Андрей Сиротенко
Сон, ставший жизнью

Пролог

Широкая пыльная дорога уводила его вдаль. Солнце ярко светило над головой, собираясь яркими лучами в золотистых колосьях ржи, окружавших его со всех сторон. Далеко внизу, рядом с фермой, паслось стадо коров. С другой стороны, из-за плотно закрытых ворот, доносился звук мотора трактора. Несколько минут назад мимо проехала какая-то машина, увозя за собой плотный столб пыли и оставляя ему лишь еле видимую дорожку от своих шин. Протекторы ненадолго впечатались в сухую землю, уже с неделю и слыхом не слыхивавшую о дожде. Зелёная трава маячила впереди. Дорога то поднималась немного вверх, то, наоборот, ощутимо снижалась. Здесь всегда было много ядовитых змей. Настолько много, что они порой запросто пересекали ему путь, устремляясь с одного края тропы на другой. Он перестал пугаться их после того, как трижды прошёл эту дорогу сам. Своими ногами.

Звуки постепенно затухали, по мере того как он продвигался дальше. Его телосложение не отличалось гибкостью или слаженностью. Спину он часто горбил, поддаваясь той вредной привычке, которую успела выработать в нем сидячая работа. Его полотняные штаны давно уже покрылись коричневым слоем пыли, а грубая льняная рубаха, неприятно царапающая кожу, была хороша лишь тем, что не давала телу вспотеть и накалиться до предела под действием стрекочущей жары. Тем не менее он продолжал идти вперёд, не обращая ни на что внимания.

Колосья ржи неожиданно раздвинулись, и из них шустрой размытой полосой пробежал серый заяц, не желая слишком долго попадаться на глаза незадачливому прохожему. Любая другая дорога, хоть сколько-нибудь длинная, всегда утомляла его. Но не эта. Три километра он проходил с завидной лёгкостью, минуя поворот за поворотом, небольшие подъемы и затяжные спуски. В вышине, пытаясь повторять путь незнакомца внизу, парил аист, расправив свои широкие крылья и следуя слабым порывам ветра. Его гнездо с вылупившимися птенцами находилось где-то неподалёку, однако он почему-то решил вот так развлечь себя: то стремительно падая вниз, почти приближаясь к голове человека, то грузно набирая высоту. Впереди показались редкие деревянные избы.

Он давно здесь жил. Вернее, приезжал на несколько недель и уезжал снова. Город его угнетал. Он не мог находиться там больше месяца. Воздух становился грязным и тяжелым, пища – однообразной и безвкусной, а цвета – неяркими и унылыми. Лишь в деревне он заново возвращался к жизни. Принято говорить, что в детстве всё было больше и лучше… В общем-то, да, это действительно так. А что ещё может увидеть маленький человечек со своим весьма небольшим ростиком? Он помнил те времена, когда ещё огромные серые волки стаями ходили в сумерках по его деревне, завывая мрачные песни на каждом углу и скребясь в двери. По ночам сон никак не мог прийти к нему, заставляя слушать все эти звуки и шуршания. Однажды волчья морда даже заглянула в окно, рядом с которым находилась его голова. Пасть хищно оскалилась, и с зубов закапала мутная слюна. Но прочное стекло сдержало настойчивые попытки животного проникнуть внутрь. Тогда он, трясясь, сидел на своей постели и плакал, уткнувшись лицом в колени и пуская в пижаму сопли. Волки неторопливо собирались около окна и принимались выть на луну. С каждым рассветом они уходили. Но вскоре возвращались вновь, чтобы опять бессмысленно биться о стекло и уходить… Может, всё это ему привиделось? Да нет, о волках рассказывали многие. Только если это всё же правда, куда хищники подевались сейчас?

Дорога последний раз круто забирала влево и подводила вплотную к первым неказистым домам, наполовину покосившимся от времени. На улице было пусто. В принципе, это не так уж и странно. Необычно было другое: куда-то подевался привычный шум деревни. Скрип рукоятки, поднимающей полное до краёв ведро из глубокого колодца, кудахтанье кур и крики петухов, лай собак и пение птиц – всё это вмиг исчезло и как будто совсем не собиралось возвращаться.

Он, стараясь абстрагироваться от этого странного наблюдения, шёл дальше. Вот и его хата. Хлипенький забор и шаткая калитка в нём. Всё та же лавка, буквально вросшая в боковую стену его избы. На крыше ровной линией лежала подгнившая лестница. Рядом устремлялась вверх кирпичная труба. Калитка обыденно скрипнула за его спиной. Трава во дворе была весьма бедной – не успевала вырасти как следует, так как её с завидной постоянностью выщипывали куры. Поднявшись на крыльцо, он нажал пальцем на железную ложку, представлявшую собой своеобразный ключ, и вошёл внутрь.

В сенях, как называли это помещение в деревнях, толпился народ. Много людей. Он, расталкивая потных односельчан, проследовал дальше. Некоторых с места сдвинуть было трудно. Другие сами уходили с его пути, стоило лишь ему коснуться края их одежды. В центральной комнате он увидел… широкий гроб и крышку, обитую красным материалом, стоявшую рядом. На столе у стены горели свечи. Женщины в чёрных платках всхлипывали, понурив головы. Мужики утирали бородатые рожи и тоже смотрели куда-то в пол.

– Что здесь происходит? – спросил он у стоявшего рядом человека.

Но все они молчали, словно и не слыша его вопроса. Словно и не было его тут.

– Что здесь происходит? – чуть громче повторил он.

Ответом ему снова была немая и унылая тишина. Лишь спустя несколько минут к нему из общей толпы протиснулся какой-то человек. Борода его имела рыжий окрас, выглядев при этом неопрятной и непричесанной. Зубы во рту располагались кривым частоколом. Волосы явно давно не мылись, а рубаха и штаны были порваны и неаккуратно заштопаны.

– Похороны, – выдохнул он не совсем приятный запах изо рта, дружелюбно скалясь ему в лицо.

– Чьи?

– Сходи посмотри… – дед показал рукой на гроб.

Он не пытался добиться ответа от странного собеседника. Не задумался о необычности этой ситуации… Не задумался вообще ни о чем. Он в два шага миновал расстояние, отделявшее его от цели, и осторожно заглянул внутрь. Там, к его большому удивлению, лежал… он сам…

– Быть этого не может… – сбивчиво пробормотал человек, не переставая креститься при этом.

– Может, – широко улыбаясь, заверил его односельчанин. – Знаешь, – подумав, продолжал он, – мы с тобой, кстати, оба мёртвые… – он замолчал, ожидая его реакции, но человек, похоже, был настолько ошарашен увиденным, что не оценил интересной подробности, услышанной от странного деда. – Однако ты ещё можешь вернуться к жизни, в отличие от меня…

– Бред, этого не может быть… – он пытался ухватиться… Пытался и дальше не верить, что это правда.

– Тогда почему все эти люди не слышат тебя? Не слышат меня, – громко и надменно произнёс дед, тыча в бок кулаком мужчину, стоявшего рядом с ним. – Конечно, я могу тебе сказать что-нибудь другое… Например, то, чему ты поверишь, что ты хочешь услышать… Но зачем? – он улыбнулся своей уже знакомой кривой улыбкой. – Главное, ты должен знать, что можешь ещё вернуться к жизни, в отличие от меня… – ещё раз повторил дед ранее прозвучавшую фразу.

– Но как? – прерывисто похрипывая, спросил он, слегка растягивая паузу между словами.

– Тебе часто снились кошмары, но ты всегда просыпался намного раньше, нежели они должны были закончиться. Дар у тебя такой, что ли, – дед как-то саркастически развел в стороны руками, не снимая с лица улыбку. – Но это и неважно. Главное то, что однажды ты не смог проснуться, не смог настолько сильно испугаться, чтобы вернуться из своего сна, очнуться на смятой простыни… Или же, напротив, испугался настолько сильно, что все твои органы чувств не смогли вытащить тебя оттуда. Ты досмотрел тот сон и… умер.

Дед нарочно замолчал, наблюдая за эмоциями на лице человека. Собеседник неподвижно стоял и, не моргая, смотрел на гроб в середине избы…

– Но если ты проживёшь все свои предыдущие кошмары и не отправишься на тот свет, то этот сон… – дед сверкнул глазами и придвинулся ближе к нему, выводя его из минутного замешательства, – можешь не досматривать…

Односельчанин громко расхохотался, то и дело хватаясь обеими руками за живот. Человек сделал шаг назад, тряся головой в надежде, что гроб исчезнет, как и всё вокруг, и остановился.

– А чтобы ты не забыл об этом, я буду тебе постоянно напоминать, давать подсказки и наводить на правильный путь очередного кошмара.

– Кто ты? – он посмотрел на деда стеклянным взором.

– Узнаешь позже… Помни, тебе надо успеть всё сделать до того, как они, – он обвёл рукой собравшихся, – тебя похоронят…

Лицо односельчанина быстро таяло, растворялось в других лицах собравшихся здесь людей. Гроб закрыли крышкой и стали медленно уносить из хаты…

Глава 1. На краю сновидений

Какая-то неведомая сила, словно пушинку, оторвала мою голову от подушки. Привидится же такое! Принято говорить, что от кошмаров человек просыпается в холодном поту, но со мной такого почему-то никогда не случалось. Всегда пробуждался и замечал за собой лишь то, что моё сердце готово было выпрыгнуть из груди. Больше ничего. Хотя нет, ещё испуг. Бескрайний испуг, давящий на виски, не позволяющий снова раствориться в мире грёз. А если и закрываешь глаза в поисках безопасного пути в страну снов, то воспалённый мозг продолжает прокручивать от начала до конца увиденное тобой несколькими мгновениями ранее. Или же на бис повторяет самые последние и, как правило, самые душераздирающие сцены. Б-р-р…

Одеяло проворно отлетело к стене. Я бодро вскочил с постели и подошёл к окну. Куда ночь – туда и сон. Куда ночь – туда и сон. Куда ночь – туда и сон. Я всегда трижды говорил эту фразу, увидев очередной свой кошмар с малоприятным финалом. Так меня научила мама ещё в далёком детстве. Хотя уместно ли здесь это прилагательное, когда тебе чуть больше двадцати восьми лет?! Но мне зачастую хотелось казаться старше, чем я был на самом деле. Может, потому, что я многое успел познать в этой жизни. Причём большая часть из этого «познанного» была получена по классической схеме «на ошибках учатся». Однако, как ни странно, именно такая методика надежнее всего фиксирует в подсознании верные ходы и решения, ведь если ошибся кто-то другой, то далеко не факт, что так же случится и у тебя. А вот когда сам по голове получил… А может, и потому, что все хотят казаться взрослее. Нет исключений. И только со временем понимаешь, что поскорее стать взрослым – одна из главных ошибок в нашей жизни… Так любит говорить один мой знакомый, разменявший недавно четвертый десяток.

Крики петухов, возвещавших восход солнца, я уже, по всей видимости, пропустил, так как небесное светило успело повиснуть в двух метрах над тонкой и расплывчатой линией горизонта. Мухи неистово бились о стекло и настырно жужжали, пытаясь вырваться на волю. Стекло с потрясающим спокойствием сдерживало эти слабые удары. На небе, в тон ещё не успевшему до конца проснуться солнцу, краснели облака. Я отодвинул в сторону занавеску и взглянул вниз, на грядки. Слева по-прежнему рос горох, в дальнем правом углу находилась картошка, напротив неё – красная смородина. Прямо под моим окном располагались кочаны капусты, зеленели хвостики моркови и помидоры с огурцами. Да уж, им-то и вовсе нет дела до моих кошмаров.

Я повернулся лицом внутрь хаты и, зевнув, потянулся. Часы монотонно тикали, пытаясь преодолеть притяжение восьми часов утра. Значит, коров пастись уже повели. Странно, я и это не услышал… Около крохотного окна у самого выхода из комнаты на электрической плите стояла сковородка, доверху наполненная чищенной картошкой, которую я предусмотрительно заготовил ещё с вечера. За ней, около самой стены, гордо возвышался холодильник. Он не работал лет пять, не меньше. Что-то сломалось в его механизме. Причём такую ёмкую и точную характеристику поломке дали именно в ремонтном отделе. Я не стал выяснять что, так как у мастеров и без того глаза округлились, когда они увидели мой холодильник, наверное, самый новый и модернизированный во всей нашей деревне. Кстати, такое же «что-то» сломалось и в моём телевизоре и радиоприёмнике. Неужели эта таинственная и непонятная деталь есть в любой новой вещи, собранной из иноземных плат, схем и резисторов с транзисторами?! Вопрос риторический. Даже саркастический. Любой бы его задал, увидев наших ремонтников.

Мой взгляд остановился на столе, где обычно находились всякого рода газеты и жёлтые листы старых тетрадок в клеточку. Однако, как я и ожидал, там ничего не было, так как ещё позавчера я нашёл в себе достаточно сил, чтобы прибраться здесь. Хотя, если быть честным, творческий беспорядок лишь немного утрамбовался, переместившись на дальний угол стола, но всё же это оказалось лучше, чем пить, есть и работать на поверхности, полностью заваленной листками бумаги. Значит, это всё-таки был сон… Конечно же сон! А разве стоило ожидать чего-то другого?! Ведь это же всего-навсего видения моего мозга, уставшего за долгий рабочий день. Только от чего ему было устать вчера, если он ничем таким не занимался?! Опять вопрос без ответа. Ну его!

Быстро натянув рабочие штаны и посеревшую от времени рубаху, я отыскал старые кроссовки около кровати и вышел на крыльцо, которое ещё совсем недавно являлось мне во сне. Спустившись вниз, я на какое-то мгновение застыл на месте и не мог дальше ступить ни шагу. В нескольких метрах передо мной сидел на раскладном стульчике совершенно незнакомый человек. На его голове красовалась своеобразная шапочка – такие обычно носят художники. Перед незнакомцем стоял мольберт, а в руках порхала кисточка, обмакнутая в зелёную краску. Сидел художник ко мне спиной, усиленно срисовывая красоты моего сада. Интересно, откуда он взялся и что ему надо именно от моего дома и участка?

Носы моих потрепанных кроссовок быстро стали влажными, впитав в себя разноцветную росу прохладного утра. Я осторожно подошёл к незнакомому человеку и указательным пальцем постучал по его плечу.

– Я вам не помешал? – вопрос с моей стороны казался несколько издевательским, но иной интонации я выбрать не смог.

– Нет, что вы! Я уже практически дорисовал, – его чисто выбритое лицо скривилось, как от оскомины, а приоткрывшийся рот обнажил идеально белые зубы.

Тогда со скольких он здесь сидит? Я мельком взглянул на его рисунок. Довольно неплохо, надо сказать. Краска лежала ровно, хотя мне казалось, что художник рисовал немного небрежно, предпочитая широкие мазки точечным касаниям. Деревья выглядели как живые. На секунду мне даже почудилось, что они легонько шевелят ветвями, помогая себе зелёными листочками. Тени тоже были чёткими и правильными. Художник с точки зрения своего творчества вызывал во мне лишь одни положительные эмоции в свой адрес. Пусть я и не был искушенным знатоком, но придраться мне было не к чему. И всё-таки что он делал именно на моём участке? Как-то не очень хотелось верить в подобные случайности после такого странного сна.

Я снова перевёл взгляд на художника, успевшего к тому времени сделать ещё парочку штрихов на своём и без того практически безупречном рисунке. Склонив голову набок, он сощурил глаза, изучая свою картину и давая понять, что работа окончена.

– Вы, вероятнее всего, желаете узнать, как я здесь оказался? – человек вопросительно посмотрел на меня.

– М-м-м-м… В общем-то, да, – честно признался я, пожимая плечами.

– Я проходил мимо. У меня автобус с утра, – да, действительно, припоминал я, автобус уходит с остановки именно в девять, но отчего же он вышел из дома так рано? – Я живу здесь неподалёку, – его рука указала на северный конец деревни, – там новый дом такой…

– Знаем-знаем, – в тон кивнул я, воскрешая у себя в памяти вышеназванный объект.

– Так вот, я недавно его купил, – он заискивающе улыбнулся.

