Юрий Токранов
Аллитератор

Баллада о Середе

Героическая мини-поэма с синопсисом

Синопсис

В произведении использованы семейные легенды, рассекреченные документы, произведения Олеся Гончара, воспоминания бойцов и офицеров 72-й гвардейской Красноградской дивизии. Факт знакомства дяди автора, Григория Середы, с будущим лауреатом Сталинских, Ленинских и прочих госпремий СССР, писателем Олесем Терентьевичем Гончаром, вымышлен, но вероятен.

Поскольку служили они в одном 222-м полку, в одном из наградных списков указаны вместе, сражались рядом в течение всего периода обороны Гронского плацдарма. Для уничтожения которого немецкое командование было вынуждено снять с англо-американского Западного фронта танковые дивизии СС «Адольф Гитлер» и «Гитлерюгенд» и бросить их против советских войск.

Речь селян – русско-украинский суржик, а городские говорят по-русски.

Начало 1934 года. Январь. Восточная Украина. Село Ровное (Рiвне) в 47 км от Зиновьевска (бывшего Елисаветграда, будущего Кировограда). Во дворе бедняка Михайлы Середы 9-летний внук. Крик с улицы:

– Гришка, там твоего деда мёртвого привезли. Побежали.

– Какого деда-то? Мой – в хате.

– Да не этого. Вербицкого.

Дети бегут не больно шибко – последствия голодного года. Двор Ильи Вербицкого – со следами недавней зажиточности. Посреди телега с замёрзшим трупом мужчины за 60. Прикрывавшая его заснеженная рогожа сползла. Правая рука вытянута перпендикулярно телу – будто указывает направление. Вокруг селяне. Разговор с сотрудником ОГПУ:

– Их же осенью раскулачили и увезли: как же – две лошади и три коровы. А дед-то не уехал, выходит?

– Да строптивым оказался. Пришлось в камеру закрыть. Не унялся – голодовку объявил. Мол, кто-то ему сказал, что Москва запретила раскулачивать. Без еды и помер.

– А рука?

– Видать, грозил кому-то, когда отходил. Так и закоченел, тыча в никуда.

Гриша обнаруживает в толпе мать – Александру Ильиничну. Подходит, прижимается к ней:

– Мама, а что, дед Илья – враг народа?

– Ты, сын, запоминай всё, но на людях помалкивай… – говорит она, присев перед мальчиком, как бы запахивая его одежонку, и глядя в широко раскрытые глаза ребёнка.

Конец июня 1941 года. Перед Ровнянским военкоматом. 44-летний Матвей Михайлович Середа. Жена Александра с двухгодовалой дочкой Галей на руках. Рядом 14-летняя Рая и 16-летний Григорий.

– Батя, забери и меня на войну.

– Ты, Гришка, не выдумывай. Одним мужиком в семье остаёшься. Были б сёстры старшие здесь – ещё ладно, но до них далеко. Ксения вообще где-то в Грузии. Так что младшие под твою защиту остаются. Да и война не сегодня, так завтра кончится. Погоним немца – не впервые.

Сюжет стихотворения «Вольные Луки». Август 1941 года. Хутор Вiльны Луки недалеко от одноименного ж/д-полустанка, окрестности села Ровного Кировоградской области УССР. В хату, где Александра Середа и дочка, вваливается немец. Рявкает что-то грубо. Маленькая Галя начинает реветь. Солдат хватает её за руку, поднимает рывком, перехватывает за ноги и пытается ударить ребёнка головой о печь. Но мать кидается орлицей, выдёргивает девочку у врага, выскакивает на улицу и убегает в подсолнухи. Следом раздаются хохот и автоматная очередь.

30 октября 1941 года. Дорога на Ровное. Километра четыре от Кировограда. В стороне от грунтовки – ставок-пруд. Григорий и ещё пара спутников рыбачат. Внезапно от дороги доносятся выстрелы. Ребята бросают своё занятие – бегут на звук. Приближаясь, проявляют осторожность: подбираются к дороге, пригнувшись.

Там возле оставленных Красной Армией противотанковых рвов идёт массовая казнь. «Более 1000 советских мужчин, женщин, детей и стариков. Мужчин и женщин группами по 16-20 человек, раздетых, подводили ко рву и автоматами в затылок расстреливали. Стариков и детей резиновой палкой били по голове, после чего сбрасывали в яму. Младенцев и малышей 2-3 лет живыми бросали в яму» (послевоенное свидетельство жительницы Кировограда Игнатьевой).

Титры: «За почти 2,5 года немецкой оккупации только в Кировограде были казнены более 72 тысяч человек из числа военнопленных и гражданского населения. Так, из 4016 евреев выжили 46. Свыше 52 тысяч молодых людей были угнаны в Германию в качестве рабов-остарбайтеров».

Конец июля 1943 года. Ровное. Двор Михайлы Середы. Заходит молодой полицай, стучит в дверь хаты. Открывает Григорий:

– Чего тебе?

– Слухай, Гриня. Пусти в хату. Разговор есть.

– Говори тут. Хоть мы и одноклассники, а лучше на людях. Да и дед хворает чего-то.

– Как хочешь, – снижает голос до полушёпота. – Облава будет. На молодых. Будут на работу отправлять – в саму Неметчину. Так что вы с сестрой поберегитесь. Лучше отсидитесь на хуторе – туда не полезут: партизанов боятся.

– А ты хозяев своих не боишься? Пришёл такой и всё мне рассказал. Узнают – не помилуют.

– Ты ж не выдашь. А то и зачтётся потом, когда Советы верх возьмут. Или не знаешь, что зимой немцам в Сталинграде досталось.

– Ладно, бывай, замолвлю слово, если что… – а когда шуцман уходит, продолжает. – Не шлёпнут тебя, а повесят.

Конец апреля 1944 года. Ровнянский военкомат.

– Что ж, Григорий, установлено, что под немцем ты не ползал, поручения партизанские выполнял исправно. Так что достоин быть бойцом Красной Армии и в её рядах гнать врага с Советской Украины. Служи, солдат.

Титры: «В течение следующих 10 месяцев Григорий Матвеевич Середа был награждён тремя медалями «За отвагу» и орденом Славы III степени.

6 сентября 1944 года, на тот момент территория Румынии. «Наградить стрелка 1 стрелковой роты, гвардии рядового… за то, что он при отражении немецко-венгерских контратак в районе высоты 1316 (Трансильвания)… уничтожил 6 вражеских солдат», – медаль.

2 октября 1944 года, венгерская часть Трансильвании, возле села Берестелки (ныне жудец Муреш в Румынии). «Наградить телефониста взвода связи 1 стрелкового батальона, гвардии рядового… за то, что он… исправил 4 порыва линии связи, а при отражении контратак противника из своего личного оружия истребил 4 неприятельских солдат», – медаль.

9 января 1945 года. Дивизии 2-го Украинского фронта переправились на западный берег реки Грон, правого притока Дуная, и отбросили немцев и мадьяр, закрепившись на Гронском плацдарме и обороняя его до 24 февраля включительно. Чем обеспечили ликвидацию окружённой в Будапеште группировки противника.

11 января 1945 года, на тот момент территория Венгрии, возле городка Барт (ныне словацкие Бруты). «Наградить ездового взвода снабжения 1 стрелкового батальона, гвардии рядового… за то, что он под сильным артиллерийским огнём врага подвёз непосредственно на передовую линию фронта 4 раза боеприпасы, а на обратном пути вывез 10 раненных бойцов», – медаль.

«Баллада о Середе» реконструирует события того дня, включая вероятное знакомство героя с будущим писателем Олесем Гончаром, к тому времени отучившимся в институте, побывавшим в плену, но с тех пор награждённым двумя «отвагами» (всего за войну у него набралось три «За отвагу» плюс два ордена).

