифт, Аманжол наблюдал, как семейного тирана била мелкая дрожь от страха. Маленькими шагами на непослушных ногах тот подошел к подъехавшему лифту, но нерешительно остановился, так что пришлось грубо подтолкнуть его в развернутые двери.

Как только они оказались в кабине лифта, ведомый рухнул на пол и вцепившись крепко в настенные поручни стал жалобно причитать: «Я не выйду, я не выйду. Простите меня, пожалуйста». Крупные слезы стекали по небритым щекам, но он их не утирал, боясь освободить руки.

Слабая собака, чувствуя силу другого пса, подставляет открытую шею, сдается без борьбы, поджав хвост, подползает к более мощному зверю. Так и семейный тиран, позорясь, стоя на коленях, униженно и жалостливо просил пощады. Гадливо и брезгливо от всего увиденного стало Аманжолу. Поэтому он принялся избивать того вначале ногами. Лениво пнул по руке. Не встретив сопротивления, услышав лишь жалостливый всхлип, пнул уже по лицу. Острие ботинка порвало кожу на скуле. Войдя в кураж, наметив цель, с размаху воткнул кулак в раскрытый бок. Потом пошли серии из акцентированных ударов.

Когда лифт приехал на первый этаж, и раскрылись двери перед немногочисленными ожидающими, то ужасная картина предстала им. Прилично одетый мужчина, яростно дыша, четко проговаривал каждое слово скулящему окровавленному человеку, не встающему с колен и прикрывающему голову обеими руками: «Сегодня я тебя не забираю. Только попробуй обидеть домашних. В следующий раз будет гораздо хуже».

Тяжело возвращаться из приграничного состояния в привычный спокойный образ. Когда уходишь за грань гуманного, когда прощаешься с цивилизованным миром, переход в обратное состояние тяжел. Те, кто давал волю своему первобытному животному началу, кто чуял запах крови, тот поймет.

Поэтому судья и палач в одном лице не сразу поспешил домой. Не хотел, чтобы семья видела его в таком состоянии. Сняв по пути душащий галстук и спешно пройдя квартал, он в знакомом заведении залпом выпил сто граммов коньяка, не чувствуя обжигающую жидкость.

После этого происшествия мужчина был удивлен резко проявившимся интересу к нему со стороны жителей дома, а особенно, со стороны молодых женщин. Сталкиваясь во дворе, одинокие мамаши с детьми, да и просто дамочки приветливо и многозначительно улыбаясь здоровались, провожая его взглядами.

Обычным вечером, ужиная всей семьей, Аманжол недоуменно говорил жене.

– Представляешь? Какой-то сосед полчаса нес всякую чушь мне про ситуацию со своей машиной. В конце пожаловался, что проблемы с установкой на учет.

– А ты? – подкладывая дымящий кусок мяса в тарелку мужа, спросила Асем.

– Я в замешательстве. Не стал спрашивать, почему это он мне все рассказывает. Тактично головой покивал его проблемам и ушел.

– Так теперь весь дом думает, что ты прокурорский, – спокойно ошарашила новостью жена.

– А!? – муж резко вскинул голову, отрываясь от вкусного жаркого.

– Так и есть. После того случая в чате такое оживление было. Все строили догадки, кто ты и в конце концов решили, что с прокуратуры.

– Да ну? – откидываясь на спинку кухонного стула, протянул удивленно он.

– Что за случай? Что за случай? Почему мы не знаем? – перебивая друг друга, громко спросили дети.

– Ваш папа проучил одного негодяя.

– О, наш папа супергерой! Как Человек-Паук.

Уже поздно ночью в спальне расслабленная и довольная Асем, доверчиво склонившись над засыпающим мужем, загадочно прошептала:

– А больше всех в чате женщины одинокие тобой интересовались.

– Угу, – не раскрывая глаз, чтобы не выдать себя, пробурчал Аманжол.

– Что «угу»? Смотри у меня, – хлопнула ладошкой по груди мужа Асем, играя роль ревнивой жены.

– Ладно, спать давай. Завтра рано вставать.

– Да, этот полет в Атырау такой неудобный.

За себя же мужчина не переживал. К раннему утреннему рейсу он был готов. В последнее время он стабильно просыпался в три-четыре часа ночи в тревожном состоянии, иногда в холодном поту, испытывая беспричинный приступ панической атаки. Потом до утра просто лежал перед включенным телевизором, бесполезно стараясь уснуть. Состояние усталости начинало проявляться только днем, после употребления плотного обеда. Он пытался изменить режим, не спать днем. Но все равно снова и снова ночь представала перед его раскрытыми глазами. А до рассвета еще далеко…

* * *

Аманжол из окна машины оглядывал утреннюю весеннюю степь. В отличии от южных регионов атырауская земля была суховата, желтовата. Но он сам давно не видел горизонта.