Я перевел взгляд на сарай у забора и принялся ещё раз собирать в кучу всё то, что увидел в кошмарном сне. Если на секунду поверить, что ночная фантазия правдива, то художник появился тут неспроста. Размышляя над возможными вариантами, я быстро глянул на незнакомца. А минуту назад его глаза так же испуганно бегали? Почему лоб покрылся мелкими бисеринами пота? На улице нежарко…

– Здесь, видите ли, места красивые. А я вот немного картины рисую. У меня своя выставка в городе, так я и решил образы у вас порисовать… А вы давно тут живёте? – заикаясь и сбиваясь, протараторил он.

– Порядком, правда, всё больше летом и весной, – решив ничего не таить за душой, ответил я, пристальнее наблюдая за его глазами и изменениями в мимике лица.

– А я вчера побывал у вас на речке. Удивительное место! – что ещё ты собираешься рассказать тому, кто в деревне в этой живет давным-давно? – Вы тогда, если будет время, присмотрите там за моим домиком, а то мало ли что…

– У нас не воруют. Не город, знаете ли, – ласково ответил я, продолжая буравить его своим немигающим взглядом. – А вообще – заходите, – я радушно распростёр руки в разные стороны. Правда, голос мой оставался холодным.

– С превеликим удовольствием! Но как-нибудь в другой раз.

Художник грузно поднялся со своего стула и принялся складывать мольберт и кисточку с разноцветной палитрой в небольшую сумку, которую он держал перед собой. А может это действительно самый обыкновенный человек, недавно купивший у нас дом, а я просто накручиваю себя? Может, я просто параноик, который рано или поздно начнет бояться своей тени? Может быть. Вот только почему-то не слышал я о том, чтобы кто-то приобретал хату на самой окраине деревни в последние два месяца.

– Позвольте, а не скажете ли, когда вы у нас домик прикупили, я просто смутно помню об этом факте? – я вырос перед ним, сложив руки на груди.

– Отчего же? Скажу. Пять дней назад.

Враньё, ничего такого не было. И вообще последние изменения среди владельцев изб в этой деревне произошли полгода назад, когда умерла старуха Анна, и в её дом переехали дети. Давно она болела. Года два. Врачи нашли у неё какое-то неизлечимое заболевание и предсказали ей ещё три года жизни. Но старуха почему-то умерла намного раньше положенного срока. Большего о ней не знал никто. Дети её оказались такими же скрытными, как и она сама. Я и вовсе их видел за всё это время раза три. И то они не пожелали со мной разговаривать, быстро вернувшись в свою тёмную избу. В принципе, о старухе тоже никто ничего хорошего не говорил. Большинство считало её чёрной колдуньей. Остальные – ворожеей, которая насылает различные болезни на скот, женщинам приносит выкидыши, а урожаю – дожди и гниение…

– Ах, да-да, – проговорил я, сопровождая свои слова постукиванием ладони по макушке, как будто бы и в самом деле передо мной всплыла картина нового счастливого владельца избы, приобретающего её практически за бесценок.

– Ну вот и прекрасно!

Художник раскрыл свою сумку, чтобы засунуть туда мольберт. Я невзначай заглянул внутрь. Помимо кистей и красок я успел там разглядеть ещё парочку картин, нарисованных художником, по всей видимости, ранее. Интересно было бы посмотреть на те пейзажи, что он запечатлел на них: вдруг выбор мест натолкнул бы на что-то…

– Кстати, – неожиданно произнёс художник, заставляя меня вздрогнуть и оторваться от приставучих рассуждений, – я тут успел пару рисунков сделать, не желаете ли ознакомиться с ними?

– Не откажусь, – озадаченно ответил я, не веря тому, что художник так точно прочитал мысли, крутившиеся у меня в голове.

Он бережно извлек из сумки исписанные холсты и принялся поочередно располагать их передо мной. На первом красовалась наша быстрая речка. Вернее, на картине она отнюдь не была таковой. Художник рисовал её вечером, так как в прозрачных водах отражалось заходящее алое солнце и такого же цвета облака. А в то время суток деревенская речка никогда не показывает свой довольно крутой нрав. Ивы нависли над водой, грозя упасть прямо в неё. На одном из пней художник изобразил серого зайца, грызущего кусок коричневой коры. Додумал или в самом деле зверек вышел полакомиться к реке ровно в тот час?

На следующем холсте было изображено золотое поле пшеницы. Колосья в едином порыве слегка наклонились в сторону, видимо, под напором ласкового теплого ветерка, дувшего в тот момент, когда художнику вздумалось зарисовать великолепный пейзаж. На дальнем плане я увидел высокий дуб и чей-то старый дом… После шестого холста мой взгляд стал рассеянным, и я уже не замечал тех мелких деталей, которые бросались мне в глаза на первых двух картинах. Да и вообще плохо помнил, что было на них нарисовано.

Однако новый холст заставил меня поежиться и вздрогнуть. На нём художник изобразил мрачную процессию, окружающую гроб. Люди шли на похороны. Я пристально всмотрелся в рисунок. Крышка гроба, несомненно, была красной. А за процессией возвышался… мой дом…

– Когда вы сделали этот рисунок? – сбивчиво проговорил я, поворачиваясь лицом к художнику.

– Часа три назад… Я вам очень соболезную… Наверное, вашего родственника хоронили? – постарался приободрить меня незнакомый человек.

– Нет-нет… Но ведь с утра не хоронят. Не принято же… Всегда после обеда… – я сам не понимал, что за чушь несу, а художник сочувствующе смотрел на меня, порой даже кивая головой.

– Не переживайте так. А что с раннего утра хоронили, до восхода солнца, так это уже не мне знать почему… – он виновато развёл руками.

Нет, это не обычный художник. Что-то в нём есть довольно странное. И не мог он дом купить пять дней назад. Не мог! Неужели тот сон был правдой? Я ещё раз посмотрел на своего визави, пытаясь ухватить за хвост то, что вертелось в голове, и материализовать эти опасения в реальном мире, но так ничего и не нашёл в образе собеседника.

Однако этот рисунок был не последним в его коллекции. К моему великому удивлению, на следующем холсте, вытянувшись в струнку, стоял мой недавний знакомый из сна. Тот самый рыжебородый дед.

– А его вы когда зарисовали? – немного успокоившись, с расстановкой спросил я, предварив фразу глубоким вдохом.

– А тогда же. Он, значится, выходит из избы и спрашивает: «А вы, часом, не художник?». Я ответил, мол, есть немного. Он и попросил его нарисовать. Разве ж мог я отказать. Тем более посмотрите, какие у него чёткие черты лица. Одно удовольствие такие портреты рисовать, – он сложил пальцы правой руки в розочку и довольно причмокнул. – А рисую я быстро…

Внизу этого самого портрета я обнаружил занятную надпись: «Время решает всё».

– А-а-а-а…

– Эту фразу он сам меня попросил написать. Правда, в тему? – художник подмигнул мне и принялся любоваться своим произведением искусства.

Очень в тему… Всё-таки правда… А кошмаров за двадцать восемь лет мне приснилось порядком…

– А вы не знаете, куда они пошли?

– На кладбище, наверное, а куда ещё могут гроб с покойником нести? – он порядком удивился моему вопросу и уставился на меня, собирая мимоходом все картины обратно в сумку. – Мне пора, а то на автобус опоздаю. Я ещё обязательно зайду – у вас замечательный вид на сад и на всю деревню. Ждите!

– Жду, – пробубнил я себе под нос и уставился в одну точку, располагавшуюся над правым плечом незнакомца.

Неужто мне теперь придётся и в самом деле прожить до конца все эти кошмары? Глупо как-то всё выходит. Непонятно. Кому какое дело до того, как мне суждено умереть? Если судьба распорядилась именно так, то по-другому уже никак не поставишь… Хотя разве это не моё любимое высказывание, что мы сами хозяева своей жизни?!

Художник тем временем успел выйти за калитку и пройти добрую сотню шагов по направлению к автобусной остановке. Как раз этой дорогой я шёл в том кошмарном сне к своему дому. Я тряхнул головой, приводя свои мысли в порядок, и выскочил вслед за ним. Первым делом мой взгляд упал на высохшую землю. Пыль почему-то не оставила на себе отпечатков обуви художника. Мои догадки о странности приходившего ко мне человека стали подтверждаться. Художник очень быстро удалялся из поля моего зрения, минуя с завидной легкостью поворот за поворотом. Вскоре его тощая фигура исчезла совсем, оставляя после себя лишь бессменную полоску горизонта, полностью очищенную от облаков.

Он ушёл, а я продолжал стоять и упрямо смотреть ему вслед, пытаясь в последний раз убедить себя не верить в реальность увиденного ночью. Ветер настойчиво дул мне в глаза, заставляя их слезиться. Я прислушался к своему сердцу. Раньше я никогда не замечал, как оно билось. Да и вообще не имел привычки прислушиваться к работе своих внутренних органов или тела вообще. А теперь мне казалось, что оно как будто сбивается с ритма. Замирает на мгновение, наверстывая после паузы двумя-тремя робкими ударами ранее заданный темп. Неприятное ощущение…

Хорошо! Всё увиденное – правда, и мне придётся пережить все свои кошмары от начала и до неувиденного конца. Интересно, какое видение окажется первым? Неужели неведомая сила, решившая поиграть со мной в эту непонятную игру, начнёт с моих самых далёких детских грёз? Забавно будет на это посмотреть, учитывая то, что в некоторых юношеских кошмарах я практически умер…

Кладбище! Художник говорил про кладбище! Именно туда, как сказал он, понесли мой гроб. Часа два назад… Значит, дойти ещё не должны были успеть.

Я резко повернулся на пятках и быстрым шагом устремился к деревенскому кладбищу. На что я надеюсь? Встретить гроб с самим собой в роли покойника? Или увидеть того рыжебородого деда во главе процессии? Смешно. И всё-таки ноги несли меня по ровной дороге вперёд. Справа остался маленький деревенский магазин, который работал три раза в неделю. Именно в эти дни туда и привозили хлеб. Ещё там продавались некоторые вещи, необходимые в быту, печенье, вода и несколько сортов конфет. Привоз чего-то другого был настоящим праздником для всех жителей деревни, так как он случался лишь раз в месяц, а то и в два. В «другое» входили такие товары, как гвозди, одежда и тетради. Школа у нас была одна. Находилась она в четырёх километрах от моей хаты, причём из деревенских я жил ближе всего к ней. Помню, когда-то очень давно первые три класса и я ходил туда. Особенно тяжко было зимой. На снег, доходивший порой мне до пояса и заставлявший с боем преодолевать каждый новый сугроб, я не жаловался, а вот сильный мороз существенно затруднял регулярное посещение школы. Бывало, выберешься туда на день, а потом неделю лежишь в постели с высокой температурой, чтобы, вылечившись, снова всё повторить по кругу. Но мне хотелось учиться, и ради этого я переехал в город.

А ещё в нашем магазине была самая настоящая сигнализация, часто будившая меня по ночам. Я не знал, кому надо было охранять товары. В деревне у нас не воровали. Пили по-чёрному, но не опускались до кражи, стараясь зарабатывать на самогонку своими руками. Вот и приходилось мне чуть ли не каждую ночь подскакивать в кровати под заунывные звуки сигнализации, возвещавшей о том, что кто-то покусился на содержимое магазина. Зачастую этим подлым вором оказывался чёрный кот по имени Васька, почему-то всегда решавший поточить когти о деревянный косяк железной двери этого сооружения глубокой ночью. Может, в нём поселилась душа бывшего разбойника или душегуба, как объясняли деревенские его поступки, я точно не знал. Заканчивалось всё каждый раз тем, что еле разлепившая глаза продавщица, жившая через дом от магазина, прибегала на место преступления в том, что успела накинуть на себя, и, всплеснув руками от досады, спасала испуганное животное от противной звуковой атаки. Кот мурлыкал и тёрся о её ноги. Продавщица гладила его по холке, грозила пальцем, просила так больше не делать и снова отправлялась спать. Но через пару ночей всё повторялось точь-в-точь.

За магазином располагался дом той самой старухи Анны, умершей уже с полгода назад. А ещё за ним находился прекрасный сад с яблонями…

Я шёл дальше, миновав уже и живописное сборище скирд, и картофельное поле, принадлежащее деду Коле и его сыну. Несмотря на то, что хозяева жили довольно далеко от этого места, поле всегда было ухоженным и давало лучший урожай в нашей деревне. На стеблях картофеля даже вездесущих колорадских жуков практически не было, в отличие, например, от моего огорода. Я едва успевал выносить их вёдрами с огорода на дорогу и сжигать, облив прежде керосином. Дед Коля был несказанно добрым человеком. Сотни, если не тысячи раз, он просто так возил меня на телеге в лес за грибами и до автобусной остановки, провожая тем самым в город и ожидая моего скорого возвращения. Платы никакой он за это не брал. Разве что какую-нибудь историю просил рассказать. Но у меня их было хоть отбавляй.

– Здоров, Максим, брат! – чей-то голос сбил меня с узенькой тропинки воспоминаний, вернув обратно на пыльную дорогу, ведущую в лес и проходящую мимо деревенского кладбища.

– Привет-привет! – я протянул руку вперёд, узнавая в человеке своего односельчанина и по совместительству друга Степана. – А ты откуда?

– Из леса. Ходил ограду чинить на могилке отца, – он показал мне грязные руки.

– Слушай, – слова не хотели лезть из моего горла, подчиняясь мозгу, вовсю кричавшему, что не стоит делиться такой чушью с первым встречным, пусть он и лучший друг. Ведь не факт, что кто-то поверит в подобное. Но я переборол серое вещество и подчинил себе непослушный язык. – А ты не видел по пути людей с гробом?

– Ты что, смеёшься?! Какие похороны утром?! – Степан придирчиво осмотрел меня. – Что у тебя с глазами? Всегда же карие были…

– А сейчас какие?

– Зелёные… зелёно-карие, – поправил сам себя Степан, подаваясь чуть вперёд ко мне. – Да и волосы у тебя темнее были. А сейчас светлые стали. Странно как-то… Краской, что ли, мылся какой? Как там женская штуковина такая называется?

– Да не мылся я никакой хной! – несколько раздраженно ответил я, растрепав правой рукой волосы.

– А с носом что? У тебя же он целый был, – он взял моё лицо в руки и повертел его из стороны в сторону. – Ну да, вот здесь немного набок съехал. И курносость ушла куда-то. Может, и не Максим ты вовсе?

Я убрал руку Степана и похлопал себя по щекам. Неведомая сила пытается изменить мою внешность? Но зачем?

– Хотя, наверное, показалось, – с сомнением в голосе произнёс Степан. – Свет неровно падает. Нос точно нормальный, но вот волосы светлые у тебя сейчас. Да и глаза малость другие. Впрочем, всё остальное в норме… Выше нос, Максим, – после паузы Степан хлопнул меня по спине и засмеялся. – Выдумал я. И про волосы, и про глаза. Все цвета на своих местах.

– Шуточки у тебя, конечно… – с обидой в голосе пробубнил я. – Значит, говоришь, на могилу отца ходил?

– Ага, ограду чинил, пока время свободное было.

От сердца малость отлегло. Отца Степана я помнил как сейчас. Задорный мужик был. Часто приходил к нам и приводил с собой своего сына. А ещё отец Степана приносил игрушки, вырезанные из дерева своими руками. Уж мастером он в этой области был первостатейным. У меня до сих пор где-то в коробочке лежат все принесённые им деревяшки. А потом он серьёзно заболел. Врачи, приезжавшие из ближнего крупного города, называли какие-то странные слова, которые не были понятны никому в деревне, кроме самих лекарей, и постановили, что отца Степана нужно забрать в больницу. Мол, им известна новая методика, которая эффективна на целых восемьдесят шесть процентов. За ту цену, что они назвали позже, можно было, как нам казалось, вылечить полдеревни, не говоря уже об одном человеке. Деньги собирали все вместе. Отца Степана положили в отдельную палату, где он вскоре и скончался. Хваленая методика не помогла даже на один процент. Врачи нашли в себе смелость и совесть, чтобы отдать деньги, которые мы собрали. Степан предлагал их всем обратно, но никто не взял, оставив их сыну умершего.

– А ты куда шёл? – прервал мои размышления о былом друг.

– Я? – была не была! Что я теряю, если хоть часть увиденного ему открою? – Мне почему-то показалось, что с утра кого-то хоронили…

– Не, Макс, на водку вечером тебе налегать не стоит. Вот и казаться ничего не будет, – он улыбнулся и неспешно пошёл в сторону моей хаты.