В разговоре Середы и Гончара упоминается первая:

«Несмотря на ураганный артиллерийско-миномётный огонь противника, тов. Гончар своевременно обеспечивал роту боеприпасами, что дало возможность отразить 12 контратак и уничтожить 6 огневых точек противника. 21 августа 1944 года противник открыл сильный артиллерийско-миномётный огонь по нашим позициям, в результате чего подвозить пищу личному составу стало невозможным. Тов. Гончар на себе в термосах ползком обеспечил пищей личный состав роты».

13 января 1945 года, Бартский пятачок, Олесь Гончар. «Наградить гвардии старшину 2 минроты Гончара Александра Терентьевича за то, что в ожесточённых боях при отражении контратак врага в районе села Барт… подвёз под сильным огнём врага 3 раза боеприпасы на огневую…», – третья медаль писателя.

Спустя несколько дней на 1-м Украинском фронте – в Польше. Сюжет стихотворения «Паром через Одер». Ночь на 24 января 1945 года. Возле селения Шайдельвитц, южнее городка Бриг (ныне польский Бжег – Brzeg). Отец Григория, Матвей Михайлович Середа, повозочный легкопереправочного парка 55 инженерно-саперной Висленской бригады. «Беспрерывно целую ночь подвозил верхнее строение для наводки 8-тонного парома. Работы производились под огнём противника… Благодаря этому живая сила и техника 13 стрелковой дивизии 32 стрелкового корпуса была переброшена на левый берег реки Одер, где и создала плацдарм», – медаль «За боевые заслуги».

Снова 2-й Украинский. Кровопролитные позиционные бои на Гронском плацдарме продолжались более месяца. Затем, перебросив туда с Западного фронта танковую элиту и гренадёров, немцы начали операцию «Южный ветер».

Февраль 1945 года. Бартский пятачок. «17 и 18 февраля 1945 года в районе Барт противник наступал крупными силами пехоты и танков на наши оборонительные рубежи. Товарищ Середа, стойко защищая свой рубеж, не уступая ни на шаг, гранатами и огнём винтовки, в рукопашной схватке, уничтожил до 11 немецких солдат. Противник переходил шесть раз в атаку, и всё-таки т. Середа оставался на своём рубеже», – орден.

Из воспоминаний: «Два немецких танка с отрядом автоматчиков прорвались к командному пункту командира 222-го гвардейского полка подполковника Ходжаева Хашима Саидовича. Организовав оборону, офицер с гранатой в руках выскочил из окопа и подбил немецкий танк. В то же мгновение брошенная из другого танка граната взорвалась под ногами Ходжаева, и он погиб».

17 февраля 1945 года. Бартский пятачок. Олесь Гончар. Дневники. Проснулся от попадания снаряда в дом, где ночевал. Выворотило стену – не ранен. Отправился на лошади на огневую – лошадь убило. Добрался до позиций – там только что отбили атаку «тигров». Стал подвозить снаряды миномётчикам. Когда из строя выбыл командир второго расчёта, Гончар занял его место и метким огнём отразил семь вражеских контратак, разбив два вражеских пулемёта и истребив более полутора десятков гитлеровцев. Был представлен к ордену Красной Звезды, но в штабе переправили на Славу III степени.

24 февраля сражение на плацдарме завершилось отступлением. Сначала за Грон отошла соседняя дивизия – в наказание за это несколько офицеров подверглись расстрелу прямо на берегу, а после вынуждена была оставить правый берег и 72-я Красноградская. Обратно советские войска вернулись уже в марте.

Баллада

Посвящается павшим и выжившим

Брат матери – Григорий Середа.

Мы в жизни не встречались никогда.

И для меня он – лишь парнишка бравый,

на чьей груди ещё не орден Славы,

но уже три медали «За отвагу»,

что заслужил, стремясь, как все, к рейхстагу.

На фото с фронта – дата и «От брата».

День пятый, месяц май, год 45-й.

Мой дядя – в центре. Вовсе не атлет.

Ему ещё немного – двадцать лет.

Шестнадцать только стукнуло в тот год,

когда военный начался отсчёт, —

и наши отступали без него,

непризывного дяди моего.

***

Вернулись же назад в сорок четвёртом —

и вышибли гостей незваных к чёрту

с земли Кировоградской в январе.

И вот весной в апреле на заре

встал в строй со всеми вместе и Григорий.

Враги бежали с Родины, а вскоре

в Румынии 6 сентября

он доказал, что в армии – не зря.

Его полк номер 222

сражался в Трансильвании. Слова

приказа наградного лаконичны:

за сутки застрелил гвардеец лично

при отраженьи вражьих контратак

шесть единиц противника. Итак,

за это был «Отваги» удостоен

сын Украины – храбрый русский воин.

Но месяца не минуло – второй

солдатский подвиг совершил герой.

2 октября у Берестелки,

венгерского селенья, перестрелки

переходили в боестолкновенья,

да только замер фронт – до наступленья:

6-го лишь рванулся он вперёд.

Что же до дяди, Середа во взвод

связистов угодил – сослал комроты.

Телефонистом. Чтоб отбить охоту

от удали мальчишьей, наконец:

тягай, мол, провода, лихой боец.

А те ведь вдруг имеют свойство рваться:

от артогня, бомбёжек авиации.

Опять же фрицы и мадьяры те же,

заметив провода, их сразу режут.

Короче, в передряге роковой

погряз и здесь везучий рядовой —

четырежды он рисковал собой.

Ползком, подчас под бешеной пальбой,

что по нему противником велась,

Григорий, восстанавливая связь,

и поврежденья сращивал, как мог,

и недругов отстреливал. Итог —

четыре немца – вписан был в бумагу.

И вновь – медаль. Другая «За отвагу».

***

При всём при том – ни одного раненья.

Ни до, ни после. Смерть-старуха тенью

вертелась возле – и людей косила

со всех сторон. Но дядю Гришу сила

какая-то спасала: может, даже

молитвы его мати – бабы Саши.

Как знать, наверно, просьбы к небесам

услышали спецы по чудесам,

архангелы которые, и вот

в победоносный 45-й год

герой наш не шагнул – вкатился сходу.

Как ездовой! Снабженческого взвода!

Но, вероятно, всё ж таки комбат

бойца охолонил: «Давай-ка, брат,

не суйся больше в пекло без приказа,

а повози пока боеприпасы…»

Да, командиру ведомо, как лучше.

Тем более что сызмальства приучен

Григорий к лошадям был, да и батя

Матвей Михалыч воевал в сапбате

повозочным – ответственным за грузы

сапёрные и прочие обузы.

Но на другом Украинском – подале,

и даже удостоился медали

за переправу через Одер в том же

последнем январе войны. И может,

слыхал про сына от других солдат:

молва и слава сквозь фронты летят.

***

В те дни полк Гриши бил врага при Барте,

(название – в венгерском варианте,

словаки же и по сию минуту

всю эту местность именуют Бруты,

а изначально – Бурты, борти, ульи).

Роились только там не пчёлы – пули,

да гибель разносили по посёлку

фашистские фугасы и осколки.

9-го его оставил враг,

но рвал назад: тараном контратак

два месяца пробить пытался брешь

в кольце, что окружило Будапешт.

Гвардейцы же держали оборону,

закрыв собой правобережье Грона,

замёрзшего дунайского притока.

Шёл третий день. Противник бил жестоко,

садил из миномётов по квадратам,

и без конца немецкие granaten

плацдарм крушили, сажу, снег и грязь

мешая с кровью. Но в ответ велась

стрельба контрбатарейно. В сей дуэли

боекомплекты на глазах пустели.

