Джош Аллен
Тринадцать

ДЛЯ МАМЫ И ПАПЫ.

И ДЛЯ ВСЕХ, У КОГО ХВАТИТ СМЕЛОСТИ

Josh Allen

ONLY IF YOU DARE

Text copyright © 2021 by Josh Allen

Illustrations copyright © by Sarah J. Coleman

First published by Holiday House Publishing, Inc., New York

All Rights Reserved

© Становова М.В., перевод на русский язык, 2023

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023

Замена

Это было 31 октября, на Хэллоуин. Хейзел пришла в кабинет естествознания на пару минут раньше. Только мисс Джейкобсон не было на её обычном месте у классной доски. Вместо неё на этом месте стоял худощавый мужчина с длинной чёрной бородой.

– Замена, – прошептала Хейзел, скользнув на своё место рядом с лучшей подружкой Авой.

Но она никогда раньше не видела такого учителя.

Во-первых, мужчина, который стоял перед классом, был одет в костюм. Чёрный. На нём был чёрный галстук и блестящие чёрные туфли. Ни один учитель в средней школе Тайдуотер, даже заменяющий, никогда не носил костюмы.

«Может, это костюм на Хэллоуин», – подумала Хейзел.

А ещё эта борода. Она доставала ему до середины груди.

Учитель не поднял взгляда, когда ученики стали просачиваться в класс. Он не проронил ни «здравствуйте», ни «доброе утро». Он лишь стоял рядом со столом мисс Джейкобсон и читал пыльную книгу.

Хейзел пожала плечами, глядя на Аву, и подняла брови. «Может быть, – рассуждала девочка, всё это – костюм, галстук, молчаливое чтение – не имеет никакого отношения к Хэллоуину. Может, это уловки замещающего учителя, чтобы никто не пытался чего-нибудь выкинуть».

Когда прозвенел звонок, учитель на замену закрыл свою пыльную книгу и уложил её на стол мисс Джейкобсон. Затем он прочесал пальцами бороду. Наконец учитель заговорил.

– А вы знали, – произнёс он высоким тихим голосом, – что у осьминогов три сердца?

Хейзел хлопала глазами. Вокруг неё никто не произнёс ни звука. Все наморщили лица. Она повернулась к Аве, которая уже постукивала карандашом по столу.

– А у улиток есть зубы, – заявил учитель. Он ходил взад и вперёд перед классом. Его начищенные туфли легонько цокали по полу. – На самом деле у улиток тысячи зубов. А у некоторых видов до четырнадцати тысяч.

Повисла пауза. Ученики начали перешёптываться.

– Что происходит, – удивился Мигель Родригес.

– Кто этот парень? – прошипела Шерил Джонс с заднего ряда.

– Это что, в честь Хэллоуина? – предположил Ной Хейт.

Хейзел снова повернулась к Аве и увидела, что глаза её лучшей подруги сузились. Хейзел знала, что Ава ненавидит Хэллоуин. Дома с привидениями, ужастики, страшные розыгрыши. Всё это она терпеть не могла. Она называла Хэллоуин «худшим из всех праздников». Если всё это было в честь Хэллоуина, Аве бы это не понравилось. Ни капли.

– Летучие мыши, – продолжал учитель, – единственные млекопитающие, которые умеют летать.

«Летучие мыши, – подумала Хейзел, – так это всё-таки про Хэллоуин».

Она подняла руку.

– Извините, – прервала она. – Но кто вы, собственно, такой?

Несколько детей хихикнули.

– Я подменяющий учитель, – ответил бородатый мужчина. – Меня зовут Уолтер Фернсби, но вам, пожалуй, следует называть меня мистер Фернсби.

«Уолтер Фернсби, – Хейзел прокрутила в голове, – какое-то стариковское имя».

Но учитель не выглядел старым. У него была гладкая бледная кожа и ровные белые зубы.

Он взял синюю папку со стола мисс Джейкобсон и поднял её перед собой.

– Я вижу, – заговорил он, покачивая папкой, – что мисс Джейкобсон хотела бы, чтобы я преподал вам сегодня урок о различных частях клеток.

Он положил папку обратно.

– Но, – продолжил мужчина, подавшись вперёд и понизив голос, – держу пари, у вас и так уже было полно занятий по клеткам.

Он улыбнулся.

Хейзел склонила голову. Это правда, она отсидела, наверное, десятки уроков о клетках или даже сотни. Но что этот учитель имеет в виду? Куда он клонит?

Хейзел оглядела ряды своих одноклассников. Вокруг неё воздух гудел от волнения. Был Хэллоуин, и что-то происходило. Что-то непривычное. Мигель Родригес вовсю улыбался. В первом ряду Ной Хейт выпрямился по струнке. Даже Мари Куниюки отложила карандаш и перестала рисовать в блокноте.

Однако рядом с Хейзел Ава по-прежнему постукивала карандашом по парте. На прошлый Хэллоуин они с Авой пошли в один из типичных кукурузных лабиринтов с привидениями, и через пять минут Ава расплакалась. В конце концов она уселась на землю, зажмурив глаза и зажав уши руками.

Хейзел обняла её и вывела оттуда. А иногда, когда девочки вместе смотрели кино, Ава закрывала глаза посреди страшной сцены и просила: «Скажи, когда всё кончится».

Хейзел всегда выжидала, чтобы всё страшное прошло, прежде чем сказать: «Теперь всё в порядке, Ава. Можешь смотреть».

– Ну поскольку я заменяющий учитель, – продолжил мистер Фернсби, – я подумал, что сегодня я мог бы провести с вами другой урок.

За соседней партой Ава подняла руку.

– А вы можете просто рассказать нам о клетках? – поинтересовалась девочка.

Хейзел показалось, что она услышала лёгкую дрожь в голосе подруги.

Учитель не ответил. Он сделал несколько шагов. Казалось, он чего-то выжидает.

– О чём будет другой урок? – не выдержал Ной Хейт. Он наклонился вперёд, упёршись локтями в парту.

Мистер Фернсби оглядел класс и поймал взгляд нескольких учеников.

– Другой урок будет о… Них, – ответил мужчина, и то, как он произнёс это слово «Них» – медленно и угрожающе, заставило Хейзел крепко скрестить руки на груди.

Она повернулась к Аве.

– Всё будет хорошо, – прошептала девочка.

– Кто эти Они? – послышался вопрос Шерил Джонс с заднего ряда.

– Они – самая большая загадка во всей науке о жизни, – ответил мистер Фернсби. – Они – существа более странные, чем осьминог с тремя сердцами, тысячезубая улитка и млекопитающая летучая мышь, вместе взятые. Они гораздо более… чудовищны.

Мистер Фернсби одной рукой пригладил свою чёрную бороду. Хеллоуинская жуть наполнила класс.

Хейзел снова взглянула на Аву. Та постукивала карандашом ещё быстрее.

