Татьяна Сулина
Между прошлым и будущим

«Есть только Миг между прошлым и будущим.

Именно он называется Жизнь!»

Леонид Дербенёв

Пролог

Морозной зимой тысяча девятьсот пятьдесят второго года семья возвращалась в Забайкалье.

Семья – это отец, мать и три девочки, младшей из которых не было и года. В продрогшем вагоне было сыро. Холодный воздух проникал в щели плохо утепленных окон. Малышку приходилось пеленать, прикрывая одеялом, которое её сестры держали с двух сторон, как занавеску. Но это не спасло девочку. Она заболела. Мать старалась изо всех сил и, как могла, лечила ребенка от простуды своими средствами, но ни травы, ни таблетки, не помогали. Когда же, наконец, через трое суток поезд прибыл на станцию Даурия, конечный пункт путешествия, её с дочкой положили в военный госпиталь. Здесь лечили всех, и военных, и местное население.

Состояние больной ухудшалось с каждым днем и быстро становилось критическим. Страшный диагноз – менингит, осложнённый коклюшем и пневмонией, почти не оставлял малышке шансов выжить. Врачи делали всё возможное, но она угасала. «Добрые люди» советовали матери не мучить напрасно себя и ребенка и дать девочке спокойно умереть. Врачи говорили, что, если ребенок и выживет, то, скорей всего, будет умственно отсталым. Малютка заходилась в страшном, пронзительном крике, когда ей прокалывали позвоночник, чтобы взять на исследование пункцию спинного мозга. Мать бежала на этот крик по узкому, длинному коридору и, распахнув дверь, падала на пороге процедурного кабинета, теряя сознание от увиденного. Медсестра держала маленького ребёнка, свернув калачиком на хирургическом столе, а доктор длинной иглой прокалывал её девочке позвоночник. Горе и отчаяние переполняло сердце матери, но она не сдавалась, надеясь уже только на чудо.

Когда доктора вынесли вердикт, что они бессильны и что лишь один ребенок из тысячи мог бы выжить при таком диагнозе, к ней подошел молодой практикант из Москвы. «Если Вы согласны, я попробую вылечить вашу девочку. Я уже консультировался с профессором, хотя никаких гарантий, конечно, дать не могу» – сказал он. Она была согласна. Это казалось невероятным, но чудо произошло! Девочка выжила. Это была я…

Глава первая

ДЕТСТВО

В раннем детстве я очень боялась врачей. От одного вида человека в белом халате заходилась в крике. Следы от проколов на позвоночнике мама находила у меня до десяти лет.

До сих пор не люблю ходить по врачам, и в больницу попадаю только на скорой, когда болезнь уже сбивает с ног.

В первых детских расплывчатых воспоминаниях вижу, как мама садится на маленькую скамеечку доить нашу корову Дочку, а я стою рядом с большой эмалированной кружкой в руке. Это молоко я выпивала тут же, не отходя от мамы. Считалось, что парное молоко очень благотворно влияет на моё здоровье. Много лет спустя, приехав к маме погостить, я попробовала его снова. И не смогла сделать больше двух глоточков. Тёплое, оно показалось мне невкусным, даже неприятным, а ведь когда-то, в детстве, я пила его кружками. Может быть благодаря этому, девочкой росла не худенькой. Именно так – не худенькой, но и не толстой. Отец, глядя на меня, говорил маме: «Она будет очень красивой». Он был художник, и имел свое представление о женской красоте. Росла я тихой, спокойной и предпочитала чтение книжек шумным играм на улице.

Самым ярким воспоминанием из раннего детства был приезд дяди Рида. Это брат отца – красавец под два метра ростом, в белом мундире морского офицера, с кортиком на боку, который свёл с ума всех поселковых мальчишек. Жена его, Инна, была под стать мужу, настоящая супер-модель, как сказали бы сейчас. Её потрясающие наряды вызывали жуткую зависть у всех женщин Даурии. Дядя Рид служил дирижёром военного оркестра Тихоокеанского флота, а Инна была дочерью какого-то военачальника. Редким именем Рид, дядю назвали в честь американского журналиста Джона Рида, написавшего книгу о первых днях революции в России – «Девять дней, которые потрясли мир». Молодым мальчишкой Рид уехал в Ленинград с пачкой нот собственных музыкальных сочинений. Несмотря на юный возраст – четырнадцать лет, был принят в военно-музыкальную консерваторию, сначала воспитанником, а через два года курсантом – очень талантлив был.

Их приезд в захолустной Даурии произвёл настоящий фурор. Моей маме был привезён подарок – японское платье из тёмно-зелёного шелка. Оно было изумительно красивым. Искусно расшитое бисером, переливаясь разными цветами, сияло на солнце. Все выходили посмотреть, когда мама шла в этом платье по улице. Но не долго довелось моей маме красоваться в этом наряде. Через некоторое время из Барнаула к нам приехала бабушка, Мария Митрофановна, у которой была одна неудержимая страсть. Очень любила она перекрашивать одежду. Ей как-то удалось убедить маму перекрасить платье в чёрный цвет. Закипятив на печке в большом баке воду и растворив ней анилиновый краситель, бабушка погрузила в него платье. Через две минуты оно благополучно растворилось. Шёлк, видимо, был искусственный. Мама тихо плакала…

Может быть, именно это платье и вызвало в маленькой девочке непреодолимое желание придумывать и шить красивые вещи. Всю жизнь я буду заниматься этим с большим удовольствием, обшивая женщин своей многочисленной родни. А в детстве выход своим творческим фантазиям находила в придумывании нарядов для бумажных кукол, которые рисовала для меня старшая сестра. Однажды я заболела и попала в госпиталь. Коробку с куклами и их нарядами, конечно, взяла с собой.

Был тёплый летний день. Окна в палате открыли, и я, сидя на подоконнике, смотрела вдаль со второго этажа, поджидая свою маму. Вдалеке я видела двух женщин. Чем ближе они подходили, тем пристальней я вглядывалась в одну из них. Лица её я даже не замечала, всё мое внимание было приковано к красивому платью женщины. Через час моя любимая кукла красовалась в новом наряде, а доктор, делая обход больных, была абсолютно потрясена, увидев точную копию своего платья. Она присела ко мне на край кровати и с восхищением разглядывала коллекцию кукольных нарядов. «У вашей дочки талант, она будет модельером» – сказала она маме.

Нас было три сестры и маленький братишка. Он родился, когда мне было четыре года. Родители были счастливы – ещё бы, долгожданный сын! Отец назвал его в честь Пушкина, Александром. Да и мы, дочери, тоже получили имена пушкинских героинь – Людмила, Ольга и Татьяна.

Старшая сестра моя, Людмила, была в детстве веселушка, но, надо сказать, в начальных классах училась на «отлично». В школу она пошла в Барнауле. В то время, наряду с привычными нам общеобразовательными школами, существовали ещё и гимназии, в которых обучение было раздельным. Люда в первый класс пошла в обычную школу, где учились вместе и мальчики, и девочки.

Учиться ей понравилось, всё давалось легко, а первая учительница была замечательным педагогом. Но когда семья переехала в другой район города, рядом оказалась именно женская гимназия, куда и привела Люду мама.

Это было чинное чопорное заведение. На переменах девочки ходили парами и шептались. Громко разговаривать, а тем более, смеяться, было запрещено. Царила атмосфера стукачества. Учительница невзлюбила новенькую с первых дней. Не раз Люде приходилось стоять в углу, а ведь в первой школе её всегда хвалили! Оценки тоже поползли вниз. И Люда сбежала! Утром, как обычно, она брала портфель и выходила на улицу, но отойдя подальше, поворачивала совсем в другую сторону. Неподалеку жили бабушка и дедушка её отца, которые с радостью принимали правнучку, не задавая лишних вопросов. Так продолжалось до тех пор, пока родителям не позвонили из гимназии. Вопрос встал ребром. Люда категорически отказалась учиться в этой школе. Никакие уговоры и наказания не могли заставить её идти в эту ужасную женскую гимназию. Пришлось возвращать её в первую школу к любимой учительнице. Ходить было далеко, но жизнь опять стала прекрасной!

Но со второго полугодия следующего класса Людмиле пришлось учиться совсем в другой школе. Семья переехала в Забайкалье, на станцию Даурия. Вообще-то здесь когда-то Люда родилась, это была её родина. В новой школе было так же хорошо, как и в прежней. Людмила любила школу. Можно сказать, она была душой класса. Весёлая девчонка с фотоаппаратом – такой она запомнилась одноклассникам. Много лет спустя они найдут друг друга в интернете и будут вспоминать своё счастливое и такое далекое детство.

А вот вторая сестра, Ольга, наоборот, школу не любила. Она терпеть её не могла. Ольга на шесть лет меня старше. Помню её маленькой девочкой с тонкими косичками – хвостиками. Намучилась Оля, постигая арифметику и письмо, да и позже, в старших классах, училась неважно. Теперь она и сама удивляется – почему? Но ответ на этот вопрос у неё, кажется, есть. Школа располагалась на территории военного городка. Большинство детей были из гарнизона, учителями тоже были в основном жёны офицеров. Дети из поселка всегда были хуже одеты. Их родители жили очень небогато по сравнению с военными. Не спасало даже то, что форма у всех была одинаковая, просто сшита она была из разной по качеству и цене ткани. А вне школы эта разница была ещё более ощутима. Поселковые дети часто ходили в обносках, которые их матери выменивали в гарнизоне за молоко от единственной коровки- кормильцы. Отношение учителей к детям, как ей казалось, тоже было разным. Вот это и мешало Оле полюбить школу и учёбу в ней.

В те далекие времена школа в Даурии располагалась в трёх зданиях. Начальная школа – одноэтажное здание из круглых бревен с высоким большим крыльцом отапливалась печами. Там было тепло и уютно, но ходить было далеко, к тому же надо было пересечь несколько железнодорожных путей. Даурия была узловой станцией. Школа находилась рядом с вокзалом, «за линией», как все говорили. Очень страшно было переходить через пути. В детских снах меня часто преследовал кошмар – я бегу по шпалам, а следом несётся на всех парах чёрный паровоз, и громко, оглушительно гудит. Тогда на железной дороге, наряду с тепловозами были ещё и паровозы.

Училась я хорошо. Первый класс как-то не запомнился. Елизавета Тимофеевна, так звали мою первую учительницу, была женой офицера и уехала сразу после окончания учебного года. Зато вторую свою учительницу, Тамару Михайловну, я запомнила на всю жизнь. Она учила нас до пятого класса. Хорошая она была. Почему-то больше всего помнится, как каждый год, восьмого мая, она входила в класс, вставала у доски и начинала урок. Но, тут же умолкала, слёзы не давали ей говорить. Они ручьем текли по её щекам. Мы, дети, с состраданием смотрели на неё, некоторые тоже начинали плакать. Тамара Михайловна носила очень красивую фамилию – Полховская. Когда мы стали постарше, она объяснила нам причину своих слёз. Во время войны она, совсем ещё маленьким ребёнком жила в оккупированной немцами Белоруссии. Старший братик её, которому было всего-то двенадцать лет, был связным у партизан. Он попал в лапы фашистов, был зверски замучен и убит. Много жестокости пришлось познать тогда маленькой девочке. Провожая нас в пятый класс, Тамара Михайловна заклинала всех отказываться от обучения немецкому языку. Ненависть к немцам осталась в её сердце навсегда.