Я с некоторым облегчением последовал за ним, убеждая себя в том, что друг врать не станет. Значит, если гроб и несли, то его видел только тот самый художник, а с ним я как-нибудь разберусь позже…

– Вот ведь нехорошие люди оказались! Ограду какую-то хилую поставили. Поржавела она вся и покосилась. Даже года не прошло с того момента, как я у них работу эту заказывал. Зато могилка всё такая же высокая, даже не оседает, как другие, – Степан, казалось, разговаривал сам с собой, и лишь его короткие красноречивые взгляды в мою сторону говорили об обратном. – Ну всё, хватит, – он резко махнул рукой и стёр непрошеные слёзы со щёк. – А ты давненько ли приехал?

– Дня три назад. Странно, что ты ко мне даже не зашёл, я всегда в это время приезжаю.

– Я коров пас каждый день, попросили помочь с соседней деревни, некогда было, – шустро выпалил как будто заготовленное оправдание Степан. – Вчера только разобрался с делами. Сейчас могу зайти.

– Заходи, буду рад. Кстати, а ты чего так рано на кладбище пошёл?

– Говорят, в это время года души покойников возвращаются к своим могилам под утро. Думал, застану… – он хмыкнул и ускорил шаг. – Как там в городе?

– Всё так же: грязь, копоть, злость, нищета одних и достаток других… Устал уже…

– А у нас новостей навалом. Не слышал ещё, что пастуха бык насмерть задрал? Лежал он себе у берёзки, а бык возьми, да и на рога его подними. Ни с того ни с сего. Пастух его с руки всегда кормил и в пример другим быкам ставил. А оно вон как в жизни по итогу получилось…

– Это Мишку, что ли, задрал?! – удивился я, зная того, о ком говорил Степан.

Мишка был ещё совсем молодым. Ему, по-моему, шёл семнадцатый год. Жили они вдвоём с отцом. Мать уехала с другим куда-то очень далеко. Бедненько у них в хате было. Зарплаты отца едва хватало на то, чтобы купить еду, одежду и школьные принадлежности сыну. Зато какой большой и чистой души были Мишка и Гаврила! Кажется, деревня, а и говорить умели интересно и без ругательств каких бы то ни было, и помогали всем за просто так. Ничего не брали за свои старания, лишь обижались, когда «спасибо» в свой адрес не слышали. Говорили, что слово это, сказанное от души и вовремя, согревает лучше, чем деньги или одежда.

– Ага, – поддакнул Степан.

– Жаль…

– А то… Всей деревней провожали в последний путь. Плачу было… Ну, меня пастухом и назначили как самого умелого. А несколько дней назад в Лесовиште, ты знаешь наших соседей, Алёшка заболел. Вот я и помогал, – Степан развёл ладони в стороны и скривил рот в показной улыбке.

– Поаккуратней там, – я похлопал его по спине, продолжая поддерживать быстрый темп ходьбы, заданный другом.

– Степан-лесничий руку себе бензопилой отрезал. Дрова половинил и промахнулся. Как его так угораздило, до сих пор диву даемся. Он в сердцах даже старостой отказывается теперь быть. А мне жаль мужика – сноровистый он, умеет многое. Надоумить во всём может… Да, видно, судьба у него такая. Хотя все надеются, что он передумает…

– От судьбы не уйдёшь, – задумчиво пробормотал я и тут же вздрогнул.

От судьбы не уйдёшь… Степан-лесничий, как звали его все без исключения жители деревни, тоже часто бывал у меня в гостях. Помню, мне всегда новую сказку рассказывал – то о волках серых, то о землях тридевятых. А топором-то как орудовал! Говорил, что им даже бриться можно… Я, честно признаюсь, никогда не верил, пока сам не увидел, как Степан-лесничий совершает эту процедуру на спор. И, главное, даже обыкновенным станком себе порезов кучу оставишь, а у него от топора и раздражение на коже не появилось, не говоря уже о кровавых следах неровного бритья. И в итоге вот как всё повернулось. Степан ведь больше всего боялся без дела остаться. Как же он теперь без руки-то будет? Хотя не такие наши деревенские люди, чтобы сразу списывать жителей со счетов. Найдут и ему занятие по душе. Да ещё так найдут, что у него и времени свободного ни на что другое не останется. А когда руки и голова заняты, то и жить в сто раз проще.

– Старуху Анну помнишь? – Степан посмотрел на меня и, дождавшись положительного кивка, продолжил. – Недавно мимо её дома ночью проходил. Часа два было. Иду, смотрю, а в хате свечи горят, и дети все в кружке на коленях сидят. Молятся, что ли, – подумал я. Остановился, значит, наблюдаю. Не прошло и пяти минут, как дети вынесли какие-то плошечки небольшие и поставили между собой. Подозрительно, верно? И тут одна из них меня заметила. Подскочила со своего места, подбежала к старшей и показала на меня рукой. Такой страх меня обуял, что понёсся я по деревне так быстро, что в темноте, наверное, даже сверкающих пяток разобрать невозможно было. Не то что остановиться не мог, даже притормозить ноги отказывались. Добежал до хаты своей, сердце колотится, как мотор у разогнанной машины. Как вспомню, аж мороз по коже. Три дня после того дома сидел, не выходил вовсе. Похоже, они тоже дар чёрный умершей старухи переняли.

– Да уж, научила она перед смертью своих отпрысков… – я покачал головой и сорвал травинку, росшую прямо у дороги. – А ты-то сам как?

– А что я? Живу, вроде всего хватает, – Степан отвел глаза и немного замедлил шаг. – Ваньку знаешь?

– Это какого?

– Ну, того, который медведя у нас в лесу в одиночку завалил?

– Помню конечно!

– Так его дети в городе в медицинский институт вроде бы поступили. И это после нашей-то школы, которую ругают все, кому не лень! И пусть только теперь кто-то скажет, что у нас учителя плохие, знания не те дают, – он скептически усмехнулся и посмотрел на то, как я грызу сорванную прежде травинку. – А ночи у нас какие сейчас теплые стоят! Вот вышел сегодня в часа три на крыльцо, и не холодно вовсе. Даже парило немного. Безмятежность и спокойствие. Полной грудью вдыхаешь, и такая расслабленность по телу ползет. Только кузнечики в траве стрекочут да филин где-то громко ухает. Красота. Блаженство…

– А мне бредятина какая-то снилась…

– Это всё, Макс, от жары. Мозг мутится и начинает всякое лихо придумывать. Ты не бери близко к сердцу. Я вчера на Крутой ручей ходил. Вода там тёплая-претёплая, а раньше, бывало, ноги сводило даже в самые жаркие дни. И рыбины там с полруки порой через уступы переваливались. Кажется, подойди да возьми. Ан нет, вертлявые они. Пробовал – ничего не получилось, зря только штаны намочил с сапогами…

– А вот и хата моя, – сухо констатировал я.

Простой, но душевный разговор Степана увлёк меня до такой степени, что опомнился я лишь у своих ворот. Калитка отворилась без скрипа, как будто я недавно смазал её. Или, наверное, просто стараясь, чтобы гость не подумал ничего плохого о нерадивом хозяине. Степана я пропустил вперёд, закрыл за собой калитку и проследовал в дом. Только сейчас я заметил, что, увлекшись размышлениями о своих ночных кошмарах, оставил кровать неубранной.

– Степан, ты располагайся на диване около окна, я сейчас тут приберу…

– Сколько раз у тебя бывал, а не перестаю удивляться, как у тебя тут всё ладно, – он подошёл к стене и провёл рукой по ещё не выцветшим от знойного солнца обоям. – Не то что у меня. Убираюсь вроде бы каждый день, а пылюка всё равно опять по всем закуткам лежит. А у тебя словно и нет её вовсе, – Степан подул на холодильник и, не обнаружив там ни пылинки, одобрительно крякнул и дважды цокнул. И только после того подошёл к ещё одному свободному дивану, стоявшему около окна.

Его я привёз из города, когда на нем уже стыдно было спать из-за его возраста. Старомодные вещи в моём тамошнем окружении не очень-то жаловали. Смеялись долго и весьма язвительно, если ненароком видели в чьём-то доме такие произведения искусства прошлых лет. Я успел вовремя не только увезти этот диван сюда, но и приобрести взамен ему новую и красивую двуспальную кровать, вогнав в зависть всех соседей и родных. А для деревни и этот сойдёт. Стоял он у меня как раз около того окна, где я ещё утром трижды повторял «куда ночь – туда и сон». В самом углу. Над ним висела икона, прикрытая белой занавеской, которая постепенно приобретала серый цвет. Диван этот у меня всегда был прибран и предназначался для гостей далёких. Кого я знал малость поближе, всегда сидели на кровати, которую я сейчас и заправлял.

– Вот черт! – вскрикнул я и проворно отпрыгнул в сторону.

Степан в одно мгновение оказался рядом со мной и от удивления открыл рот. Всё, что я успел сделать, – это откинуть к стенке кровати одеяло. Под ним, свернувшись в клубок, спали… змеи. Самые разные: чёрные, жёлтые, красные. Их было так много, что я даже потерял дар речи и онемел, не в силах предпринять что-либо. Степан положил свою ладонь мне на грудь и стал отходить назад, уводя меня подальше от ползучих гадов. Стоило нам сделать пару шагов, как змеи неожиданно ожили и двинулись с шипением за нами. Сначала лениво, а затем всё быстрее и быстрее.

– Откуда они взялись? – зачем-то перешёл на шёпот Степан.

– Не знаю, может, как-то с улицы заползли.

Да, в деревне всегда было много змей, в основном ядовитых. Тот кошмарный сон отметил эту деталь. Но вот что-то я не припомню ни одного случая, чтобы пресмыкающиеся проникали в дома. В сараях и стогах сена жили, этого никто скрывать не будет. Помню, сам видел, когда копну вилами ворочал. Кусок сена приподнял, а там гадюка большущая спит. Я виду не подал, но в душе страху натерпелся порядком: могла бы и на меня сразу броситься. И теперь змеи оказались в моей хате…

Мы со Степаном продолжали торопливо отходить назад. В коридоре у меня всегда была припасена кучка дров. Очень редко, но даже летом бывает прохладно. И мне, ввиду своей мерзлявости, проще растопить печку, чем кутаться в свитера. Степан одним движением схватил первое попавшееся длинное полено и бросился к печи.

– Я вчера не разжигал. Там канистра керосина должна рядом стоять, – опередил я мысли друга.

Степан пошарил рукой на печке и через секунду достал небольшую ёмкость с вышеупомянутым топливом. Судорожно открыв крышку, он обильно облил керосином палку и поставил канистру обратно. Спички лежали в правом углу печки. Двумя трясущимися росчерками он зажёг полено и снова подошёл ко мне.

– Огня они боятся, – объяснил мне Степан свои действия.

А змеи тем временем практически преодолели расстояние, отделявшее их от нас. Они ползли дружным клином, ровной линией, не обгоняя и не мешая друг другу. Степан выставил горящую палку вперёд и замахал ею перед змеями, пытаясь отогнать их назад. Пресмыкающиеся остановились и о чём-то громко между собой зашипели, поднимая головы над полом и раскачиваясь на месте.

– Главное, не убить ни одну, иначе ещё приползут. Они чуют, когда сородича лишают жизни, – прохрипел Степан, увлёкшись размахиванием горящего полена.

Танец змей продолжался недолго. На клич пресмыкающихся из-под кровати и дивана, из погреба, даже из печи стали собираться другие сородичи. Словно гвозди, притянутые огромным магнитом, змеи сползались к той первоначальной кучке, которую я обнаружил у себя под одеялом. Их становилось так много, что уже весь пол перед нами был заполнен ими. Я не видел ни квадратика свободного места. Лишь позади проход к двери по-прежнему оставался чистым.

– Господи, откуда их столько? – Степан ещё раз махнул палкой перед головами змей и снова стал отступать от пресмыкающихся.

Змеи дружным строем качнулись вперёд и едва ли не вприпрыжку устремились за нами. Я схватил ещё одно полено из ровного столбца дров и запалил его от уже горящего орудия Степана. Змеи поочерёдно раскрывали свои пасти, показывая нам острые ядовитые зубы, с которых капала прозрачная жидкость.

– Дверь открывай! – крикнул Степан, отмахиваясь от наседающих врагов.

Я судорожно кивнул и ринулся ко входу в хату. Степан глубоко дышал, уставая орудовать горящей палкой, которая всё слабее сдерживала змей от решительной атаки. Я схватил железный язык, запирающий дверь изнутри, приподнял его и дёрнул ручку на себя. Мышцы в руке взорвались острой болью. Кожа на ладони оказалась содранной. Дверь была закрыта.

– Степан, я не пойму, что происходит, – я не мог оторвать взгляд от поврежденной ладони. – Я не закрывал эту дверь…

– Быстрее!!! – хрипло выдавил из себя мой друг.

Секунду, секунду… Я присел на корточки и осветил дверь пламенем горящего полена. Ах, вот оно в чём дело! Железный засов, который я всегда задвигал на ночь, чтобы ко мне случайно не ввалились подвыпившие односельчане, оказался смещённым влево. Схватившись правой рукой за него, я с характерным скрипом отодвинул прямоугольную железяку в обратном направлении. Неужели я сам непроизвольно задвинул его, войдя недавно к себе в хату?

Я снова взялся за ручку, приподнял язык и рванул дверь на себя… Мышцы опять жалобно застонали, напрягаясь до предела и едва не разрываясь под кожей. Из содранных мест на ладони засочилась кровь. А снаружи тихо и злобно зазвенел замок… Уж его-то я точно не вешал на дверь. На замок хату можно закрыть только с улицы.

– Степан, нас кто-то запер… – я повернулся к нему и увидел, как мой друг отшвыривает змей от себя уже не только горящей палкой, но и ногами.

Пресмыкающиеся плотной гурьбой заваливались в сени, минуя высокий порог, отделявший остальное пространство дома от маленького закутка у выхода. Степан дёрнул рукой, призывая поменяться местами, и бросился к двери. Первый мой взмах поленом раскидал четырёх змей в разные стороны, зажигая их чешую. Однако вместо них сразу же появились восемь других ползучих гадов. Если Степан решил выбить дверь, то это будет очень сложно сделать, так как она открывается вовнутрь… Но моему другу, по всей видимости, было не до этой «незначительной» подробности. Степан набрал побольше воздуха в лёгкие и с размаху ударил ногой прямо по двери. Моё полено постепенно догорало, превращаясь в чёрный уголь. Огонь неумолимо подбирался к кисти. Змеи чувствовали это и становились всё более и более агрессивными. Степан, войдя в раж, наносил неподатливой двери один мощный удар за другим. Отступив ещё на шаг от змей, я наткнулся плечом на плечо друга. Пресмыкающиеся радостно зашипели и перешли к попыткам укусить меня за ноги. Лишь чудом мне удавалось отбиваться от них обугленным поленом.

– Степан, что там у тебя? – я обернулся к другу, надрывая голосовые связки.

Он ещё раз чувствительно двинул ногой по двери, и та, к моему большому удивлению, словно реактивная ракета, вылетела во двор… Вылетела, расшвыряв на своём пути кучу разноцветных змей… Мы со Степаном протиснулись на крыльцо и разом разинули рты. Весь двор кишел сородичами пресмыкающихся, что сейчас бесновались внутри моей хаты. Их было так много, что, казалось, это не змеи, а густая трава подросла и колышется, двигаясь в нашем направлении. От доносившегося со всех сторон шипения у нас начало закладывать уши. Степан посмотрел на меня глазами, полными безнадёжного отчаянья. Выжить в нашей деревне от укуса змеи было практически невозможно. Скорая доезжала лишь за полтора часа, если нигде не задерживалась и сразу стартовала, когда яд уже полностью растворялся в крови и проходил тысячи раз через сердце. На моей памяти был лишь один случай, когда врачи успели вытянуть одну женщину буквально с того света. Нога её тогда опухла и посинела. Женщина держалась на какой-то самой последней грани, отделявшей жизнь от смерти. Кто-то говорил, что её уже кусали раньше змеи, и, возможно, кое-какой иммунитет остался. Другие уверяли, что видели, как она специально собирала поганки в лесу, а потом употребляла в пищу, чтобы заставить организм вырабатывать защиту от ядов. Верить этому или нет, каждый решал сам для себя. Скорая тогда тоже приехала почти сразу. Ввели противоядие и увезли в городскую больницу. А уже через неделю женщина как ни в чём не бывало снова прыгала. Это всё, бесспорно, имеет место быть. Правда, при укусе одной змеи, а не такого умопомрачительного количества, которое мы видели перед собой.