«Это всё подстроила мисс Джейкобсон? – задумалась Хейзел. – Хеллоуинский розыгрыш – это было на неё не похоже».

Хейзел покосилась на мистера Фернсби.

– Вы говорите про змей или о чем-то подобном? – уточнил Мигель Родригес, улыбаясь шире, чем Хейзел когда-либо видела. – Это урок о каких-то… типа… рептилиях?

– Я говорю не о рептилиях, – откликнулся мистер Фернсби. – Я говорю о существах. О реальных монстрах. О Них! У них нет другого имени. Наверное, когда-то оно у них было, но они невероятно старые. Древние. Говорят, что даже они сами позабыли, как их когда-то звали.

Шея Хейзел налилась жаром. Рядом с ней Ава поджала губы. В классе снова начались перешёптывания.

– Обожаю Хэллоуин, – говорила Шерил Джонс с заднего ряда.

– Что это за учитель? – вопрошал Тарек Хаддад.

– Вы думаете, мисс Джейкобсон об этом знает? – интересовался Мигель Родригес.

Хейзел посмотрела на Аву.

– Монстров не бывает, – уверила она.

Эта фраза предназначалась только Аве, но мистер Фернсби, должно быть, услышал её, потому что внезапно пристально посмотрел на девочку. Он сделал несколько шагов в её сторону.

Все затихли.

Мистер Фернсби вздёрнул брови.

– Монстров не бывает? – переспросил мужчина. – Вы… уверены? – Он вернулся в начало класса, разгладил свой костюм и галстук, и ещё раз прочесал пальцами бороду.

Казалось, что класс окатило холодной волной.

– Лучший урок на свете, – не сдерживался Мигель Родригес. – Это уже лучший урок.

Рядом с Хейзел Ава разжала губы.

– Пожалуйста, просто расскажите нам о клетках, – снова взмолилась подруга.

Но ответ последовал от Тарека Хаддада.

– Да забудь о клетках, – отмахнулся он. – Я хочу услышать больше об этих монстрах. Чего они хотят?

Другие ученики закивали.

Хейзел посмотрела на Аву. «Всё в порядке», – беззвучно произнесла она.

– Они, – прозвучал голос мистера Фернсби, – хотят того же, что и все существа на Земле, – оставаться в живых. Очень-очень долго. Что Им удаётся. Они живут тысячи лет.

Хейзел не могла поверить тому, что слышала. В классе естествознания.

– Как? – заинтересовался Ной Хейт. – Как им удаётся выживать так долго?

Мистер Фернсби кивнул.

– Они касаются вас. – Он поднял указательный палец. – И всё. Они касаются вас, и когда они это делают, они высасывают жизнь, которая есть в вас. – Он снова начал ходить взад и вперёд перед классом. – Скажем, например, что вы собираетесь прожить ещё пятьдесят лет. Когда один из Них смотрит на вас, он знает это. Он видит это. А если это… нечто… касается вас, оно может украсть у вас несколько лет. Может, десять. Может, двадцать. Может быть, больше. Для Них это всё равно, что пить. Они проглатывают ваши годы, а потом используют их для себя. Ваша жизнь становится короче, а их становится длиннее. Вот почему они… почему Они… такие древние. – Мистер Фернсби оглянулся на Ноя Хейта. – Они забирали очень много лет у очень многих людей и очень долго.

Хейзел снова повернулась к Аве. Глаза Авы были закрыты, как будто это была страшная сцена в фильме. Хейзел чуть ли не слышала её голос: «Скажи, когда всё закончится».

С заднего ряда прозвучал вопрос Шерил Джонс: «А как Они выглядят?»

Мистер Фернсби поднял палец.

– Отличный вопрос, – сказал учитель. – Он сделал пару шагов по ряду Шерил Джонс. – Они выглядят совсем как мы с вами, юная леди. Это одна из причин, по которой они так загадочны. Мы не можем Их выследить. Мы не можем Их изучить. Они идеально смешиваются с толпой. Они выглядят как мужчины, женщины и дети. Прямо сейчас в этом классе может быть один из Них. – Он широко развёл руки. – И вы об этом не узнаете.

Все заёрзали и стали оглядываться, словно высматривая подозрительных учеников среди рядов парт.

Но Хейзел не сводила глаз с мистера Фернсби.

– В основном я слышал, что Им нравятся места, где собираются молодые люди, – продолжал учитель. – Места, где ещё много жизни. Я слышал, что Они проводят время в парках… или на детских площадках… или в школах.

«Школах», – пронеслось в голове у Хейзел.

– Теперь вы можете рассказать нам о клетках? – тихонько спросила Ава, ещё раз пытаясь сменить тему. Она открыла глаза, но говорила едва слышно. – У нас впереди контрольная.

Прежде чем мистер Фернсби успел ответить, заговорил Тарек Хаддад.

– Расскажите ещё, – жадно попросил он. – Расскажите нам о том, как Они пьют годы и используют их для себя.

– А, – с готовностью отозвался мистер Фернсби. – Вам нужен пример.

Он ходил вверх и вниз по проходам. Его начищенные туфли легонько цокали по кафельному полу. Хейзел чувствовала жар, словно от печи, и гадала, что мистер Фернсби предпримет дальше.

Затем учитель остановился – Хейзел не могла в это поверить – прямо возле стола Авы. Он указал на неё.

– Сколько вам лет, юная леди? – спросил учитель.

– Одиннадцать, – голос Авы прозвучал едва громче шёпота.

– Одиннадцать, – повторил мистер Фернсби. – Такая молодая.

Мистер Фернсби издевался над Авой. Хейзел это видела. «Возможно, – рассуждала она, – он остановился у парты Авы, потому что она постоянно спрашивала о клетках. Или, может, – поняла Хейзел, – он выбрал Аву, потому что видел, как та постукивала карандашом и поджимала плечи, и знал, что сможет добиться от неё нужной реакции».

– Давайте представим, что вы собираетесь жить до… – мистер Фернсби изучал Аву с секунду, – девяносто одного года. – Он кивнул. – У вас осталось восемьдесят лет жизни, юная леди.

Ава не поднимала на него глаз.

– Извините, – обратилась к нему Хейзел. – У меня тоже есть вопрос о клетках.

Учитель проигнорировал её.

– Когда один из Них смотрит на вас, – сказал он, наклоняясь к Аве, – Он знает, что у вас есть эти восемьдесят лет. Он может их видеть. И чтобы забрать их, всё, что Ему нужно сделать, это прикоснуться к вам. Возможно, Он предложит пожать вам руку. – Он протянул руку, и она зависла над партой Авы.

Ава сдвинулась на другую половину стула.

Тарек Хаддад и Шерил Джонс на заднем ряду захихикали.

Хейзел бросила на них яростный взгляд.