До сих пор в день Победы я вспоминаю свою любимую учительницу, её слёзы и тяжёлые воспоминания о страшном военном детстве в оккупации. Именно она дала нам первый урок о войне, который я запомнила на всю жизнь.

Мой отец работал учителем черчения и рисования в «зелёной» школе. Эта была школа для старших классов, а зелёной её называли из-за цвета наружных стен. Ещё была двухэтажная школа. Там дети учились с пятого по седьмой классы, там же располагались производственные помещения для обучения труду.

Отец был хорошим учителем. Казалось бы, не такие уж и важные для учебного процесса предметы, дети очень любили. Он выписывал из Москвы различные гипсовые фигуры для того, чтобы ребятишки учились передавать игру света и тени, учил их видеть перспективу. Наверное, так его когда-то учили в художественном училище. Дети старательно учились рисованию, в классе стояла тишина, хотя он никогда даже не повышал голос. Теперь они, уже не молодые, с благодарностью вспоминают эти уроки рисования и любимого учителя.

Когда-то в Барнауле отцу, как талантливому художнику, пророчили большое будущее. Вот только не выдержал он испытания богемной жизнью – вино, женщины… А потом не выдержала мама, и не сказав никому ни слова, решила уехать с детьми на родину, в Забайкалье. Когда он узнал, нас уже не было в доме. На ходу он успел вскочить на ступеньку последнего вагона поезда, увозящего его семью. Так, все вместе и вернулись в далёкую Даурию, где когда-то он встретил свою судьбу. А ещё, мне кажется, что суровый Забайкальский край обладает какой-то неведомой силой притяжения. Тот, кто когда-либо жил здесь, обязательно возвращается. Так случилось позже и со мной…

Глава вторая

СЕМЕЙНЫЕ ИСТОРИИ

Как-то раз нам пришла посылка от дедушки из Алма-Аты. В ней были яблоки. Огромные, ароматные и очень сочные. Помню, как мы с братиком уплетали их за обе щёки, а они просто истекали соком. Таких яблок я никогда больше не ела. Дедушку я никогда не видела. Знаю по рассказам отца, что предки его пришли на Алтай из Воронежской губернии. Был он высокого роста, сухощав, лицо волевое, да и характером видимо был суров. Во всяком случае, именно так он выглядит на фотографии в старом семейном альбоме. Снимок, скорей всего, сделан в тридцатых годах прошлого столетия, если судить по одежде с портрета – строгому серому френчу, почти как у Сталина.

Родился дедушка в селе Журавлиха в крестьянской семье. Родители его, Мария Тихоновна и Трофим Степанович Воронковы, были необыкновенно доброй и любящей парой. Им было по шестнадцать лет, когда они полюбили друг друга. Он был высоким красавцем, а она очень маленькая была. Она убежала к нему, бедняку, наперекор родительской воле. Позже пришлось им пойти на поклон к богатому отцу Марии, проситься батраками. Всю свою долгую жизнь они прожили душа в душу. Вырастили четверых сыновей и одну дочку. Прадедушку Трофима нашли умершим через пять дней после похорон Марии, на их любимом месте – высоком берегу Барнаулки, куда он носил её на руках… им было по сто пять лет. Восемьдесят девять из них они прожили вместе.

Один из сыновей Трофима, мой дедушка, Макар Трофимович Воронков, был человеком всесторонне одаренным. Прекрасно рисовал, писал стихи, играл на нескольких музыкальных инструментах. Но ничем этим профессионально он не занялся. Увлёкся идеями революции. Со своей будущей женой, которую, как и его мать, звали Марией, они организовали агитационную бригаду. Выступали с концертами, спектаклями, агитируя народ за советскую власть. Он же и предупредил зажиточных родителей невесты о предстоящем раскулачивании и посоветовал отдать всё нажитое добровольно. Только это и спасло их от выселения из родного села. Позже Макар закончил Рабфак, вступил в Компартию и стал быстро подниматься по карьерой лестнице вверх. Трёх сыновей родила ему Мария. В тысяча девятьсот тридцать четвертом году Макар был делегатом партийного Съезда в Москве. Съезда, который позже назовут расстрельным, потому что больше половины его участников были вскоре репрессированы и расстреляны.

Макара Трофимовича тогда спасло то, что сразу по возвращению из Москвы он был направлен для работы куда-то в отдаленный район, а вернулся только через два года. Вернулся не один, а с новой молодой женой. По возвращению из глубинки, Макар Трофимович много лет работал в партийном руководстве Алтайского края, а после смерти Сталина уехал в Алма-Ату. Видимо, когда меняется вождь, меняется и руководство на местах.

Сыновья Макара Трофимовича унаследовали его таланты. Старший – мой отец, Валентин, был талантливым художником. Точно так же, как и его брат, Рид, поехал в Москву с кипой своих рисунков, и поступил в художественное училище, закончить которое ему помешала война. Он был призван и направлен на офицерские курсы, по окончании которых служил в Забайкалье. Здесь, в Даурии, он и встретил мою маму.

Она была молоденькой, семнадцатилетней девчонкой. Работала на шахте в посёлке Шерловая Гора. Весь день Дуся с такими же девчатами толкала по рельсам вагонетки, наполненные рудой. Ноги в ледяной воде, невыносимо тяжело и невозможно холодно. Но иногда им удавалось сбежать вечером на танцы, в гарнизон на станции Даурия. Там, в Доме офицеров, в вихре вальса «На сопках Манчжурии» Валентина и Евдокию закружила страстная, безоглядная любовь.

Высокий, галантный, совсем не похожий на других, лейтенант был красив и остроумен. Дуся и сама была хороша. Наивный взгляд её прекрасных голубых глаз не мог оставить его равнодушным. Валентин служил в разведке и постоянно был при командире, делал «кроки» – наброски местности с обозначением военных объектов противника. Но однажды, взяв бинокль из рук лейтенанта, командир заметил, что окуляры его странно накручены. Медицинская комиссия выявила, что один глаз лейтенанта очень плохо видит. И тогда Валентин был переведён в тыл, начальником продовольствия. На этом месте он так «преуспел», что через три месяца попал в госпиталь с диагнозом тиф и дистрофия, насмешив весь гарнизон. Но вот таким честным, абсолютно не меркантильным человеком он был всю свою жизнь.

Через полгода после знакомства Валентин привез свою Дусю на «смотрины» к командиру.

Командир дал «добро», он был хорошим, добрым человеком. То, что Дуся была дочерью «врага народа», не смутило его. Шла война, но любовь не спрашивает разрешение у времени. В октябре сорок четвертого у них родилась дочка, Людмила. Командир приказал выдать молодым родителям десять метров белой портяночной ткани. В то, военное время, это был бесценный подарок. Но ведь и ребенок на весь Даурский гарнизон был один, зато нянек было много. Солдатам, уставшим от войны, давно не видевшим своих жён и детей, так хотелось поводиться с малышкой. А она была чудо, как хороша! Евдокия умудрялась наряжать дочку, перешивая на неё старые вещи, украшая их вышивкой, рюшами, вязаным кружевом.

Наша мама была прирожденной мастерицей и неутомимой труженицей. Она умела всё – и обед приготовить почти из ничего, и обувку детям отремонтировать, и забор, если надо, поставить. Но не такую жену хотела для своего талантливого сына Мария Митрофановна. Слишком простой, необразованной показалась ей невестка. Поэтому, когда после окончания войны, в сорок шестом году, Валентин вернулся с женой и дочкой в Барнаул, она делала всё, чтобы разрушить этот брак, но так и не смогла этого достичь. И Валентин с Евдокией и уже тремя дочками вернулись в Забайкалье.

Отец был человеком городским и абсолютно не хозяйственным. Зато интеллигентным, эрудированным, хорошо знал историю, литературу, прекрасно играл на аккордеоне. В доме было много книг, и не только художественной литературы. На верхней полке книжного шкафа красовалась в тисненом коричневом переплёте загадочная книга – «Мифы древней Греции».

Запретный плод сладок. Мне не было и десяти лет, когда я тайком от родителей начала читать эту книгу. Теперь уже не помню, понимала я что-нибудь из прочитанного или нет, но тогда в душе моей появилось осознание причастности к чему-то такому, о чём многие даже не подозревают.

Это чувство переполняло, распирало меня изнутри, хотелось поделиться с кем-нибудь. Но сестры мои уехали учиться, а с мамой поделиться было нельзя, ведь мне не разрешали брать эту книгу.

Забайкальская бабушка моя была из староверов, очень набожная. Однажды она завела разговор с мамой о Боге. Я слушала и ничего не понимала. Бабушка что-то путает, казалось мне, ведь бог был не один, она просто не знает этого, а я-то знаю! Неожиданно для всех девятилетняя девочка вступает со взрослыми людьми в спор, да ещё несет какую-то ересь про то, что богов было много, перечисляет их по именам и объясняет, что главным среди них был Зевс. Надо было видеть лицо моей бабушки в тот момент! Наверное, она решила, что сбылись предположения врачей, и девочка сошла с ума! Ведь ничего подобного она никогда не слыхивала. Мама, хоть и поняла, откуда я нахваталась таких обширных знаний древнегреческой мифологии, всё же была в шоке. После этого увесистый фолиант был снят с полки книжного шкафа. Больше я его не видела и очень досадовала на себя за то, что не смогла сдержаться и сохранить свою тайну, чтобы продолжить изучение этой захватывающей книги.

Бабушку, видимо, как-то смогли успокоить, что с ребёнком всё в порядке, она просто прочла не ту книжку. А бабушка была суровая. Я не помню, чтобы она когда-нибудь меня приласкала. Самое большее – погладит по голове. Как-то бабушка пришла к нам в гости. Мама поставила на стол тарелку с только что испечёнными лепёшками и молоко. Они сели чаевать. Я тоже уселась за стол и ждала, когда мне нальют чай. Бабушка строго глянула в мою сторону и произнесла своим суровым голосом: «Это что ещё такое, где это видано, чтобы дети садились за стол вместе со взрослыми без разрешения?» Моя мама, добрейшая женщина, покраснела и посмотрела на меня с укоризной. Мне стало стыдно и неуютно. Встав из-за стола, я тихонько присела на корточки в уголок. С тех пор, как только бабушка появлялась у нас в доме, я сразу же садилась в свой уголок. Бабушка уже и не рада была, что так сурово обошлась с внучкой, но её слова надолго укоренились в моем сознании. Суровая была бабушка, но добрая. В кармане её фартука для нас всегда были припасены карамельки. Все мы, внуки, побаивались её, но любили.