– Жги их! – выпалил я, опрокидывая канистру с керосином, стоявшую рядом с дверью на небольшой пристройке, на змей.

– Ещё сползутся… – прошептал Степан, пытаясь отговорить меня от такого решительного и, возможно, неправильного шага.

– К чёрту их! – ещё на более низкой ноте прокричал я, обильно выплёскивая керосин на змей во дворе. – Куда больше-то?!

Половина канистры уже была вылита, и я бросил своё потухающее полено в самую гущу наползающих гадов. Пёстрый ковёр незамедлительно вспыхнул. Змеи ещё громче зашипели, извиваясь в агонии. Я обернулся назад, чтобы посмотреть на пресмыкающихся внутри хаты. И тут же одна змея, улучив момент, резко подалась вперёд и, укусив меня за левую ногу, проворно отползла обратно.

– Вот сволочь! – я пошатнулся и схватился обеими руками за икру.

Степан успел подхватить выпущенную мной канистру до того, как она упала в полыхающее пламя. Если змеи во дворе горели и уже не помышляли об атаке, то вот те, что были в доме, деловито подползали к порогу, окончательно вытесняя нас на улицу. Степан с натужным вздохом глянул на пресмыкающихся, следом на канистру в руках и, недолго думая, выплеснул керосин на первые ряды ползучих гадов. Змеи не обратили на это ни малейшего внимания, продолжая раскачиваться из стороны в сторону и разевая пасти. Степан выкрикнул малопонятный гортанный звук и кинул свою догорающую палку в гущу врагов.

Мою ногу сводило судорогой, я буквально чувствовал, как яд медленно поднимается вверх по венам, подбираясь к сердцу. Мысли в голове правильно подсказывали, что в таких ситуациях нельзя паниковать. Почувствовав опасность, сердце начинает биться чаще, а вместе с тем и кровь ускоряет своё движение по организму, а значит, я сам всё усугубляю. Но не поддаться панике я не мог. Змеи ярко горели, изгибая свои тела под немыслимыми углами и прекратив любые попытки ужалить нас. Степан присел на одно колено рядом со мной и разорвал штанину. Два следа от змеиных зубов красовались и как будто даже пульсировали на ноге. Степан резким движением отломил продолговатую рейку от края той самой пристройки, на которой стояла канистра с керосином.

– Надо прижечь место укуса, – пробормотал он, зажигая деревяшку.

Я стиснул зубы и с невероятным трудом терпел хлынувший поток боли, едва балансируя на грани сознания.

– Всё, – Степан вытер пот со лба и отбросил в сторону горящую деревяшку, показывая мне на место укуса.

Я взглянул на свою ногу. Следов от змеиных зубов видно не было. Кожа оказалась сожжённой до мяса. Я поморщился от увиденного зрелища, но не отвернулся. Надеюсь, проделанная манипуляция поможет мне не умереть.

Двор уже полностью был охвачен ярким пламенем. Задул сильнее и ветер, помогая языкам огня запрыгивать на забор и сарай. Постройки озарились алым цветом.

– Уходить надо! – проорал на ухо Степан.

Я послушно кивнул и сделал шаг вперёд. Нога взорвалась ослепительной болью, заставляя меня до хруста сжать кулаки и поспешно перенести вес на здоровую конечность. Степан без лишних просьб и уговоров взвалил меня на плечо и быстрым шагом двинулся по пристройке к ещё не успевшему загореться участку забора. Змеи переплетались в странные клубки, пытаясь сопротивляться жаркому пламени, но никак не могли победить горящий керосин.

– Держись, – Степан кое-как при помощи «красного» словца и своей природной мощи перенёс меня через забор и аккуратно поставил на землю.

Я, приложив немалые усилия, проковылял десяток шагов от забора. Болевые ощущения в ране чередовались со жгучими укусами. То ли виной тому было жаркое солнце, трогающее икру своими лучами, то ли мой взбудораженный мозг, накручивающий изнутри переживаниями и страхами. Степан ловким движением перемахнул через забор и, отряхнувшись, подошёл ко мне. Я выдавил из себя кривую улыбку, желая показать, что всё уже позади. Вряд ли у меня получилось сделать это слишком хорошо: постоянно приходилось морщиться из-за ноющей раны.

Огонь, словно нехотя, накидывался вездесущими языками на мою избу, пытаясь проглотить её одним махом. Однако строение, местами покрывшееся мхом и плесенью, какое-то время давало отпор, не поддаваясь разозленному врагу. Правда, долго избе точно не продержаться…

Степан дёрнул меня за одежду и начал уводить от полыхающего участка.

– К колодцу пойдём… Промыть надо, – отстранённо проговорил он, никак не веря в то, что произошло несколькими минутами ранее.

– Степан, – сквозь силу проговорил я, то и дело борясь с болезненными судорогами в ноге, которая с каждым метром, как мне казалось, слушалась всё хуже и хуже, – что это было?

– А? – он сощурился, отбрасывая в сторону какие-то мысли, закрутившиеся в голове и отвлёкшие от происходящего. – Не знаю, не знаю, – боязливо пробормотал он. – Нечистый в доме твоём поселился. Сглаз, может, кто-то навёл. Не слышал я никогда о таком… Чтобы столько гадов в одном месте, да ещё и в избе жилой…

Он махнул рукой в сторону моей хаты, как бы отгоняя нахлынувшие картины произошедшего, которые действительно было ужасными. И ведь такого в самом деле не может быть. Не может быть наяву… Среди вечно снующих туда-сюда мыслей яркой вспышкой промелькнул точно такой же сон. Отличие было лишь в том, что змея меня не кусала за ногу. Я проснулся до этого момента…

– Я сон сегодня видел…

– Сны – это чушь, не забивай себе ими голову. Мне тоже много чего порой видится. Я, как только просыпаюсь, плюю через левое плечо и всё, – он повернулся ко мне и посмотрел очень строгим взглядом.

Дорога проходила мимо того самого магазина, сигнализация которого ночью то и дело поднимала тревогу, опасаясь вредного кота Васьки. Откуда-то доносились звуки работающей пилы, из чьего-то сарая мычала почему-то не выгнанная на пастбище корова, не переставали шипеть на прохожих вечно недовольные гуси… В общем, в деревне всё было как обычно. Лишь позади в небо поднималась, постепенно расширяясь, тонкая струйка чёрного дыма… И приводило в недоумение то, что ни один житель нашей деревни не спешил посмотреть, что же там происходит у незадачливого соседа, как будто все вымерли разом. А звуки, наполнявшие деревню, множились в геометрической прогрессии. К уже услышанным добавилось кудахтанье невидимых кур, блеянье овец, которые должны быть в это время далеко в полях, чей-то ехидный смешок в пустом дворе… Да и на небо резво набегали чёрные тучи, норовя опрокинуть на землю ушат холодной воды…

– Стой! – крик Степана в долю секунды пресек какофонию разношерстных звуков, словно и не было их вовсе. – Колодец видишь?

Я сощурился и посмотрел вперёд. Там, на своём привычном месте, располагался колодец. Воду из него набирала какая-то женщина, повернувшись к нам спиной и перегибаясь через верхнее кольцо, рискуя свалиться внутрь.

– Вижу, – непонимающе ответил я.

Степан придержал меня рукой, не позволяя сделать больше ни шага, и замолк. Женщина, прошипев темноте в колодце какую-то короткую фразу, которую мы не смогли разобрать, потерла ладони друг о друга и начала торопливо накручивать верёвку на рукоятку, поднимая вверх полное ведро воды. И тут я впервые насторожился. По её виду я бы отнюдь не сказал, что она настолько сильна, чтобы вот так ловко тащить тяжеленое ведро. Степан и вовсе застыл на месте, боясь даже пошевелиться. Только его глаза постепенно всё больше и больше увеличивались. Я прищурился и постарался повнимательнее приглядеться к женщине…

Сзади раздался звук обрушивающихся балок моей хаты. Быстро прогорела. Дом, милый дом… Мне тебя будет не хватать. Не зря у нас в деревне говорят, что душа хозяина за долгие годы жизни роднится со своей хатой и становится чем-то неразделимым, единым, если такое сравнение будет уместным. А кошмар с бесчисленным полчищем змей снился, когда мне было лет одиннадцать. Тогда я жутко напугался этого, как казалось, безобидного видения. Успокоила и привела в чувства меня мать. Сказала, что сны никогда не сбываются, они лишь символизируют то, что должно непременно случиться, если я не стану вести себя лучше. Змеи означали врагов. Вести лучше на той неделе я себя не стал: тайком съел все конфеты из вазочки, вылил суп, показавшийся мне невкусным, трижды дёрнул за хвост соседского кота и даже бегал купаться на озеро без родительского разрешения. А в пятницу меня избил уличный хулиган и отнял три рубля, на которые я хотел купить себе мороженое. Вот так я стал верить матери и слушаться её чуть больше, чем прежде… Точнее сказать, я просто стал пакостничать не каждый день. А змеи мне больше не снились, хотя хулиганы нападали ещё неоднократно. Однако слова матери прочно засели в моей голове… В общем, кошмаров я ждал всяких и разных, но такого дотошного в плане подробностей и ощущений – вряд ли…

– Это она, она… – Степан нервно теребил меня за плечо, вытягивая обратно из пропасти воспоминаний.

Я напряженно захлопал глазами, прогоняя солнечных зайчиков, почему-то решивших разбавить моё мировосприятие, и сосредоточиваясь на идущей нам навстречу женщине. Перекинув через плечи коромысло с двумя вёдрами воды, по дороге в нашу сторону направлялась… старуха Анна. Несмотря на то, что её уже давно закопали где-то около леса и труп, наверное, должен был сгнить до костей, она как ни в чём не бывало уверенно шла по пыльной дороге к себе домой. Степан начал размашисто креститься, попутно бормоча что-то нечленораздельное себе под нос. Гостья с того света методично переваливалась с одного бока на другой под тяжестью полных ведер воды и медленно приближалась к нам. Страх сковал мои руки и ноги.

– Милки, а не подсобите бабке водички до хаты донести! – неожиданно спросила она, сверкнув глазами и чуть приподняв брови.

– Чур меня, чур! – вскричал Степан и, не переставая креститься, попятился назад.

Лицо её было покрыто чем-то серым. То тут, то там проступал белый череп, один глаз оказался полностью засыпан землёй, а зубы так и вовсе выглядели, как сгнившие деревянные пеньки.

Надо перебороть свой страх и ответить ей… Ведь точно такой же сон мне уже снился. В нём я тоже молчал как каменный истукан. А потом старуха принялась меня отчаянно душить… Надо ответить…

– Сгинь, говорю! – крик Степана, больше похожий на визг, наполнил округу.

В это мгновение мой давний друг не уступал ведьме в безобразности лица. Степан скривился в злой ухмылке и выставил вперёд свой серебряный крест, который он носил на шее. Крест имел довольно внушительные размеры. Степан всегда хвастался им, мол, привезли его то ли из Израиля, то ли ещё откуда-то, и он прям какая-то таинственная реликвия. Я спорить никогда не решался.

Старуха Анна в ужасе отшатнулась от моего друга, роняя полные вёдра. Вылившаяся вода мгновенно впиталась в сухую землю. Степан же уверенно шагнул вперёд, небрежно отодвигая меня в сторону.

– Отправляйся туда, откуда пришла, – начал заунывно читать нараспев мой друг.

Ведьма с хрипом отступала, пытаясь закрыться рукой, на которой также местами проглядывали белые кости.

– Отче наш… – твёрдым голосом произнёс Степан и принялся раскачиваться из стороны в сторону.

Старуха замерла на месте, подняв правую руку и принявшись перебирать пальцами воздух. Я продолжал отчаянно бороться со своим страхом, желая сбросить его липкие клешни.

– А вот нехорошо перечить бабушке… – сипло прохрипела она и бросилась на Степана.

Волосы её неожиданно начали колыхаться, словно раздуваемые ветром, хотя он стих, как только мы отошли от моей горящей избы, а лицо, приобретя мертвенную бледность, изменилось до такой степени, что теперь её уже было не отличить от выходца с того света.

Иссиня-чёрные облака практически полностью закрыли голубое небо. Внезапно на улице потемнело. Грозовые тучи мерно разрезали яркие полоски надвигающейся грозы. Вслед за этим не заставил себя ждать и гром, победоносно накатываясь на деревню.

Ведьма опрокинула Степана на спину и вцепилась костлявыми пальцами ему в горло. Крест отлетел в сторону, не удержавшись в руках моего друга. Степан пытался скинуть с себя настырную ведьму, но та, похоже, приобрела на том свете уйму сил, не уступая ни в чём далеко не слабому парню. Левая рука его шарила по сухой земле в поисках утраченного креста.

Перебороть страх… Надо помочь ему, иначе прямо сейчас я останусь без друга, а потом и без жизни, ведь вряд ли старуха остановится только на Степане. Но, как известно, между словом и делом большая пропасть. Ноги не слушались, а по спине то и дело прокатывались ровной шеренгой мурашки. Отче наш… Первый шаг получился каким-то неуверенным и довольно мелким. Дай мне силы… Второй шаг дался с большей лёгкостью.

Ведьма постепенно сдавливала горло моего друга сильнее, от чего он хрипел и пускал пену изо рта, но не мог ничего предпринять. Я, бросая настороженный взгляд на старуху Анну и читая про себя строки всем известной молитвы, подхватил крест с земли и осторожно подошёл к ней. Старое и костлявое тело изгибалось дугой, уворачиваясь от мощных рук Степана. Её мышцы растягивались до немыслимых пределов, несвойственных обычному человеку. Тем более в таком возрасте.

Перебороть страх… У каждого свои методы. К тому же они зависят от конкретной ситуации. Иногда достаточно просто пересилить себя. Сказать парочку «ласковых» слов или отвесить самому себе мысленную или не только пощечину. Иногда потребуется ещё и перевести своё внимание на что-то нейтральное. Страх можно загнать в угол, главное, не позволять ему вырываться оттуда. Пусть рычит бешеной собакой, но держится на расстоянии… А иногда, как сейчас, в ход идут сразу все возможные методы: и перечисленные мной, и те, которые первыми спонтанно придут на ум.

Старуха Анна вскользь задела шею Степана острыми, давно нестриженными когтями, и на кадыке, который почему-то тут же резко задвигался вверх и вниз, образовалась тонкая красная полоска. Мой взгляд ненароком упал на ноги ведьмы… Вместо них передо мной тускло сверкали серо-белым цветом две толстых и пока ещё прочных берцовых кости. Серебряный крест, будто живой, затрясся у меня в руках. Глаза Степана от натуги всё больше выкатывались вперёд, а ноздри раздувались до такой степени, что того и гляди лопнут.

Злая собака страха, загнанная в угол, превращается в крошечного щенка, который умеет только тявкать и путаться под ногами. Тебя не существует, ты лишь эмоция, искра, которая живёт в нашем мозге и распространяется по всему телу тогда, когда мы сами даем тебе волю…

Всё ещё плохо слушавшиеся меня руки с опаской поднимали хрупкий крест всё выше и выше. Сказать и сделать… Какая пропасть между двумя этими словами! Не в пример больше, чем между любовью и ненавистью… Даже между дружбой и любовью… Пропасть, в которую сорвалось множество людей. Людей, которые так и не смогли осознать, что у любой пропасти есть своё дно. Что, долетев до него, обязательно можно выкарабкаться, если найти в себе силы и уверенность. Вгрызаться в гранитные стены, но ползти выше и выше, ориентируясь на слабый свет, мерцающий где-то высоко над головой. Ползти сантиметр за сантиметром…

Степан всё слабее сопротивлялся неистовым атакам старухи Анны. Мои руки застыли над головой ведьмы…

«Убей-убей!!!» – призывным набатом стучало у меня в висках. И этому приказу трудно было не подчиниться. Остановись! Нельзя переступать такой рубеж. Ломать грань между страхом и вседозволенностью… Это опасный рубеж. Из-за него уже очень трудно вернуться. Вернуться прежним собой. Он может стать ловушкой и неверным решением…

Но крест неумолимо полетел вниз, разрывая на своем пути в клочья воздух, сухо трещавший от натуги. Мысли боязливо бросились в разные стороны, испугавшись выбранного варианта действия. В глазах осталось лишь одно: спина извивающейся на моём друге старухи…

– Умри-умри! – выдохнул я, ударяя крестом мягкую и податливую спину врага.