С больной головой после вчерашнего застолья его везли в Сарайшык. Вчера он по пьяни проговорился, что хотел бы посмотреть ставку казахских ханов. Столицу Ногайской Орды.

И по-атырауски ранним солнечным утром за ним заехал водитель на большой белой машине. Водитель, словоохотливый малый рассказывал, что он сам с поселка Махамбет, недалеко от Сарайшыка. Поэтому он оставит Аманжола в древнем городище, а сам дальше поедет к родителям, но на обратном пути через пару часов заберет его.

Оставив пассажира возле музея, водитель, залихватски газанув на служебной машине, подняв клубы желтой пыли, сорвался дальше в степь.

Аманжола мучила жажда с похмелья. Музей был пуст. Рядом не нашлось ни одного магазина. Он спустился к реке, с мыслями о том, чтобы хоть лицо и голову ополоснуть. Заметил странного старика, неожиданно очутившегося рядом. Длинный, как жердь, в рванном халате, тот протягивал старинный кувшин с жидкостью. Вода показалось с каким-то привкусом, но прохладная и приятная. Вдруг стало тяжело ногам, захотелось присесть.

«Ложись, ложись, айналайын, отдохни. Ты долго шел», – убаюкивал голос старца. Аманжол уложил голову на прогретую землю и сознание покинуло его.

Глава 2 – Сарайшык – ХVI век

Степь! Долгожданная!

Юный джигит верхом на молодой лошади несся навстречу восходящему солнцу. Блестящие по утру от росы крепкие копыта сильной кобылицы мягко ложились в светло-изумрудный весенний ковер степи. Отвыкший от постоянной верховой езды, привыкший передвигаться пешком по замкнутому дворцу Сарайшыка, всадник с радостью снова ощущал силу конного полета на открытой во все стороны земле. Окружающие и бьющие прямо в ноздри сладковато-горькие, нежные и терпкие запахи весенних просыпающихся степных трав дурманили и пробуждали у юноши забытые чувства. Шальной, как будто после выпитого пьянящего кумыса, юноша радостно кричал во весь голос, размахивая руками.

Из-за пустоты в Степи получается прочувствовать свое настроение. Когда в Сарайшыке, то цивилизация насильственно заполняет человека эмоциями, с принуждением проникает в тебя. Шум караван-сараев, рев верблюдов, эмоции от столкновения с людьми, запахи разнообразной еды – всего этого не избежать, оно повсюду. А в Степи ощущаешь такую пустоту, такое одиночество, что пугаешься. Потому что Сарайшык очень сильно вытесняет собственные мысли из головы. Только постепенно, со временем, в пути джигит стал прислушиваться к себе. Интересное чувство – наверное, похоже на пробуждение.

Он спешил в родной аул. К отцу. Давно, как только он прошел первый мушел, двенадцатилетний цикл, то сразу же после встречи нового года, празднования Наурыза, отец отдал его во дворец Сарайшык. Чтобы не зависел сын от Степи с ее неспокойным характером. Чтобы всегда был сыт и в безопасности. Еще тайную надежду имел при себе отец. Он мечтал о том, что его сын станет могущественным мурзой при правителе Сарайшыка. Чтобы он разрешал вечные споры между родами за земли, зимовки, за колодцы в пользу своего родного аула.

Жива была память, как тридцать лет назад в результате трёхлетней засухи и гололедицы пал весь скот, началась междоусобная борьба. Следом пришла эпидемия чумы, до половины населения Ногайской Орды вымерло, и стали роды откочёвывать в другие земли. Отец помнил эти времена. Как почерневшие от горя родители хоронили своих детей, погибших от голода. Как каждый раз сами умирали при этом. Как изможденные, истощенные от недоедания кочевники бились за каждый зеленый кусок пастбища, как брали силой друг у друг скот. Чтобы хоть один ребенок выжил. Чтобы не пропасть, чтобы было потомство, чтобы продолжался род.

Горе кочевников оставалось замершим и передавалось по наследству из поколения в поколение по всей Степи.

Мурзы дворца именем правителя Сарайшыка собирали глав родов, аул, уважаемых старейшин для решения спор, возникших в Степи. И делили не поровну, а по совести и справедливости. А справедливость всегда была и будет на стороне сильных и богатых. Степные, умудренные сединой, мурзы тяжестью мешочков золота и количеством лошадей решали вопросы в свою пользу. Поэтому так важно было для все понимающего отца, чтобы его сын Касым стал могущественным в Сарайшыке, чтобы решал споры между аулами в пользу своего рода.

А иначе зачем тогда власть, если ты не используешь ее для себя, для своего рода?

Важные придворные мастера, прослушав глазастого мальчика и прощупав хрупкое тело, провели последнее испытание. Произносили незнакомые слова, и он в точности повторял их одно за другим. Заставляли слушать пение дворцовых птиц, и он, старательно вытягивая свою тоненькую шею, повторял их мелодичность. Так его судьба в ставке правителя Сарайшыка была решена.