Непростая и нелегкая доля досталась бабушке Соломониде. Из близких людей у неё была одна сестра – Анисья. Обе они когда-то вышли замуж за казаков, а это было запрещено в семьях староверов. Может быть, поэтому, родственники не очень-то их привечали. Был у нашей бабушки и старший брат, который умер в молодом возрасте. Сестры выросли с отцом, Михаилом. Их мать пролежала десять лет парализованная. Ужасное пророчество тунгуски, её свекрови, приковало женщину к постели.

Когда-то прапрадед этого семейства из-за нехватки русских девушек в Забайкалье, женился на рыжеволосой дочери тунгусского народа, которая оказалась очень непростой девушкой. Она приняла веру старообрядцев и освоила грамоту. Постоянно читала Библию, набожная была. Но смесь христианства и идолопоклонничества каким-то странным образом уживались в ней. Заговорами и травами она лечила всю округу. Могла предсказать будущее и даже точно знала дату своего ухода в мир иной. Когда этот день наступил, старая тунгуска позвала сына с семьёй для прощания. Благословив сына, невестку и девочек, она, глядя на внука, произнесла: «А этого я не благословляю, его я заберу с собой». Михаила как громом поразило! Упав перед матерью на колени, он взмолился: «Матушка, не забирай у меня единственного сына»! На что старуха ответила: «А тебе на роду написано – век с девками маяться».

Денно и нощно, стоя на коленях вместе с женой, молил Михаил Бога избавить сына от пророчества тунгуски, но на сороковой день после смерти бабушки сын его не проснулся. Он лежал на полатях, вытянувшись во весь рост без признаков жизни, тело его было холодным. Зеркало, подносимое к губам мальчика, не запотевало, что так же подтверждало загадочную, необъяснимую смерть. Ночью, после похорон сына, его убитая горем мать не могла уснуть. И вдруг услышала голос, который произнес: «Живого похоронили»! В кромешной тьме бежала мать на кладбище. Над могилой сына она увидела свечение, которое, как ей казалось, подтверждало то, что мальчика похоронили живым. Как подкошенная, она упала на могилу и стала разгребать землю руками. Там её и нашли. От пережитого горя и ужаса мать Соломониды и Анисьи парализовало. Десять лет молила она Бога забрать её к себе, в надежде встретить там, на Небесах своего сыночка. К сожалению, я не знаю всех имён своих далёких предков, но эта легенда передается в нашей семье из поколения в поколение.

Отцу девочек, Михаилу, как и предсказала его мать, досталась очень тяжёлая жизнь. Десять лет ухаживал он за парализованной женой и воспитывал дочек. А они росли упрямыми и своевольными. Тунгусская кровь играла в них. После смерти матери, когда пришло время выходить замуж, обе они влюбились в казаков, и не знали, как признаться в этом отцу. Но не зря их бабушка была тунгуской. Женщины этого народа всегда были свободолюбивы и умны. Помню бабушкины рассказы о том, как они с сестрой нашли своему отцу невесту, вдовушку из казачек. Измученный и уставший от одиночества, он женился на ней, а потом и дочерям не смог отказать выйти за казаков.

Жених Соломониды, Константин, был круглым сиротой. Его родители пришли в Забайкалье из Тобольской губернии не то ссыльными, не то переселенцами. Здесь в станице Васильевский Хутор они заболели и умерли, оставив сиротами двух детей. Но мир не без добрых людей. Обоих братьев приняли и воспитали чужие люди, разлучив их навсегда. Константина взял в свою семью промышленник Мышкин, а когда пришел возраст, определил его в казаки вместо своего сына, справив коня и амуницию. Вот тогда-то и полюбили друг друга родители моей мамы. Они были красивой парой. Он – бравый казак! Высокий, из под фуражки вьются по ветру густые тёмные кудри, живые карие глаза. Она тоже была хороша – голубоглазая, рыжие косы уложенные короной, а росточком маленькая была.

Очень любили друг друга Константин и Соломонида. Но судьба не была к ним благосклонна. В тысяча девятьсот двенадцатом году родила Соломонида первенца, сыночка Ваню, а через пять лет, в семнадцатом, дочку Дарью. Когда грянула революция, Константин, как и многие, с радостью принял её идеи, а когда пришлось её защищать, ушёл в партизаны. После установления советской власти, казалось, что теперь все будут счастливы, наступит светлая эра справедливости. У этой пары тоже были свои планы на будущее. У них родилось восемь детей – четверо мальчиков и столько же девочек.

Моя мама всю жизнь вспоминала своего отца, каким он был добрым и ласковым. Любил играть с детьми, мастерил для них разные деревянные игрушки. Она росла в счастливой, дружной семье, где все любили друг друга. Но в начале тридцатых к ним пришло горе. Двое младших умерли после какой-то прививки. Диагноз поставлен не был. К остальным детям врачей не подпустили, может это и спасло их. Прививки им не поставили. Константин невыносимо тяжело переживал утрату. Дети болели недолго, угасали на глазах у родителей, которые ничем не могли им помочь. Врачи так и не назвали причину смерти.

Он сам строгал доски и делал гробики для своих деток и, теряя сознание, не раз падал тут же у верстка. Соломонида страдала не меньше, но надо было поддерживать мужа. Это и сознание ответственности за остальных детей помогали ей переживать это страшное горе. Кое-как они отошли. Легче, конечно, не стало, но надо было жить дальше, растить и поднимать шестерых детей.

Когда моя мама пошла в школу, учительница не раз говорила ей: «Никакие вы не Рубановы. Ваша настоящая фамилия – Рубан, вы евреи». Кто знает? Возможно, так оно и было, немало разных кровей намешано в забайкальцах, все национальности дружно живут на забайкальской земле. По рассказам мамы её родители были очень добрыми, неконфликтными людьми. Она часто вспоминала, как ждала своего папу с работы и притворялась спящей на его месте, зная, что он, поужинав, осторожно возьмёт её на руки и приласкав, унесёт в постель. Вот такая это была семья.

Беда пришла внезапно. Шёл тысяча девятьсот тридцать седьмой год. Двадцать первого ноября по ложному доносу Константин Матвеевич был арестован как враг народа. В то страшное время многих ждала эта участь. В Даурии тогда почти не осталось мужчин. Всех арестованных держали на территории пограничного отряда. Младший сынок Константина, шестилетний Толя, прибегал к забору застенка. Однажды ему удалось увидеть через щель отца и даже переброситься с ним двумя фразами. Константин успел сказать сыну, что он ни в чём не виноват и стал жертвой оговора.

Больше Константина никто никогда не видел.

На момент ареста его детям было лет: Ивану – 25, Дарье – 20, Владимиру – 18, Надежде – 15, Евдокии – 12 и Анатолию – 6 лет. Соломонида была абсолютно раздавлена этой ужасающей несправедливостью, ведь она знала, что её муж ни в чём не виноват. Ну как мог простой плотник, отец многочисленного семейства, быть японским шпионом! Старшие на себе испытали, что значит быть детьми «врага народа». На работу их нигде не принимали. Из дома конфисковали всё небольшое имущество – тёлку, лошадь с упряжью, телегу. Пришлось переехать в посёлок Шерловая Гора. Там на работу в шахту брали всех.

Когда началась Великая Отечественная война, сыновья Константина, Иван и Владимир, геройски сражались за Родину. Владимир на американском «Студобеккере» с советским минометом «Катюша» в кузове. Это было секретное оружие, поэтому под сиденьем шофера находилась бомба. На ней он и проездил всю войну по передовой. Так случилось, что воевавших на разных фронтах братьев Победа застала в Берлине, и они случайно встретились у Рейхстага.

Соломонида была счастлива – оба сына вернулись живыми. Но как же горько ей было сознавать, что их отец лишен возможности гордиться сыновьями, ведь тогда ещё никто не знал, где он и что с ним. В душе её ещё теплилась надежда, что её Костя жив и когда-нибудь они встретятся. Долгими бессонными ночами она представляла себе эту встречу. Как он обнимет её и прижмет к своей груди… любовь всё ещё жила в её сердце. Но её надеждам не суждено было исполниться никогда.

В тысяча девятьсот пятьдесят восьмом году уже мой отец добился реабилитации дедушки. Тогда же пришла справка о том, что Рубанов Константин Матвеевич умер в далёком Забайкальском селе от пневмонии. Но это оказалось ложью. Уже после смерти бабушки Соломониды Михайловны, сестра моя, Ольга, подала запрос на просмотр архивных документов по его делу. Двадцать первого января тысяча девятьсот девяносто первого года ей была предоставлена эта возможность. Вместе с мамой они побывали в Чите в архиве КГБ, где им были выданы подлинные документы, из которых следовало, что Рубанов Константин Матвеевич был приговорён к высшей мере наказания и расстрелян двадцать восьмого февраля тридцать восьмого года. Бабушка умерла в тысяча девятьсот семидесятом году, так и не узнав всей правды.

Боже! Храни нашу многострадальную страну от всяких революций! Не надо больше смертей ни в чём не повинных людей и сломанных судеб.

Вот из таких семейных историй я, маленькая девочка, узнавала о своих далёких и не очень далёких предках и постигала, какая она – жизнь. Слушала разговоры взрослых, что-то сразу забывала, а о чём-то задумывалась надолго. Много лет спустя, когда у меня самой уже выросли дети и появились внуки, эти истории стали всплывать в моей голове, иногда до мельчайших подробностей, вызывая сожаление о том, как много я ещё не знаю, а расспросить уже некого. Давно уже нет самых близких и дорогих людей, остались только воспоминания о той далекой, совсем не похожей на нынешнюю, жизни…

Глава третья

ДОМИК НА ОКРАИНЕ

Ну а мне досталось тихое, счастливое детство в крошечном домике на окраине старой, приграничной Даурии. Отец наш был замечательным охотником. Жили мы очень небогато, но когда открывался сезон охоты, он буквально кормил семью дичью и рыбой. Старшие сестры помогали ему в изготовлении охотничьих припасов. Во дворе, на крыше сарая был укреплен ветряк, а так как в Забайкалье не бывает без ветров, он целыми днями, без остановки, вращал барабан. Это теперь все охотничьи принадлежности продаются в магазинах, а тогда заряжать патроны приходилось самим. Отец сначала отливал дробь в обычной печке, в формах, похожих на вафельницы с длинными ручками, а затем закладывал её в барабан ветряка, где она шлифовалась несколько дней. Старшие сестры, Людмила и Ольга помогали ему заряжать патроны. На аптекарских весах с точностью до миллиграмма завешивались дробь и порох. В гильзу патрона вставлялся капсюль, затем насыпали порох, и вставлялся войлочный пыж. Затем засыпалась дробь, и заряд закрывался картонным пыжом. Сверху его надо было залить растопленным стеарином. Сестрёнки очень ответственно выполняли эту работу.

