Ангел «Большого Порога»
Валерий Чернявский

Графика и рисунок Геннадий Белошапкин

© Валерий Чернявский, 2024

ISBN 978-5-0060-1050-5

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

ПРЕДИСЛОВИЕ

Таймырский писатель, автор рисунков и графики – Геннадий Белошапкин:

Прочитал, Паряблямба!

Понравилось, – интересно, написано сочным сибирским языком, с юмором. Описание тайги, реки, местных злодеев, рыбалки, охоты достойно похвал -точные, образные, яркие с сибирским колоритом. Для истории жизни в Саянах, на Енисее твои сочинения будут многим интересны и полезны. Поздравляю с почином на твердую четверку! Мои рисунки можешь использовать.

ОТ АВТОРА

Я не думаю, что будет много желающих прочесть эту книгу: действующие лица ушли в мир иной, кому было бы интересно вспомнить все происходящее. Их дети, раздавленные Ельцинским переворотом, опустились в нищету, безработицу, кто в пьянку, кто в разборки девяностых, – не осталось людей знавших Большой порог, заболевших его красотой, величием и местом в истории развития отношений двух государств – Китая и Хакасии. Т. к. Тува, это кусочек Китайской империи, оторванной российским олигархом Сафьяновым. В 1921 году. Сафьянов сговаривается с могущественным родом Монгуш, и проводят «Учредительный хурал», на котором объявляют о создании государства Тина – Тыва! Статусом отдельного государства и «Большим» порогом на Енисее, отгородив свои капиталы и капиталы своей могущественной семьи от экспроприаторов-большевиков. Они держали в Хакасии аал Сафьянов и базар торговли своими породистыми скакунами, который скоро будет названа – деревня Буденовка, где сам Михаил Буденный приезжал и покупал лошадей для Первой Конной Армии, но большую часть капитала прятали в Туве. Одна из караванных троп великого Китайского Шелкового Пути пересекая горную, дикую реку Кантегир, в районе Кантегирской Заставы, выходила в долину речки Джой. Из нее можно выехать на лошадях в д. Богословка, Буденовка, Табат, Бондарево, Моноки, Таштып, в Аскиз и через Кузнецкий Алатау в Междуречинск, и далее – в Томск, Омск и Екатеринбург, объезжая стороной опасные земли воинственных, живущих набегами и разбоем, племен Джунгар (ныне – Алтай, Горная Шория) Рассказываю про «свой» Большой порог. О том, что он был! И сыграл свою роль в истории развития человечества.

ДЕЛА ТАЕЖНЫЕ

ГЛАВА 1

Начиная с весны 1969 года, когда Вовке, моему однокласснику, другу и напарнику по охоте в тайге купили двигатель «Вихрь», на его не очень длинную лодку «Акулу», наши ангелы хранители, видимо, крутились, как волчки, чтобы сберечь нас в постоянных походах через Енисейские пороги и дебри Саянской тайги.

Вовкина «Акула»

Куда только нас черти не носили! Двигатель на лодку его отец покупал, конечно, для себя. Но! Начальник Управления Строительства Саянской ГЭС, Александр Иванович Карякин, возглавивший в начале 1968 года Управление, видимо предвидел, (или уже тогда гуляли мысли в верхах, чтобы «По решению партии и правительства», был намечен пуск Саяно-Шушенской ГЭС – по временной схеме.») С временных отметок уровня воды, временными рабочими колесами, временными генераторами, чтобы начать вырабатывать электроэнергию ещё в процессе строительства ГЭС). И все руководители, всех подразделений ордена Ленина «Красноярск ГЭС Строя» забыли про отдых и поездки в тайгу. Вовкин отец, руководитель «СанТехМонтажа», не был исключением.

Мы были предоставлены сами себе, с мощным двигателем, бесплатным социалистическим бензином, с родителями, занятыми на стройке, мотались по порогам, по горным рекам, по отдаленным уголкам там, где нет егерей! Где можно было спокойно ходить с ружьём, стрелять рябчиков, и ловить рыбу, собирать дары Саянской тайги. Три года школы и два года института мы прожили, как братья- близнецы, носимые «нелегкой» и поддерживаемые своими ангелами-хранителями.

Енисей

ЖИЗНЬ СТУДЕНЧЕСКАЯ

ГЛАВА 1

Когда мы с Вовкой окончили второй курс электротехнического факультета, сдали экзамены, – наши пути резко разошлись. Начали расходиться они еще прошлым летом: я поехал в Енисейский стройотряд «Энергия» электрифицировать деревню Абалакова, а Вовка, по каким-то причинам, летом не смог, и поехал с басмачом, (такой позывной получил парень из далекого Казахстана, приехавший поступать в Красноярск), на осенний трудовой семестр убирать урожай с полей Даурского отделения, Балахтинского совхоза. Даурск уже подтопило, водохранилище Красноярской ГЭС и деревню подняли на гору, назвав её Приморск. Там он встретил простую деревенскую красавицу, которая сразила его наповал. Но с созданием семьи возникли какие-то проблемы, и он решил пойти года на два в армию. Мы учились сразу в двух высших учебных заведениях: Красноярский политехнический институт, на электротехническом факультете, и Красноярское высшее командное училище радиоэлектроники. По окончании получали звание офицера отдельного рода войск КГБ СССР, особого назначения. И шли в армию, отдавать долг Родине. Он решил сначала отслужить в армии, а потом, не получать офицерского звания и не ходить отдавать долг, когда надо будет работать и растить детей.