– Вы пожмёте эту руку, – мистер Фернсби держал руку над Авой, – и это всё, что потребуется. Вы замираете, а потом это нечто, похожее на вас или на меня – самая большая загадка во всей науке о жизни, – выпивает часть ваших восьмидесяти лет.

– И ты сморщиваешься, как изюм, – вставил Мигель Родригес и рассмеялся.

– Нет, – обернулся мистер Фернсби. – Когда один из Них кончает с тобой, ты выглядишь так же, как обычно. Только у тебя остаётся меньше лет. Ты становишься ближе к… концу.

Хейзел начала пинать одну из ножек своей парты.

– Погодите-ка, – перебил Ной Хейт. – Вы сказали, что они выпивают сколько-то твоих лет. Они забирают не всё?

– Нет, – ответил мистер Фернсби, снова поворачиваясь к Аве. Его протянутая ладонь все ещё нависала над ней. – Они всегда вам что-нибудь оставляют. Может, год, может два, а может, десять. Эти существа не считают себя убийцами. Не совсем. Они считают себя лишь ворами, а крадут Они время.

Наконец мистер Фернсби опустил руку и вернулся в переднюю часть класса.

Всё тело Хейзел пылало жаром. Ей было слышно учащённое дыхание Авы. Она вспомнила прошлогодний кукурузный лабиринт с привидениями и дрожащее лицо Авы, когда она выводила её оттуда.

Сейчас у подруги был тот же блуждающий взгляд.

– Вы отлично умеете сочинять, мистер Фернсби, – одобрил Тарек Хаддад.

– Я? – переспросил мистер Фернсби, подняв тёмные брови. – Сочинять?

– Может, он и не придумывает, – вмешалась Мари Куниюки. Она показала свой телефон. – Он оказался прав насчёт осьминога. Я проверила. У них правда три сердца. И он был прав насчёт улиток. У них тысячи зубов.

Мистер Фернсби хранил молчание. Он позволил сомнению в том, говорит ли он правду, зависнуть в воздухе, как его рука зависала над Авой.

За соседней партой Ава опустила голову.

Хейзел ничем не могла помочь ей. Она могла бы снова спросить о клетках, но никто бы не обратил на неё внимания.

Шанс сменить тему был упущен.

– Конечно, вы можете сами составить собственное мнение о том, что я вам сегодня рассказал, – заявил мистер Фернсби. – Вы можете сомневаться в уроке естествознания, который я преподал вам. Или вы можете открыть свой разум для новых возможностей. Выбор за вами.

– Подождите, – возмутился Мигель Родригес, и улыбка, которая сияла на его лице на протяжении всего урока, погасла. – Так вот о чём всё это? Урок о том, что мы должны открыть наш разум?

Мистер Фернсби прочесал бороду пальцами.

– Это был урок о Них, молодой человек, – сказал он. – Можете делать с этим, что хотите.

Ссутулившись за партой, Ава сидела без движения.

Насколько могла судить Хейзел, мистер Фернсби этого даже не замечал. Он продолжал говорить, и другим ученикам, казалось, это нравилось. Они засыпали его вопросами.

Как выглядят люди, которых выпивают?

Вы знаете кого-нибудь, кто встречал одного из Них?

Сколько Их сейчас в Америке?

Наконец прозвенел звонок. Все встали и начали выползать из класса. Все, кроме Авы и Хейзел.

– Лучшая замена, – подытожил Ной Хейт, проходя мимо парты Хейзел.

– Обожаю Хэллоуин, – поделилась Шерил Джонс. – Ава по-прежнему не двигалась.

– Ты в порядке? – прошептала Хейзел.

Ава пожала плечами.

– Это была всего лишь сказка. – Хейзел коснулась плеча Авы. – Это был дурацкий урок в честь Хэллоуина об открытии нашего разума. Тебе не стоит беспокоиться. Я обещаю.

– Мне просто не нравится это чувство, – наконец очнулась Ава. – Которое появляется, когда я слышу такое.

– Я знаю, – понимающе кивнула Хейзел. – Но ты в безопасности. Поверь мне.

В начале кабинета мистер Фернсби взял свою пыльную книгу со стола мисс Джейкобсон и начал читать. Вероятно, он готовился к своему выступлению для следующего класса.

Хейзел с трудом могла на него смотреть. Он заставил Аву съёжиться и сжаться от страха.

«Кто-то, – решила девочка, – должен что-нибудь сделать».

– Я с ним поговорю, – сказала Хейзел.

– Не надо, – со страхом прошептала Ава. – Он всего лишь глупый учитель на замену.

– Он издевался над тобой, – сказала Хейзел. – Он делал это намеренно.

И это было правдой. Но у Хейзел оставался ещё один нерешённый вопрос. Ей нужно было ещё кое-что сделать.

– Это займёт всего секунду, – успокоила она подругу. – Мы встретимся за обедом.

Она потянула Аву со стула, и когда Ава скрылась за дверью кабинета, Хейзел проверила, действительно ли они с мистером Фернсби остались одни.

Девочка прошла вперёд. Она сгибала и разгибала пальцы.

Хейзел совершенно не знала, как начать. Она хотела сказать что-нибудь мистеру Фернсби о том, что он сделал. О том, как он издевался над Авой и как после этого решил её не замечать.

Он был одним из тех взрослых – она много таких повидала, – которые полагают, что они забавны, когда на самом деле ведут себя мерзко.

Но девочка не находила слов, чтобы сказать ему об этом.

Поэтому вместо этого ученица подошла к мистеру Фернсби и задала ему вопрос, который весь урок не давал ей покоя.

– Где вы услышали о Них, мистер Фернсби? – спросила она. – Откуда вы обо всём этом узнали?

Не поднимая глаз, мистер Фернсби потряс книгой.

– Я много читаю, – ответил он. – Мне нравятся старые книги. О которых большинство людей позабыли.

Хейзел кивнула. Она знала, о каких книгах он говорит.

– Моя подруга Ава, – начала девочка, но не знала, как продолжить. Она опустила глаза. – Я просто хотела поблагодарить вас за урок, мистер Фернсби. И счастливого Хэллоуина.

Она протянула руку.

Мистер Фернсби секунду смотрел на неё. Должно быть, ему показалось странным, – поняла Хейзел, – что ему предлагает пожать руку кто-то на треть моложе его самого.

Или кто-то, кого он считает на треть моложе его самого.

Хейзел невинно улыбнулась.

«Ты двенадцатилетняя девочка, – напомнила она себе. – Просто двенадцатилетняя школьница».

И мистер Фернсби, должно быть, в это поверил. Потому что, несмотря на свою собственную историю и все те старые книги, которые он прочёл, он улыбнулся и сказал:

– И вам счастливого Хеллоуина, юная леди.

И он взял Хейзел за руку.

Она сразу начала пить.