Была у отца замечательная большая книга в зелёном переплете на котором золотыми буквами красовалась надпись – Настольная Книга охотника-спортсмена. Огромная, напечатанная на прекрасной глянцевой бумаге, она была полна цветных иллюстраций. В этой книге были собраны фотографии и описания всех видов животных и птиц, обитающих на просторах нашей огромной страны, а также все породы охотничьих собак в мире. Когда отец возвращался с охоты с большой добычей, мы отыскивали в своей энциклопедии названия неизвестных нам уток. Рядом с невозмутимым видом сидела красавица Эльба, замечательная охотничья собака – объект гордости отца. Она досталась ему от офицера, который привёз её после войны из Германии, и была незаменимой помощницей на охоте.

Эльба была редкой по тем временам породы – немецкий дог, прекрасного вишнево- коричневого окраса. Любимица всей семьи, летом Эльба жила во дворе, в большой будке, а зимой в доме, где кроме неё находился родившийся зимой телёнок и маленькая собачка Шарик. Бывало, появлялись и другие обитатели в нашем домике. Как-то отец привез детёныша тарбагана. Назвали его Кузя. Кормили молоком из бутылочки, которую он сам аккуратно держал передними лапками. Бывало, и куриц домой заносили, если зима была лютая. Как мы там все умещались, сейчас трудно представить, но в доме всегда были порядок и чистота.

Эльба никогда не проявляла агрессии, даже не лаяла. Но если кто-то в отсутствии хозяев заходил во двор, обратного пути ему уже не было. Она просто стояла у калитки, и её грозный вид гипнотизировал незваного гостя, который боялся даже пошевелиться. Однажды у нашей любимицы появилось потомство. Девятнадцать щенят, все – копия своей мамы. Мы, дети, играли с ними, таская по всему двору, а Эльба реагировала на это совершенно спокойно. Когда щенки подросли, их всех раздали охотникам.

Однажды Эльба спасла мою сестру от нападения злоумышленника. Ольга возвращалась с вечернего сеанса кино. Клуб, как и наш дом, находился на окраине Даурии, идти надо было мимо заброшенного здания военного склада. Дорога была пустынной. Вдруг Ольга почувствовала, что её кто-то преследует. Она побежала, но незнакомец догнал её, и больно схватив за плечо, развернул к себе. От ужаса сестра закричала первое, что пришло ей в голову: «Эльба, Эльба»! Огромная собака неслась на спасение хозяйки! Неизвестно, что испытал этот негодяй, но бежал он так, как, наверное, никогда в жизни не бегал. Оля ничего не рассказала родителям. Побоялась, что больше не отпустят вечером в кино. Вот такая замечательная была собака Эльба. Но однажды её не стало. Кто-то застрелил Эльбу на охоте. Вся семья тяжело переживала эту потерю. Отец долго ещё не заводил других собак, при воспоминании о своей любимице на его глаза наворачивались слёзы.

Наш маленький домик… Он всегда был пропитан запахом красок. Отцу довольно часто поступали заказы на изготовление портретов вождей и руководителей страны. Он выполнял их мастерски, что вызывало ностальгию по несостоявшейся карьере. Ведь в Барнауле он был председателем товарищества художников. В такие дни он, бывало, пытался утопить свою обиду на судьбу в вине. Но рядом с нашей мамой трудно было страдать долго. Она заряжала своей энергией всех. А отец очень любил её, ведь недаром же он, когда жизнь поставила его перед выбором – безбедная жизнь в большом городе, карьера, или тяжелая жизнь в далёком и суровом Забайкалье, выбрал свою Дусю и детей. Было очень нелегко, но он никогда не пожалел об этом выборе.

Вообще-то основной специальностью отца была скульптура. Немало обелисков и барельефов его работы установлено в восточном Забайкалье. Стоит его обелиск с барельефом борца за советскую власть, замученного в «семеновских» застенках, и в Даурии. Какая страшная участь досталась нашим предкам. Сын против отца, брат против брата! Столько бессмысленных жертв, жестокости и горя! Много чёрных страниц в нашей истории, но жизнь продолжается, несмотря ни на что…

Глава четвёртая

ЛЁЛЯ

Родня… сейчас сложно это понять, но тогда, в тяжелое, не очень сытое послевоенное время люди умели радоваться малому, и были очень дружными. В праздники собирались, чуть ли не всем селом, в клубе. Песни, шутки, танцы. Большая мамина родня тоже частенько собиралась у кого-нибудь в доме. Весело справлялись праздники, дни рождения. Все жили недалеко друг от друга, были людьми мало пьющими, но очень любили покуролесить. Особенно это умел младший брат её, Анатолий. Для старших братьев и сестёр он был Толя, а все мы, дети большой дружной родни, звали его почему-то Лёля.

Лёля был замечательным юмористом. В его светлой голове хранилось множество весёлых рассказиков, шуток и прибауток. Стоило ему появиться в какой-либо компании, как его сразу же просили рассказать что-нибудь. Покочевряжившись немного для приличия, Лёля начинал свой рассказ. Начинал степенно, не торопясь, с серьезным выражением лица, но уже через минуту все начинали смеяться, а через пять минут стоял оглушительный хохот! Смеялись так, что не могли остановиться, как говорят, животы надрывали. Сам же рассказчик оставался серьезным, только в прищуренных глазах плясали чертенята.

Однажды Лёлю навестил бывший сослуживец. Они долго разговаривали, вспоминая годы службы. Разговор то и дело прерывался весёлым смехом. Вспомнили они и случай с Танкеткой. Срочную службу Лёля проходил на Дальнем Востоке. Во время противостояния в Корее их войсковую часть перебросили в эту страну. Боевых действий никаких не было. Несколько месяцев абсолютного бездействия совсем расшатали дисциплину личного состава. Солдаты перезнакомились с местным населением и всё, что могли, стали обменивать на корейскую водку. Дошло до того, что многие оказались без некоторых предметов обмундирования. Лёля же, наоборот, очень берег свою форму, мечтал, как вернувшись домой, гордо пройдет при полном параде по знакомым улицам Даурии. Но дурной пример заразителен. Вот и Лёля с другом стали думать, как достать хвалёной корейской водки. Думали, думали и придумали. У их командира была маленькая, жирная и очень вредная собачка. Вот её-то друзья и решили обменять на водку. Но надо было сделать всё быстро и аккуратно, чтобы какое-то время никто не заметил исчезновения собачки. Каким-то образом им удалось подманить и поймать Танкетку, и никто этого не заметил. Всё получилось, как нельзя лучше.

И вот два солдата ведут на поводке собачку, двигаясь через лес по направлению к корейской деревне. На пути им встречается преграда – река, шумно бегущая по камням глубокого оврага, через который переброшен ствол довольно тонкого дерева. Солдаты не были гимнастами, они ползли по этому брёвнышку, рискуя в любой момент сорваться в бурлящий поток на камни. Да всё бы ничего, но вредная собачонка никак не хотела переправляться на другой берег. Она упорно сопротивлялась, упираясь передними лапами о ствол дерева, отчаянно дергала поводок и при этом так и норовила укусить за палец. Наконец препятствие преодолено. Обмен состоялся. Кореец получил собачку, а солдаты бутыль с желанной жидкостью.

Вернувшись в расположение части, они спрятали заветную бутыль в надежном месте и ночью спокойно спали. А утром, выйдя из казармы, увидели… кого бы вы думали? Конечно же, своего командира, а рядом с ним изрядно потрёпанную Танкетку. Собачка, видимо, сбежала от корейца, но как она перебралась по узкому бревнышку через реку? Раскаяние, от которого на душе всё же скребли кошки, немного поутихло. Они были рады, что всё так получилось. Как говорится, и овцы целы и волки сыты. Но радость, как оказалось, была преждевременной. Перед обедом Лёля увидел, как по плацу рядом с командиром идёт тот самый кореец и что-то говорит ему, показывая то на солдат, то на Танкетку.

Тут же было объявлено построение всего личного состава. Боже мой! Что же делать?! Паника охватила Лёлю. Переговоры с корейцем вёл именно он и тот, конечно, сразу узнает весёлого солдата. Недолго думая, насмерть перепуганный, он вбежал в столовую и, сорвав колпак с повара, натянул его на голову по уши! Нашлась и поварская куртка. Из окна столовой смотрел он, как кореец вместе с командиром обходит строй бойцов и, внимательно вглядываясь в лица, отрицательно мотает головой. И тут, о Боже! Они разворачиваются и идут прямо в столовую.

Спрятаться не удалось. Виновник был опознан. Бутыль с водкой пришлось вернуть. Всю ночь Леля промучился в ожидании наказания. А утром произошло совершенно неожиданное.

На построении, командир, вызвав рядового Рубанова из строя, приказал ему повернуться лицом к товарищам. Лёля стоял опустив голову и не сразу понял, что эти слова командира именно о нём: «Товарищи бойцы! Перед вами настоящий солдат, своей смекалкой сумевший достигнуть поставленной цели. Он не уронил своей воинской чести, не променял свою гимнастерку.

Посмотрите на него – форма чистая, ухоженная, сапожки начищены до блеска! Вот так должен выглядеть советский воин! Объявляю вам, рядовой Рубанов, отпуск на родину на пять суток». Мудрый видно был командир. Решил использовать ситуацию для воспитания личного состава. А Лёля запомнил этот урок на всю жизнь.

Вернувшись домой, Лёля женился и, прослужив довольно долго сверхсрочником в родном Даурском гарнизоне, был переведён в Читу, где в военном городке в Антипихе получил однокомнатную «хрущевку».

Всю жизнь они прожили с Клавой одни. Бог не дал им детей. Конечно же, оторванный от родных, Лёля очень скучал. Теперь они бывали у него только иногда, на денёк, проездом, дожидаясь вечернего поезда. В последние годы своей недолгой жизни Лёля страдал болезнью вен и не мог сам навещать своих родных.

И вот однажды в Даурию пришла телеграмма от Клавы – «Приезжайте, Толя умер». Он был младшим среди братьев и сестёр и, конечно, для них было большим потрясением узнать о его кончине. Прорыдав весь день, вечерним поездом они выехали в Читу, набрав с собой вина и продуктов на поминки. Венки решили купить в Чите. Утром, добравшись, наконец, на автобусе до Антипихи, подошли к дому, где жил их любимый брат. Ноги подкашивались от горя, от сознания того, что никогда больше они не услышат родной голос, не посмеются искрометной шутке, не увидят этих чертенят в его глазах.

Квартира была на первом этаже. Позвонили. Дверь открылась не сразу. Клава удивленно смотрела на родню, столпившуюся на лестничной площадке. «Проходите» – растерянно сказала она. Все вошли в квартиру. «А где Толя?» – заплакали сестры. «Да дома он… Анатолий!» – окликнула она. «Как, он живой!?» – закричали все сразу. Кому-то стало так плохо, что пришлось принять валидол.