Он стал толмачом. Толкователем языков чужих народов.

Отец очень огорчился. Он отдал лучших лошадей, чтобы его сын вырос в Сарайшыке, обрел там власть, могущество и стал бы самым главным по спорам между аулами в Степи. Чтобы их род возвысился над другими. А вместо этого Касым теперь станет переводить язык караванщиков. Несправедливо.

Учителем мальчика стал пленный грек, мудрец из западных земель. Древний, белый, как верблюд зимой. Много лет назад его захватили в одном из походов и доставили в ставку вместе с книгами, свитками, тем самым пополнив новыми знаниями библиотеку Сарайшыка.

Мальчик и Учитель сблизились. Оба, оторванные от родных, ощущали себя пленниками духовно и телесно. Учитель, одинокий со своими рукописями, и юный кочевник, запертый в глиняных стенах, лишенный простора степи. Мальчик вдали от своей родовой юрты.

Учитель хорошо взялся за его обучение. Впервые степняк увидел книги. И это не был священный Коран. А свитки, рукописи. Бумаги разговаривали с мальчиком на чужих языках и повествовали о других землях и других временах.

Вскоре юного толмача допустили к переговорам с караванами. Через Сарайшык лежали оживлённые торговые пути из Крыма и Кавказа в Каракорум и землю ханьцев. Всюду доносился звон колокольчиков от проходящих караванов. Каждый малый караван имеет строго один колокольчик. А таких караванов за день проходило десятками. Возили военное снаряжение, золото и серебро, изделия из стекла, кожу и шерсть, ковры и ткани, экзотические фрукты, курдючных овец и охотничьих собак, леопардов и тигров. Караваны везли фарфор и металлическую посуду, лакированные изделия и косметику, чай и рис. В дорожных мешках купцов можно было найти слоновые бивни, носорожьи рога, черепаховые панцири, пряности и многое другое.

Любопытный мальчик увидел интересных, не похожих на степняков, людей. Проходили тонкие и быстрые на движения генуэзские торговцы, важные пузатые купцы из Московского княжества, тихие продавцы шелка, одетые в невиданные легкие платья и халаты. На улицах города можно было услышать ханьскую, тюркскую, арабскую речь, встретить итальянских купцов и торговцев Хорезма.

Караваны получали пайцзу-разрешение на беспрепятственный проход по всей территории и шли дальше совершенно спокойно, "без страха и опаски" и не возили с собой ни продовольствия, ни корма для лошадей и не брали с собой проводника, из-за многочисленности жителей Степи, да обилия безопасности, еды и питья у людей.

Еще интересней было для юного степняка, когда приходили послы или доставлялись послания. Тогда толмача наряжали и вели к правителю Ногайской Орды. Незаметным стоял Касым рядом с мурзами и тихо переводил им.

Вскоре рядом с Касымом появился еще один такой же мальчик, тоже толмач по имени Казбек. Похожий, как две капли воды, худенький, но с ясными голубыми глазами. Оказалось, что Казбек лучше и быстрее переводит, чем Касым. Теперь только Казбека вызывали на встречу с послами и важными купцами. Все реже и реже Касым переводил тайные запечатанные послания, передаваемые обученными птицами. А он сам этому был только и рад. Ему больше нравилось проводить время с Учителем в его жилище, заставленном свитками и книгами. Он читал и читал, погружаясь в неведомый для степняка мир. И не замечал юный толмач, как хмурится дворцовый мурза Бату.

Касым возле поля, где обитали несколько сотен семей сурков, притормозил кобылицу. Опасно. На быстрой скорости копыто могло попасть в нору, и тогда гибель ждала ездока и лошадь. Всадник медленно побрел по полю сурков. Это место так и называлось, сурковое поле. Сурки издревле являлись объектами охоты кочевников. Из легкого и теплого меха сурка степняки шили головные уборы, легкие женские и детские одежды. Мясо сурка не ели, жир и желчь использовали для лечения многих болезней.

Грустные воспоминания нахлынули на Касыма на сурковом поле.

***

Два смеющихся подростка верхом на рыжих степных лошадях, обгоняя друг друга и радуясь своим маленьким победам, мчались по степи. Утренний степной ветер холодил счастливые, разгоряченные лица. Только перед сурковым полем беглецы сбавили бег. Не только страх попадания копыт в одну из многочисленных норок остановил их. Но и фигура всадника на небольшом пыльном холме. Глаза, еще не испорченные книгами, свитками и привыкшие видеть дальние расстояния, смогли разглядеть, что это воин из ночной стражи.

Удивленно и испуганно переглядывались между собой Касым и Казбек, приближаясь к одинокому всаднику. В Степи все придерживались обычая, согласно которому тот, кто желает оказать уважение при встрече другому лицу, должен сойти с лошади на землю; только равный с равным могут приветствовать друг друга, оставаясь на лошадях. Как себя вести в Степи с ночным стражником два юных дворцовых толмача не знали.