То, что рассказал мистер Фернсби, было правдой. Они не были убийцами. Лишь ворами. И Хейзел всегда была щедрой. Она всегда оставляла людям по меньшей мере десять лет. Или пятнадцать. Обычно больше.

Но пока Она пила, а тело мистера Фернсби замерло с приоткрытым ртом, Она вспомнила, как Ава съёжилась за своей партой, как она жмурила глаза пока мистер Фернсби говорил, как она притихла и так сильно боялась.

Так боялась… Их.

И на этот раз – впервые – Хейзел забрала всё.

Идеальная девчонка

– Это глупое правило, – пожаловался Лукас, выходя из школьного автобуса. Весь день он пытался убедить всех вокруг с ним согласиться.

– Ну, не знаю, – ответил Коул, спускаясь вслед за ним по ступенькам автобуса. – По мне, это не так уж и важно.

Лукас покачал головой. Иногда Коул был таким… невеждой.

Это правило объявил утром на уроке физкультуры тренер Гонсалес. Оно касалось школьных танцев в честь Дня святого Валентина, который должен был состояться всего через неделю.

– Поскольку мы отменяем физкультуру в День святого Валентина, чтобы освободить время для танцев, – объявил тренер Гонсалес после того, как мальчики закончили разминку, – все ученики должны будут танцевать пять песен. Это будет считаться вашей физической активностью на этот день.

Когда тренер объявил это, Лукас застонал.

– И каждую новую песню вы должны будете танцевать с другой партнёршей, – добавил тренер.

Когда тренер сказал это, Лукас застонал ещё громче.

Автобус загрохотал дальше, а Лукас с Коулом отправились пешком через два квартала до своих домов.

– Разве мы не можем выбирать, танцевать нам или нет? – возмущался Лукас. – Разве это не нам решать? И разве мы не можем выбирать, со сколькими людьми танцевать?

Мальчики свернули на Крествью-Драйв.

– Может, это не так уж плохо. – Коул пожал плечами. – Может, так танцы будут даже веселее, понимаешь? Если люди будут танцевать, а не просто подпирать стенки?

– Но пять разных партнёрш? – заныл Лукас. – С кем я буду танцевать?

Рядом с ним Коул рассмеялся.

– Да с кем угодно, – сказал он. – Танцуй с кем угодно.

Лукас закатил глаза. «Невежда», – подумал он.

– Нельзя танцевать с кем угодно на танцах в честь Дня святого Валентина.

Коул пожал плечами.

– Почему нет?

– Потому что танцы… – Лукас не знал, как объяснить. – День святого Валентина нужно проводить… Ну с кем-то, кто тебе нравится. Сильно.

– Ну так танцуй с Хироми Лин, – предложил Коул. – Она тебе нравится.

– Она мне нравится не в этом плане, – отмахнулся Лукас. – Мы друзья. Кроме того, она слишком высокая. Мы будем смотреться по-дурацки, танцуя вместе.

– Ну а Эмили Роджерс?

– Ну она милая, но ты слышал, как она смеётся? – растолковывал Лукас. – Будто пароходная сирена. Если я случайно расскажу анекдот во время танца, у меня в ушах потом будет звенеть несколько часов.

– Бриттани Кук?

– Она играет на укулеле.

– Какое это имеет отношение к делу? – недоумевал Коул.

Лукас не ответил. Коул, решил он, просто неспособен этого понять. Невежда.

А вот Лукас не был невеждой. Он понимал в танцах на День святого Валентина и не хотел тратить время, танцуя с кем попало. Он хотел провести его с девчонкой, которая была бы… идеальной.

Он стал перебирать в голове девочек в своём классе.

Майли Армстронг? Нет. Она читает слишком много сопливых любовных романов.

Майя Хименес? Она красит ногти в странные цвета. Эбби Хаммари? У неё гнездо на голове.

Он добрался до дома и вскарабкался по трём ступенькам на крыльцо.

– Почему бы просто не потанцевать в удовольствие? – крикнул Коул с тротуара. – Ты ведь тоже не безупречный, знаешь ли.

Лукас повернулся и уставился на Коула. Затем, не отвечая, он вошёл в дом и закрыл входную дверь.

«Просто потанцевать в удовольствие», – негодовал мальчик. – Пфф.

Лукас пошёл на кухню, чтобы перекусить. Он достал из холодильника сыр, салями и горчицу и вывалил их на кухонный стол.

И тут он увидел её.

Идеальную девчонку.

Её фотография лежала поверх стопки почты, сложенной на кухонном столе. Она была на рекламной листовке какого-то магазина одежды, о котором Лукас никогда не слышал, под названием «Дженсон Треворс».

Он отодвинул заготовки для бутерброда в сторону и взял листовку.

«Вау», – пронеслось у него в голове.

Потому что эта девочка действительно была идеальной.

У неё были тёмные волосы, тёмные глаза и гладкая кожа, на губах красная помада. Одета она была в чёрную толстовку с капюшоном на молнии и в красную юбку. Волосы у неё были кудрявые и растрёпанные, но так, как надо, она стояла прислонясь плечом к исписанной граффити стене. На вид ей было около тринадцати – почти столько же, сколько и Лукасу.

У него затрепетало в груди.

– Вау, – прошептал он.

Обычно дети в рекламе одежды выглядели нелепо, позировали с фальшивыми улыбками и идеально зализанными волосами. Но в глазах этой девчонки было что-то, этот взгляд в камеру, который говорил: «Да, знаю. Это довольно глупо, правда?»

Лукас не сводил с неё глаз. Он сосредоточился на вишнёво-красных, слегка надутых губах девочки.

У него было такое ощущение, что его грудь вдавливали со всех сторон.

Мальчик держал листовку осторожно, стараясь не помять её.

Он уселся за кухонный стол, позабыв про бутерброд.

«Вот с кем я хочу танцевать», – подумал Лукас. Всё в этой девочке – её волосы, её однобокая улыбка, выражение её глаз – было совершенным. Он знал, что она умная. Он знал, что она забавная. Он знал, что она не играет на укулеле, не читает слишком много сопливых любовных романов и не смеётся так громко, что потом часами звенит в ушах.

В голове Лукаса мелькнула странная мысль. Может, он мог бы написать в «Дженсон Треворс» и попросить имя и адрес электронной почты этой девочки. Может быть, он мог бы отправить ей сообщение, и, может быть, она бы ему ответила.

Нет. Он встряхнулся.

Он сошёл с ума.

Эта девочка – модель в рекламе магазина одежды, а он – Лукас Роулинс, обычный шестиклассник в средней школе Каньонс. Он никогда не встретится с этой девочкой.

Ни-ког-да.

От этой мысли мальчик обмяк на стуле.

По крайней мере, у меня есть её фотография, – успокаивал себя Лукас. Медленно, он начал отрывать её от листовки. Он отрывал осторожно. Он не хотел порвать Идеальную девчонку. Оторвав фотографию, он сложил её пополам и сунул в задний карман.