Ведьма от неожиданности вскинула руки вверх, отпуская на мгновение шею моего друга. Степан медлить не стал. Прокашлявшись, он изловчился и ударил коленом старуху в низ живота. Анна, словно кукла, отлетела в сторону. Степан, хрипя и бранясь через слово, поднялся на ноги, потирая шею. Ведьма, издавая нечеловеческий вой, заюлила по земле, стараясь то ухватить меня за щиколотки, то, изгибаясь, пыталась вытащить крест, застрявший в спине. Тощие закорючки пальцев скребли по одежде, разрывая старую материю, но так и не дотягивались до серебряного креста. В образовавшихся прорехах на одежде виднелась бледно-мёртвая кожа, по которой в разные стороны разбегались толстые дорожки странной тёмно-фиолетовой паутины.

Степан, всё ещё массируя пережатую сухими пальцами шею, неуверенным шагом подошёл ко мне и, схватив за локоть, начал оттаскивать прочь от ведьмы. Старуха Анна больше не извивалась в яростном припадке, всё её внимание сконцентрировалось на серебряном кресте. В мутных глазах ведьмы, помимо кромешной пустоты и обволакивающей безысходности, появилось что-то ещё… Недоумение, что ли. Она перестала выть, склонила голову набок, точно собака, и… резким движением снизу-вверх пробила левой пятернёй грудную клетку, выталкивая крест из своего тела. Знак распятия пробкой вылетел из спины старухи. Степан чудом успел поймать его ещё в полёте. Я и глазом моргнуть не успел, как следом его нога врезалась в лицо Анне, опрокидывая её навзничь. Хотя ещё быстрее в сторону полетела нижняя челюсть покойной ведьмы.

– Бежим! – проорал Степан, подкрепляя свой крик увесистым тычком в мою спину.

Дважды упрашивать себя я не стал. Разбираться в том, умерла ведьма окончательно или всего лишь застыла, восстанавливая часть утраченных сил после извлечения серебряного креста из тела, как-то не очень хотелось. Поэтому мы оба опрометью бросились вперёд, совсем не понимая, куда бежать. Главное – подальше от этого проклятого места. Подальше от чёрной колдуньи, непостижимым образом восставшей из своей могилы.

Обожжённая нога с перепугу совсем перестала болеть. Будто весь страх в образе злой собаки, который я так неистово пытался загнать в несуществующий угол, забился именно в то место, в которое укусила змея, уравновесив собой боль.

Чёрные тучи с надвигающейся грозой бесследно пропали, зато вернулись те звуки, которые врывались в мои уши по мере приближения к колодцу. Правда, всё слышалось куда громче, чем в первый раз. Куры кудахтали так ожесточенно, будто невидимый хозяин прямо сейчас пытался отправить их на суп живьем. Во дворах прыгали несуществующие собаки, гремя невидимыми железными цепями. Тысячи стальных звеньев глухо брякали о деревянные будки, в самом деле стоявшие во всех дворах деревенских участков. Желтая пыль без причины мощными вихрями вздымалась на маленьких лужайках за заборами. Лай разносился вокруг несмолкающим грозным эхом и нещадно давил на барабанные перепонки, норовя разорвать их.

Дом, другой, слева, справа… Мы бежали, не останавливаясь и никуда не сворачивая. К чёрту! Всё это бред! Я снова сплю, и всё вокруг – лишь мои ночные фантазии. Скоро я проснусь… Скоро… Но ночь, если это всё же была она, никак не хотела меня отпускать.

– К знахарке надо! – глухо выдавил из себя Степан, борясь с напавшей одышкой после утомительной пробежки. – К ведунье нашей. Слыхал о ней, – Степан не спрашивал, он говорил утвердительно примерно с таким подтекстом: «Ты непременно знаешь о ней. Мы сейчас же отправимся туда, и она снимет с тебя сглаз. А заодно и с меня. И всё это прекратится. Иначе и быть не может. И не смей мне перечить».

– Баба Юля… – я тоже не спрашивал, лишь робко отвечал.

Степан всё непонятное чаще всего называл сглазом. Хотя я больше склонялся к порче. Никогда особо не задумывался, чем одно отличается от другого, просто про себя подмечал что мы по-разному называем нечто необъяснимое. В любом случае порчу-сглаз, может, баба Юля и снимет, только вот вряд ли это поможет. Тебе, Степан, надо уходить от меня. Бежать без оглядки… Не знаю, чем я таким выдающимся заслужил своё «кошмарное» наказание, но оно не должно ненароком зацепить и тебя. Я не прощу себе этого никогда. Если вообще доживу до конца сегодняшнего дня…

– Она самая, – Степан как-то чересчур злорадно ухмыльнулся. – Вон её дом.

Я, конечно же, знал, где жила вышеупомянутая особа. Знал и в детстве довольно-таки часто к ней ходил. Вернее, меня водила к ней мать. Баба Юля обладала какой-то силой, тут не поспоришь. Я сам убедился в этом на личном опыте. Прошлое она хорошо читала. Собиралось у неё в горенке сразу где-то человек по пятнадцать. Часы и дни приёма у бабы Юли были строго обозначены. В большие церковные праздники она и вовсе не принимала – молилась. Отовсюду народ приезжал. Из соседних деревень, из ближних городов, даже из-за границы бывали частенько. Впрочем, вернусь к главному. Горенка была довольно узкой, поэтому табуреты приходилось даже в проход ставить, вплотную к входной двери. Так что если вдруг знахарку звали к телефону, внучка, постоянно бегавшая за бабушкой и помогавшая ей во всём, то и дело спотыкалась о ноги сидящих людей, намереваясь поспеть за ней. Ещё там был стол, занимавший большую часть горенки. Чисто прибранный, с белой скатертью в красных узорах по краям. Лишь изредка я замечал на нем одинокие крошки белого хлеба, которые, по всей видимости, ведунья не успевала убрать до прихода посетителей. Так же на столе стояла куча разнообразных икон. Маленьких, больших, старых, новых, накрытых занавеской или же укрытых прозрачным стеклом. Тогда я не очень-то понимал, какому святому принадлежит то или иное изображение, а сейчас уже и вспомнить не мог. Иконы были и на стенах.

На небольшой полке, которую она неизменно вытаскивала из-под крышки большого стола в самом начале своих долгих молитв, у неё хранились свечи. В левом углу (это если смотреть из дверного проёма при входе в горенку) располагался большой железный бочонок. Для чего он, я не знал. Но всегда тихонько посмеивался, потому что именно в таком моя бабушка дома гнала самогонку. Потом её же она возила в нашу деревню и продавала по ночам пьяным мужикам, колотившим обычно левой ногой к нам в дверь и выкрикивающим что-то малопонятное еле двигающимся языком.

Помню, был такой случай. Как-то собралось у неё человек тринадцать или четырнадцать – я тогда не очень внимательно сосчитал всех. Усадила она по табуретам нас, достала свечи и начала всех ими окуривать – духа злого изгонять. Пальцы на одной руке у неё не двигались. Я всегда это подмечал, а вечером мамку терзал вопросами. Ответ заключался в том, что по неосторожности своей знахарка себе сухожилия ножом в молодости перерезала.

Прошлась баба Юля свечами по всем, подошла к своему столику и затихла. Теперь самое главное начиналось. Кто с чем пришёл, выяснялось. Кого от чего лечить предстоит. В тот раз я сидел четвертым от начала. Перекрестилась баба Юля три раза и резко повернулась к первому человеку, отчего тот даже слегка вздрогнул. С непривычки. Я едва улыбку в тот момент спрятал в рукав. Успел в самый раз, пока никто не заметил. Не впервые я уже ходил туда, успел выучить все повадки ведуньи. Вот и позабавился от неопытности гостя.

Да, самое главное забыл. Обязательно каждый с собой воду приносил. Кто в чём: одни в маленьких пол-литровых банках, другие в литровых, а кто и вообще умудрялся целое ведро захватить с пластмассовой или железной крышкой. Впрок, наверное, чтобы два раза не ездить издалека. Так по крайней мере, я думал, а настоящих причин не знал. Я не баба Юля, в голову залазить не умел и не умею. Воду эту все на стол выставляли до начала чтения ведуньей молитв. Она содержимое крестила и произносила над ним несколько первоначальных слов молитвы. Стенки склянок тут же покрывались пузырями воздушными. И чем больше пузырей, тем сильнее порчу на тебя чёрные маги да нечисть наслали.

Подошла она к первому гостю и говорит.

– С чем приехал ко мне?

– Жизнь у меня не ладится. Напасть за напастью ходят вереницей, – он сокрушенно потряс руками, не забыв при этом утереть тыльной стороной правой ладони свою густую бороду. – Под ковриком иголки нахожу, кто-то сор заметает к двери, – на глаза у него наворачивались слёзы, вот только изредка бегали эти самые глаза из стороны в сторону. Сразу и не заметишь, если не присматриваться. Но я уловил это в тот раз, ещё сам себе поразился, какой я проницательный. – Дело не идёт. То заработок после работы отымут воры проклятущие, то товар порченый придёт, который и на прилавок стыдно положить.

– Ага, ага… – поддакивала меж тем баба Юля незадачливому гостю, а он и рад стараться, видя такое одобрение со стороны ведуньи. Знай, глаза трёт да бороду чешет.

– Спаивают меня соработнички…

– А ты и сам-то рад выпить, я вижу, – ехидно подцепила гостя за жабры баба Юля.

– Ну, ежели наливают… – смутился мужик, поражённый тем, что знахарка в точности прочитала правдивый факт из его жизни. – Брат мой…

– Что брат твой? Забыл, как сам его из дома выгонял. Денег он у тебя, видите ли, попросил. Да ещё жену свою больную приплёл. Так? Молчишь? – она упёрла руки в бока и зло завращала глазами. С ней такое происходило всегда, когда она хорошо «настраивалась» на чью-то настоящую жизнь. А ещё такое приключалось тогда, когда посетители строили из себя невинных овечек, а сами в это время и друзей готовы были продать за тридцать сребреников, и детей, и жену, разве что подороже немного.

– Я… это… того… – совсем сник гость, даже глазки перестали бегать. Впрочем, я этого не мог видеть, так как лицо он спрятал где-то на груди, опустив его и тяжело дыша в бороду.

– Ага, и того ты, и этого. А потом, помнишь, как на базаре слухи плохие распускал, как языком молол чего ни попадя? Мол, брат твой алкаш и жену бьёт. Помнишь?

– Ну, иголки ведь тоже нахожу и сор… – попытался было перевести тему мужик на свои жалобы.

– Да… Это тоже есть, – на удивление быстро согласилась с посетителем баба Юля.

Мужик, несколько приободрённый последней фразой, даже поднял лицо к её глазам и натянул на рот нечто похожее на улыбку. А позже… Забегал глазами и застучал пальцами, бережно собранными до того на коленях в некое подобие геометрических фигур. Как будто всем своим видом он хотел сказать: «Ну что, посмотрим, кто кого? Меня не просто сломать. Я тебе это докажу». И снова злорадная полуулыбка-полуусмешка. И снова загадочный танец пальцев на коленях, а затем нарочито быстрое и едва заметное перемещение глаз из угла в угол.

– А ещё в праздники большие… Религиозные, – подумав, добавил гость, точно баба Юля не знала, о каких праздниках идёт речь. При этом она не перебила мужика, а лишь кивнула головой, продолжая пристально вглядываться в его глаза, которые, казалось, на миг прекратили своё мельтешение и тоже уставились на ведунью. – Соседи просить приходили ко мне всего, точно не знали о значимости таких дней… Для меня… – выдал одним залпом посетитель, громко проглотив слюну в конце фразы. – Соли щепотку или спичины три-четыре. Нельзя же ведь такого давать, верно? – это он уже обращался ко всем нам, и люди охотно его поддержали одобрительным гулом. И снова ухмылка, и перебирание пальцев по кругу…

– Конечно, нельзя. Всё хорошее так из семьи вытягивают. Сперва соли да спичек излишек, а затем счастья да денег избыток, – мягко и вкрадчиво произнесла баба Юля, гипнотизируя чёрные зрачки гостя, заглядывая на самое глубокое их дно. Посетитель вновь засуетился, словно испугался такого пристального внимания. Как будто тёмные зрачки и коричневые ободки скрывали что-то такое, до чего нельзя было допускать баба Юлю. Ни в коем случае нельзя…

– А потом… – не унимался мужик, – детей моих маленьких нахваливали без устали, а те болели…

– Угу, – продолжала меж тем поддакивать знахарка. – Это всё, бесспорно, очень интересно, но мне надо на воду твою посмотреть. Где она?

– А вон та небольшая банка, – посетитель указал на одну из склянок в самом первом ряду, на которой торжественно красовалась этикетка «Лучшие зелёные огурцы в мире».

Баба Юля за два широких шага поравнялась со столом и ласково, будто баюкая, взяла банку в руки. Мужик в лице аж поменялся, и в пот его бросило. Что с ним происходит? Однако мерзкая ухмылка так никуда и не думала исчезать. Повертела знахарка банку у себя в руках и одним грубым движением содрала напрочь этикетку со стеклянного бока. А под ней… Пузырьки воздушные плотной кучей сбились. Трясутся все, дёргаются. Но не разбегаются, точно магнитятся друг к другу, не отпускают соратников из прочных рядов.

– Странно-странно… – пробормотала стеклянной стенке баба Юля.

Я тоже не преминул удивиться вслед за знахаркой. Пузыри в воде объявились ещё до окончания первой молитвы. Да и сколько! А как ровно они сгрудились на одной боковине – уму непостижимо!

Поднесла баба Юля банку к хозяину своему, а тот так и вообще мелкой дрожью пошёл. Пальцы пуще прежнего в пляс пустились. Ноги по полу застучали.

– Такстр… аммм… – забубнила знахарка незнакомые мне слова.

Можно, конечно, предположить, что такая плохая вода у посетителя из крана дома льётся. Ну или крышкой сразу закрыл, как набрал. Или на солнце оставил на долгое время… Многое можно подумать, вот только что же на самом деле с гостем стряслось? Пузыри не стали дожидаться конца молитвы. Разрастаться стали, чернеть, вверх подниматься, на стенки давя с огромной силой. Баба Юля знай себе молитву под нос приговаривает, изредка глаза широко раскрывая, да рукой воду крестя.

– Хватит-хватит!!! – взмолился вдруг гость.

Ведунья молитву остановила, напоследок ещё раз перекрестившись. Стенка, на которой изначально пузыри скопились, дала ветвистую трещину.

– Ну, рассказывай, зачем пожаловал, – прошипела баба Юля. Редко я её такой злой видел. Честнее будет сказать, совсем не видел. Никогда более или ранее… – Рассказывай, колдун, – повторила уже более настойчивее знахарка.

– Грешен я безмерно, – взмолился гость, падая ей в ноги. – Прости, ведунья!

– Не у меня прощенья проси, у людей, зло которым жизнь всю свою чернющую делал. Да у Бога нашего. И, пожалуй, у него просить тебе поболее надо, нежели чем у людей, так как перед ним в первую очередь мы все ответчики. На брата как на своего порчу навёл, помнишь? Не забыл, конечно. Такое не забывается, – добивала незримым ножом и без того поникшего и ползающего у неё в ногах мужика баба Юля. – Пустое всё это… – отмахнулась в конце концов ведунья. – Теперь в тебе всё дело. Захочешь – горы свернёшь. А нет… На нет и суда нет.

Меня тогда такой сильный страх обуял, что и равных ему не было. Вплоть до сегодняшней истории со старухой Анной. Мужик на полу причитает, а страх в груди ему вторит то сжимая тиски посильнее, то отпуская их, когда посетитель прекращал говорить, вытирая слёзы на щеках. Хорошо рядом мама была, за руку взяла, испуг мой без остатка выпила. Ей нипочём, и не такое видала в этой горенке, как потом она рассказала. Баба Юля меж тем ко второй посетительнице подошла. Тоже вроде совсем неприметная женщина. Седые волосы с остатками хны умело собраны сзади в хвост. На коленях лежит снятый незадолго до входа в горенку тёмно-зелёный платок. Сверху самая невзрачная кофточка выцветшего голубого цвета с большими круглыми пуговицами. Чёрная юбка, скрывающая ноги практически до голеней. Лицо… Его я не запомнил сразу. Какое-то потёртое оно было. Точно люди и не люди совсем, а так – рисунки намалёванные. Вот художник и замазал всё ненужное ему. Всё, что образ мешало полный составить.