И вот мой дядя честь по чести правил

запряжкой пароконной. Сидя браво

на передке снарядами гружённой

подводы, он порой мечтал мажорно

о рiдном Рiвно, одров вскачь гоня.

Ведь не в миноре же в пылу огня

грустить о неизбежном завтра счастье?

***

Там передых случался столь нечасто,

что оглушал внезапной тишиной,

вдруг ограждавшей от войны стеной.

Но после вновь сменялся мясорубкой,

и плыл вдоль русла Грона запах трупный,

и в ротах человек по 20-30

от штатных списков оставались биться.

А павших замещали новобранцы,

ещё только учившиеся драться.

Работал полевой военкомат

и присылал «зелёных», но солдат —

из угнанных в Нiметтчину парней,

горевших местью, закалённых в ней.

Сбежавшие из рабства в полной мере

к коричневой чуме свой счёт имели.

Григорию же как бы повезло:

когда трясли облавой их село,

он вовремя успел уйти на хутор.

Предупредил в последнюю минуту

каратель местный, сохший по сестре

и с детских лет бывавший в их дворе.

Решил помочь, на будущее ладя.

Так остарбайтером не стал мой дядя.

Не в рабский труд, а в ратную работу

судьба его готовила – в пехоту.

***

На шорох сверху правый прянул вбок,

но левый конь сдержал чужой рывок

и с храпом вздыбился, а следом грянул взрыв,

удачно ничего не повредив.

Убило б лошадь, поломало б ось —

конец извозу: груз бы здесь пришлось,

наверно, бросить. Прилетело б в ящик,

чистилище б разверзлось в настоящем.

С шикарною воронкой, может быть.

А хоронить? – чего там хоронить?

Но всё ж таки костлявая опять

не захотела удальца прибрать,

притом что был он в полной её власти.

Помимо прочих рот в гвардейской части

имелась миномётная. И к ней

ривнянский хлопец понужал коней.

Стремительно дорога сокращалась,

но параллельно превращалась в малость

и вероятность на закате дня

не сгинуть в пекле плотности огня.

Враг бил совсем свирепо, и снаряды

его ложились даже слишком рядом.

А не попали. Финиш. Холм объехав,

воз скрылся между складками рельефа.

Какой-то старшина из арткоманды

спешил навстречу с воплем: «Шиш им в гланды!

Мы думали, шо всё – тоби кинец!

А ты зумив! Ох, добре, молодец!

Зараз разгрузим. Покури пока».

– Ни, командир, не треба огонька, —

отрезал вдруг Григорий. – Ну и тир тут.

Трусит всего. А, може, краще спирту?

***

– Найдём и спирт. В землянке наготове.

Хохол никак? Видповидал на мове.

– Кировоградский. Гриша Середа.

Там чаще русский. Если в городах.

В селе ж у нас не мова – этот… суржик.

Учитель в школе объяснял. К тому же

отец вообще с воронежских Серед.

А мати – та Вербицкая, как дед.

– Ты дивись, шляхтич шо ли чи казак?

– Ну, а я знаю? Помер – не сказал!

– Давно вже вмер?

– Да в голод – в тридцать третьем.

Назло, увы…

На этом междометьи

беседа прервалась – и не пришлось

продолжить откровение про злость.

А дед Илья не перенёс обиды

на власть, что раскулачила, как гниду

зловредную: изъяла трёх коров,

лошадок пару, прочее. Суров

был приговор. Сынов, семью сослали

в Сибирь, за Обь, в неведомые дали.

И возмущённый тем старик Вербицкий

есть отказался – в камере милиции.

В голодомор! Охрана его пайку

с неделю, видно, жрала без утайки.

И потому – без пищи и леченья —

он попросту угас от истощенья.

***

Вот только было совершенно ясно,

что вспоминать про дело то опасно,

толкуя панибратски с посторонним.

Григорий и смолчал. Пока патроны,

снаряды, мины выгружали, соткой

он фронтовой ожёг гортань. Да сводку

успел узнать от Совинформбюро,

и требовалось прочь катить. Парок

шёл изо рта – морозило под вечер,

смеркалось по-январски скоротечно.

Но тут уже знакомый старшина

предложил взять и раненых. Страна,

мол, не забудет. Да и то сказать,

не воздух же теперь везти назад.

Пока их помещали на подводу —

троих тяжёлых – дядя мимоходом,

раз трогать ещё было не пора,

окликнул непоседу… Гончара.

Олесем, оказалось, того звали.

Представился полтавским. Две медали

имел, как и наш Гриша: две «Отваги».

Про первую шутил сам, шо за фляги.

За термосы с горячим: «Борщ чи щи…» —

что на горбу геройски притащил

он по-пластунски под обстрелом в роту:

«Да трохи огурцов для миномётов».

– Ну всё – кати. Даст бог, ще перетнуться

дорижки наши. Як казав Конфуций.

В ночи – проидешь. Да гляди – воронки.

Хоч кони бачат теж, колы без гонки.

– Прощай и ты, Олесь.

***

Всю эту встречу

я, каюсь, выдумал, хоть быть могла, конечно.

Не верю, что не виделись ни разу

Гончар и Середа. В одних приказах

фамилии стоят их по-соседски.

За сутки дядя мой четыре ездки

осилил – это тонна и с лихвой,

да десять раненых привёз с передовой.

А будущий писатель многокнижный

спустя два дня свершил всё то же трижды.

Их подвиги, как будто, в полушаге.

И оба вновь представлены к «Отваге» —

по три медали стало. Ну и к марту

за героизм при обороне Барта

за Гронский пятачок, за берег правый

солдатскую награду – орден Славы

начальной, третьей степени пока

оформил им уж новый комполка,

сменивший прежнего, погибшего отважно

тогда же в страшной схватке рукопашной.

Семнадцатого февраля, в субботу,

отборные дивизии пехоты

и танковые группы «Фельдхернхалле»

ударом мощным вдруг атаковали

плацдарм советский в час перед рассветом.

Германцы план назвали «Южным ветром».

Но «ветер» чуть не сдулся: среди грязи

и техника, и гренадёры вязли.

Погода поработала отрадно.

Оттаявшие водные преграды

не позволяли миновать их наспех.

А главное, опять стояли насмерть

бойцы и офицеры, ад изведав

за восемьдесят суток до Победы.

***

События пошли круговоротом:

то «тигры» в лоб, то авианалёты.

Шесть раз в окоп, где дрался дядя Гриша,

фашисты норовили влезть – не вышло.

Гранатой, пулей, кулаком, прикладом

винтовочным – он свой рубеж, как надо,

оборонял. И ни единый гад

не смог пройти. Одиннадцать солдат

убил двадцатилетний Середа,

два дня не отступая никуда.

Гончар про ту же бойню на реке

рассказывал подробней в «Дневнике».

Писал, что разбудила канонада.

Потом по дому жахнуло снарядом.

Не завалило – цел и жив с утра.

«Открыл глаза: светло. В стене – дыра».

На огневую поскакал попозже,

но вышло, что пешком: убило лошадь.

Узнал на батарее: спозаранку

по балке к ним прорвалась группа танков

и стала с ходу блиндажи утюжить.

Подбили пару. А десант их тут же

закидан был гранатами. Суббота

кроваво стартовала, и без счёта

рыча валили «тигры» – в ряд не в ряд.

Как оказалось, было шестьдесят

на левом фланге. Только штук пятнадцать

смогли поджечь. Хоть если разобраться,

так это вполне сносный результат.

Страшнее то, что отступить назад

пришлось, траншеи первые оставив.

Не знал пока Гончар про орден Славы,

которым обернётся данный бой.

Но нам приказ известен наградной.