Он огляделся, чтобы убедиться, что родители не вернулись и его не видели. Он вспомнил про сыр, салями и горчицу на столе, однако встал и дотронулся до своего кармана, чтобы убедиться, что Идеальная девчонка по-прежнему там.

Затем он убрал всю еду, так и не сделав бутерброд.

* * *

Следующие несколько дней Лукас повсюду носил с собой Идеальную девчонку. Каждый раз, когда кто-то упоминал танцы на День святого Валентина, он думал о ней.

Она начала немного мяться в его заднем кармане, но мальчик всё равно держал её там. Ему нравилось, когда она была рядом.

Когда Лукас думал, что никто не смотрит, он вытаскивал фотографию и любовался ею.

Ему особенно нравилось, как была наклонена её голова к стене с граффити. Это было прям как надо. Хитрая, ловкая и умная.

А ещё ему нравились её губы.

Её вишнёво-красные, слегка надутые губы.

Однажды мальчик достал её фотографию и развернул под партой, пока миссис Уоллес рассказывала всем о свойствах показателей. Он долго смотрел на неё, не моргая, и вдруг ему захотелось узнать её имя. Лукас уже много дней думал о ней как об Идеальной девчонке, но теперь он хотел, чтобы у неё было настоящее имя. Идеальное имя.

Он сосредоточился на её лице и пробежался по списку имён в своей голове.

«Райли. Оливия. Саманта».

Он легонько фыркнул. Нет. Недостаточно хорошо. Не для неё.

«София. Бриджит».

Он снова фыркнул. Даже не близко.

«Диана. Бобби. Валери. Селеста».

Он остановился.

«Селеста».

Да, – решил он. Вот оно.

Это было её имя. Селеста. Оно было красивое. Сильное. Лёгкое для произнесения. И оно было необычное. Уникальное, но не слишком странное.

– Селеста, – прошептал он, и Идеальная девчонка на фотографии, казалось, склонила голову немного ближе к исписанной граффити стене и улыбнулась.

* * *

Накануне танцев в честь Дня святого Валентина Лукас любовался Селестой во время свободного рабочего времени на уроке химии мистера Бартона, как вдруг чья-то рука метнулась под его парту и вырвала фотографию.

– На что это ты там постоянно смотришь?

Это был Коул. Невежда Коул.

– Эй, – возмутился Лукас. – Это моё. – Он попытался выхватить фотографию, но Коул уклонился. Лицо Лукаса залила краска. Он не знал, как сможет объяснить Селесту.

Коул прищурился на фотографию.

– Кто это?

Лукас пожал плечами.

– Подожди-ка. – Коул присмотрелся. – Это что, фотография из журнала?

Лукас молчал.

– Серьёзно, – не унимался Коул. Он помахал фотографией. – Я видел, как ты постоянно на неё пялишься. В чём дело?

– Эта девчонка… – замялся Лукас. – Она…

Он пытался придумать, что сказать.

– Что? – сказал Коул. – Кто она?

– Это из-за неё я не хочу выполнять глупые правила тренера Гонсалеса на завтрашних танцах в День святого Валентина, – наконец нашёлся Лукас. – Она… моя девушка.

Вот так запросто эти слова вырвались наружу. «Моя девушка».

– Быть не может, – не поверил Коул. Он замотал головой. – Твоя девушка? – Коул поднял фотографию перед собой. – Это твоя девушка?

Лукас едва заметно кивнул.

– Тогда почему это вырезка из журнала? – спросил Коул с сомнением в голосе. – Ты явно её откуда-то вырвал. – Коул ощупал рваные края.

– Она из рекламы, – ответил Лукас, наконец выхватывая её обратно. – Для магазина «Дженсон Треворс».

Коул поднял брови.

– Селеста… вроде модели.

– Селеста? – переспросил Коул.

Лукас сложил фотографию и сунул её обратно в карман.

– Быть не может. – Коул уставился на него.

Лукас не ответил.

Коул показал на карман Лукаса и нахмурился.

– Если это твоя девушка, то где ты с ней познакомился?

Лукас понимал, что это проверка. Он попытался отвечать естественно.

– Мы познакомились два месяца назад в торговом центре напротив «Джуси Строз».

Коул не сводил с него взгляда.

– Во что она была одета?

– Рваные джинсы и чёрная куртка, – невозмутимо ответил Лукас.

Коул снова покачал головой.

– Дай посмотрю фотографию, – попросил он.

Лукас медленно вытащил Селесту из кармана и передал её.

Коул прищурился. Лукас видел, что его одноклассник начал что-то обдумывать.

«Невежда Коул», – думал он про себя.

– Какая у неё любимая еда? – Коул продолжил допрос.

– Арахисовое масло, – тут же ответил Лукас. Он тут же понял, что это глупый ответ, но старался не дрогнуть.

– Когда у неё день рождения?

– Третьего августа.

– Какую музыку она любит?

– Она называет это инди-поп.

– В какую школу она ходит?

– Ист Джордан на другом конце города, но она ненавидит её и хочет перевестись сюда.

Ответы давались на удивление легко, но он провёл столько часов, думая о Селесте, размышляя о ней, что чувствовал, будто он не лжёт Коулу, а скорее делится подробностями, которые уже были в его голове, которые уже воспринимались как правда.

– Вы с ней держались за руки? – выспрашивал Коул.

– Ну да, – отвечал Лукас, пытаясь говорить непринуждённо. – Она же моя девушка.

Коул наклонился вперёд и понизил голос.

– Ты её целовал?

Лукас выдержал паузу. Он не был уверен, как отвечать на это. По правде говоря, он думал о том, каково это – целовать Селесту. Он никогда раньше не целовал девочку, но как мог он не думать об этом, когда её голова была наклонена, а её вишнёво-красные, слегка надутые губы всегда тянулись вверх… к нему.

Но он почти убедил Коула. Он это понимал. Он знал, что ответ на этот единственный вопрос может всё решить. Если Лукас скажет, что целовал Идеальную девчонку, Коул может ему никогда не поверить. Это было бы уже слишком. Но если Лукас скажет, что они не целовались…

Лукас выпрямился на стуле. Он посмотрел Коулу в глаза.

– Я не целовал её, – наконец признался мальчик. – Пока нет.

Коул поднял бровь.

– Мы ждём, когда будет подходящий момент, – заявил Лукас.

«Подходящий момент».

Лукас вообразил встречу с Селестой в реальной жизни. Он представил, как наклоняется к ней, закрывая глаза, и взаправду…

Он встряхнулся.

– Подумать только, – изумлялся Коул. Он передал Селесту обратно Лукасу. – У тебя действительно есть девушка! И она модель! – Коул откинулся на стуле. – Почему ты мне не сказал?

* * *

У Невежды Коула, как оказалось, был очень длинный язык. На следующее утро, в День святого Валентина, о девушке Лукаса знали все. О его девушке-модели.