Лёля спрятался в туалете… все стояли перед этой дверью, стучали в неё и кричали разные не очень приятные слова. Клава ничего не понимала! В конце концов дверь открылась. Виноватая улыбка, смеющиеся глаза… «А я так хотел вас всех увидеть». Что тут началось! Смех и слёзы, ругань и объятья! «Мы же венки хотели купить! А продукты, продукты куда?!» «А, продукты?.. Вот и хорошо, что всё с собой привезли! Славно погуляем на радостях, что все живы»!

Через несколько лет всё так и было. Только Лёля умер не понарошку…

Родные люди. Давно покинули они этот мир. Но оставили добрую, светлую память о себе.

Глава пятая

КОВРЫ, СКАТЕРТИ И ДЖИГИТЫ

Трудное, послевоенное время. Нелегко было растить четверых детей. Иногда, когда с деньгами было совсем худо, мои родители занимались, как бы сейчас сказали, индивидуальной трудовой деятельностью. В те, пятидесятые годы, в магазинах не продавались ковры, скатерти и другие предметы интерьера, а людям хотелось как-то украсить свой быт. Спрос рождает предложение. Изготовлением этих самых ковров и скатертей и занимались мои родители.

Отец вырезал из твёрдого картона трафареты фрагментов разных узоров. А мама, расстелив на столе обыкновенную белую простыню, раскладывала их по краям и, обмакнув кисть в художественные масляные краски, а затем, вытерев её почти досуха, вбивала оставшуюся на ней краску в ткань.

Получались расписные узоры, которые совершенно не отстирывались. Сам же отец занимался более сложным делом. На подрамник натягивалась такая же простыня, на которую угольком наносились контуры рисунка, затем рисунок раскрашивался такой же сухой кистью – это и был ковер. Отец работал увлечённо. Я, бывало, часами наблюдала, как из-под его кисти непостижимым образом постепенно вырисовывается совершенно восхитительная картина – пруд, окруженный зелёными деревьями и кустами. На мостике девочка в розовом платьице с кружевами, в прекрасных лакированных туфельках. Она вытянула над водой ручку и кормит уточек, плавающих по покрытой рябью воде старинного пруда.

Глядя на это волшебство, я представляла себя этой самой маленькой принцессой в прекрасном розовом платьице и в лакированных туфельках. И тогда, фантазия уносила меня в далёкие края, где все люди жили в роскошных дворцах, окружённых прекрасными садами, которые отражались в чистых водах старинных прудов, а по голубому небу проплывали белые облака, похожие на лебедей. В детстве я была большой мечтательницей, да и теперь люблю помечтать…

Но продолжим про ковры и скатерти. Каждое из этих изделий продавалось за десять рублей. Учителю в школе платили шестьдесят пять рублей. Можно понять, почему наши родители иногда занимались этим. Четверых детей надо было как-то кормить и одевать. Но, к чести отца, надо сказать, что сам он очень стеснялся своих вынужденных художеств. Называл это безвкусицей и мещанством. Дома, конечно, ничего подобного не было. Зато, несмотря на бедность, выписывалось несколько научно-популярных журналов, газеты и, конечно же, «Крокодил». Отец любил читать за обеденным столом и частенько читал вслух что-нибудь интересное. А если он читал «Крокодил», то смеялся так заразительно, что все мы хохотали до упаду.

Перед Новым годом в доме начинался переполох! Всей семьёй мы придумывали и шили карнавальные костюмы. В пятом классе, на утреннике в Доме офицеров, я была в костюме джигита. Отец очень любил Кавказ и легенды о Ходжи Мурате. Кавказский костюм был настоящий с газырями на груди и кинжалом на поясе. Отец сам выстрогал его и покрасил в чёрный с золотом цвет. Из старой детской шубки сшили мне бороду и наклеили такие же усы. Да ещё папаха на голове – настоящий джигит получился! На утреннике вся детвора ходила за джигитом по пятам. И, конечно же, первый приз за лучший карнавальный костюм достался мне. До последней минуты праздника никто не мог узнать меня.

Так много лет прошло с тех пор, но не зря говорят, что детская память самая крепкая. Помню, каким модником был наш отец, одет был всегда, как настоящий «денди». Он абсолютно не стеснялся пройтись по улицам села в белом костюме, и совершенно невозможно представить нашего отца без шляпы. Мама строго следила за тем, чтобы его рубашки и костюмы всегда выглядели идеально. Он так и не смог стать сельским человеком, хотя почти вся жизнь его прошла в деревне, среди родственников мамы, которые частенько насмехались над его интеллигентностью и абсолютной неприспособленностью к домашнему хозяйству. Скот держали, но, когда приходило время забоя, отец уходил в дом со слезами на глазах. А ведь он был охотником. Теперь мы, его дети, благодарим Бога за то, что дал нам именно такого отца.

Родители наши были людьми творческими и детей увлекали своими идеями. Помню, как в шестом классе мне поручили нарисовать стенгазету к Новому году. И опять же из книжного шкафа был извлечен увесистый фолиант – толстая книга «Античное искусство», где были иллюстрации с фрагментами античных узоров. Газета получилась восхитительно красивой и заняла первое место в конкурсе. На Пасху мы вместе с отцом и мамой раскрашивали кисточками яйца, соревнуясь в изобретательности и мастерстве. Краски отец делал сам, причём использовалась и золотая краска. Ни у кого в улице не было таких красивых яиц. Да что говорить, даже простое занятие – лепка пельменей, превращались у нас в увлекательное соревнование. У одного они получались шляпкой, у другого панамкой, а у кого-то косыночкой, завязанной за уголки.

А бумажные куклы… их рисовала для меня Людмила. Они были великолепны. У моей подружки, Тамары, тоже была сестра Людмила, которая так же рисовала ей кукол. Нарисованные на плотной бумаге, они представляли собой семью – отец, мать и дочки – сыночки. Когда Тамара приходила ко мне, мы часами играли с ней этими куклами, забравшись под большой стол, накрытый скатертью, укрывшись, таким образом, от всех. Играли в дом – семейный уклад, который видели в своих семьях. У каждой семьи была своя квартира, которая обставлялась мебелью – коробками от конфет и папирос. Особенно ценными были коробки от папирос «Казбек», они были небольшими и твёрдыми, из красивой глянцевой бумаги, и открывались как сундучок. Скатертями и покрывалами служили разноцветные фантики от конфет. Их в те времена коллекционировали все девочки, доставались они нам в основном из новогодних подарков. У Тамары этих фантиков было великое множество, разных и красивых, ведь её родители работали в привокзальном ресторане на станции. Но она никогда не жадничала, щедро делясь со мной своими сокровищами.

Кукольный гардероб состоял из платьев, пальто и костюмов. Было и нижнее бельё, сумочки, туфли и шляпки. Всё это можно было менять в зависимости от обстановки и ситуации, в которой находилась героиня маленького спектакля, что и представляла собой по сути игра. Родители Тамары, по тем временам, жили богато. В доме у них стоял красивый стол ручной работы. Его круглая столешница покоилась на массивной резной ножке. Кроме этого, по сторонам были ещё четыре фигурные ножки, соединяющиеся с основой замысловатыми резными перекладинами. Когда мы играли под этим столом, в моём воображении представлялся чудесный сказочный дворец. И тогда мы играли в принцев и принцесс, а кукол одевали в прекрасные наряды, срисованные с иллюстраций из книжек с волшебными сказками. Вот так, под столом и проходило наше с Тамарой тихое детство.

Иногда маме всё же удавалось отправлять меня на улицу, играть с соседскими ребятишками. Но не любила я шумные спортивные игры. Не привлекали меня ни лапта, ни волейбол. Набегавшись, кто-нибудь из старших детей предлагал пойти «на вагоны». За нашим домом, на запасных путях стояли пустые грузовые вагоны. Толпой мы забирались в один из них, и тогда, за плотно закрытыми дверями начиналось самое интересное. Старшие начинали рассказывать страшные истории. В кромешной тьме мы, малышня, слушали эти жуткие рассказы, пугаясь каждого шороха. Долго ещё в детских снах гонялась за мной «синяя рука». Может быть, ещё и поэтому я предпочитала чтение книжек и игры бумажными куклами общению с уличной детворой.

После отъезда сестёр на учёбу я очень скучала по ним. Писала письма, а на полях этих листочков рисовала придуманные модели одежды, которая всегда была только нарядной. Мама сама обшивала детей. Может быть, поэтому я так рано пристрастилась к шитью. Мне было десять лет. Мама и предположить не могла, что её дочка тайком осваивает швейную машинку. Однажды, когда она ушла на работу, я достала из старого шкафа заветный кусочек голубого сатина… и через два часа предстала перед мамой в новом, сшитом по последней моде, платье. Вырез лодочкой, бантик на плече! Мама не сразу узнала свою дочь. После этого она начала учить меня азам портновского мастерства.

Глава шестая

РОДНАЯ КРОВЬ

Ах, детство, родная Даурия… За нашим маленьким домиком была горка, с которой зимой ребятишки катались на санках. Сразу за ней, огибая огород, проходили железнодорожные подъездные пути. Однажды летом мама отправила меня в гарнизонный магазин. Идти надо было по шпалам. Я топала, весело напевая какую-то песенку. И вдруг, из зарослей высокой травы услышала тихий жалобный писк. Раздвинув траву, увидела Шарика, нашу маленькую дворняжку. Он лежал на боку, шерсть его была в крови. Вспомнив как погибла Эльба, я сразу поняла, что в Шарика стреляли из ружья. Надо было спасать своего друга. Вернувшись домой, незаметно поманила рукой маленького братика. «Саня, пойдем спасать Шарика, он ранен» – сказала я брату. Долго объяснять не пришлось. Аккуратно положив собачку на кусок какого-то железа, мы принесли его домой. Соорудив в прошлогоднем сене лежанку, положили Шарика, прикрыв сеном.

Два месяца выхаживали мы своего питомца, скрывая его от родителей. Смазывали раны стрептоцидовой мазью, которой мама всегда лечила наши болячки, кормили своей едой, поили молочком. Почему мы не сказали ничего родителям? Наверное, просто хотелось поиграть в заговорщиков. Но удивительное дело, Шарик тоже никогда даже звука не издал, хотя мама каждый вечер была рядом, доила корову. Все в доме понимали, что его, скорей всего, застрелили во время облавы на бездомных собак. Поэтому, когда Шарик вышел из укрытия, и на слабых, дрожащих лапах пришел к дому, радости и удивлению не было предела. Много лет после этого Шарик жил в нашей семье. Преданный и благодарный дружок радостно встречал меня, когда я приезжала в гости к родителям, будучи уже сама мамой.