***

Добравшись до позиций сквозь обстрел,

Олесь телегу с минами сумел

пригнать. Но пал от раны комрасчёта.

На его место возле миномёта

герой и встал. Потом случилось так:

отражено семь вражеских атак,

два пулемёта взорвано, и в схватке

убито немцев полтора десятка.

Гончар за столь отважный дух и пыл

на «Красную Звезду» представлен был.

А в штабе заменили орден «Славой».

Но впереди ждала река Морава,

апрель, австрийский берег, и тогда

на грудь упала «Красная Звезда».

С шестого по 8-ое мины он

на тот плацдарм, где бился батальон,

возил водой – на всём, способном плыть.

Не подвела украинская прыть.

И сам не утонул, и роты спас —

столь по-казацки выполнив приказ.

Здесь Середу Олесь уел в наградах,

хоть и Григорий воевал, как надо.

Но выпало – как выпало. Ни разу

не мерились при мне «иконостасом»

фронтовики знакомые. Одно

всегда стояло выше: в край родной

вернулись живы – поживём и ныне.

И, кстати, не добрались до Берлина,

не расписались на стене рейхстага

ни дядя, ни Гончар. Их полк у Праги

закончил в мае добивать врагов.

После войны. Одиннадцатого.

***

И вот он – мир. Григорию во Львове

при штабе довелось служить. И, к слову,

как раз тогда туда он перевёз

родителей, сестрёнку. А колхоз

остался в прошлом. Позже с Украины

уехал Гриша, жил на Сахалине

с женою, сыном, дочерью. Но нет

уже ни с кем контактов много лет.

Поскольку умер дядя – всё же годы.

Как и Олесь Терентьевич. Природе

ведь наплевать: с деньгами ты, без денег,

пенсионер армейский, академик.

Не на войне, а значит, не суметь

ни обмануть, ни пересилить смерть.

Она явилась в девяносто пятом

и забрала с собой Лауреата

Госпремий Сталинских и Ленинских, и прочих,

общественника с кучей полномочий,

Героя Соцтруда и кавалера

различных орденов, – и всем примера:

советским и свидомым, – «генерала»

и даже записного аксакала

литературы рухнувшей державы.

Т.д., т. п., а в гроб всего лишь «Славы»

хватило бы, «Звезды» и трёх «Отваг».

Через полвека после тех атак.

***

Пока же были Барт, и Грон, и сила,

что била и давила, и крушила.

Уж в первый день фашистского рывка

вкатили танки на КП полка.

И командир его Хашим Ходжаев

подбил один гранатой. Но ужалил

таджика-подполковника второй:

погиб от взрыва офицер-герой.

Неделю продолжался «Южный ветер».

Ключом к плацдарму городок Камендин

являлся. Здесь бои за каждый дом,

как в Сталинграде, развернулись. Гром

орудий рвал ушные перепонки.

А через реку, лёд ломая тонкий,

на левый берег от немецких танков

шли доблестной дивизии останки.

Да, уходили. Плача, стиснув зубы.

Да, уходили. Тысячами трупы,

свои и вражьи, тлели возле Барта.

Да, уходили. Чтоб вернуться в марте.

Когда на запад неостановимо

покатится советская лавина.

***

Мне повезло, что человек я – мирный.

Не агрессивный, даже не настырный.

Но в детстве часто, как и все, впрочем,

вживался в подвиги. И днём, и ночью.

17 лет прошло после Победы,

когда родился я во вторник, не в среду.

Хоть мог и вовсе этот свет не встретить,

если бы дядю смёл «Южный ветер».

Случись, не выжил бы дядя Гриша,

и в мире б всё по-другому вышло.

Семья не выбралась бы во Львов

и, может, сгинула без следов

в послевоенные голода.

А меня б не было никогда.

То есть, обязан, пока не помру,

я и Григорию, и Гончару,

и миллионам живых и павших,

не только своих, но и не наших,

за животворную эту связь,

что не ослабла и не порвалась.

Вот почему теперь я песню понял

про «всё, что было не со мной, помню».

Паром через Одер

Матвею Михайловичу Середе

Был тот путь очень долгим,

но не дался быстрей бы.

Отступали до Волги.

Наступали до Эльбы.

•••

Сорок месяцев кряду

километры ломая,

через ад Сталинграда

до победного Мая

дед не ради награды,

но крестьянски упорно,

шёл в составе бригады

инженерно-сапёрной.

Нет, не полз по-пластунски,

не бросался в атаку

и не рвался по-русски

в рукопашную драку,

хоть и так заработал

пусть медаль, а не орден,

за свой труд для пехоты —

за паром через Одер.

•••

Фронт, январь сорок пятого.

Огрызался кроваво фриц.

А дед ездки наматывал

у селения Шайдельвитц:

их команде повозочной

очень важное дело

поручили в тот час ночной —

под огнём артобстрела.

В темноте не видать ни зги —

лишь разрывы и вспышки.

Страх приказывает: «Беги!!!»

Только сердце не слышит —

метрономом стучит оно.

Мозг по венам ярёмным

заклинает рукам одно:

«Берег требует брёвна!»

•••

Чтобы двинулся фронт вперёд,

ждут и Ставка, и командармы

переправы стрелковых рот

для созданья плацдарма.

На бумаге, морзянкой, ртом —

есть приказ, и всё будет ровно.

Правда, дед знает лишь о том,

что нужны эти чёртовы брёвна.

Знает дед. Но не ведает конь,

для чего его среди ночи

гонят вновь и вновь сквозь огонь,

понужая тяжесть волочь им.

Мерин ржёт, как не ржал вовек,

а сквозь грохот разрывов тихо

просит ласковый человек

почекати до передыху.

•••

И скотина сквозь «не могу»,

доверяясь спокойствию деда,

тянет брёвна, чтоб на берегу

околеть, не дожив до Победы.

Может, дед и в последний час

вспоминал про этот их подвиг:

«Та медаль – для обоих нас.

Ты прости меня, коник».

Вольные Луки. Кировоградщина

Александре Ильиничне Середе

Полустанок Вiльны Луки

прячется у горизонта.

Тот ставок, что перед нами,

пруд по-русски, – без названья.

По дороге же налево

будет хутор малолюдный,

до войны – в тридцать девятом —

родилась там моя мама.

В сорок первом пришли немцы

и её чуть не убили.

Она сильно испугалась,

когда фриц вломился в хату,

разрыдалась, а германец

девочку схватил за ножки

и ударить собирался

головой о печку. К счастью,

её мати – баба Шура,

выхватив ребёнка, в поле

убежала. Я немецкий

ненавидел сам с рожденья —

генетически, хоть позже

попривык лет через тридцать.

Искупление невинности

Поэма-фэнтези в 12 частях с прологом

Пролог

Я, кажется, терял уже

тебя лет двести или триста

назад – без разницы.

Сюжет

таким же точно был: за льдистой,

прозрачной плоскостью стекла

(скорей, слюды) белым-бела

стелилась сонная равнина.

Я грезил в окруженьи книг,

и пальцы сами мяли глину

в надежде воссоздать твой лик.

Тогда ты не вернулась.

День

за днём и ночь за ночью мимо

мелькали краски, звуки, тень

времён, несущихся незримо

сквозь стены замка.

Колдовство

не помогало, и родство

сердец, отчётливое ране,

скончалось как-то поутру.

И, чувствуя себя на грани,

я знал, что вслед за ним умру.

Так и случилось.

В сопряженьях

миров сменилась параллель.

Мы возвратились отраженьем

самих себя.

И акварель

всё той же белой-белой жути

лежит меж нами перепутьем,

почти неодолимым.

Всё же,

с непогрешимостью совы,

гляжу в окно, в котором, может,

ты приближаешься.