Брэкстон Мур, футболист, который никогда даже не разговаривал с Лукасом, дал ему пять в коридоре, когда Лукас входил через главный вход. Через несколько секунд Луис Перес – восьмиклассник, который называл шестиклашек неприкасаемыми, – подкатил к Лукасу в коридоре и спросил, можно ли ему взглянуть на фотографию, которую Лукас держит в кармане.

Пока он шёл в класс, вокруг него шептались люди, обрывались разговоры, и ученики сворачивали головы.

Кровь прилила к лицу Лукаса.

«Я не этого хотел, – думал он, усаживаясь в кабинете алгебры миссис Уоллес, – я хотел совершенно не этого».

Однако он знал, что делать. Он позволит этому продолжаться пару недель – слухам, вопросам, поворотам головы – и начнёт хранить её фотографию в верхнем ящике комода дома. Вскоре все забудут о Селесте. В конце концов это средняя школа. Сплетни постоянно закручивались, гудели в воздухе и угасали. Его одноклассники, вероятно, забудут о Селесте уже через пару часов, когда танцы в честь Дня святого Валентина разожгут множество новых тем для разговоров.

«Танцы в честь Дня святого Валентина», – ужаснулся Лукас. Что ему делать с этим?

Прозвенел звонок. Заговорила миссис Уоллес.

– Класс, – она призвала к вниманию. – Прежде чем мы начнём, я хотела бы представить новую ученицу, которая только что к нам присоединилась. Её перевели сюда из Ист Джордан на другом конце города.

Лукас оторвался от тетрадки. Рядом с миссис Уоллес стояла…

«Нет», – не верил Лукас, – этого не может быть». Но это было так. Он смотрел на её фотографию тысячу раз. Он знал её кожу, её глаза, её волосы. Это определённо была она.

Селеста.

На ней была та же одежда, что и в рекламе – красная юбка, чёрная толстовка с капюшоном. У неё даже была вишнёво-красная помада на губах.

Грудь Лукаса сжалась. Это была Идеальная девчонка. Здесь, в его классе. Он не мог в это поверить. Он сможет встретиться с ней, поговорить с ней, узнать её настоящее имя и, возможно, даже сделать с ней совместный научный проект, и однажды…

«О, нет». Мальчик содрогнулся. «Её настоящее имя».

Невежда Коул видел фотографию Селесты. Он знал, как она выглядит. Он сидел прямо за Лукасом и вот-вот должен был узнать правду – что Лукас действительно просто вырвал фотографию из рекламы «Дженсон Треворс» и дал «Селесте» выдуманное имя, и жизнь.

Через несколько секунд миссис Уоллес назовёт всем настоящее имя Идеальной девчонки, и тогда Коул – болтун Коул – узнает.

Все узнают.

– Я прошу вас тепло поприветствовать… – проговорила миссис Уоллес, и время, казалось, замедлило свой ход. Лукас почувствовал, как кровь прилила к ушам. – …вашу новую одноклассницу… Селесту.

Лукас встряхнулся. «Селесту?» Неужели миссис Уоллес только что сказала, что Идеальную девчонку зовут Селеста? Он повернулся к Коулу.

Коул таращился на него, разинув рот.

– Твоя девушка! – прошептал он.

– Я хочу, чтобы вы все сегодня были особенно добры к Селесте, – продолжала миссис Уоллес. – Переводиться в школу, полную незнакомцев, может быть очень непросто. Особенно в День святого Валентина.

Селеста заговорила, её голос был ровным и медленным.

– О, кое-с кем я здесь знакома, – заявила она. Она встряхнула головой, взмахнув идеально кудрявыми, идеально растрёпанными волосами. – Я знаю Лукаса. – Она указала на мальчика.

Все повернулись.

– Мы с Лукасом… очень хорошие друзья.

И то, как она сказала «очень хорошие друзья», немного ритмично и хихикнув в конце, заставило живот Лукаса сжаться.

– Если вы не возражаете, миссис Уоллес, – обратилась Селеста к учительнице, – я сяду с ним.

Затем она прошла вдоль ряда и скользнула за пустующую парту рядом с мальчиком.

– Привет, Лукас, – медленно сказала она. Она улыбнулась и заправила выбившуюся прядь растрёпанных чёрных волос за ухо.

– Что ж, – сказала миссис Уоллес. – Разве это не здорово.

* * *

Мысли Лукаса метались.

Как это возможно?

Это была Идеальная девчонка. И её действительно звали Селеста. И каким-то образом она знала его. Она знала его имя. И она сказала всем, что они «очень хорошие друзья».

Но он никогда не встречался с ней.

Во всяком случае, в реальной жизни.

А теперь она сидела за соседней партой, не сводя с него глаз.

Всю алгебру она больше ничего не делала.

Пока миссис Уоллес объясняла, как разложить трёхчлены на множители, девочка пялилась на него. Когда Коул постучал по парте Селесты и представился, она не сводила с него глаз. Даже когда Дэррин Уайтсайд возился с точилкой для карандашей в дальнем конце кабинета и рассыпал повсюду карандашную стружку, она не оторвала от Лукаса взгляда. Всё это время она сидела боком за своей партой, неотрывно смотря на него, склонив голову и слегка надув губы.

Наконец прозвенел звонок, и Лукас встал. Селеста тоже встала. Он медленно пошёл к двери кабинета, и Селеста тоже последовала за ним. Он протиснулся в переполненный коридор, и она держалась рядом с ним, меньше, чем в метре от него.

А затем, как будто она делала это тысячу раз прежде, она потянулась и взяла мальчика за руку.

И не отпускала.

Воздух в коридоре раскалился.

Люди толкали друг друга локтями и шептались.

– Это девушка Лукаса, – услышал он чьи-то слова.

Мальчик почувствовал, как на лбу выступили капли пота.

– Это будет так здорово, – говорила Селеста, пока они шли по коридору, её голос по-прежнему был ровным и медленным. – Ты и я, в одной школе.

Она посмотрела на него. Казалось, она так спокойна. Её рука была прохладной и сухой, а не липкой и влажной, как у него.

Какая-то часть его хотела наслаждаться этим. В конце концов, это была Идеальная девчонка, и она держала его за руку! На ней была красная юбка, чёрная толстовка с капюшоном, и вишнёво-красная помада! И она называла себя его девушкой!

Но сердце его не переставало колотиться. Кем была эта девочка? Откуда она его знала? И как вышло, что её зовут Селеста?

Они подошли к питьевому фонтанчику. Лукас подался в сторону, и Селеста крепче сжала его ладонь.

Она погладила его большим пальцем по костяшке.

По его рукам побежали мурашки.