– Я, баба Юля…

– А ты чего у меня делаешь, коли сама ведунья не хуже меня? – ответила ей вопросом знахарка.

Посетительница опешила порядком и притихла, слово вымолвить боится. Только всё платок теребит.

– Дай-ка руки свои сюда, – прошелестела баба Юля, и гостья без промедления протянула вперёд открытые ладони. – Сейчас мы посмотрим, что у тебя стряслось…

Руки бабы Юли, сложенные в причудливый крест, мягко и неслышно легли в ладони посетительницы. Народ вокруг даже дышать перестал, точно и не было никого здесь. Хотя нет, всё на своих местах, никто не пропал никуда. Даже мужик, колдун чёрный, умолк и хныкать перестал. Знахарки одновременно закрыли глаза и стали что-то бормотать. Слова разобрать было трудно, но, по всей видимости, читали они какую-то молитву. Много позже я понял, что когда-то слышал её от бабы Юли. Только раньше она над бутылками с водой её читала. Задрожали пальцы, одежда заколыхалась, будто ветер в горенку ворвался. Они же не отвлекаются, читают до конца начатое. Вода на столе в одной из бутылок вдруг забулькала удивлённо, пузырями заморгала да стенками возмущённо затрещала. Той самой гостьи склянка была… Или нет? Не хотел я отвлекаться на банки стеклянные. На знахарок смотреть надо было, чтоб не пропустить ворожбу их.

– Он? – громко спросила баба Юля.

– Да, – немного тише ответила посетительница.

– Цепляйся, тащи!!! – крикнула ведунья на всю горенку. И если в первый раз её губы слегка двинулись в такт словам, то теперь ни одна мышца не дёрнулась на её лице. И как только она эти слова произнесла?

А руки, руки-то! Я, по-моему, даже заревел в тот момент с испугу. Из маленького домика, образованного ладонями двух знахарок, тонкими змейками заструилась багровая кровь.

– С корнем рви! – прохрипела баба Юля, подымая сплетение рук вверх.

Кровь закапала на пол. Сперва медленно и нерешительно, но потом всё живее и охотнее. Багровая краска радостно исследовала серый палас под ногами, вычерчивая на нём какой-то малопонятный узор. Две ведуньи и не помышляли о том, чтобы остановиться, всё быстрее бормоча молитву, которая из осмысленных предложений превращалась в набор слов.

– Зубы па зубы, губы па губы, лёгкия па лёгкия… Кровь па кровь, жилы па жилы, тёмные па тёмные… – бубнили тонкие губы обеих женщин. – Кости па кости, вены па вены, светлыя па светлыя… – вторила им кровь, шустро разливаясь по паласу. – Морэ па морэ, месяц па месяц, долгия па долгия…

Кровь перестала капать из переплетенных ладоней. Речь прекратилась, продолжая тихо подрагивать слабым эхом в углах горенки, стучась в стены и силясь уйти куда-нибудь… Прочь… Подальше.

Я мельком взглянул на серый палас. Кровь, к моему большому удивлению, почернела и превратилась в пепел, а руки двух знахарок и вовсе были чисты, как и прежде. Словно не было никакого обряда, странных слов, переплетенных ладоней с капающей багровой жидкостью… А узор, который так старательно вырисовывала кровь, являл собой чьё-то лицо, искажённое болью. Глаза, нос, волосы, рот… И когда только пепел успел собраться в такую правильную форму? Ещё секунду назад он лежал сухими безжизненными хлопьями.

– За этим приходила? – восстанавливая дыхание, осведомилась баба Юля.

– Да, не могла я одна справиться… – грудь часто поднималась и опускалась, но гостья выглядела несколько лучше нашей ведуньи.

– Силён поддел-то. На смерть…

Половина собравшихся дружно ухнула. Все и так ещё не могли прийти в себя после «представления», которое устроили на пару знахарки. А тут новая шокирующая подробность. Поддел на смерть…

– Едва вытянули мы с тобой клубок тот… Ещё бы три дня…

– Спасибо вам, спасибо!!!

– А воду всё равно тебе заговорю. Свозишь ему, пускай выпьет.

Гостья вскочила с лавки и поклонилась в ноги бабе Юле, сопровождая своё действием тройным крестным знамением. Наша ведунья тут же посетительницу за локоток подняла и пальцем пригрозила, мол, не мне кланяться надо, а Господу Богу, что помог человека от раннего ухода на тот свет уберечь. Он уже и ногу на тропу безвозвратную поставил, ежели не две, а Бог всё равно помог, разрушил насланный поддел да лишние годы жизни человеку вручил…

– Вон её дом, – ещё раз, уже более настойчиво, повторил Степан, волоком потащив меня к указанному строению.

А хата ничуть не изменилась с моего последнего посещения. Всё та же прочная черепичная крыша с незаконченным цветным узором, в котором трудно было угадать задумку автора. Иногда цветок мерещился, а в другой день уже утварь кухонная с разукрашенными боками. Прочные стены из брёвен с торчащей из щелей паклей, которую затыкают лишь для того, чтобы не мёрзнуть зимой. Об эстетике в таких случаях, конечно же, не заботятся, главное, зимой не закоченеть. Всё такие же чистые стекла. Небольшая беседка, как и многие годы ранее, безмолвно нависала перед самым входом. В ней как раз и ожидали ведунью посетители. Раскидистые яблони и вишни, покачиваясь и шелестя листвой, будто приветствуя, величаво стояли в саду прямо напротив окон – чтобы зимой, когда мороз только начнёт показывать свою истинную силу, проснувшись рано утром, можно было увидеть снег, красиво и заботливо собранный на упругих и мощных ветках. Снегирей, которые красными животами сбивают этот снег на землю, затем пугаются и безоглядно улетают… Кошку, чистящую свою шерсть и подергивающую замёрзшей лапой… Воду, пролитую кем-то с утра и застывшую ледяной дорожкой прямо во дворе…

Степан оглянулся по сторонам и наткнулся взглядом на меня. Я тоже последовал его примеру, пробежав глазами вокруг. Нет, старуха Анна не ползет и не бежит вслед за нами. И колодца того не видно отсюда. Может, примерещилось всё нам? Сразу обоим…

Степан одобрительно махнул рукой и уверенной походкой направился к дому бабы Юли. Калитка открылась без скрипа. Как и всегда. С легко читаемой нервозностью он ждал, пока я закрою её за собой, словно это как-то защитит нас от старухи Анны или какой-либо другой нечисти. Верёвка без видимых сопротивлений легла на один из кольев, собранных в ровный частокол. Я кивнул, и мой друг зашагал дальше. Собаки во дворе не было. Убежала, наверное, куда-то? Оказалась пустой и её будка. И лишь железная цепь, одиноко лежащая на земле, давала знать о том, что страж во дворе хоть какой, но имеется. Степан, перешагивая через несколько ступеней, буквально запрыгнул в «ожидательную» беседку.

Мой взгляд ненароком упал на миску стража двора… Она оказалась опрокинутой. Остатки утренней каши были небрежно разбросаны. Собака, несомненно, могла опрокинуть её и сама при виде незнакомого человека… Могла… Вот только ещё когда я ребёнком ходил сюда, собака уже жила во дворе. Причём, по слухам, баба Юля стража своего так ни разу и не сменила за всё это время. И спокойным он был. Ведь сколько народу ездило к ведунье, а не брехал ни на кого мудрый пёс. Точно знал, что это не воры какие-нибудь подлые, а люди, которым помощь нужна и защита. Присел я на корточки и тарелку поднял. Ничего необычного. Просто миска с остатками недоеденной каши… Совсем уже собрался я уходить, но глазами почему-то остановился на конце цепи, прибитой к углу пустующей будки.

– Степан, посмотри-ка, – позвал я своего друга, пытавшегося тем временем заглянуть в окно избы. – Что можешь сказать?

Степан с опаской подошёл ко мне и опустился на колени рядом. Бережно взял в руки цепь, точно боялся спугнуть что-то или тишину нарушить, которая во дворе повисла незримой пеленой.

– Перегрызена цепь – вот здесь, где железо к кожаному ошейнику крепится, – выдохнул Степан после детального осмотра. – Или же перебита чем-то тяжёлым.

Совпал, значит, твой ответ с моим. Не к добру это. Никогда не поверю, что рассудительная собака сама цепь перегрызла. Да ещё в таком месте… Я даже теоретически не могу представить, как можно так изловчиться и шею повернуть, чтобы настолько близко к точке крепления подобраться. Ладно, щенок маленький. Тот на свободу так рвётся, что на всё способен, да и голова у него меньше и поворотливее. Но не старый умудрённый жизнью пёс… А если перебили… Кому это понадобилось? Да и следы собачьих лап во дворе очень странные, как будто пес в ужасе и страхе убегал отсюда, не думая ни о чем, кроме спасения своей шкуры.

Степан ухватился за цепь и слегка потянул её на себя. Из будки, вернее из боковой стенки, где крепилось последнее звено, к нашим ногам посыпались деревянные опилки…

– Вот ведь… Ироды, – зло проговорил Степан. – Не сразу они цепь перебили, сперва издевались над собакой. Доводили, чтобы она истошнее лаяла да сама пыталась из ошейника своего вырваться…

Дело совсем плохо… Мой друг резко поднялся на ноги. По-моему, я даже различил свист воздуха в ушах от такого стремительного движения. Так в детстве у меня струны рвались на гитаре, когда я учился играть этюды, задаваемые преподавателем музыкальной школы: быстро и шумно.

– Пойдём проверим, что внутри происходит, – уверенно произнёс он.

Я и сказать ничего не успел в ответ. Ни согласия, ни возражений с объяснением своей позиции. Да и перечить Степану при нынешнем его настрое точно не хотелось.

Дверь, откинутая моим другом в сторону, жалобно щёлкнула о стену. Я едва успел отскочить от неё, когда та возвращалась обратно в своё привычное положение. Первым делом мы со Степаном двинулись в горенку, где знахарка проводила обряды. Там никого не оказалось… Лишь перевёрнутые банки с водой, разлившейся по скатерти на столе. Несколько склянок валялись разбитыми на полу. Железный бак в углу оказался помятым, а на его боках без труда угадывались следы чьих-то ботинок. Некоторых икон на столе бабы Юли не доставало, прочие же были изрезаны ножами или залиты кровью. Только чьей?

– Богохульники, – просипел Степан, без устали крестясь и пятясь назад. – Сволочи!

Я продолжал блуждать взглядом по комнате, наблюдая погром, который кто-то учинил здесь совсем недавно. Степан, дойдя до порога горенки, дёрнул меня за плечо. Подожди, друг. Одну минутку. Сейчас я кое-что проверю… Полочка со свечами… Внутренний голос тащил меня к ней. Я, повинуясь воле своего второго «я», подошёл к столу бабы Юли. Рука нащупала шершавое дерево полки. Пальцами я зацепился за выделявшийся уступ и дёрнул его на себя. Усилия особого прилагать не потребовалась – полка выехала легко и непринуждённо. Но в ней вместо восковых свечей я увидел… багровую кровь… Похожую на ту, что в далёком детстве лилась из сплетённых ладоней двух знахарок. А сейчас кровь растекалась огромной лужей, капая на пол сквозь тонкую картонку, служившую полке дном. Её было много. На первый взгляд, уровень крови достигал половины моего указательного пальца. Скривившись, я решительно погрузил руку в багровую жидкость. Свечей на дне не было. Ни целых, ни сломанных, вообще никаких…

– Демоны! Приспешники сатаны! – запричитал Степан, падая на колени перед единственной уцелевшей иконой, располагавшейся на стене слева от меня.

– Приспешники сатаны, говоришь… – задумчиво произнёс я. – Одни у нас такие в деревне. Не так ли, Степан? – на мгновение он задумался, прерывая свои причитания и суетливо двигая бровями, будто припоминая что-то, а затем неистово закивал и задёргал дубовыми кулачищами. – Вот и я говорю, что одни. Дети старухи Анны… Иных не сыскать.

Загнанная собака страха проснулась в своём тёмном углу. Зарычала приветственно, напоминая о себе. Её начинание подхватили настырные мурашки, пробежав вдоль позвоночника. Нет, пока тебе не удастся выбраться. И врасплох ты меня на застанешь! Чего же ты, рыжебородый дед из сна, хочешь? Проверить меня? Посмеяться, поглумиться, наблюдая за моими потугами преодолеть ужас приснившихся ранее кошмаров? Кто ты? И почему из миллионов людей, которые тоже видят страшные сны и, вероятнее всего, изредка умирают от них, ты выбрал меня?

Внезапный шорох заставил меня резко оглянуться по сторонам. Не таинственный ли дед затаился где-то в горенке? Нет. Почудилось. Но мысли в голове отпрянули от переднего плана, выпустив вместо себя долгий и злой смех. Смех, который принадлежал незнакомому деду из кошмарного сна…

– Степан, а нет ли кого в нашей деревне с рыжей хлипенькой бородой, в одежде рваной да с зубами гнилыми?

– Под твои описания человек тридцать подходит, если не больше, – искренне удивился мой друг и лишь простовато развёл в стороны руками. – Ты и сам их всех знаешь, не первый день тут живешь…

Конечно, на что я наделся? Надеялся на то, что Степан скажет: «Да-да-да, под эти приметы лишь один подходит. Он у леса страшного да тёмного живёт. Деток маленьких живыми ест. В лесу тропами тайными всех блудит, а затем убивает. Подлюка страшная, – причем эту часть Степан должен был бы сказать тише, а вторую уже громче. – Даром что односельчанин. Козни всем строил окаянные. Посильнее, чем с блужданием по лесу. Людей люто не любил, да и к домику твоему присматривался, точно изжить тебя давно хотел. А потом умер он». А я спрошу: «Каким же это образом он умер?» – «Во сне». На это наделся ты? Смех, да и только…

– Да уж… – растянул я на добрые три секунды. – А гробовщик у нас кто? – почему-то на ум пришёл именно он.

– Так нет его у нас. Все на заказ работают. Но чаще других Васька-столяр занимается гробами.

Всё понятно. Даже если по первой мысли я и подозревал человека этой профессии, то после названного имени стало несколько проще. Васька не мог быть тем бородатым мужиком из сна. Не мог, во-первых, по причине того, что бороды отродясь не носил, а во-вторых… Просто не мог. На лице у него было написано: «Добряк». Такие люди мухи в жизни не обидят.

Тогда кто же этот бородач из сна? Где любезные подсказки, незнакомый дедушка? Где твои наводки, правильные пути к следующему кошмару?

Неожиданно я почувствовал, что Степан очень настойчиво теребит меня за рукав. Лицо друга стремительно бледнело, приобретая цвет хорошо отстиранной скатерти, которую я обычно клал на стол по случаю прихода знатных гостей. Степан показал трясущимся пальцем на стол знахарки. Я с некоторой заторможенностью повернулся в указанном направлении. На столе всё оставалось без изменений: разбросанные осколки банок и пролитая вода, изрезанные иконы…

– На пол смотри, на пол, – прошептал Степан.

Я без промедлений уставился на серый палас. И вздрогнул… Запёкшаяся кровь на нём приняла форму… стрелки. Указывала она в дом ведуньи. Туда, где я ещё ни разу за всю свою жизнь не был. Да и не побывал бы никогда даже в обозримом будущем. Баба Юля всегда считала, что целительство, конечно, дело важное, но вот и своя личная жизнь у неё должна быть. В итоге из детства в памяти сохранилось лишь одно воспоминание – когда случайно заглянул в открытую дверь дома и увидел большой шкаф, забитый белоснежными тарелками. Ничего другого. Да и дверь закрыли быстро.

Стоило подумать о подсказках, и вот одна из них нарисовалась прямо перед носом? Не так-то ты прост, дед с рыжей бородой. Или же стрелка из крови – стечение обстоятельств, случай? И я сам подстраиваю всё под нужное тебе течение? Или… И снова смех. Задыхающийся и неприятный. Замолчи! И голос исчезает. Не сразу, иногда эхом отражаясь от заблудших в дальние края сознания мыслей и образов, но всё же исчезает. Жизнь, наполненная набором строгих правил, всегда имеет туза в рукаве – кучу исключений. И вдобавок исключения к самим исключениям. И вложения эти множатся и не имеют конца. Все, что сейчас происходит со мной, не может происходить в реальной жизни. Не может, но те самые исключения смеются надо мной, подражая голосу рыжебородого деда.