Увы…

Часть 1

Всё те же три столетия назад

мне нравилось будить тебя.

Я помню

фамильный замок, анфиладу комнат,

возню служанок, двери залы, за

которыми в дремоте будуара

лежала ты, раскинувшись истомно

на шёлковых подушках, и глаза

ещё закрыты были. Звук удара

двенадцатого полдень означал,

и я касался твоего плеча.

Но ты не просыпалась. Мне порой

случалось ждать покорно, простодушно —

и, сидя рядом, забываясь, слушать

напев дыханья, гибельной игрой

волос волны изысканно забавясь,

одной ладонью милую макушку

лаская изумлённо, а второй —

батист лица. Засим влеченья завязь

выплёскивалась чисто: ты во сне

себя навстречу открывала мне.

Мы это проходили бездну раз,

распахиваясь пропастью друг в друга,

отождествляясь жадно, до недуга

безумия восторженного. Нас

одна лишь смерть разъять могла, хоть, впрочем,

она всегда шарахалась с испугом

от карих междузвучий наших глаз:

калика перехожий как-то ночью

тебе и мне уверенно предрёк

удел уйти, самим назначив срок.

И торопиться было бы смешно,

но, как ни странно, мы, увы, спешили

и с шалой одержимостью грешили

напропалую, дерзко. За одно

мгновенье страсти прожигали годы,

не веря в предсказанья чьи-то или

не научась умеренности, но

сие легко сходило с рук. Природа,

сведя нас вместе на Земле, никак

не осуждала столь безбожный брак.

И, видно, в упоении своём

мы, право, были истинно невинны,

как два комка той первородной глины,

что стала Человечеством. Вдвоём

мы были счастливы, а значит, были святы.

Обыденность с извечною рутиной

нас не касалась вовсе. Про неё

нам вспоминалось только на проклятых

официальных выездах: ведь в свет

обязывал являться этикет.

Тогда мы собирались. Сотня слуг

измотанно металась по феоду,

тряся оброк с вассального народа,

налоги изымая: недосуг

подобным заниматься было прежде.

И лишь через неделю скороходы

отборные, спеша, срывались вдруг

в дорогу, что тянулась долго между

столицею и замком, всякий раз

неся письмо с набором нужных фраз.

Часть 2

Ты не любила маеты карет.

Поэтому на тракт отправив ране

казну, возы с провизией, с дарами

в сопровожденьи челяди, вослед

обозу с незначительною свитой

и сами через сутки – вечерами,

как правило, снимались. А рассвет

уже встречали в скачке деловитой.

Дорога была длинной: девять дней

нам предстояло находиться в ней.

Могли быстрей, но, направляясь в град

столичный с откровенным небреженьем,

отталкивались от предположенья,

что круг придворный вряд ли будет рад

таким гостям: в глазах помпезной знати

мы блуд вершили – становясь мишенью.

Нам кости мыли – каждый на свой лад.

Любой визит в столицу был некстати.

Что говорить: когда б не государь,

от нас давно б осталась только гарь.

Король, как мог, от своры дураков

порою прикрывал спиной. Однажды

я, сам спасаясь, спас его от граждан

восставших приграничных городков.

В тот раз мы – по беспечности обидной —

в трактире порубежном пили: каждый,

причём, без свит. С десяток мужиков

ввалились с улицы, скандаля громко, видно,

со съезда вечевого: всякий год

свои дела на них вершил народ.

Не зная принца крови (в короли

он вышел спустя время лишь), пристали.

За словом – слово, напряжённой сталью

мелькнули шпаги – мужики легли,

расставшись здесь же с душами. Вот тут-то

и началась история, простая,

как медный грош: нас взяли, сволокли

в подвал тюрьмы, чуть не линчуя, будто

скотину беспородную. К утру

пророчили болтаться на ветру.

Но – пронесло. Ударили в набат.

Казнь не случилась – временно. К вечерней

молитве представителем от черни

явился недоучка-адвокат

и сообщил, робея всё же, что

мы будем содержаться в заточеньи

до полного расчёта: магистрат

постановил назначить выкуп в сто

пятнадцать фунтов золотом, – а, впрочем,

топор у палача давно наточен.

Здесь августейший узник обалдел:

отец-король удавится скорее,

чем бросится платить. С тоски дурея,

принц крови запил. Груз забот и дел

достался мне: своей казной от казни

я откупил обоих. Батарея

пустых бутылок отошла в удел

историков двора: музей-заказник

в тюрьме создали через десять лет,

когда мятеж огнём свели на нет.

Часть 3

Однако в широте монарших плеч

не чувствовалось вечности. Фортуна,

вообще, любитель фортеля. На струнах

судьбы не только пальчик, но и меч

шалит с успехом. Так что приходилось

быть начеку: лучась улыбкой, втуне

держать и блок. Тоска столичных встреч

выматывала жутко. Но немилость

попов была серьёзней: те – без слов —

давно под нас таскали связки дров.

Мой грех был очевиден: атеист.

Тебя же просто полагали ведьмой.

Действительно, ну как могли посметь мы

не жаловать фанатиков? Ведь чист

был замок наш от слуг господних: как-то

я откровенно объявил, что впредь мой

приют закрыт для них. Лишь органист

оставлен был: не то из чувства такта,

не то, что предпочтительнее, из-за

очередного твоего каприза.

Святошество вело страну в тупик:

дыханье буден отдавало адом.

По городам молельные бригады

кострами ублажали божий лик,

вгоняя в страх не только слабонервных.

Доносы и доносчики, как гады,

плодились, расползаясь: еретик

был даже тот, кто не решался первым

сам стукнуть церкви на еретика.

Но нас пока не трогали. Пока…

Конечно, за покой платилось всем:

и Папе, и коллегии Синода,

и сволочи помельче. Но свобода

дешёвой не бывает. Вместе с тем,

как сюзерен, я помнить был обязан

не только о тебе. Круги природы

незыблемы в банальности проблем:

рожденья, смерть, крестины, свадьбы —

праздник

любой с попом вершился. И феод

имел, хоть отдалённый, но – приход.

А что до ведьмы – ей ты и была.

Сердца тревожа карими глазами,

мятеж мутила в душах, так что сами

собой они итожились дотла

уже бессильно, без сопротивленья.

Взметая вороными волосами

искр россыпи со смерчем пополам,

сумела бы в пожаре вдохновенья

спалить, наверно, замок весь. Огонь

наружу так и рвался: только тронь.

И даже пусть наш полный света путь —

судьбы в судьбу – пролёг буквально сразу.

Но если ты сердилась, метастазы

отчётливого страха драли грудь.

Зрачки пронзали, будто убивали

на месте, низвергая до экстаза,

до судорог. Чтоб шею не свернуть,

я сам же подвергал себя опале.

Но как спасёшься, если суждено?

И шея была сломана. Давно.

Часть 4

Шёл тысяча шестьсот какой-то год

от богорождества по счёту мира,

который инкарнировал нас. Сиро

октябрь дотлевал. Гоняя взвод

своих рейтар по вязкой грязи плаца

сквозь занавесь дождя в одних мундирах,

чтоб служба не казалась мёдом, рот

в командном оре раздирая, братца

я матом поминал, поскольку он,

забыв о деле, укатил в притон.

Он, а не я, носил гвардейский чин.

Мне ж только подменять его нечасто

случалось. Таковы законы касты:

служил в войсках лишь старший из мужчин

родов высокой крови. Те, кто – младше,

не призывались вовсе, но участье

в войне принять могли, явив почин

патриотизма, скажем пышно. Брат же

порой и в годы мира слал гонца,

прося явиться – памятью отца.