– Здесь можно приносить в столовую арахисовое масло? – спросила Селеста, пока они шли. – В моей прошлой школе нельзя было. У нас был один ребёнок, у которого жуткая аллергия на арахис. Если он хотя бы прикоснулся к арахису, он бы распух и, возможно, даже умер. Это было очень плохо, потому что арахисовое масло – моя любимая еда. – Она снова сжала его руку. – Но ты и так это знаешь, правда?

Лукасу показалось, будто у него по коже что-то проползло.

Ему нужна была минута – минута, чтобы подумать, поэтому мальчик сказал: «Я скоро вернусь», – и нырнул в мужской туалет.

Он склонился над раковиной.

– Она настоящая, – прошептал он. – Она в самом деле настоящая.

Он не до конца понимал, что должен чувствовать. Страх? Удивление? Радость?

Лукас закрыл глаза. В его сознании мелькнули её идеально склонённая голова и вишнёво-красные губы.

Он полез в задний карман и вытащил её фотографию. Осторожно он её развернул.

На ней, как и всегда, был переулок и стена, исписанная граффити, но там, где раньше стояла Селеста, никого не было. На фотографии была просто стена и пустой переулок.

Без Селесты.

Лукас открыл рот, но из него не вырвалось ни звука.

Она была настоящей. Но она была не просто настоящей.

Она была оттуда.

* * *

В тот день девочка сидела рядом с ним на каждом уроке… просто пялясь на него.

«Идеальная девчонка», – продолжал размышлять мальчик, и мало-помалу он вспоминал, что её глаза правда выглядели быстрыми и умными, её волосы правда были кудрявыми и растрёпанными, а её вишнево-красные губы правда были полными и красными и… идеальными.

Поэтому, когда он выходил с Селестой из кабинета химии мистера Бартона, он кое-что сделал.

Он взял её за руку.

Он сделал это прежде, чем она успела взять его руку.

Сделав это, Лукас взглянул на неё, и девочка улыбнулась.

Наконец уроки закончились, и по системе громкой связи раздался голос директора мистера Хана. Он сказал, что все ученики должны отправиться в спортзал на танцы в честь Дня святого Валентина.

Через минуту Лукас и Селеста рука об руку вошли в спортзал.

С потолка свисал диско-шар. Гремела музыка. Красные и белые ленты свисали с баскетбольных колец. Несколько детей вышли в центр баскетбольной площадки, и Лукас увидел, как Коул танцует с Хироми Лин.

– Пять танцев! – выкрикнул тренер Гонсалес из-за трибун. – Это ваше задание! Я слежу. – Он постучал по планшету.

Лукас и Селеста стояли в стороне. Они не разговаривали, но через несколько минут заиграла медленная песня, и Селеста вытянула Лукаса на середину танцпола. Она обняла его за шею и начала раскачиваться из стороны в сторону.

– Лукас, – произнесла девочка мягким голосом. – Мне нужно у тебя кое-что спросить.

Лукас кивнул.

– Почему мы ещё не поцеловались? – спросила она и склонила голову.

Пол под ним, казалось, поплыл.

– Мы встречаемся уже два месяца, – продолжила девочка, – с тех пор, как познакомились в торговом центре перед «Джуси Строз», помнишь?

Она придвинулась ближе к нему. Он чувствовал жар, исходящий от её губ.

– Мы ждали, – сказал Лукас, запинаясь в своих словах, – подходящего момента.

– Сегодня День святого Валентина, – намекнула девочка. – И мы танцуем.

Лукас сглотнул. Музыка как будто стихла. Он представлял себе этот момент. Он думал об этом снова и снова. И вот – невероятно – этот момент наступил.

Мог ли он это сделать?

«Она Идеальная девчонка», – говорил он себе.

Кем бы она ни была, откуда бы ни пришла, Лукас знал её лучше, чем кто-либо другой, разве не так? Он знал её имя, день её рождения, её любимую еду и то, во что она была одета в тот день, когда они встретились. Он знал гораздо больше. Он знал, что она не играет на укулеле, не смеётся слишком громко и не читает сопливые любовные романы. Мальчик полагал, что знает о ней всё, что можно было знать, потому что он дал ей всё это, ведь так? Он произнёс это вслух и воплотил в жизнь.

Так что от одного поцелуя ничего плохого не будет, – уговаривал он себя.

Лукас подался вперёд. Музыка вокруг него стала приглушённой.

Мальчик склонил голову. Закрыл глаза.

«Мой первый поцелуй», – звенело у него в голове.

И тут его губы коснулись её губ.

Её губы были мягкими и тёплыми, и слегка липкими от помады. В мгновение всё в его голове помутнело и побелело.

Музыка совсем затихла. Мальчик подумал, что, может, ему стоит положить ладони на лицо Селесты, как это делают по телевизору.

Но его как будто парализовало. Он совершенно застыл.

Поцелуй продолжался, хотя Лукас не мог сказать, как долго он длился. Секунду? Десять? Двадцать? И тут Селеста отстранилась.

Всё закончилось.

Лукас чувствовал тепло, но всё ещё не двигался. Его разум прояснился. Он открыл глаза.

Где Селеста?

Её не было перед ним. И музыка с танцев пропала. Что произошло?

Лукас попытался повернуть голову, но не смог. Он попытался сделать шаг назад, но его ноги словно приросли к полу. Он не знал, где находится. Всё вокруг него – освещение, земля под ногами, воздух – казалось другим.

Мальчик попытался позвать Селесту по имени.

Он не мог пошевелить даже губами.

Лукас мог видеть лишь переулок впереди и стену, исписанную граффити, сбоку от него.

Руки, ноги и шея не слушались. Он не мог даже моргнуть.

А потом Лукаса осенило. Он понял, где находится. Эта аллея и стена с граффити. Он носил их в кармане. Он видел их тысячу раз.

Теперь, когда Лукас изо всех сил пытался пошевелиться, но не мог, это было единственное, что он видел.

Это единственное, что он когда-либо увидит.

Злая каша

Овсянка… Дело в том, что я её ненавижу. Я не просто её не люблю. Я ненавижу её с силой тысячи взрывающихся солнц. Если я возьму хотя бы одну ложку овсянки в рот, меня вырвет.

Без шуток.

У меня рвотные позывы, и задняя часть языка подкатывает вверх. И мне приходится перебарывать себя, просто чтобы не стошнило.

Всё из-за её текстуры.

Эти комочки.

Как будто ешь грязь. Или клейстер. Или коровий помёт.

И я знаю, о чём вы сейчас думаете. Пробовала ли я добавлять к ней тростниковый сахар? Клубнику и сливки? Шоколадную крошку? А кокосовую стружку?

Что ж, ответы да, да, да и ещё раз да.

Я пробовала овсянку всеми возможными способами, и мне всё равно, что в неё добавлено. Она остаётся вязкой и противной.