Улыбка никогда не сходила с лиц ночных стражников – даже на похоронах своих же. Они почти не спали и все время смеялись. И в это раз, ощериваясь, демонстрируя крупные желтые зубы, воин ждал, когда подростки приблизятся к нему. В руке он держал длинную деревянную крепкую палку, разместив ее перед собой на черном седле. Ночные стражники играли в страшную игру, когда разбившись на две стороны, верхом на конях, деревянными палками, на концах обмотанными мягкими овечьими шкурами, катали отрезанную голову врага по земле, стараясь закатить ее, как можно дальше в сторону соперника. Окровавленная оскаленная голова швырялась с одной стороны на другую, разбрызгивая красные кровавые струи, при этом многоголосый смех ночных стражников раздавался над полем.

Слегка размахнувшись деревянной палкой, воин сильно стукнул ею по передней ноге низкого коня Казбека. Конь жалобно захрипел, заваливаясь вперед вместе с всадником. Одновременно стражник спрыгнул на землю, подхватил падающего подростка и резким движением мощных рук сломал тому шею.

Касым, ошеломленно наблюдая это быстрое действие, испуганно схватилcя за нож на поясе, но не зная, что делать. То ли скакать прочь во весь опор, то ли отбиваться. Трусливое оцепенение напало на него. Ночной стражник быстро приблизился, резко схватил всадника за его руку с ножом и легко сдернул того с седла. Уткнув свое звериное лицо к испуганному Касыму, кривя губы, зашипел: «Благодари Бату! Это он сделал выбор. Оставайся здесь. Жди, никуда не уходи. Всем, кто будет спрашивать, отвечай, что конь Казбека копытом попал в нору сурка. Конь упал, сломал ногу, а Казбек – шею».

Затем стражник руками поднял пыль с земли и обсыпал голову, шею и бока хрипящего и прихрамывающего коня. После этого взял за одну ногу тело Казбека и протащил того на брюхе по пыльной земле. Таким образом, всем, кто оказался бы там после, стало бы ясно, что лошадь споткнулась о нору сурков, перевернулась в пыльную землю и погубила всадника.

Ночной стражник на своем коне, быстром и сильным, отличающимся ото всех степных лошадей, растворился в пробуждающейся степи.

Вывернутая к восходящему солнцу голова мертвого мальчика с открытыми глазами пугала.

До самого полуденного солнцестояния сидел на песчаном холме Касым, уткнувшись головой к коленкам и горько плакал. Таким его и нашел дневной караул, который объезжал окрестности Сарайшыка, предупреждая опасности и угрозы ставке правителя. Испуганный юный толмач, он ждал вопросов. Но пыльная, прихрамывающая лошадь, сломанная шея Казбека, любопытные сурки на изъеденном норами поле – все это составило нехитрую картину для прибывших.

После вечерней молитвы ночной стражник зашел за Касымом. Зловещая улыбка не покидала лицо убийцы. От этого еще страшней становилось бедному мальчику. Огни уличных костров высвечивали бледное лицо толмача, идущего следом за грозным воином. Испуганно метались тени от горящих факелов в полутемном дворце.

Неожиданная мысль возникла в голове: воткнуть нож в шею стражнику. Как режешь барашка. Дернуть вверх острый металл, от уха до уха, до предсмертной хрипоты, до дерганий конечностей. Пустить темную кровь. Касым это умел. Все кочевники это умеют. Резать баранов.

А потом бежать. Обойти тихо стражников. Вскочить на коня и в Степь. К отцу, в родной аул. Несколько раз нерешительно притрагивался подросток к ножу на поясе и малодушно опускал руку. Касым не убивал людей. Стражник, ни разу не обернувшись, зловеще смеялся, запрокинув голову, словно читая мысли несостоявшегося убийцы.

Толмач еще никогда не был в жилище у Бату, поэтому сквозь пелену страха детское, да и степное любопытство робко проглядывало, заставляя осматриваться. В центре большого жилища был разложен круг из крупных темных камней, в котором ярко горел костер, потрескивая саксаулом. Дым уходил в отверстие на верху. Кто-то незаметный постоянно подкидывал сухие ветки. Шкуры хищных животных покрывали глиняные стены и пол.

Тигры, барсы, медведи, волки и лисы. Грозные хозяева степей, лесов и гор теперь безобидно ублажали взор и приятно щекотали пятки и ступни ног. Пучки разноцветных ароматных и душистых степных трав аккуратно были разложены на полу и увешаны на стенах. Множество оружия. Глаза степного мальчика заблестели при виде опасного металла. Невиданные европейские арбалеты, двуручные тяжелые мечи, палицы с гирями, узкие шпаги, рыцарские закрытые доспехи. Юный кочевник до этого никогда не видел таких предметов для убийств и обороны, поэтому попытался представить себе, как это можно использовать в сражениях. С восхищением взгляд останавливался на оружиях батыров. Огромные луки, мощные сабли, длинные копья, украшенные конскими волосами.