И вот я стыл, пропитываясь вдоль

и поперёк слепой осенней влагой,

на полигоне, ради чести флага

фамильного страдая, в думах, столь

не подходящих к данной обстановке,

а именно: о музыке, – из фляги

потягивая виски. Алкоголь

помалу расслаблял. Рейтары ловко

учебный бой кончали. Тут – трубой —

с подачи чьей-то прозвучал отбой.

Я оглянулся. От дороги брат

верхом и в окружении охраны

галопом приближался. Слишком рано

он нынче возвращался, на мой взгляд.

Почувствовав тревогу, я навстречу

ему направил одра, протараня

кусты бурьяна хлёсткого, подряд

в уме перебирая быстротечно

причины братьей спешки. Лишь одна

могла быть верной: началась война.

Мысль подтвердилась: скоро суток семь,

как силы неприятеля ломили

в пределы королевства, милю к миле

осваивая в натиске, совсем

подмяв под лапу замки побережья

по тупости изнеженных извилин

владельцев их, что вборзе смылись все,

не оказав отпора. Так, небрежно

скатившись к панике, а там – поддавшись ей,

страна лишалась четверти своей.

Спасая положение, престол

в порядке срочном выдвинул заслоны

гвардейского резерва. Но филоны

в генштабе – величайшее из зол! —

просрали всё на свете, и противник

по-прежнему стремился неуклонно

к столице. Столь внушительный укол

заставил короля оперативно

начать мобилизацию. А брат

примчался сам, чтоб сколотить отряд.

Часть 5

Задержки не случилось: эскадрон

уже к утру рысил за мною в ставку,

бесцеремонно вспарывая давку

дорожную. На тракт со всех сторон

стекались толпы беженцев уныло.

От раненых, бредущих на поправку,

я узнавал подробности: урон

был нанесён значительный. Томила

тень неопределенности. Как знать:

давно уж, может, бита наша рать.

И всё ж таки успели. Чин штабной

мне указал позиции, и наши,

занявшись лошадьми, оружьем, кашей,

обувкой, камуфляжем, до ночной

последней стражи провозились. Я,

не вмешиваясь, лишь назнача старших,

перекусив горбушкою ржаной,

направился по лагерю. Друзья,

возможно, где-то здесь же были, но

вернулся через час ни с чем: темно.

Добравшись до шатра, внутри прилёг

и, запахнувшись в мех плаща, устало

отдался немоте бредовой: скалы,

избушка в дюнах, сосны, – но не смог

нащупать суть. Спеша за петухами,

взыграли барабаны, и настала

пора побудки армии. Восток

негромко багровел. Не затихая,

гремели хрипло глотки горнов. Ночь

с тоской строевика тянулась прочь.

Пришёл пакет от брата. В письмеце

тот сообщал, что отправляет роту,

составленную наспех из народа

обширных наших вотчин, а в конце

темнел намёк, что сам ещё не скоро

прибудет мне на помощь: орды сброда

залётного – наглец на наглеце —

болтались по феоду и разором

грозили. Только твёрдая рука

напасть сию могла унять пока.

Итак, команда поручалась мне.

Немедля, привыкая к новой роли,

я в штаб погнал посыльного (уж коли

досталось что, так отвечай вполне)

узнать о пропозициях, о слухах,

забрать приказы, получить пароли

и прочее. А сам на скакуне

поехал к маркитану: право, сухо

во фляге оказалось, – капель пять

отнюдь не помешало бы принять.

Затарясь и залив пожар внутри,

поднялся на пологий взгорок, местность

желая обозреть. Вдоль леса тесно

лепился лагерь, где-то мили три

в длину имея. Север был открыт:

сплошной простор, раздолье, неизвестность

и… неприятель. Можно было при

большом стараньи высмотреть: расшит

весь горизонт дымами – это враг

раскинул генеральный свой бивак.

Часть 6

Но вздыбился вдруг взгорок под конём,

а недра снизу отозвались гулом

и полыхнули с бешеным разгулом,

выплёскиваясь брызнувшим огнём,

распоротые вширь ударом горным.

Тут силою шальной меня взметнуло

и оземь враз – с животным вместе. В нём

дух обмер и угас – летально-скоро.

А я, своё беспамятство избыв,

потом лишь от других узнал про взрыв.

Со слов отцов обители, в чей скит

доставлен полутрупом был тогда же —

в крови и грязи, копоти и саже.

Сооружая инженерный щит,

сапёры неприятельские минный

аккорд окрест заложили, и вражьей

затеей фланг наш оказался сбрит.

Меня ж из-под 500 кило конины

извлечь сумела трудница одна —

юница милосердного звена.

Вот только кто она? – молчали все.

Не записали в суете случайно.

Само спасенье оставалось тайной,

пока я, оклемавшись, не насел

на принимавших весь поток увечных

в день той диверсии необычайной.

Послушники, как белки в колесе,

меж ранеными хлопотали в крайней

запарке, правда, на поговорить

нашли минуту, дав к разгадке нить.

Припомнил смутно самый молодой,

что вроде видел раньше ту юницу,

притом что чёткой памятью на лица

не мог похвастать. Да и ерундой

подобной заниматься в укоризну

тому, мол, чьё призвание – молиться

за край родной, измученный бедой,

за государство, за судьбу Отчизны

и за народ, что в мощи духа крут,

за героизм и бескорыстный труд.

Так вот, брат-санитар успел тогда

услышать фразу, брошенную девой.

«Спасти спасла. Глядишь, и королевой

придётся стать, как бабка нагада…»

Зацепка в чём тут – «бабка нагадала».

Теперь же вызнать требовалось, где бы

сыскать ту неизвестную в годах

и с ведовским умением немалым.

А ко всему ещё б успеть, пока

она не стала пеплом в угольках.

С опаской и оглядкой на костёр,

пророчиц и провидцев чли в народе.

Хоть из недобрых помыслов нашкодить

мог запросто какой-нибудь филёр,

явившийся к церковникам с доносом.

Те не тянули, и в любом феоде

указанных хватал христов дозор.

Судили тоже спешно: без вопросов,

когда касалось дьявольских интриг, —

и приговоры штамповали вмиг.

Часть 7

Тем временем в обитель прибыл брат.

Не из монахов, а который старший.

Он вновь возглавил наш отряд. На марше

все находились в день, когда аббат

с оказией письмо прислал, что лучше

мне стало, крепко ожил, мол, и страшно

всем надоел – пора бы и забрать.

Итог можно назвать благополучным,

гласила ободряющая весть:

всё вроде цело – ноги-руки есть.

Глава семьи и изменил маршрут,

свернув к монастырю, что в миле где-то

стоял от тракта – средь снегов. Не лето —

зима ж тянулась: уже месяц тут

я пребывал, закрытый медициной

за стенами подворья-лазарета.

Устал томиться: отдых – тоже труд,

на карантине ли, без карантина,

а зряшный если – муторен вдвойне.

Особенно – безделье на войне.

О ней мы говорили, впрочем, вскользь —

в начале встречи: тем других хватало.

Проблем и в наших вотчинах немало

поднакопилось. Точно в горле кость,

по-прежнему там пакостили тати.

Брат взялся было вырвать это жало,

да не успел: сворачивать пришлось

карательный поход, в войска скакать и,

по тяжкой моей участи скорбя,

пост командира вновь брать на себя.

Но коли я поправился – почти,

решили завершить леченье, дабы

мне поручить искать бандитский табор,

разбойников имать и проучить

огнём и сталью, пулей и петлёю.

О розысках какой-то старой бабы,

чтоб деву неизвестную найти,

и заикнуться не посмел – пустое.

Пусть выручила честно в смертный час,

ведь не корысти ради – скрылась раз.