Саня, мой младший братик, был любимчиком всей родни, маленьким ангелочком с белыми, как лён кудрями. Огромные, любознательные, голубые глаза его были широко распахнуты всему миру. Однажды в степи, недалеко от нашего дома, приземлился небольшой военный самолет. Все поселковые ребятишки прибежали к месту приземления и столпились около самолета. Летчики весело шутили с детворой, а дети кричали: «Дяденька, а можно в кабине посидеть»!? Летчик выбрался из кабины и нагнувшись, подхватил кудрявого малыша. Саня был в восторге! Он сидел за штурвалом самолета!

Рос он мальчишкой отчаянным. Бесстрашно гонял на велосипеде, играл с пацанами в войнушку, пел блатные песенки про цыплёнка жареного, а если попросят, и сплясать мог запросто. Очень рано он встал на лыжи и научился метко стрелять. Отец сделал из своего сыночка такого же заядлого охотника, как и он сам. О, Боже, как давно всё это было…

Очень скучала я по своим сестрёнкам. Первой из дома уехала Людмила. Училась она хорошо и после окончания семилетки поступила в педагогическое училище в Сретенске. Как понравился ей этот старинный городок, утопающий в зелени садов! Весной, когда зацветала черёмуха, весь город окутывал необыкновенный, дурманящий аромат, а в городском парке, в его тенистых аллеях, так романтично… танцплощадка, качели-лодочки. А Шилка, полноводная красавица река, воды которой так и манят поплескаться молодую девчонку! Ах, молодость, молодость…

Людмила была необыкновенно хороша. Кудрявые русые локоны, огромные зелёные глаза. Неудивительно, что в неё влюбился самый красивый парень в городе – Валера, высокий брюнет с большими, карими глазами. Ах, какая это была парочка! Когда Люда с Валерой шли рядом, взявшись за руки, все просто заглядывались на них.

Первые свидания, первая любовь… всё случилось, как и должно было случиться. Но родители Валеры и слышать не хотели о женитьбе сына.

Скучая по своим сестрёнкам, я с нетерпением ждала их на каникулы. С их приездом начинался праздник! К сёстрам прибегали подружки, и дома становилось шумно и весело. На стол водружался патефон, и начинались танцы. Ах, как хорошо танцевала чарльстон сестра Ольга! Я смотрела на неё с восхищением. Вечером, когда все они уходили на танцплощадку, я примеряла на себя нехитрые наряды своих сестер и мечтала о том, что когда-то тоже стану взрослой и буду танцевать на танцплощадке.

А сестры были просто красавицы. Обе они рано вышли замуж. Людмила привезла жениха из Сретенска. Свадьба была весёлой, все одноклассники Люды пришли на ее свадьбу, не было только Саши. Он был тайно влюблен в Люду, хотя она, конечно, догадывалась. Было теплое лето, столы накрыли во дворе. Свадьба пела и плясала до самого утра. А как хороши были молодые! Людмила в голубом бархатном платье – мама сама его сшила и неважно, что совсем недавно это были шторы, главное, что оно получилось очень красивым. По плечам невесты вьются густые каштановые локоны, Валера в строгом чёрном костюме, пара – просто загляденье!

А после окончания техникума и Ольга приехала с практики не одна. Николай был совершенно не похож на Валеру. Полная противоположность. Я смотрела широко открытыми глазами на сестру и ничего не понимала. Не такого мужа я представляла рядом со своей красавицей сестренкой. Родители тоже были поражены выбором дочки. Николай показался всем человеком совершенно не подходящим Ольге. Был он малообразованным, простым трактористом, жили они вдвоем с матерью и, как говорили люди, беднее их никого не было в деревне. С детства пришлось ему работать, чтобы помогать больной матери,

может быть поэтому, так чувствовалось в нём мужское начало. Не стали родители противится выбору дочери. Почему, я не знаю. Видела я, как Оля плакала, разговаривая с мамой в тот день.

Несколько лет спустя я узнала, что первой любовью Оли был совсем другой человек. После семи классов Ольга поехала вслед за старшей сестрой в Сретенск, поступать в педагогическое училище. Поехала не одна, с подружкой. Приёмные экзамены обе завалили но, чтобы не возвращаться домой, подали заявления в Сельхозтехникум, и поступили. Год успешно отучилась Оля в техникуме, а в мае, когда пришла пора сдавать экзамены за первый курс, подружка уговорила её бросить учёбу и уехать домой. А домой, к маме, так хотелось! Ведь она была совсем ещё ребенком – четырнадцать лет.

Очень тяжелым был тот год. Оля получала стипендию пятнадцать рублей и из дома присылали десять, но всё равно денег почему-то никогда не хватало. Часто приходилось довольствоваться хлебом с горчицей, которые в те времена в каждой столовке подавались бесплатно. Вот студенты и пользовались этим. Несколько кусков хлеба с горчицей и чай без сахара – это всё, что они могли себе позволить. Поэтому Оля и сбежала из техникума. Вернувшись домой, она сказала родителям, что не смогла сдать экзамены и её отчислили, чем очень сильно разозлила отца, который запретил ей даже выходить на улицу. Целыми днями Оля работала в огороде, мыла полы, посуду. Самая тяжелая работа теперь доставалась только ей. Людмила, приехавшая домой на каникулы, могла вечерами танцевать на танцплощадке, а Ольга и мечтать об этом не могла. Не выдержав такой жизни, она призналась во всём сестре.

«Что же ты натворила! Пойдём к маме, всё ей расскажешь» – схватив её за руку, сказала Людмила. Мама была на работе. «Как же мы пойдем, ведь отец не разрешает мне выходить их дома!» – взмолилась Оля. Но Людмила была непреклонна. Мама, конечно, такого не ожидала, она была потрясена! В тот же день она позвонила в техникум и всё рассказала. Ольге разрешили вернуться и начать учебу сначала. Вот тут-то и раскрылись все способности и таланты Ольги. Она оказалась большой умницей, учителя не могли нахвалиться на неё. Училась хорошо, а как в хоре пела, и с сольными номерами выступала! Родители, получая из техникума благодарственные письма, не могли поверить в свалившееся на них счастье, а Ольга училась с удовольствием. Повзрослев, она научилась тратить свои деньги, и уже никогда не была голодна. В общежитии девчонки в складчину закупали продукты и по очереди готовили еду.

Студенческие годы, молодость, жизнь кипит ключом! И не только учеба. Куда только не бегали девчата на танцы. В Сретенске было несколько клубов и дом офицеров. Однако, они всегда держались вместе, не оставляя подруг нигде и никогда. Но, взрослея, все потихоньку начинали встречаться с парнями. Вот и Оля встретила молодого человека, доброго и симпатичного. Миша тогда заканчивал ремесленное училище. Они были одного возраста, и полюбили друг друга. Он сделал Оле предложение, и она с радостью его приняла. Вместе они строили планы на будущее.

Когда наступило время преддипломной практики, Оля и Миша ехали в одном поезде домой. Они договорились, что как только Ольга прибудет к месту назначения, напишет ему письмо. На самом деле Миша всю дорогу уговаривал Олю поехать к его родителям, чтобы представить её в качестве невесты. Оля никак не соглашалась. Если б он знал, в чём была причина её упрямства, как ей хотелось принять его приглашение! Всё дело было в ботиночках! Была весна, а Оля всё ещё ходила в валенках. Опоздала мама с ботиночками для дочки. А Оля очень стеснялась этих валенок. Хотелось предстать перед родителями Миши в лучшем виде. Вот как бывает, какая-то незначительная, неважная мелочь может перевернуть всю судьбу.

Погостив несколько дней у родителей, Ольга уехала в отдаленный совхоз Степной. Бухгалтерами там работали женщины без специального образования, и Оля была для них угрозой потерять работу. Ох, и нелегко тогда пришлось молодой практикантке. А ещё и от Миши нет ответа. Уж давно она ему написала и всё бегала на почту, ждала письмо, а его всё не было. Не нужна я ему, другую видно нашёл, решила Оля. Боль и обида переполняла её сердце. А тут ухажер появился, по пятам ходит, замуж зовёт. А вот и выйду за него – решила Ольга, парень самостоятельный, передовик, с таким не пропадаешь. Вот поэтому все были поражены выбором Оли.

Получив согласие родителей, Ольга и Николай вернулись в Степной и сразу расписались. Вечером он перенес её чемодан к себе домой, а утром пришло письмо от Миши. Он писал, что выезжает к ней. Оказалось, что он только недавно получил её письмо, так работала почта тогда. Как горько плакала Оля, как корила себя за свою глупую гордость. Хотелось бросить всё и бежать к Мише без оглядки! Но ведь она уже замужем, куда бежать? Боль и отчаяние переполняли ее сердце.

Тогда люди были совсем другими. Чувство ответственности было настолько велико, что не могла Оля переступить через него. Мише она сообщила телеграммой о своём замужестве. Для него это было большим ударом. Видимо он любил её так, как любят только один раз в жизни. Шесть лет он писал ей письма. Ольга читала их обливаясь слезами, но считала, что ничего уже нельзя исправить.

Однажды Мише всё же удалось уговорить Олю встретиться. Муж её тогда был на сессии в Сретенске, и ей нужно было увидеть его по неотложному делу. Прямого поезда не было, надо было сделать пересадку в Куэнге. Вот туда и должен был приехать к ней Миша. Хотелось всё рассказать ему, объяснить и, конечно же, увидеть его ещё хоть один раз. Но судьба отняла у них и этот шанс. Когда она вышла из поезда в Куэнге, её встретил Николай. Словно какое-то предчувствие подтолкнуло его приехать на машине за женой. До сих пор Ольга не знает, был ли тогда Миша на перроне. Получилось, что она обманула его. Больше писем он ей не писал.

Глава седьмая

ЮНОСТЬ МОЯ

Да, семья одна, а жизнь у всех складывается по-разному. В тысяча девятьсот шестьдесят пятом году отцу предложили должность директора школы в совхозе «Красный Великан». Посоветовавшись с мамой, он согласился. И вот, солнечным летним утром, мы с отцом приехали в этот неведомый «Красный Великан» – одно название чего стоило! Надо сказать, что это хозяйство в те далекие времена процветало. Здесь занимались выведением тонкорунной породы овец – «мериносов». Когда мы въехали в совхозный посёлок, жизнь там уже кипела ключом. На улицах было много людей, которые спешили на работу. Производя ужасный шум, в поле ехали трактора и грузовые машины.

Трактор, на котором два часа мы тряслись по степной дороге, остановился около нового белого здания столовой. Отец помог мне выбраться из кузова. Оглядевшись по сторонам, мы вошли в столовую. Помещение было просторным и чистым. Вкусно пахло жареными котлетами. Сразу захотелось поесть, что мы и сделали, позавтракав вкусно и сытно, после чего, выйдя на улицу и расспросив у первого встречного, где находится дом директора школы, пошли к своему новому жилью. Мама и братишка приехали позже, надо было собрать домашний скарб и продать наш маленький домик на окраине Даурии, который почему-то до сих пор жаль, как будто вместе с ним ушло куда-то далеко-далеко мое тихое счастливое детство.