С ужасом мальчик заметил, что на щитах и саблях осталась кровь. Запекшая, не свежая. Сразу с кровавых сражений доставили доспехи и оружие в жилище мурзы. Всегда после битв воины оружие и доспехи моют, а потом очищают священным огнем, чтобы духи убитых не могли навредить. Если не очистить огнем, то в следующей схватке не выдержит твой щит пущенных стрел врага, ослабеет рука, держащая саблю. И будут ходить духи убитых по земле, пугая живых.

– Подойди, – тихий голос раздался сбоку. Человек в красном шелковом халате сидел на невысокой тахте. Еще не прошедший три мушеля, три двенадцатилетних цикла, мужчина выглядел сильным и властным. Широкие плечи, прямая осанка выдавала воина. Крепкие, узловатые руки привыкли держать тяжелые оружия смерти.

От этого удивительней, страшней и загадочней выглядел мурза в глазах Касыма.

Обычно степняки сидят прямо на земле. Без энергий земли, воды, воздуха и огня, без соприкосновения с ними не представляли свою жизнь кочевники. Огнем они защищались от злых духов, от земли получали силу. Степняки относились к земле, как к живому существу. Земля – это Мать всего живого, верили они и обращались к ней за помощью. Одним из самых страшных злодеяний – это считалось бить землю. Без нужды кочевники даже траву не рвали с земли. Отец Касыма разъяснял, что на тахте, не соприкасаясь с землей, возвышаясь над ней, сидят оседлые народы, которые потеряли близость со Степью, и огонь они разжигают теперь только для того, чтобы приготовить пищу.

Поэтому степняки сильнее, чем оседлые народы, будь гордым перед ними, – так наказывал отец молодому Касыму.

– Подойди, – тем же тихим голосом повторил приказ Бату. Чистое светлое лицо без шрамов. Большинство мужчин Степи возраста три мушеле, трех двенадцатилетних циклов, если доживали, были полностью, с головы до ног покрыты следами от падений, от ударов, от обморожений, от сражений. Шрамы, переломы, ожоги сопровождали кочевников с самого детства. Лица степняков были дочерна загорелы, до струпьев. Так как постоянно воевали, то у многих мужчин отсутствовали пальцы, кисти, отрубленные в сражениях. У придворного мурзы все было на месте и не повреждено ничем. Взгляд прищуренный, темные стальные глаза смотрят прямо, мощный бритый череп с двумя косичками. Две и более косичек могли позволить носить себе только степная знать. Остальные носили одну. У самого Касыма косички не было. Бритая голова, но с чёлкой спереди, как носят юные джигиты до того, как создадут семью.

Кочевники до самой глубокой старости имеют хорошее зрение, потому что их зоркие взгляды не встречают никаких препятствий и устремляются по простору степи. У обитателей Сарайшыка взоры были ограничены стенами жилища, редко они глядели в небо и не было нужды для них смотреть дальше полета стрелы. От этого теряли они зрение с годами.

В полутемной комнате Бату, щурясь, внимательно осматривал испуганного подростка.

– Садись, – сказал он. Неожиданно громкий для Касыма прозвучал приказ.

У кочевников за беспокойно прожитые годы жизни в Степи куется, как сабля в кузнице, громкий гортанный голос. Иначе не дашь команду стремительно бегущему табуну, стаду. И не докричишься до соратника в гуще сражений. Звонкий, пронзительный, как клекот орла. Или утробный, как у верблюда во время весеннего гона. Так звучали голоса кочевников в мгновения сильного возбуждения.

У оседлых народов же голос мягкий, тонкий. Ничто не мешает им вести беседы. Своими тихими словами они умасливают, торгуют, просят. Укрытые за серыми стенами, огороженные от Степи тихие оседлые народы, чувствующие себя в безопасности.

Бату-мурза приказал неожиданно громко, гортанно.

Как бы два вида имел дворцовый мурза. Вроде выглядит, как житель Степи, но не до конца. А повадки, как у обитателя оседлого народа.

Касым нерешительно стоял, мысли стаей стремительных птиц проносились в голове молодого кочевника.

«Если сяду на тахту, то потеряю нить с землей, силу потеряю. А сила мне сейчас очень нужна. Если сяду на землю, а Бату будет сидеть на тахте, выше меня, то я принижусь перед ним. Отец говорит, что степняки всегда выше тех, кто не сидит прямо на матери-земле и не очищается священным огнем». Такие мысли одолевали юного обитателя Сарайшыка.

В конце концов Касым просто решил остаться стоять.