Сойдутся звёзды – свидимся ещё.

Пока же путь иной они чертили.

Без чёткости: в лесную чащу или

в чертоги копей брошенных? Насчёт

тех шахт, где добывали соль когда-то,

ходили слухи о нечистой силе,

мол, якобы их стережёт сам чёрт

и визитёрам назначает плату.

Не денежную даже: жизнь – билет.

И выхода оттуда просто нет.

Попы не рисковали проверять,

насколько эти выдумки правдивы.

Опасно же. Потом в числе мотивов

вполне резонный был: святая рать,

признав по факту дьявольскую точку

реально существующим активом,

в баланс к себе внесла её, и, глядь,

всё выстроилось здорово и прочно.

Есть сатана, и слуги есть при нём,

которых надо истреблять огнём.

Часть 8

Для копей это, в сущности, табу

являлось суеверием охранным.

Пасть где-то под землёю бездыханно

претит что господину, что рабу.

Охотники безвестно сгинуть – редки.

Ещё страшней во мраке недр от раны

лишаться жизни, в каменном гробу

итожась на крысиные объедки

и не отпетый по канонам прах.

Но были те, кого боялся страх.

Убийцы и варнаки всех мастей,

отторгнутые обществом особы

по осени сползались в катакомбы —

поглубже от морозов и властей.

Сбивались в шайки там и от агентов

в окрестностях сигналов ждали, чтобы

сей час по получению вестей

с поверхности, не тратя ни момента,

отправиться преступною гурьбой

за будущей добычей – на разбой.

Жертв умерщвляли – не щадя людей.

Безжалостным был промысел кровавый.

А в дни войны – тем более, ведь нравы

звериные, увы, эксцесс везде,

где душегубство доброты уместней.

Грех Каинов – пьянящая отрава

созданиям, забывшим об узде

законов человечности и чести.

Он извергам не может быть прощён.

Брать пленных не входило в наш расчёт.

Хоть ближе к гротам взяли языка,

что из норы вдруг сунулся наружу.

Не мешкая его обезоружив

и рот заткнув, разведчики слегка

трофей свой оглоушили. К рассвету

доставили вполне живым, хоть стужа

жгла среди ночи, волокли пока.

И мужичок, кострищем подогретый,

без торга о какой-либо цене,

как на духу, что знал, поведал мне.

Так, рассказал, что в схроне подлецов,

укрытом в соляных тоннелях, двадцать

головорезов начали сбираться

в набег. И моя горстка удальцов,

лишь дюжина всего, но ветеранов,

прошедших пару-тройку операций

(брат выделил проверенных бойцов),

внезапностью злодеев, как баранов,

могла ошеломить, ударить в лоб

и перебить, не баловали чтоб.

Лихим донельзя, впрочем, данный план

признали остальные на совете.

Мол, больно прост: противники – не дети,

а то и не сработает капкан.

– Опасно полагаться на удачу, —

с улыбкой рассудительно заметил

видавший виды старший ветеран, —

врага не уважать, порою, значит

бросаться безоглядно смерти встречь

и самому сражённым трупом лечь.

Часть 9

Оставив с коноводом лошадей,

мы поспешили дальше в путь на лыжах,

дабы успеть занять по склону ниже

портала штольни штабель из жердей,

сухих стволов и старой шахтной крепи.

Шесть человек в засаду сели в нишах

с боков от входа, остальных людей

укрыли за древесной свалкой цепью.

Им выпало начало – первый акт:

вступить с двадцаткой хищников в контакт.

Что банда под землёю до сих пор,

поведал снег – был девственно не топтан,

как если бы никто, тем паче, оптом,

не покидал с рассвета здешних нор.

Нам, безусловно, тоже полагалось

не выдавать присутствия, и тропы

к позициям петляли там, где взор

чужой не мог увидеть даже малость

следов, идущих мимо. Вечер же

всё спрятал окончательно уже.

Внезапно из пещеры чья-то тень

скользнула в ночь, а после голос тонкий

во тьме раздался: «Выходи, подонки!

Пощупаем богатых, коль не лень».

Тут сквозь разрывы в облачности месяц

рассыпал свет свой серебристо-звонко:

отпрянул мрак, Луна вернула день,

пусть коротко, всего минут на десять.

Но этого хватило для того,

чтоб оценить явившихся врагов.

Фальцетом звавший всех наружу тать

предстал по факту рожей бородатой.

С его-то тембром запросто кастрата

в горлане удавалось угадать.

Такой опасным вряд ли был – не воин,

зато, наверняка, ума палата:

вести способен небольшую рать

и роли главаря вполне достоин.

А прочие, что выбрались за ним,

казались все бойцами, как один.

– Тот бородач нужней пока живьём, —

шепнул я по цепочке, – бейте в ногу.

А когда группа двинулась в дорогу,

сам крикнул ей в упор: – Куда ползём?

Сигналом общим прозвучала фраза:

разбойники замешкались немного

на спуске незадачливом своём,

и шесть фузей извергли пули сразу,

и каждый выстрел точно цель сразил —

брат избегал на службу брать мазил.

Четырнадцать преступников назад

метнуться попытались, но и с тыла

вторая наша часть по ним палила,

и вот ещё полдюжины лежат.

Оставшиеся семеро и евнух

огнём всё же ответили, но сила

солому ломит. Отыграл отряд

без суеты сражение, плачевно

для лиходеев завершив урок.

И лишь кастрат исход отсрочить смог.

Часть 10

Держался бодро раненный вожак.

Достойно, хоть достоинства мужского

лишился рано – в детстве. Рос рисковым

парнишкой и украсть был не дурак.

Однажды, правда, допустил погрешность:

на берегу стащил у рыбаков он

улова чуть – поймали. Били так

жестоко, что отшибли и промежность.

Зажили позже кости и лицо,

а между ног отсохло – стал скопцом.

И злобу с тех времён на всё и всех,

возможно, затаил. Затем, взрослея,

вместо добра в себе её лелеял,

раз не сумел познать любви утех…

…Кряхтя от боли, пленник не пытался

давить на жалость. Исповедь злодея

мы принимали молча – без помех.

Пусть говорит, пока пеньковый галстук

на шее не затянут палачом,

хотя б и речь звучала ни о чём.

По делу допросить бородача

успели раньше. Банд других не знал он.

Или соврал. В раздумьях я по залу

подземному отправился. Свеча

в подобранной горняцкой старой лампе,

горя в руке поднятой, помогала

увидеть своды шахтные. Журча

в тиши, ручей за каменною рампой

размыть старался рыжий монолит,

как утверждали книги, сильвинит.

Лет сто тому здесь вырубали соль

другого цвета: белую – для пищи.

Приправу к овощам, консервам, дичи.

Но за два века поиссякли столь

бесценные запасники природы.

Хотели глубже рыть. «Блажен, кто ищет», —

напутствовал отважных сам король.

Пропали. Спустя годы мимоходом

весть докатилась, что взорвался там

рудничный газ, как будто бы, – метан.

Один несчастный сразу не погиб,

смог выбраться наружу и записку

черкнул перед кончиной…

…Где-то близко

сквозь мрак за кругом света булькнул всхлип.

Похоже, человечий. Женский даже.

И шёпот – «Помоги…» Пригнувшись низко

на звук мольбы, я глянул под изгиб

пласта, что вспыхнул пламенем оранжа

в мерцаньи лампы: тьме наперекор

блеснул слезой оттуда чей-то взор.

Кто и за что? – нелепо было лезть

к едва спасённой узнице с докукой.

Распутав незнакомке ноги-руки,

нести предложил бедную. Но честь

она такую жестом открестила —

пошла сама. На вид – с трудом и мукой.