Новое место жительства мне очень понравилось. Широкие чистые улицы, застроенные брусовыми домами, яблоневый сад, сельский клуб и много молодёжи. Всё, как в кино про целину. Школа в селе была новая, только что отстроенная. Мне было тринадцать лет, а через год я уже бегала в клуб на танцы. В деревне дети взрослеют рано. До сих пор вспоминается это время. Электричество часто отключали, но танцы продолжались при свете керосиновых ламп. Весёлый баянист Юра играл вальсы и танго, было весело и романтично. Тогда люди жили хоть и не богато, но спокойно, были уверенны в завтрашнем дне. Никто не смог бы тогда поверить, что нашему поколению придётся жить в совсем другой стране, что на его долю выпадут тяжёлые испытания, и что мир будет меняться с невероятной скоростью. А тогда, им молодым, жизнь казалась прекрасной, а впереди множество дорог – выбирай любую! Вот и я жила в ожидании какого-то огромного счастья.

Через некоторое время после переезда к нам приехала моя сестра Людмила. Жизнь её с Валерой не сложилась. После свадьбы его родители, которые были противниками этого брака, смирились и уговорили молодых вернуться в Сретенск, а когда родился внук Олежка, души в нем не чаяли. Хорошие они были люди. Отец Валерия, Иван Акимович, работал инженером на местном мясокомбинате, а мама была домохозяйкой. В их доме всегда был сытный завтрак и ужин, а в обед блюда и закуски сменяли друг друга. Всё у Марии Андреевны было так, как когда-то в богатом купеческом доме её родителей.

Помню, как мы с отцом поехали к ним в Сретенск погостить. Для меня это было интереснейшее приключение. Из Даурии мы выехали на поезде. Было лето, и я не отходила от окна, за которым мелькали солнечные картины Забайкальской природы. Степи, сплошь покрытые ярким зелёным ковром, по склонам сопок – изумительно красивые цветы Марьины коренья, а ближе к Чите – тайга. От Куэнги пришлось нам плыть по Шилке на барже, так как пароход в пути сломался. На мне был матросский костюм, забравшись на самое высокое место на палубе, я, представляя себя отважным путешественником, любовалась совершенно неописуемой красотой берегов этой широкой полноводной реки. На причале нас встречали Ольга и Людмила. Сёстры были так рады моему приезду, что уговорили отца оставить меня в Сретенске до Олиных каникул. Этот месяц я прожила в доме родителей Валеры и навсегда запомнила их гостеприимство.

Многому могла бы научиться Людмила у своей многоопытной свекрови. Но не пришлось. Валеру призвали в Армию. Надо сказать, что пока Люда вынашивала первенца, Валера мог запросто загулять с подружками, которых у него было не счесть, ведь он был красавчиком. Может быть, поэтому Людмила, оставив ребенка с родителями мужа, поехала за ним в Приморье. Там она устроилась на работу в интернат для больных детей и иногда виделась с Валерой. Но что-то не заладилось в их молодой семье. Вернувшись в Сретенск, Людмила забрала Олежку и уехала в Красный Великан к родителям. Тут она жила некоторое время, работала также в интернате, а позже вернулась в родную ей Даурию. Рано ей пришлось узнать, что такое одиночество.

А в моей жизни всё было прекрасно. В школе я не была отличницей, но училась хорошо, хотя никогда не выполняла домашних заданий, кроме письменных, конечно. Всё, что преподавали на уроках учителя, я усваивала легко. Вспоминая себя в то время, поражаюсь тому, как уживались во мне невероятная стеснительность и отчаянная смелость. В школе часто проводились концерты самодеятельности. Однажды подружка уговорила меня спеть с ней дуэтом песню «Напиши мне мама в Египет». Тогда наша страна строила в Египте Суэцкий канал. Песня, как говорится, была «в тему». Очень долго Рита уговаривала меня. А я стеснялась и никак не могла решиться. Но вот две девочки выходят на сцену. Народу – полный зал. И дети, и учителя, и родители пришли. Баянист играет проигрыш, и Рита начинает первый куплет:

«Зной пустыни мне щёки щиплет,

И песок засыпает рот,

Напиши мне, мама, в Египет

Как там Волга моя живёт.

Я стою, как замороженная и молчу. Не могу открыть рот. Подружка дергает меня за рукав и начинает второй куплет:

«Не спешу я пока обратно,

Чтобы память о нас хранил

Этот жёлтый и непонятный

Не похожий на Волгу Нил».

Я молчу, как рыба, скулы свело. Рита снова дёргает меня за рукав и продолжает петь звонким голосом:

«Будет море, я это знаю,

Будет небо в морской пыли.

И летят сюда вслед за нами

Наши русские журавли»…

Так и простояла я на сцене до конца, молча. Как было стыдно! Родители кое-как успокоили дочку. Тогда мама сказала: «Если очень хочешь выступать, попробуй читать стихи». На следующем концерте я читала «На смерть поэта» Лермонтова. В зале стояла гробовая тишина… и, вдруг, шквал аплодисментов! Позже мне сказали, что у людей «мороз» по коже шел от моего эмоционального прочтения этого произведения.

С тех пор я выступала со стихами в каждом концерте, и в школе, и в клубе. Не могла я тогда знать, что через много лет во мне откроется поэтический дар, может быть благодаря моей детской любви к поэзии Пушкина, Лермонтова, Есенина.

Я была страстной читательницей. Набрав в библиотеке кипу книг, спешила домой, чтобы, открыв книгу и забыв обо всём, затаив дыхание, окунуться в другой, неведомой мир. Читала много всего разного – и прозу, и стихи. Читала ночью, с фонариком, под одеялом, а днем, спрятавшись в старом шкафу, чтобы никто не помешал.

Старинный платяной шкаф… как много видел он на своем веку. Откуда он взялся и когда, этого я не помню. Красавец из благородного дуба, украшенный великолепной резьбой, он был большим и глубоким. Детьми, играя в прятки, не раз скрывались мы в его глубине за пальто, платьями и костюмами. Массивные дверцы его были наполовину стеклянными, мама затягивала их изнутри белым тюлем.

Какую мебель умели делать предки! Это был совсем не безликий предмет мебели, какие делают сегодня. Старинный шкаф был солидным хозяином в доме. Стоял в зале, как раз напротив двери в кухню и внимательно наблюдал за всем происходящим. Кроме хранения одежды, не раз он выполнял функцию «тайной комнаты».

Укрывшись в нём, можно было не боятся, что тебя увидят. Тюлевые шторки надежно защищали от этого, зато спрятавшийся мог видеть из своего убежища всех. Не раз мне приходилось пользоваться гостеприимством старого шкафа. Убедившись, что никто не видит, я устраивалась поудобнее в своём убежище, и… погружалась в другую реальность. Через стеклянные дверки внутрь шкафа проникал солнечный свет, но всё равно, там было как-то таинственно и романтично. Может быть, дух старых времен всё ещё обитал в нём?..

Однажды Людмила пришла зачем-то к родителям. Дома никого не оказалось, но дверь была не заперта. Удивившись этому, она хотела выйти во двор, посмотреть есть ли кто там, но вдруг услышала всхлипывания, доносившиеся из шкафа. Не на шутку перепугавшись, Людмила открыла дверцу шкафа, в глубине которого, увидела меня, сидевшую с книгой. «Ты что здесь делаешь?» – воскликнула она. «Читаю» – сквозь слёзы прозвучал ответ. – «А чего ревёшь?» – «Козетту жалко»! Отверженные, Гюго, заплачешь, небось.

Да, много чего видел старинный шкаф. Были и курьезные случаи, связанные с этим гардеробом, как называла его мама. Работая продавцом, она частенько ездила в райцентр за товаром. Вот и в тот день утром должна была ехать на базу. Отец вызвался её проводить.

Посадив свою Дусю в машину, он вернулся домой, не забыв на обратном пути заглянуть в Сельпо. Простившись с женой на весь день, он почувствовал некоторую свободу. Чего греха таить, любил он выпить иногда, была у него такая слабость. С бутылочкой «Портвейна», напевая что-то себе под нос, он вошёл в дом и, поставив родимую на стол, вышел в курятник за закуской. Набрав яиц, возвратился домой. А бутылки-то нет! Что такое?! Выскочил в сени – и там нет! Совершенно удрученный, ничего не понимая, вернулся в кухню. А бутылка-то, как стояла, так и стоит! Присел он на стул и задумался. Что же это со мной происходит, что это мне мерещится? Наверное, правду Дуся говорит, пить поменьше надо – подумал он, и успокоившись, отправился в сени жарить яичницу. Летом электроплитку выносили в сени, чтобы в побелённом весной доме не было пара и запахов от готовки.

Настроение его опять приподнялось. Напевая веселый мотивчик, поджарил яичницу, как любил, с салом, и, подхватив за ручку сковородку, вошёл в дом. А бутылки-то нет! Сковорода с яичницей выпала из рук. Сел он на стул и чуть не заплакал. Да что же это такое? Ведь дома – никого! И тут открывается дверца шкафа и из него, давясь от смеха, почти выпадает мама. Она так долго терпела, сдерживая смех, что теперь, глядя на растерянное лицо отца, смеялась так, что не могла остановиться. Оказалось, что поездку в последний момент отменили. Мама вернулась домой, когда отец вышел в курятник. Увидев на столе бутылку с вином, она, конечно, очень разозлилась и решила проучить мужа. Взяв бутылку со стола, она быстро спряталась в шкафу, а когда он выскочил в сени, вышла и поставила её обратно. Пока отец жарил яичницу, она проделала этот фокус ещё раз, чем добила его окончательно. Давно это было, но иногда, собравшись вместе, мы вспоминаем своих любимых родителей и эту смешную историю.

Позже я вышла замуж и уехала из родного дома навсегда, а когда приехала погостить, старого шкафа уже не было. На его месте стоял новый полированный шифоньер на чёрных ножках, дитя семидесятых – совершенно невыразительный минималист без каких-либо художественных излишеств.

Прошло много лет, а я почему-то до сих пор вспоминаю этот старинный платяной шкаф. Где он теперь?.. Может, жив ещё, мой старый друг, стоит где-нибудь. Ведь о был ещё таким крепким. Взглянуть бы, хоть одним глазком…

Мне было четырнадцать лет, когда в меня влюбился Лёня, сын учительницы младших классов, Агнии Ивановны. Их большая семья жила в соседнем доме, где я частенько бывала, подружившись с его сестренкой Юлей. Хорошая, дружная семья была у них – четверо сыновей и одна дочка. Леониду было девятнадцать лет. Ему как раз пришла повестка о призыве в Армию. В тот вечер я была в их доме, а когда пошла домой, Лёня догнал меня и поцеловал. Это был первый поцелуй в моей жизни. Я стояла у стены старого амбара, а он спрашивал – люблю ли я его, буду ли ждать. Конечно для совсем ещё молодой девчонки, это было настоящее потрясение. Я заплакала и ответила, как и должна была ответить – «Не знаю»… Лёня грустно улыбнулся и сказал: «Да ты ещё малышка, беги домой, девочка». На другой день Лёня уехал. Служить ему надо было три года, а за несколько месяцев до его возвращения, я влюбилась в молодого лейтенанта, за которого позже вышла замуж.