Строптив или глуп? – подумал Бату, при этом брови удивленно взметнулись вверх. Не было в Сарайшыке того, кто не выполнял распоряжения Бату. Именем правителя отдавал приказы могущественный мурза.

– Твой отец привел тебя из Степи, чтобы ты служил Сарайшыку. Почему не выполняешь волю своего отца? – громко и грозно произнес слова Бату.

– Я учусь Знаниям, – опустив глаза, тонким, ломаным голосом подростка виновато ответил толмач.

– Ты спрятался у Учителя, зарылся в свитках вместе с ним и перестал толковать слова чужих народов! А Казбек врагом оказался. Неправильно толковал. Неправильно! – со значением повторил это слово влиятельный мурза.

– Как неправильно!? – вскинув голову, удивленно воскликнул Касым. – Он лучше меня знает языки! Знал, – поправился опечаленно юный толмач.

– Правильно толковать – это, когда нужные слова надо передавать, а не все, что слышишь и видишь. В Сарайшыке верность важнее способностей и знаний, – прищуренный взгляд опытного мужчины внимательно изучал реакцию мальчика на свои сказанные слова.

Ничего не ответил пораженный Касым, а только снова опустил голову.

– Поэтому и сломал он шею, – продолжил удовлетворенный Бату.

– И мне тоже сломаете? – тихо спросил Касым, боясь поднять глаза.

– И тебе тоже сломаем. Но не этого ты должен бояться. Ночные стражники помчатся к твоему отца и предадут его аул огню. Не священному, а уничтожающему. А головой твоего отца они будут играть в свою страшную игру. И никогда тело отца не будет предано земле. Никогда! – крикнул влиятельный мурза. При этом отблески домашнего костра угрожающе засверкали в темных глазах мужчины.

На мгновение мальчик оглох. Мрачная, холодная и жуткая тишина повисла в большом жилище. Без треска сгорали ветки саксаула в очаге, тускло блестели покрытые кровью оружие и доспехи. Духи невидимых воинов с кровоточащими ранами окружали испуганного степняка.

Новое испытание ставили перед Касымом влиятельные люди. И оно было смертельным, чем проверка его способностей в начале службы в Сарайшыке.

– Я буду правильно переводить, – поднял мокрое от слез лицо юный толмач.

– Твоим решением будет гордиться твой отец. Слушайся меня. И только так ты выполнишь волю своего отца, – при этих словах влиятельный мурза встал с тахты и ободряюще приобнял за плечи испуганного юного толмача.

Легко оставаться в рамках добропорядочности, если знаешь умные слова, которые помогают искажать правду.

Как первый раз объезжают скакуна, укрощают его, рвут губы уздечкой, сжимают крепко бока, ласково гладят по шее, а в конце крепкой рукой направляют вымотанного и приструненного коня туда, куда надо. Так и опытный сильный мурза поступил с юным толмачом. Где угрозами, где ободряющими словами Бату подчинил Касыма, привязал к своей воле.

Но после этого Касым стал навсегда себя чувствовать не свидетелем убийства, а уже одним из исполнителей. Одним из убийц доброго и всегда улыбавшегося Казбека.

Утром слуга мурзы вывел бледного, невыспавшегося юнца за стены Сарайшыка в Степь, где пасся большой табун.

– Выбирай, – показал бесстрастно головой слуга в сторону коней. – И благодари щедрого Бату-мурзу.

В зрелости и старости долго перевариваешь события не только прошедшего дня, но и прошедших лет. Прелесть юности – забывать, что происходило с тобой накануне. Только вчера ты плакал, а сегодня утром у тебя глаза уже радостно сияют.

У жителей Степи нет ни редких, ни дорогих вещей, ни товаров. Главное их богатство состоит в лошадях; мясо служат лучшею пищей, а их кожи – одеждою, а приятнейший напиток – молоко их и то, что из него приготовляется. В Степи нет ни садов, ни построек; место развлечений – пастбища скота и табуны лошадей, и ходят степняки к табунам любоваться зрелищем коней. Глядя на игры лошадей, их бег, кочевники издают искренние звуки восхищения.

Загорелись глаза Касыма при виде лошадей. Это не были уже виденные местные степные, рыжие, маленькие, но выносливые лошадки. А привезенные, подаренные, выкраденные, выкупленные лучшие скакуны со всего света. Грациозные, быстрые, с блестящей кожей, гордо несущие свои красивые головы на длинных шеях.

– Выбирай, – скучно повторил слуга из оседлых народов, не понимая радость кочевника.

Касым бросал взгляды на множество лошадей и не знал на ком остановить свой выбор. Глаза разбегались при виде такого разнообразия сокровищ. На утреннем бескрайне зеленом поле мирно паслись, заводили весенние игры между собой белые, черные, рыжие, серые лошади. С разных концов большого табуна слышались ржание и фырканье довольных лошадей. Каждый скакун своею мастью был красив по-особенному, по-своему.