А оказалась скорою на месть:

узрев кастрата, мою шпагу с силой

вонзила в лоб мерзавцу. Экс-главарь,

кривя ухмылкой рот, издох. Как тварь.

Часть 11

Вонзила шпагу! И причём мою!

Я и не понял, что обезоружен

ободранной, чумазой и к тому же

измученной девчонкой, на краю

погибели вот только лишь висевшей,

минутой прежде бредшей неуклюже

и спотыкаясь. Право, прыть сию

и ловкость демонстрировать успешно

могла бы, выступая в шапито —

под дробь литавр и публики восторг.

И всё-таки: «Убила-то к чему?» —

поймал ответный взгляд, и стало зябко.

«На той неделе заколол, гад, бабку,

проклятием грозившую ему.

Попить бы, дяди, и поесть немножко, —

произнесла она, садясь на лапник,

лежавший у огня, – в мою тюрьму

уж пару дней ни капли и ни крошки

не приносили. Думала – финал.

И тут спасибо – рыцарь разыскал».

Сжевав в охотку несколько галет,

для мягкости размоченных в настое

походных трав, девица суть историй

своих пыталась описать, но – нет:

спасённую внезапно сном сморило.

Решил уж не будить, да и настроя

особенного не было. На свет

из штольни вышел. Общая могила

разбойников чернела на снегу —

их закопали голыми в логу.

День разгорался. Привели коней.

Водой с золою узница бандитов

отмыла кое-как чело, ланиты

и даже локоны – не до корней.

А гребня не имелось, пряди вольно

висели нерасчёсанными. «Квиты! —

так обратилась девушка ко мне. —

Смотрю, лицо твоё знакомо больно.

Теперь же вижу, экого орла

в обитель в ноябре приволокла».

«И это… Вы?!» – я растерялся так,

что хохотом объяло пол-отряда.

Потом, уняв смущенье и досаду,

готовиться к отправке подал знак.

Приблизившись к спасительнице юной

и цепенея будто, буркнул: «Ладно.

Расскажете попозже, что да как.

Себе возьмёте белую мою Вы —

она спокойней. Сам на том гнедом

поеду рядом. Далеко Ваш дом?»

«Не близко – возле моря. Среди дюн

упрятана за соснами избушка,

где жили мы с покойницей-старушкой,

пока округой правивший тиун

не объявил семейкой колдовскою.

Тогда бежали, бережа друг дружку

и бесприютно маясь много лун.

Бродяжили. Попались тем изгоям,

что мёртвыми валяются теперь,

как и их главный – настоящий зверь».

Часть 12

В пути мы говорили. Обо всём.

Сюжеты, темы, смыслы вереницей

менялись. Жизнь обоих, как страницы,

листали. И я чувствовал, несёт

нас вместе словно в чудо запределья,

которое обычно в детстве снится.

Где, взвившись выше крепостей и сёл,

стремительно скользишь вперёд без цели,

а пробуждаясь, веришь, что полёт

и наяву вот-вот произойдёт.

Горя смятеньем, смог сказать ей «ты».

Впервые. Наконец-то. Эта робость

тебя смешила. Но во мне боролось

с рассудком осознанье красоты,

ворвавшейся в судьбу. Прикосновенья

случайные рождали в сердце проблеск,

да больше – пламя сущее мечты,

влекущей в завтра из вчерашней тени.

Так в жаре долгожданного костра

сталь плавится, когда уже пора.

А перед замком приключился спор

со всадницей, не очень и хотевшей

быть в роли содержанки нищей, теша

чужое любопытство. Твой укор

казался справедливым. Но куда же

зимой без крыши и тепла? До вешних

лучей ещё далече. В общем, вздор

и блажь, не обсуждаемые даже.

До лета дюны ведь не убегут.

Ура! – уговорил остаться тут.

С условием благим – чтоб не мешал:

не лез с визитами, не звал к застолью,

гостям не демонстрировал, а коли

гарантий не сдержу – прощай, душа.

Просила также у библиотеки

каморку уделить – хотела вволю

предаться чтенью, тексты вороша.

Я дал согласье. День-другой истёк, и

раскаялся, терпенье потеряв.

Приговорён к разлуке – это зря.

Неделя, месяц минули. Покой

себе не находя, блуждал по дому,

надеялся, что вдруг мелькнёт знакомый

твой силуэт, и ты махнёшь рукой,

и разрешишь, позволишь просто возле

стоять, шагать, молчать, дышать укромно

хоть близостью натуры ведовской.

Чуть счастья, малость, крохотная доза.

Но карий взгляд под чёлкой вороной

манил лукаво в памяти одной.

Будь проклят бес, придумавший весну,

что низвергает в муки и бесстрашных.

Меж нами слово, обещанье – страж, но

войти, обнять, как друга, как жену,

иль каменеть подле порога вечно.

В отчаянии двери распахнул:

прогонишь или выставишь – неважно.

Ты улыбнулась. Я ступил навстречу.

И растворился в любящих глазах…

всё ту же пропасть времени назад.

18.01.1996 – 19.06.2020

Аллитератор

Перебазировка

На раскалённых крышах балков,

буксируемых тракторами по снегу,

знойно-весенний стриптиз мужиков

в мартовской неге.

Жадно впитывают загар с небес

тела, выбеленные зимой изрядно.

А мимо бежит целина и лес.

Перебазировка отряда.

Полозья скрипят, дизеля ревут.

Но рушит весь кайф начальства каприз.

Новое место лагеря – тут!

Граждане отдыхающие, извольте вниз…

7.03.21

Касаясь век дыханьем

Слегка касаясь век дыханьем,

сплету из лести путь к устам.

Скользну в них мыслью и стихами

и строчками осяду там.

Тихонько, будто только прихоть,

возможно, ложь, но ведь не всё ж,

созвучиями рифмы вспыхнут.

И ты их вслух произнесёшь.

Катая камушки согласных

на языке, и под, за ним,

аллитератора напастью

и горем окрестишь своим.

Но не фатальны, исправимы

эпитетов и мёд, и яд.

Вдруг охренеют херувимы

и луки в лиры превратят.

12.03.21

Масленица

Масленица. Март-стервец

собирался, видно, наспех.

Целина совсем без наста:

ступишь с тропки – и копец.

Ухнешь сдуру вдруг по грудь

в кашу топкого замеса.

И прощай, мой друг Инесса:

подытожен жизни путь.

Впрочем, вру: всего лишь – март!

И на финиш не похоже.

Солнца блин вполне пригожий.

Снег, как зебра, полосат.

Где не тронут – бело-синь.

Чётко вычерчены тени.

А с соседнего растенья

капля света по лбу – дзинь…

16.03.21

Брудершафт

Жизнь хороша —

тоске отбой.

О, брудершафт

с самим собой!

17.03.21

Училка-алкоголичка

По сути, раба привычки,

что с возрастом неизбежно,

училка-алкоголичка

осталась по-детски нежной.

О чём-то в ночи молчала

за чайной чашкой портвейна,

чьи стенки, как круг причала,

загублено-благоговейны.

И гуглила, между делом,

в Сети на смартфоне старом,

на спящих дочек смотрела,

молитву про них шептала.

И мысли в уме ероша,

касалась одной – звенящей:

«Он был алкоголик в прошлом,

а я живу в настоящем».

18.03.21

Сон оборотня

В ускорении коротком

врезаться в табун ослов

и пластать клыками глотки,

упиваясь кровью зло.

Но, захлёбываясь алым,

расцепить случайно связь —

вынырнуть из виртуала

в человечью ипостась.

Вновь не хищный и не наглый,

не чудовище из сна.

«Разный ты – как зверь и ангел», —

выкрикнула мне одна.

Усмирён с того столетья

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.