– Пойдем посмотрим, что там? – и куда только делась уверенность моего верного друга?

Взять даже этот вопрос. В нем легко читалась надежда на отрицательный ответ с моей стороны. Сопротивляться моему решению Степан точно не стал бы, более того, он бы радостно, едва ли не вприпрыжку, поскакал к себе домой, чертыхаясь по пути от того, что довелось пережить за эти несколько часов.

Ну уж нет! Ежели кто-то хочет и намекает, то я обязательно зайду… «на огонёк», – подумал я и улыбнулся. Неизвестно чему. Хорошо хоть Степан моей ухмылки не заметил. Она могла показаться ему подозрительной, если не кровожадной.

– Пойдём, – взяв себя в руки, спокойно сказал я, словно и не случилось ничего в доме бабы Юли. Словно не было мёртвой старухи Анны, моей сгоревшей хаты и кучи змей, художника и того сна с рыжебородым дедом…

Частичка моего спокойствия незримо передалась и Степану. Он согласно моргнул глазами и уверенной поступью вышел из горенки. Подойдя к двери, ведущей в дом, Степан рванул ручку на себя. Сейчас мы увидим, что же приготовил нам таинственный незнакомец с рыжей бородой. Степан смело перешагнул порог и оказался внутри дома. Я заходил вторым и, опустив глаза, сразу же заметил, что тряпка, о которую входящие должны были вытирать ноги, была скомкана и измазана грязью. Я наклонился к ней и аккуратно развернул, надеясь найти что-нибудь внутри. Но ничего, кроме следов грязной обуви, обнаружить не удалось. А вот рядом, на деревянном полу, выстланном из длинных прочных досок, темнели пятна крови. Я посмотрел немного вперёд: ровная дорожка алых пятен тянулась в глубь комнат. Степан оживленно изучал содержимое дома. Но у входа ничего странного и подозрительного не было: ровным нетронутым рядом на подоконнике стояли банки с вареньем, тянулись к солнцу беззаботные цветы… Понятно, что таинственных посетителей никто не ждал. Не было у бабы Юли врагов и недоброжелателей. Даже чёрные маги и колдуны зла ей не делали, изредка даже за советом обращались. Скорее всего, основные события произошли в горенке. Разбитые банки, повреждённые иконы… Там больше всего крови, а здесь её остатки. Тонкая полоска как будто… Я помахал Степану, и мы синхронно проследовали в следующую комнату, куда вёл просторный коридор. Мой друг шёл первым. И первым же едва не выбежал оттуда прочь…

– Господи Иисусе, свят-свят-свят, – заголосил он, заглядывая мне в лицо и принимаясь снова неистово креститься. – Отче наш…

А испугаться там было чего. На столе, в центре хорошо освещённой комнаты, лежала наша баба Юля. Вернее, её бездыханное тело. Стол имел круглую форму, весьма удачную для начертания звёзд. О них я пару раз читал в книгах. Ради любопытства. Не более того. Теперь не оставалось никаких подозрений, что здесь первыми побывали дети старухи Анны. Только они во всей нашей деревне знали и проводили подобные обряды.

Я подошёл поближе. Сама баба Юля представляла собой четырёхконечную звезду. В руки изверги вбили штыри, то же самое они проделали с её ногами. Я на мгновение отвернулся, дабы побороть подступающий рвотный рефлекс. Степан сзади продолжал креститься и читать молитвы. Что ж, если ему так проще бороться с тем, что творится вокруг нас, то пусть, я не буду мешать. Глаза ведуньи были закрыты, но вот в их целостности я сомневался. Скорее всего, сатанисты вырезали их. Ещё два длинных луча были дорисованы по бокам знахарки. Картинки и строчки из давно мельком прочитанной книги сами собой всплыли в голове. Стройность звезды, если верить схемам в памяти, немного нарушена. По количеству лучей эта фигура называется гексаграммой. Хотя, может быть, я просто плохо во всём этом разбираюсь, да и книга не была точной. Возможно, таким образом они хотели добиться наибольшего запаса Силы. Все, стоп! Тоже мне нашёлся чёрный колдун! Никто, кроме детей старухи Анны не объяснит то, что здесь сделано.

Я на мгновение зажмурился, избавляясь от навязчивой информации, и продолжил углубляться в исследование трупа бабы Юли. По четырём направлениям сторон света дети ведьмы поставили небольшие плошки с собранной в них кровью. Две стояли на тех самых дорисованных лучах, ещё одна – у изголовья ведуньи и последняя – внизу, между щиколоток её ног. Страшно было подумать, в чём заключался этот отвратительный и омерзительный обряд…

Пол вокруг стола был идеально чистым, точно в этой комнате они боялись пролить хоть одну капельку алой жидкости. Впрочем, и во всём доме вещи остались нетронутыми, как я уже отметил про себя ранее. Я осторожно скользил взглядом по комнате в поисках дополнительных нюансов: люстра, цветы на окне, ковёр, старый диван, телевизор, радио, шкаф с книгами…

– Степан, – я повернулся к моему другу, и тот буквально вздрогнул от моего неожиданного возгласа, – помнишь, я тебе рассказывал про то, что мне сегодня сон странный приснился?

– Как же не помнить… – глухо ответил Степан. – Я тебе ещё сказал, чтобы ты поменьше зацикливался на подобных вещах.

– Я буду с тобой предельно откровенен, пусть и не уверен, могу ли я кого-то посвящать в тонкости увиденного, – эта мысль озарила меня только что. Инструкций не было, но рыжебородому деду ничего не мешало придумывать различные ограничения и помехи по ходу «пьесы», а потом и карать за нарушения оных. – Так вот, в том страшном сне меня хоронили. Потому я и спрашивал у тебя про гроб и похороны утром…

– Похороны к долгой жизни, – наставительным тоном перебил Степан.

– Да, ты прав. Так принято считать. Но случилось слишком много всего подозрительного. В кошмаре я видел странного рыжебородого деда, о котором спрашивал у тебя. Он сказал, что вскорости я умру. И дал мне шанс выжить. Для того я должен просмотреть все свои кошмарные сны до конца, ведь раньше я всегда просыпался. И тогда увиденные ночью похороны не дойдут до своего логического завершения.

– И с чего ты решил, что это правда? – прищурил левый глаз Степан.

– Полчище змей в моей хате…

– Их было очень много, – согласился Степан. – Но могли тебе дохлую гадюку подбросить, вот они и пришли за умершим сородичем, – пытался найти оправдание увиденному мой друг.

– Не старайся, я видел такой сон раньше, но проснулся до укуса. Получается, один из кошмаров я уже досмотрел до конца…

– Старуха Анна? – смекая, куда я клоню, уточнил Степан.

– Да, но отличие в том, что во сне она меня душила, а не тебя, – развел в стороны руками я.

– И баба Юля?

– А вот она выбивается из этой последовательности… Я не помню такого кошмара. Но означает ли это, что я сплю и не могу проснуться, либо рыжебородый дед извлекает наружу даже то, что я видел когда-то давно и забыл? Как фокусник достает кролика из шляпы или какой-то другой предмет, о котором ты догадываешься, но не помнишь точно, клал ли он его туда изначально.

– Кошмарные сны не могут быть правдой… Они лишь символы, знаки. Они предостерегают и являются больше метафорой…

– Хватит, – я умоляюще вскинул обе руки вверх. – Я и сам пытался себя убедить в этом. Но события, происходящие вокруг, заставляют если и не поверить рыжебородому деду, то заставить играть по его правилам.

– Мы можем погибнуть от этих кошмаров? – Степан говорил и выглядел намного спокойнее. Мой рассказ, похоже, развеял большую часть сомнений, что будоражили его.

– Да, – честно ответил я. – Потому я не призываю тебя идти и дальше со мной. Ты и так увидел достаточно такого, чего не пожелаешь никому. Ты можешь остановиться. Я не буду осуждать твое решение. Наоборот: я не хочу, чтобы ты погиб. Надеюсь, я пройду свой путь до конца и сумею справиться со всем. Тогда мы снова встретимся с тобой на той пыльной дороге, пожмем друг другу руки и пойдем пить чай. Только уже не ко мне, а к тебе, – сгоревший дом промелькнул перед моими глазами, сверкая тлеющими углями.

– Не за того человека меня ты держишь, если думаешь, что я могу бросить тебя. Давай уж вместе разберемся с твоими кошмарами, – пробасил Степан.

– Спасибо, – я похлопал друга по плечу, но в голове вертелась совершенно другая мысль: «Если только рыжебородый дед не захочет вмешаться в игру и лишить меня верного спутника».

Степан распрямил спину и вернулся к изучению содержимого дома бабы Юли, забыв о своей молитве и о страхе от увиденного тела внутри нарисованной гексаграммы.

– Такое ощущение, что мы не всё тут осмотрели, – высказал он то, что вертелось на языке и у меня.

– Хм-м-м-м, – протянул я в судорожных размышлениях, что предпринять дальше. Мой взгляд снова упал на шкаф с книгами. – Давай-ка поищем что-нибудь там, – я указал на него рукой.

Не дожидаясь Степана, я подбежал к старинному шкафу и без труда открыл стеклянные дверцы, принявшись читать надписи на корешках книг. Я обнаружил «Русские народные сказки» в разных изданиях, полное собрание сочинений Достоевского, Толстого и многое-многое другое. Вот только меня интересовали совершенно иные книги. Почему-то мне казалось, что у бабы Юли непременно должны найтись произведения, затрагивающие тему кошмарных снов.

– А это что за старьё такое? – Степан извлёк с верхней полки потрепанную книгу и предъявил её мне.

– «Сонник», – прочёл я заглавие труда неизвестного автора. – Какое интересное совпадение! Но давай посмотрим ещё. Толкования снов сейчас нам не помогут. Кошмары повторяются один в один, без метафорических переводов. Вдруг есть что-то другое… Что-то, описывающее саму структуру снов, природу их появления…

Степан грустно вздохнул, положил найденный том на подоконник рядом со шкафом и продолжил копаться в выцветших корешках дальше.

– «Как правильно собирать травы», «О вреде порчи и сглаза», – читал я буквы на форзацах вытаскиваемых на свет книг. – «Целительство», «Библия»… Не то, не то… Вот! «Сновидения и их природа», – я победно вскинул находку над своей головой.

И в тот же момент внутренний голос, вдруг приобретший интонации рыжебородого деда, осведомился, откуда я знал, что нужная книга хранится именно в шкафу. Задумываться над ответом я не стал. Возможно, как я и говорил ранее Степану, такой сон я уже смотрел и просто забыл. Ты же хотел, чтобы я играл по твоим правилам. Так не мешай теперь!

Я открыл было первую страницу «Сновидений и их природы», где обычно помещалось оглавление, но внезапно в тягучей тишине внутри дома бабы Юли мы со Степаном отчётливо расслышали шаркающие шаги, приближавшиеся к нам. Мы обернулись, но найти никого не сумели. В этот момент я ожидал чего угодно: добравшейся сюда старухи Анны, неожиданно вернувшихся её детей или же и вовсе невиданных монстров из новых кошмарных снов.

– Читай-читай, – полушепотом произнёс Степан. – Я наготове. Вдруг он воздействует на нас всего лишь психологически?

Я опять посмотрел на первую страницу книги. Оглавления не было. Вместо этого там располагалась первая порция информации по поводу сновидений:

«Сновидения – это нормальная работа мозга в период быстрого сна. Если разбудить человека к концу этого периода, то он обязательно расскажет о только что увиденном. Сновидения – это сложные психические явления, которые основываются на пережитых ранее впечатлениях, вступающих в разнообразные, иногда нелепые или фантастические связи. Так с давних пор принято было считать. Но это далеко не вся правда о том, что мы видим ночью. Сновидения – это ещё и то, что мы очень хотим воплотить в жизнь, пусть и на подсознательном уровне, что может случиться через какое-то время при определенном стечении обстоятельств. Уже на протяжении тысячи лет широко распространено гадание и предсказание по снам. Известны случаи сделанных открытий на основе приснившегося ночью. Также сны могут привести и к летальному исходу. Об этом и пойдёт речь в нашей книге».

Я прочитал первую страницу буквально за пять секунд. Звук шаркающих шагов становился громче, будто приближаясь. Такое ощущение, что некто уже вошёл в комнату и находился в непосредственной близости от нас. Степан нервно крутил головой по сторонам, сжимая и разжимая свои огромные кулачищи от напряжения. Мой взгляд оторвался от чтения и прыгнул влево, застыв на оконном стекле. На чистой поверхности отражался незнакомец. Вернее, незнакомка. Девочка лет десяти. Белое платье её было измазано кровью, точно кто-то вытирал о него руки. Глаз у девочки не было, вместо них на лице зияли глубокие тёмно-красные пустые впадины. В руке она держала длинный кухонный нож, также измазанный кровью. Почему-то мне подумалось, что именно этим ножом её и лишили глаз…

Степан через несколько мгновений тоже заметил девочку в бликах оконного стекла. Дернув глазом, он резко повернулся в сторону незнакомки. Я тоже поспешил последовать его примеру. Девочка, слегка покачиваясь и дёргая рукой с ножом, приближалась к нам. Стекло исказило несколько деталей, некоторые черты вообще не передало, но теперь мы увидели всё таким, каким оно было на самом деле. В девочке без труда угадывалась… внучка бабы Юли. Такая, какой я видел её в детстве. Но почему она не выросла? Потому что я запомнил её в возрасте десяти лет? Мозг может оперировать только с теми данными, что у него имеются. Он не может домысливать и менять объекты. И опять данное рассуждение не дает однозначного ответа: это кошмар в реальности или кошмар во сне. Пока я не мог вспомнить, чтобы видел нечто подобное…

– Я сейчас! – выкрикнул Степан и схватил со стола, стоявшего рядом с книжным шкафом, точно такой же нож, что держала в руках внучка ведуньи.

Мой друг разительно изменился после разговора, где я рассказал ему правду о ночном кошмаре, теперь он был спокоен и собран. Степан повертел нож в руках, находя удобное положение, и без тени сомнения двинулся в сторону маленькой девочки. Я в бездействии стоял у книжного шкафа, тиская в руках «Сновидения и их природу». Степан наклонился в одну сторону и тут же быстро прыгнул в другую, заходя сбоку. Девочка всё ещё смотрела на меня пустыми глазницами, безучастно шагая вперёд. Степан решил воспользоваться этим и, вытянувшись в струнку, выбросил вперёд руку с ножом, метясь прямо в шею внучке ведуньи. Казалось, девочке никак не справиться со стремительным выпадом взрослого человека, ведь она даже не смотрела в сторону моего друга. Однако первое впечатление оказалось обманчиво. Нож Степана, едва начав двигаться по своей смертельной траектории, был незамедлительно остановлен оружием девочки и отведён в сторону. А вот тело моего друга продолжило по инерции двигаться дальше. Чем и воспользовалась внучка ведуньи, нанеся удар ножом в бок Степана. Повезло, что рана оказалась неглубокой, как я успел мельком заметить. Силы в руках девочки было не так уж и много, а Степан двигался очень быстро, что сделало удар не очень точным. Степан, вскрикнув, поймал равновесие и отпрыгнул назад, не растеряв, однако, боевой запал. Недолго думая, он прицелился и метнул нож в девочку. И в этот момент время как будто замедлилось для меня. Я видел, как мой друг рывками поднимает руку вверх и, напрягая мышцы кисти, выпускает нож. Девочка неподвижно стояла в двух метрах от Степана, уставившись на него кровавыми глазницами. Защититься она явно не успевала. Нож, поблёскивая от падающих сквозь стекло солнечных лучей, летел в голову непрошеной гостье. По лицу Степана расползалась довольная ухмылка. И все-таки во всём этом замедленном действе самой быстрой, вопреки ожиданиям, оказалась именно внучка ведуньи. Её рука с холодным лезвием поднялась навстречу летящему ножу настолько резво, что я едва успел заметить это движение. Поднялась и отбила его в сторону. Степан удивлённо и даже несколько озадаченно присвистнул, разинув рот.

– Здесь не так надо! – прокричал я, хотя мой друг находился на расстоянии вытянутой руки.