Белый жеребенок, оторвавшись от своей мамки, такой же белой кобылицы, играясь, прыгая, высоко поднимая свои хрупкие ножки, подскакал к Касыму.

Настороженно тянув шею, обнюхивая пустые протянутые руки улыбающегося, радостного подростка, жеребенок вдруг тоненько заржал, то ли обижаясь, что в руках Касыма ничего нет, то ли приветствуя. Кобыла, подняв голову от пощипывания травы, грациозно протрусила к своему детенышу.

– Вот, – довольный степняк сделав свой выбор, двумя руками обнимая, поглаживая и целуя глазастого жеребенка,

– Да будет так, пусть светлыми будут ваши дороги, – слуга равнодушно произнес обязательные слова при выборе лошади.

– Аксуйек! Так я буду тебя звать! – крикнул радостный Касым смешному жеребенку, удаляющемуся вслед за своей матерью. Подросток отдался всецело новому чувству. Чувству любви к своей выбранной лошади.

***

С того времени четыре мягких зим и четыре сочных щедрых лета прошло. Касым научился правильно толковать чужие слова. Привык слушаться Бату. Привык хитрить, обманывать, недосказывать.

Все части света, откуда приходили купцы, были распределены за каждым отдельным дворцовым мурзой.

Бату не занимался всеми торговцами. Но ему все было интересно. Касым был его ушами и глазами при встречах чужестранцев-купцов и мурз дворца. И получив украдкой наставление у Бату в начале переговоров, юный толмач действовал по его приказам, переводил так, как тот указывал. Так Касым несколько раз обманывал обе стороны, купцов и других мурз, переводя чужестранцам, что от Сарайшыка дальнейший великий караванный путь закрыт весенней разлившейся рекой, оползни накрыли все тропы и ждать придется очень долго. Он не совсем обманывал, просто преувеличивал опасность и время ожидания открытия пути. Но купцы, не желая ждать, поскорее избавлялись от товаров, которые могли испортиться. Местные торговцы с готовностью раскупали весь товар по низкой цене. А потом собирали мешочки с монетами с благодарностью для Бату-мурзы.

Только однажды один быстрый на движения купец из далекой страны, в стороне, куда заходит солнце, выслушав, как толмач переводит слова о временно закрытом караванном пути, внимательно оглядывая Касыма, сказал ему на своем языке: «Самый скоропортящийся товар – это люди. Не потеряй себя так скоро, мальчик».

Но продолжал степняк обманывать, как ему повелевал Бату-мурза. Потому что везде во дворце он натыкался на скалящегося ночного стражника, и цепенел каждый раз при встрече юный толмач от страха. Страх за себя и за отца удерживал его того, чтобы пойти и донести все правителю. Тот, грозный, скорый на расправу, мог просто отдать толмача в руки палачу. Отец пошел бы тогда битвой на Сарайшык и погиб бы. А Касыма предали бы мукам.

Устроят показательную казнь из смерти толмача предателя. Для жителей Степи смерть не нова, они часто видят ее и не удивляются. Поэтому казнь должна быть устрашающей и запоминающей

В открытой Степи положат на землю живого человека лицом к небу, привяжут руки-ноги к колышкам. А потом проведут тысячные отары овец через кричащее тело. Когда уляжется поднятая желтая пыль, когда стихнет испуганное блеяние овец, то даже мокрого места не останется там. Ничего не будет. Ни колышек, ни тела.

Или соберут с восходом солнца обитателей Сарайшыка и Степи на центральную площадь. Под утренним палящим солнцем будут сдирать кожу с еще живой жертвы, придворные лекари приготовленными мазями и отваром будут продлевать жизнь мученика. Будут ломать кости и суставы тяжелой палкой. Стонать, проклинать палачей и плакать кровавыми слезами будет мученик. А шумная толпа громко будет наслаждаться зрелищем и радоваться наказанию. И только потом, когда обезумевший от боли и мучений, еле слышно проклянет день своего появления на свет, только тогда палач милостиво отрубит ему голову. И выкинут останки за стены Сарайшыка подальше в пыльную землю. И зловонные мухи облепят то, что раньше было человеком. И бродячие собаки разорвут мясо и кости.

А для других казнь покажется возможностью почувствовать свое превосходство, и будут казаться они себе ангелами по сравнению с казненным. И будут говорить о себе другим людям: «А я никого не предавал». Потому что есть у жителя Степи одна особенная радость и одно утешение, не делающие им чести. Отыщет он в народе скверного человека, увидит чей-то дурной поступок, которого сам не совершил, и чувствует себя от радости на седьмом небе.

Ничто так не подбадривает грешника, как грех другого человека.

И долго будут пересказывать друг другу в Степи, как опасно нарушать яссы-законы, установленные еще великим Шынгыс-ханом. Что мучительная смерть ждет любого предателя.