Своего будущего мужа я встретила, когда приехала погостить к сестре Людмиле. Александр был её соседом по коммунальной квартире, и как-то вечером зашел на огонек. Как сейчас, помню его. В гимнастике, брюках «галифе» и клетчатых тапочках поверх шерстяных вязаных носков. Весь какой-то простой, домашний. В голове вдруг прозвучало – это будет твой муж. Весь вечер он пел под гитару песни Высоцкого и, конечно, я не могла не влюбиться. Молодой офицер, красивый и ироничный, он был, как будто из другого мира. Александр учился в Одесском артиллеристском училище, по распределению попал в Забайкалье – край, который показался ему диким и неприветливым. Военная служба для молодого человека не имеющего жизненного опыта, тоже была тяжела.

Людмиле и самой в то время жилось нелегко. В Даурии она работала телефонисткой на почте. Валера, несмотря на то, что вернулся из Приморья с новой женой, приезжал к Людмиле, уговаривал вернуться, обещал отправить жену обратно. Говорил, что любит только её, Люду, а женился назло и очень жалеет об этом. Но Людмила отказала ему. А через месяц она узнала, что Валера попал в автокатастрофу и умер от полученных тяжелых травм. Тяжело и горько ей было осознавать эту утрату. Она всё ещё любила Валеру. Несколько дней врачи боролись за его жизнь, а он просил родителей вызвать Люду, но они так и не смогли на это решиться, ведь в доме была другая невестка.

Бывшая свекровь Людмилы, Мария Андреевна, всю жизнь поддерживала связь с первой женой сына, не раз приезжала к ней погостить и всегда говорила, что Валера любил только Люду. Но судьба не дала им быть вместе, она «подарила» ей другого мужа.

Михаил был солдатом. Высокий, худой и весь какой-то нескладный, несуразный, он не понравился родителям Людмилы. Но они не сказали этого дочери, удивлялись только – что она в нем нашла? Может, боялась остаться одна?

В то время я и приехала к сестре в Даурию, где встретила свою несчастливую, как потом оказалось, судьбу. Михаил и Людмила были единственными друзьями Александра. Они принимали его расположение с благодарностью, ведь солдатские браки не приветствовались в офицерской среде. Наверное, они были одинаково нужны друг другу. Их комнатка в коммуналке была единственным местом, где он мог отдохнуть и почувствовать себя как дома.

После моего появления Александр стал заходить каждый вечер. В то время я уже хорошо умела шить и , выписывая из Москвы журналы мод, шила по ним себе самые модные вещи. Походы в кафе, в Дом офицеров на танцы, все было, как в красивой сказке. Офицеры думали, что Александр привез жену из Москвы, а он и не собирался их разубеждать. И я влюбилась «по уши»! Может быть так же, как когда-то моя мама влюбилась в молодого лейтенанта, моего отца. Та же военная Дария, тот же Дом офицеров, только танцы другие – твист, шейк, но и танго, и прекрасные вальсы ещё звучали в большом и шикарном зале Дома офицеров. И закружила молодую девчонку первая любовь.

Офицеры, жившие с Александром в одной комнате, стали говорить Людмиле, чтобы она не разрешала сестре встречаться с этим парнем, что он часто ведёт себя неадекватно, но она никому не верила. Отношения между нами становились всё ближе.

Через месяц я вернулась домой, а Александр уехал на родину в отпуск.

Как прежде я бегала в клуб на танцы и однажды, танцуя в центре зала, замерла, увидев в дверном проеме Лёню, который неотрывно смотрел на меня. Я не знала, что в тот день он вернулся из Армии. Его изможденный вид потряс меня до глубины души. Слухи о том, что Лёня заболел и лечится где-то в военном госпитале, доходили до меня, но в таком состоянии я не ожидала его увидеть. Черная рубашка усугубляла впечатление. Чувство жалости охватило мою душу. Не смогла тогда я сказать ему правду.

Оказалось, что Лёня служил ракетчиком, был во Вьетнаме, где в нарушении всех норм, сутками не выходил из шахты с ракетами. Он получил большую дозу облучения. Через несколько дней я с родителями была приглашена на его день рожденья. Я была желанной невестой для родителей Лёни. Белую рубашку я подарила ему. Так хотелось, чтобы жизнь его стала светлой, после всего, что он перенёс. Через месяц Лёня уехал в Читу и поступил в педагогический институт, писал мне письма, а я читала их и плакала. Жалость переполняла меня, но ведь сердцу не прикажешь. Я вышла замуж за Александра. Но почему-то Лёня навсегда остался в моем сердце…

Глава восьмая

РАЗНЫЕ СУДЬБЫ

Мне не было и семнадцати, когда я, выйдя замуж, вступила во взрослую, такую трудную и часто непонятную жизнь. Романтичную, не избалованную городским комфортом девчонку не пугала жизнь в военных необустроенных городках. Наоборот, хотелось стать для мужа настоящей подругой, надёжным тылом в его нелегкой службе. Ведь он приехал в наш суровый край с южного берега Крыма, а здесь голая степь, сопки, весной пронизывающий насквозь ветер, а зимой лютый мороз, трещины в обнаженной земле, почти нет снега.

Александр, хоть и был на шесть лет старше меня, но к семейной жизни оказался совершенно не готов. Жить пришлось в старом холодном четырехквартирном финском доме. Муж не умел ничего. Самой приходилось колоть дрова, топить печь, носить вёдрами воду. Водокачка была далеко, почти километр надо было идти с полными вёдрами до дома. Тяжело было молодой жене офицера, но я не жаловалась. Когда родился сынок, стало ещё хуже, помощи от мужа не было. Но ещё трудней было как-то выкраивать деньги на питание. Почти всю зарплату муж оставлял на отпуск. Выручал продуктовый паёк, но его едва хватало на две недели. Однако на свой день рожденья и в праздники Александр приглашал сослуживцев и денег на застолья не жалел. Гости приходили, ели, пили, уходили уже за полночь, но друзей у него не прибавлялось. Не любили его однополчане…

Два раза в году, когда муж уезжал на месяц на стрельбы, я приезжала к родителям в Красный Великан, где получала так необходимую мне любовь и поддержку родных людей. Мама покупала мне что-нибудь из одежды, и я радовалась, как ребёнок.

Однажды, сбросившись с сёстрами, купили мне родные целое приданное. Шерстяной ковёр на стену, радиолу «Урал», зимнее пальто с меховым воротничком, болоньевый плащ и лакированные импортные туфли – предмет моих мечтаний. Я была несказанно счастлива.

Семидесятые были счастливыми для моих родителей. Отец работал директором Дома Культуры, а мама художественным руководителем там же. Вот тут-то они оба оказались на своём месте. Жизнь их стала другой, интересной. Работа увлекала настолько, что даже дома они обсуждали творческие планы, задумки. Создали хороший коллектив художественной самодеятельности, хор ветеранов. Мама сама шила концертные костюмы для своих артистов, которые увлечённо репетировали, ездили с концертами по району. До сих пор люди вспоминают их добрыми словами.

Сёстры мои жили рядом с родителями. У Ольги росла дочка Иринка, а у Людмилы, кроме старшего, Олежки, одногодок моего сына, Слава. Много чего пришлось пережить моим сестрёнкам. Оля после практики так и осталась с мужем в совхозе Степной. Николай знал про Мишу. Ревность порой мучила его. Всю жизнь он старался доказать жене, что он не хуже. Бывало, до Ольги доходили слухи о его похождениях на стороне, но она была к этому абсолютно равнодушна, а ему так хотелось, чтоб она ревновала.

Когда родилась дочка, пришлось Ольге через месяц выйти на работу. Ездила на попутках за двадцать километров в другое отделение совхоза. Ребёнка приходилось оставлять чужой женщине, Галине, у которой был свой грудничок, тоже дочка Николая.

Дело в том, что до Ольги он встречался с Галей, но по каким-то причинам, замуж она вышла за другого. Перед замужеством Оля встретилась с ней и всё узнала. Как-то они смогли подружиться. Марина, дочка Николая, всю жизнь проживёт, хоть и не с ним, но рядом. В доме отца её всегда принимали хорошо, помогала Ольга ей во многом. А тогда, недолго пришлось Оле оставлять своего ребёнка у Гали. Муж её стал возмущаться этим. Пришлось увольняться.

Не выдержала Оля такой жизни и уехала к родителям. Здесь, в Красном Великане, устроилась на работу экономистом. Иринку отдала в ясли. А вслед за ней и Николай приехал. Очень хотелось Оле, чтобы её муж добился в жизни большего. Настояла, чтоб сдал экстерном экзамены в средней школе. Затем Николай закончил специальные курсы, и был назначен управляющим отделения совхоза, а через некоторое время, опять же, по настоянию жены, поступил на заочное отделение в тот же техникум, где училась когда-то она сама. Очень удачно было, что учился он вместе с Людмилой. Она много помогала ему в учёбе и, получив диплом, он был благодарен в первую очередь сестре жены.

Недаром когда-то, при знакомстве, Николай заинтересовал родителей Ольги. Была в нём хозяйственная смётка и упорство. Работая управляющим, он хорошо проявил себя, и после окончания техникума был назначен директором совхоза, где когда-то мальчишкой начинал свою трудовую жизнь. Ольга же, родив вторую дочку, Татьяну, не оставила работу, благо в совхозе ясли были хорошие. Работала главным экономистом в совхозе, закончила Алтайский сельскохозяйственный институт. Позже, через несколько лет, Николая перевели в совхоз Степной, поднимать отстающее хозяйство. Многого добились Николай и Ольга в работе. Вывели совхоз в передовое хозяйство района по всем показателям.

Людмиле жизнь тоже досталась не лёгкая. После демобилизации Михаила, она поехала с ним к его матери в город Мелекес. Свекровь писала добрые письма, звала к себе, наказывала сыну, чтоб не обижал маленького Олежку, помнил, что сам вырос без отца. Всё это оказалось лицемерием, и пришлось Людмиле хлебнуть горя сполна.

Мать Михаила оказалась властной и грубой. Возненавидела невестку с ребёнком лютой ненавистью, попрекала каждым куском хлеба. Все добрые слова её оказались притворством. Никакими стараниями Людмила не могла ей угодить. Закончилось всё тем, что когда Люда была уже на шестом месяце беременности, ей сняли ветхий домишко и поселили в нём с маленьким ребёнком, оставив без средств к существованию. Спасала лишь маленькая пенсия Олежки за умершего отца, да старенькая бабушка Михаила, жалея их, тайком приносила иногда немного картошки.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.