Внезапно я понял, что однажды видел нечто похожее во сне. Там не было убитой бабы Юли или её внучки, но вот человек с ножом, шедший в мою сторону, точно был. Мёртвый. Он неумолимо приближался и размахивал блестящей сталью, сопровождая свои движения старческим кряхтением. Я пытался с ним поговорить, но, естественно, потерпел фиаско. Тогда я схватил длинную кочергу, стоявшую у печки и, похоже, ещё не успевшую остыть, и ткнул ею своего противника. Грязный двузубец глубоко вошёл в мёртвую плоть. Эффекта произведенное действие не возымело – человек не пытался выдернуть кочергу, а просто пер дальше. Я швырял в него все, что попадалось под руку, но мертвец неожиданно проворно уворачивался от них. Оставалось диву даваться, откуда в нем проявилась такая подвижность. Мне всё никак не удавалось обезвредить его. На ум приходило множество идей, но что-то мне в принципе не нравилось, а кое-что не работало. Так, например, я бросил в него тлеющее полено из печи, но огонь лишь жалобно зашипел, осыпаясь беспомощными искрами. Сначала я попытался убежать, но расстояние между нами не увеличивалось, а наоборот – сокращалось с удвоенной скоростью. Тогда я и проснулся, так и не найдя выход из трудной ситуации. Думай, думай…

– Стой, – мягко и вкрадчиво сказал я девочке. – Мы не хотим причинить тебе зла.

Глупо, конечно. Внутри себя я разразился громким хохотом. Интересно, как же мы можем причинить ей зло? Мертвецу, которому всё нипочём. Однако девочка остановилась и опустила руки.

– Мы всего лишь пришли за книжкой, – я показал пустым глазницам найденный минутами ранее ценный томик.

– Б-ш-ш-ш-ш… – прошипело создание.

– Нет, это не мы. Твою бабушку убили не мы, – успокоил я её, дважды повторяя одну и ту же фразу и поднимая вверх обе руки.

Степан подхватил с пола сломанную ручку от швабры и, сделав полшага в сторону, находился теперь позади внучки бабы Юли, готовый в каждую секунду, если что-то пойдёт не так, приложить девочку по голове. Я умолк, ожидая какой-то реакции мертвеца на свои слова. Девочка покачивалась влево-вправо, рисуя ножом окружность в воздухе перед собой.

– Ты веришь… мне? – робко спросил я, протягивая вперёд открытую ладонь.

Какое-то время девочка колебалась. А потом… Я едва успел увернуться от пущенного в меня ножа. Лезвие прошло в каких-то миллиметрах от моего лица, обдав смертельным холодом блестящей стали. Остриё оружия вошло в стену по самую рукоятку и задрожало, поскрипывая высохшим деревом и издавая при этом характерный звон. Степан удобного случая для нападения не проворонил. Его сломанная рукоятка опустилась точно на голову девочке. От разительной атаки внучка бабы Юли увернуться не смогла. Половина мёртвого черепа с хрустом отлетела к дальней стенке, открывая нашему взору так называемое серое вещество. Обрадоваться Степан не успел, получив увесистый тычок в грудь, заставивший его отлететь назад и стукнуться головой об пол. Девочка оскалилась и снова повернулась ко мне. Всё бесполезно…

Степан, громко сопя, кое-как поднимался на ноги. Знатно приложила его внучка бабы Юли. Как же решить эту кошмарную загадку? Заговорить не вышло. Убегать тоже нельзя…

– Твоё время ещё не пришло, – медленно и с расстановкой сказал я, повернувшись к девочке спиной и сложив руки крестом на груди. – Слышишь? Ты торопишь события.

Гостья сделала ещё один шаг и замерла, не переставая буравить меня тяжелым взглядом пустых глазниц. Вот только прежней злости в нём уже не было. Не знаю, как объяснить это ощущение. Тем более что взгляд принимала на себя лишь моя спина. Но теперь гостья смотрела не с озлобленностью, а больше с тупой пустотой и чувством безысходности. Ведь оттуда, где была внучка бабы Юли, не возвращаются.

– Уходи… – стоит. – Уходи, я сказал!

Я повысил голос на мёртвую внучку бабы Юли, и по плечам моим пробежался лёгкий холодный ветерок. Девочка исчезла, растворилась, будто и не было её вовсе. Я подошёл к своему другу и помог ему подняться.

– Как ты? – спросил я, рассматривая рану Степана сквозь порванную рубаху.

– Жить буду, – буркнул он. – Синяков, правда, штук пятнадцать заработал… А ещё раны промыть надо, – с заботой в голосе добавил он и потащил меня на кухню, где в любом доме у нас в деревне должна была быть чистая колодезная вода.

Хата бабы Юли не стала исключением. Кухня у неё оказалась весьма уютной и хорошо прибранной. Сюда непрошенные гости не заходили и обрядов мерзких своих не чинили. Широкий обеденный стол был плотно придвинут к стене. На нём ровным рядом располагались тарелки, кружки, хлебница и небольшая коробка для ножей, ложек и вилок. Внутрь стола мы залезать не решились. Там, по всей видимости, должны были лежать продукты: хлеб, сухари… К окну хозяева придвинули небольшую тахту, на которой и сидели во время трапезы. На стене висело прямоугольное зеркало, к левому углу которого был прицеплен какой-то пакет. Под ним на стуле стояла стеклянная банка с водой. Сперва Степан помог промыть ногу мне. Боль тут же поспешила вернуться, закрутившись в икре мощным вихрем. Нога ниже колена превратилась в сплошной ноющий кусок мяса. Удивительно, на самом деле, что яд удалось победить обычным прижиганием…

Степан пошарил на узкой полке рядом с зеркалом, обнаружил пахнущую лекарствами белую присыпку, вдобавок к этому в висящем пакете оказалась аптечка, в которой мы отыскали всё необходимое для обработки наших ран. Пока Степан занимался своим повреждением, я раздобыл себе в шкафу знахарки новые штаны взамен порванных. Такие я уже очень давно не видел, раньше они назывались «клёш». Прежде чем надеть их, я ещё раз огляделся по сторонам, ожидая появления живых хозяев этого дома, которые могли бы запретить мне присваивать чужие вещи. Но никто в хате так и не объявился. С относительно чистой совестью я натянул джинсы на ноги, то и дело морщась от невыносимой боли, и проследовал к Степану. Мой друг уже заклеил свою немного кровоточащую рану и ловко орудовал найденной иголкой, зашивая прореху на рубахе.

Книга! Где она? Только теперь я заметил таинственное исчезновение своей находки. Казалось, ещё совсем недавно я держал её в своих руках и на тебе… Куда она могла запропаститься? Я схватил Степана за плечо и потащил обратно в комнату, где мы только что одержали верх над мёртвой внучкой бабы Юли. Там ничего кардинальным образом не поменялось. Если не считать того, что какой-то человек вешал на стену рядом с книжным шкафом огромное овальное зеркало. Через плечо у него была перекинута странная холщовая торба. Лицо оказалось небритым, длинная борода свисала старцу прямо на грудь. На голове его я разглядел необычный колпак. Заканчивался он тремя верхушками, и на каждой дед привесил по колокольчику, которые периодически позвякивали, распространяя вокруг мелодичную трель. Такие головные уборы, если мне не изменяет память, в древности носили придворные шуты. На старике была большая коричневая рубаха, подпоясанная широким кожаным поясом. Бедра обтягивали лосины, а на ногах красовались ботинки с вытянутыми и загнутыми носами. Такие мне встречались только в сказках и только у волшебных джиннов. По крайней мере ничего другого на ум не приходило. Странный персонаж. Неужели это и есть один из хозяев дома? Мне сразу стало неловко, и я попытался хоть как-то спрятать украденные джинсы, скрываясь за мощную спину Степана. Но старик будто не замечал нас. Он просто вешал зеркало на стену.

– Проходите, не стесняйтесь, – неожиданно произнёс он, чихнув в конце фразы от пыли, полетевший с верхней кромки овального зеркала. – Тем более вы уже и так зашли, – старик закончил свою работу и повернулся к нам, отряхивая руки. – А вы, наверное, книгу свою обронённую ищите? – ехидно осведомился он, подтянув повыше пояс и вытянувшись по стойке «смирно». Его голос совершенно не выдавал возраста, оставаясь таким же мягким и мелодичным, как у многих моих ровесников. – Или нет?

– Да, – выдавил из себя я, изучая подозрительного незнакомца.

– А вы кто будете? – без раздумий атаковал Степан.

– Домовой, – буднично ответил старик, точно таких, как он, мы встречали каждый день. – Грубоват ты, однако. Но это ничего, у меня всё равно не к тебе дело, – он взъерошил свои волосы и с интересом посмотрел на меня. – Очень книжечка-то нужна?

– Хотелось бы почитать, – согласился я, пожимая плечами. А ну как это не домовой вовсе, а тот рыжебородый дед издевается над нами, надев новую личину?

– А что ж, господин хороший, по чужим домам ходите, вещи чужие без спросу берёте? – наставительным тоном вещал Домовой, расхаживая из угла угол.

– Так это… А у кого спрашивать-то? – поразился я, указывая на мёртвую бабу Юлю и на то место, где несколькими минутами ранее стояла с ножом в руках её внучка.

– Да хоть бы и у меня! – с вызовом в голосе ответил Домовой. – Чем я не хозяин хаты? Ай-яй-яй! Нехорошо вышло… Скверно.

Веру в домовых мне прививали ещё с самого детства. На невидимое существо спихивали все странные вещи, которые творились в доме. Что-то безвозвратно пропало – домовой украл за непочтение к себе любимому. Нужно срочно попросить его вернуть предмет. Домовой-домовой, поиграй, поиграй да отдай. Что-то вернулось или нашлось из давно потерянных вещей, значит, снова он подсобил. В каждой комнате по глиняной фигурке стояло с образом домового. В случае чего хранитель очага и вора отведет, и огню не даст разгореться больше нужного, и хозяина от ненароком падающих вещей убережёт. Правда, теперь, как я видел, ни одна из глиняных фигурок на настоящего домового и близко не походила.

– Ладно… Добрый я, – выждав долгую паузу, резюмировал Домовой. – Ведь не зря моей хозяюшкой была баба Юля. Отдам я тебе книжку. Даже подарю, – он лукаво сощурился и щелкнул пальцами. – Вот только задание одно выполни, будь мил…

Задание? Ввиду того, что я не помнил сна с мёртвой деревенской знахаркой, а тем более с говорящим Домовым, ко всему происходящему внутренний голос относился весьма скептически и недоверчиво, одергивая меня и тыкая уколами сомнений.

– Даже не задание, а тест один придется тебе пройди. Эдакую проверочку… – он повернулся к зеркалу и показал на него рукой. – Повтори то, что увидишь в нём.

Издевается надо мной?! Мы не повторяем за зеркалом. Всё делается синхронно. Махнул рукой, и другой ты в отражении тоже махнул. Только без задержки. На письме или мысленно это трудно объяснить. Но понять достаточно легко. У отражения нет разума и желаний. Очень интересно, что мне придется повторить за зеркалом, если я не буду двигаться, а буду просто стоять и смотреть на чистую гладкую поверхность?

– А ты попробуй, – тоже читает мысли? Хм… – Да подойди же ты к нему! – дед слегка притопнул ногой, нахмурив брови и указывая обеими руками в сторону зеркала.

Я бросил настороженный взгляд на Степана. Лицо его не выражало никаких эмоций: ни испуга, ни лёгкой тени сомнений. Может, и в самом деле, отринуть всё в сторону? С чего бы бояться каких-то зеркал?! Я ударил кулаком воздух и подошёл к Домовому.

– Да на зеркало смотри, а не на меня! – в его голосе послышалась нотка раздражения. Старик схватил меня за плечи и небрежно развернул лицом к зеркалу. – Ну, что видишь?

Нет, он определённо решил поиздеваться надо мной!

– Себя, а что должен? – едва сдерживая смех, пробулькал я.

Не найдя ничего интересного в зеркале, я снова повернулся к Домовому. Он стоял, сложив руки на груди, и разглядывал свои лосины.

– Так в чём же заключался тест? В осознании того, что я не могу повторить сделанное своим же отражением, так как все движения мы делаем одновременно? – как тебе такая версия, хранитель хаты бабы Юли?

– Каким таким отражением? – Домовой аж подавился слюной от удивления и задумчиво отошёл в сторону.

Мы со Степаном встретились ничего не понимающими глазами. Интересно, бывает такое, что домовой из ума выживает?

– Каким таким отражением, мил человек, – ещё раз по слогам произнёс он. – Где же ты его видишь?

Я повернулся обратно. Зеркало и впрямь было пустым, в отличие от нескольких мгновений назад. В нём отражались противоположная стена, мебель, окно, но не я… Я не видел своего отражения. Или мне показалось, и ничего не было и в мой первый осмотр отражающей поверхности? Я резко уставился на Домового, успев заметить следы исчезающей ухмылки.

– Ну? – старик дёрнул головой в такт своему вопросу. – Нет, что ли, ничего? Батюшки, какая незадача. Ну, может, вернётся сейчас? – он ехидно захихикал, прикрывая рот потёртым рукавом рубахи.

Вдруг и не Домовой перед нами вовсе, а очередной мой кошмарный сон, который я успел забыть? Или рыжебородый дед, как я уже предположил ранее, решивший лично явиться и поиздеваться над нами? Будут ли и дальше кошмарные видения точно претворяться в жизнь или возможны какие-то вольности? Идея заставить меня досмотреть до конца нечто страшное… эмм… глупая, что ли. Бессмысленная. Нет в этом никакой изюминки. Если измерять книгами и кинофильмами, то в таком поступке отрицательных героев нет ни мотивации, ни смысла. Главный герой, коим я являлся, не извлечет никаких уроков из подобного. Чем дальше я развивал эту мысль, тем настойчивее бубнил внутренний голос, что я многое не знаю об этой жизни. Степан в это время переминался с ноги на ногу и начинал злиться, сжимая свои кулаки и громко вдыхая ноздрями воздух.

– Ох, а вот и оно… твоё отражение, – Домовой поднял указательный палец левой руки, а правой подтолкнул меня к зеркалу.

Я, попрыгав на одной ноге и ловя равновесие, оказался прямо перед отражающей поверхностью. Казалось, что я смотрю на себя откуда-то со стороны. Русые волосы. Не очень большого роста, но и не сказать, что коротышка. Ничем не выделяющиеся уши, ровные брови средней густоты, незаметные скулы (щёки у меня всегда отличалась некоторой полнотой, не оголяя свисающие кости скул), плотные губы, посеревшая рубаха, кое-где испачканная кровью и только что взятые из хаты бабы Юли джинсы-клеш… Я смотрел на своё отражение. Оно – на меня. На мгновение я зажмурился, прокручивая в голове различные сценарии того, что произойдет, когда я открою глаза. Но ничего не изменилось. Передо мной по-прежнему стояло моё отражение. Стояло и не двигалось.

– А вот теперь повтори то, что ты сделаешь, – произнёс старик с такой серьёзностью и сердитостью, что мне стало не по себе от его слов. Глаз задергался, а пальцы рук вмиг стали холодными. – Давай, – он подтолкнул моё отражение, – действуй, не тяни. А ты, – теперь Домовой снова обращался ко мне. – Смотри в оба и ничего не упускай. Отражение может подсказать тебе, что делать дальше. Кхе-кхе, – он покашлял и перевел дыхание. – Может, просто пошутить, а может… Впрочем, давай посмотрим, что оно придумает, – его указательный палец совершил оборот по часовой стрелке в воздухе и опустился.

Домовой отошёл подальше от зеркала и притих. Я завороженно наблюдал за самим собой со стороны. Глаза моего отражения суетливо пробежались по комнате и застыли на каком-то предмете недалеко от меня. Я повернулся в указываемом направлении. Там на полу лежал нож. Не его ли бросал Степан во внучку бабы Юли? Домовой с интересом поднялся на цыпочках, чтобы тщательно рассмотреть из-за моего плеча, что же такого обнаружило моё отражение. Поднялся и сразу же с довольным оскалом опустился обратно, не преминув при этом подмигнуть мне. Моё отражение ещё раз посмотрело на меня и решительно направилось к найденному объекту. Сердце ответило на это действие учащенным ритмом. Зачем ему нож? Отражение решило прибраться в комнате? Придуманная шутка не возымела желаемого эффекта. Внутреннее напряжение не спало.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.