Страшные образы себе нарисовал юный толмач. Между двух огней он оказался. Глубоко увяз степняк в непонятной для него дворцовой игре. Поэтому не загадывал далеко свое будущее он. Только очень часто просил духов ушедших предков помочь ему.

Перед празднованием нового года-Наурыза чеканились новые монеты и готовились керамические изделия, и на всех них изображались символы того животного, чей год, согласно двенадцатилетнему циклу, наступал.

В праздник Наурыз все должны были носить мягкую кожаную обувь без каблука и всяких железных вставок. Это делалось для того, чтобы жесткой обувью не поранить бока лошадей, не испортить только пробивающуюся из земли зелень. Это было связано с зарождением новой жизни, духовного очищения. Таким образом сохранялся древний обычай, связанный с расчисткой источника родника, очистки пути для пробивающейся воды. Этот обычай имел большое значение в Степи.

После празднования Наурыза, когда наступал новый год, правитель Сарайшыка вместе со своим двором, слугами традиционно выходил в Степь. Роскошные подарки неслись степному народу.

Прошли самые трудные для хозяйства и самые тревожные для кочевников месяцы – январь и февраль: скотина спала с тела, ослабела и требовала большего присмотра. Зима с ее хмурым лицом и крутым нравом была не только трудным для хозяйства кочевников временем года, но и в военном отношении самым опасным: походы против кочевников обычно предпринимались именно зимой, когда улусы размещались далеко друг от друг и расстояние между зимними стойбищами составляло много дней сложного пути.

Правитель объезжал ближайшие владения, смотрел своими глазами, как его народ пережил зиму. Мурзы выслушивали жалобы степняков на падеж скота зимой, на раздоры между родами и аулами из-за земли, на кражи лошадей. Девять восходов и заходов солнца должно пройти, прежде чем правитель возвращался обратно во дворец. Число девять считалось счастливым для кочевников. Поэтому первый выход в Степь в новом году ограничивался только девятью восходами солнца.

Да и потом короткое время песчаных бурь наступало через десять – пятнадцать дней после наступления Наурыза. Песок забивался в уши, глаза. Серая мгла накрывала Степь, становилось темно даже днем. Поэтому такое время лучше было переждать в закрытом дворце.

Толмач не нужен был в местных выездах правителя, поэтому Касым воспользовался этим временем, чтобы навестить отца.

Всадник отпустил поводья, отдав Аксуйек право самой выбрать темп бега. Юная кобылица, почувствовав свободу, всецело отдалась своей молодой природе. Кровь бежала по сильным мышцам, заставляя любоваться собой, своей мощью. Ее чувство передалось и Касыму. С гордостью он оглядывал необъятные просторы земли. Это в Сарайшыке он слабый, зависимый, с переломанной волей. А в Степи он вольный кочевник, он наедине с природой. Здесь он живет полной грудью, вдыхает ароматы, запахи. Видит все краски. Зеленая земля, вечное синее небо. Жизнь представляется бескрайней, как весенняя Степь с ее распускающимися цветами.

И только серые встречающиеся камни напоминали о смерти. Покосившиеся каменные изваяния, изображавшие человека. Балбалы. Сооруженные в честь умерших каганов, султанов и батыров. Хоть и пришли проповедники ислама в Степь, и правители Сарайшыка воздвигли большую мечеть в центре своей ставки, все равно кочевники почитали духи ушедших и верили в верх и низ мироздания, которые выражались в Тенгри (Небо), Жер-Су (Земля и Вода) и Умай (женское божество, покровительница всего живого).

«Камни помнят, камни помнят все», – так думал Касым, слезая с лошади, чтобы остановиться у балбалы и попросить у духов защиты и светлой дороги.

Толмач умел читать надписи. В основном, на камнях были сказания о подвигах, о победах. Но ему запомнилась надпись, которую он прочитал в одном древнем свитке в библиотеке, описывающим такие же балбалы, но в других землях.

«С любовью смотрите на нас. Мы были такие, как вы. Вы будете такие, как мы».

Уже первые небесные звезды робко начинали светиться, когда путник приблизился к своему родовому аулу. Маленькие вспышки огней костров рядом с юртами указывали путь домой. Обычный аул из трех десятков пестрых юрт с закоптелыми от постоянного зимнего огня верхами. Жители еще не откочевали на весенние пастбища. Очень удобное место было выбрано для зимнего урочища. С одной стороны протекала река, а с другой – рядом находились заросли кустарника и лесной массив. Здесь удобно было запастись дровами для огня и деревом для возведения юрт.

Чуткий слух кочевников уловил далекий бег одинокой сильной лошади с легким всадником, и любопытные аульчане вышли из своих юрт, чтобы посмотреть на путника.

Касым слез с лошади, чтобы пешим пройти по аулу и выказать уважение, здороваясь не сверху, а на равных, на земле.

Все узнали сына уважаемого Едиль-батыра.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.