Вот если бы вы сказали мне посыпать запасную шину шоколадной стружкой, а затем съесть её, стала бы шина от этого вкуснее? Конечно нет. Она всё равно останется запасной шиной. Она всё равно будет отвратительной и несъедобной. Так же, как овсянка.

Поэтому, когда однажды утром я уселась на своё место за кухонной стойкой и мама поставила передо мной мою любимую жёлтую миску, я не поверила своим глазам.

Потому что она была до краёв наполнена – как вы уже догадались – овсянкой. Бесцветной комковатой овсянкой.

– Эй, – возмутилась я, – это же…

Но мама перебила меня.

– Да, Елена, – отрезала она. – Смирись с этим.

– Но… – затянула я, и прежде чем я успела продолжить, мама зачерпнула горсть голубики из миски на столе и бросила три ягодки в мою любимую жёлтую миску. Остальное она запихнула себе в рот.

– Попробуй с голубикой, – сказала она, жуя и совершенно не понимая всей этой истории с запасной шиной и шоколадной крошкой. – Просто ешь, Елена. Нельзя всё время питаться холодными хлопьями.

Мама считает меня привередой. Но разве я привередничаю, если не хочу мусолить во рту эти неоднородные комки слизи? Разве я привередничаю, если считаю, что еда должна быть такой, чтобы её нужно было прожевать, прежде чем проглотить?

– Кроме того, – объясняла мама, – мы больше не можем позволить себе выбрасывать еду, Елена. Я только что потратила двести долларов вот на это. – Она указала туда, где над плитой висела наша новая микроволновка. Старая микроволновка перестала работать, поэтому мама несколько недель копила деньги, чтобы купить эту, и потратила весь субботний день, чтобы её установить. – Так что давай будем разумнее и перестанем выбрасывать еду, ладно?

– Ладно, – промямлила я и взяла ложку.

Но даже не думайте, что я съела хоть каплю этой омерзительной овсянки. Пока мама суетилась на кухне, я мешала её, тыкала её и старалась не вдыхать её запах. Как только мама ушла дальше по коридору, я вскочила и соскребла её в мусорное ведро. Затем я перемешала мусор так, чтобы выброшенная овсянка была спрятана под скомканным куском полиэтиленовой плёнки, обёрткой от жвачки и старой резинкой.

Быстро, пока мама не вернулась на кухню, я стащила из кладовки два батончика мюсли и сунула их себе в рюкзак. Я планировала съесть их в автобусе по дороге в школу, чтобы не умереть с голоду.

Я считала, что на этом всё и кончится. И так и должно было быть.

Но той ночью, много времени спустя после того, как мы с мамой легли спать, кое-что произошло.

Я проснулась, потому что что-то услышала. Это был какой-то гул или жужжание. Моя комната первая по коридору, а это жужжание доносилось из главной гостиной. Я могла это точно определить.

Я посмотрела на часы возле кровати.

На них было 3:13. Что может гудеть и жужжать в 3:13 утра?

Я встала и, спотыкаясь, побрела в коридор.

В доме было совершенно темно, если не считать странного голубого света, исходящего из кухни. Подойдя поближе, я увидела, что это новая микроволновка. Она была включена, и что-то внутри неё медленно вращалось.

– Мама? – позвала я. Я подумала, что она готовит себе полуночный перекус.

Она не ответила. Я поискала её за столом и у кухонной стойки. Похоже, её нигде не было. Не было ни движения, ни даже тени.

Микроволновка продолжала жужжать. Синий свет мелькал вместе с тем, как её содержимое продолжало вращаться.

Было жутковато, в доме было темно, если не считать этого единственного света микроволновки. Вся кухня, казалось, была залита странным радиоактивным свечением.

– Мама? – снова окликнула я.

Ничего.

Микроволновка вела обратный отсчёт.

Семь… шесть… пять.

Что происходит? Микроволновка что, уже сломалась? Включается сама по себе среди ночи? Она у нас всего третий день.

Микроволновка досчитала до двух… затем одного… и звякнула. Внутренняя лампочка погасла, и кухня погрузилась в кромешную тьму, горел только экран микроволновки, на котором было написано «конец».

Я включила свет и зажмурилась от внезапной яркости. Затем я открыла дверцу микроволновки.

В ней была моя любимая жёлтая миска.

Она до краёв была заполнена… овсянкой.

От неё поднимался пар. Я медленно вытащила миску, и её края чуть не обожгли мне пальцы.

– Что за чертовщина? – ругнулась я.

В овсянке была голубика. Три ягоды.

«Странно, – подумала я, – очень странно».

– Кто здесь? – прошептала я.

Никто не ответил. Я огляделась вокруг.

Это наверняка мама. Должно быть, она нашла выброшенную овсянку и решила проучить меня.

– Ладно, мам, – обратилась я в пустоту. – Я поняла. Я не должна выбрасывать еду. Извини меня.

Я ждала, что она мне ответит, выйдет из кладовки и засмеётся.

Но она не вышла.

Тогда я кое-что заметила.

В моей любимой жёлтой миске были не только три ягоды голубики и овсянка. Было ещё что-то – скомканный кусок полиэтиленовой плёнки, обёртка от жвачки и даже тонкая резинка.

Как будто это была та самая овсянка, которую я выбросила утром, как будто кто-то зачерпнул её прямо из помойки вместе с мусором.

У меня зашевелились волосы на руках. Быстро я снова выбросила овсянку в мусорное ведро.

Затем я поставила свою жёлтую миску в раковину, выключила свет и почти бегом побежала обратно в постель.

* * *

На следующее утро мама ничего не сказала об овсянке. Она даже разрешила мне поесть на завтрак хлопья – колечки с зефирками в форме пиратских сокровищ. Мои любимые.

Я подумала, мама решила, что я усвоила урок, и теперь всё будет в порядке.

А потом наступила ночь.

Вторую ночь подряд меня разбудило гудение или глухое жужжание. Я открыла глаза и посмотрела на часы.

Было 3:13 утра.

Я вылезла из кровати, и у меня было ощущение дежавю. Из микроволновки исходил жутковатый синий свет, а внутри вращалась миска. Шёл обратный отсчёт: три… два… один, и… динь, и зелёным засветилось слово «конец».

И вот я опять вытаскиваю свою любимую жёлтую миску. И она наполнена дымящейся овсянкой – опять – с тремя ягодами голубики. Вперемешку с обёрткой от жевательной резинки, скомканным куском полиэтиленовой плёнки, тонкой резинкой, а теперь ещё скрепкой и кусочком апельсиновой корки.

В очередной раз я соскребла это всё в мусорку.

– Я поняла, мам. Я усвоила урок. Я не буду выбрасывать еду.

Она наверняка прячется в кладовке. Я распахнула дверь.

Её там не было.

Я заглянула в гардероб и под компьютерный стол.

Её нигде не было.

Немного дрожа, я побрела по коридору. У двери в мамину комнату я повернула ручку и заглянула внутрь.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.