Мы с Вовкой в общежитии

А передо мной встал вопрос: – куда поехать летом в стройотряд, зарабатывать большие деньги. Понятно, что в Енисейском строй отряде поясной коэффициент выше, зарплата там будет больше. Но – нюанс! Мест свободных в этом отряде осталось только для вокально-инструментальной группы, веселить людей в деревне! Я нашел себе коллегу по образу мышления, Ваню Филиппова, с которым мы в прошлогоднем стройотряде очаровывали бабушек и ребятишек в деревенских кинозалах на двух простых гитарах, бардовскими песенками. Потому что другой культуры для масс у нас в отряде не было. А взрослому населению летом в деревне, от зори до темна, ходить в кинозал без электричества – «мест не хватает».

Мы уже знали по первому стройотряду, что в наших отрядах нет электромузыкальных инструментов, нет времени ни на репетиции, ни на концерты, работать надо световой день. А в гнилых северных деревеньках отключают электричество, когда мы приезжаем строить новые ЛЭП. Но ректорат и деканат считают, что студенты должны нести культуру местным аборигенам. Наверно они не знают, что мы выходцы из этих глухих деревенек севера и юга Красноярского края? Попасть в хороший строй отряд было проблемой, а мы хотели эту проблему преодолеть!

Чтобы изобразить себя вокально-инструментальной группой, нам не хватало соло гитариста.

Пошли договариваться с группой, которая играла на танцах, в нашем общежитии. Договорились с Хетом, – (такой позывной был у руководителя этой группы), что Ваня на «ритмушке», с ними побрякает. А я спою пару песен на танцах, у нас в общежитии, и этим мы продемонстрируем, что у нас есть группа вокально-инструментальная, что бы нас записали в стройотряд. Так мы и сделали, и – нас записали.

ДЕЛА ТАЕЖНЫЕ

ГЛАВА 2

Списанный из стройотряда по состоянию здоровья, о чем расскажу дальше, я отдыхал на диване в квартире родителей. Желудок болел постоянно. До смешного: ни острый, ни тупой, а «подостренный» гастрит. Смех на палочке. А житья не дает. Можно Но-шпой на полдня обезболить, но это же не жизнь, и не лечение. И меня осенило – нужна диета, надо питаться рыбной ухой из свежего «харюза», пить свежий рыбий жир, а не тот прогорклый, что в детсадах давали, и может быть – полегчает? Надо плыть в Тайгу! Все грамотные специалисты кинуться поправлять меня: не плавать, а ходить! Плавает по морю дерьмо… а мы в Сибири тут, далеко от моря, нам как-то всё равно, что там делают моряки на корабле, ходят или летают над мачтами, мы тут плаваем по рекам. В книгах пишется хариус, а у нас он – харюз, и мушки харюзовые на удочках. И рыба делится: не плотва и чебак, а елец и сорога. Многое у нас не так, как у специалистов и знатоков. Напарника моего – Вовки, рядом не было. Я не помню, как узнал, что Натальин дядюшка, Григорий Никифорович Соколов, тоже усталый, от болезни горла, плывет в верховья. Он, не очень давно, был Григорий Никифорович. Работал главным энергетиком какого-то не крупного подразделения. Но потом стал Григорием, с должностью пониже, – мастером. А потом опустился до Гришки Соколова, которого электриком и то вот-вот выгонят с работы. Его жена – преподаватель русского языка и литературы, нашла слова, убедила его, что пора поехать в тайгу недели на три, подлечить горло. Мы друг другу очень, оказались, – два сапога – пара. Вовремя. Ему одному идти было за сто двадцать километров вверх, по дикому безлюдью, хоть привычно, но не очень удобно. Он согласился взять меня с собой на Большой порог, «попроведовать» паряблямбу (таежная погремуха¹) На Большом пороге не только «стоял», а буквально жил круглый год профессиональный охотник, насквозь таёжник. Рождённый в тайге, на золотоносном прииске. На горной, бурной, не проходимой для простого смертного, реке – Кантегир была небольшая таежная заимка. Где в древние времена, еще до окончания сороковых годов двадцатого века, мыли золото. Приток Кантегира – ручей Приисковый, в разложье гор. Вот там Сашка Сухомятов и родился. Вся его жизнь связана с тайгой и водой. Его жена – депутат поссовета, штукатур-маляр, уважаемый человек на стройке, живет в пятиэтажке, а он – охотник промысловик. Ему в 1973 году было 60 лет. Ростом метр шестьдесят, наверное, на лице остался след медвежьей лапы, когти которого вырвали ему один глаз, в юности. Они с братом затеяли игру, кто щелкнет медведя в петле палочкой по носу. Палочку обрезали, передавая другому.

У Григория Соколова плоская, широкая «Тюменка». Неповоротливая, с низким бортом, под вихрем, двадцаткой. Чуть грузанешь – на глиссирование не выходит. В режиме плавания – как утюг, бороздит тяжелую Енисейскую воду, против течения. До порога идти – литров сто пятьдесят надо бензина загрузить, продукты на три недели, вещи… Лодка битком, брезентом накрытая. Управление дистанционное. Сидим рядышком, крутим руль, управляем двигателем, спрятавшись от пронизывающего ветра, за лобовым стеклом. Григорий всю жизнь в тайге, рыбак знатный. Все пороги вверх по Енисею знает наизусть. Пропадает там и летом, и осенью и весной каждый выходной и каждый отпуск. Образ жизни – тайга. Прямо от Майна, вверх по течению, начинаются скалки, стоящие в воде и посередине и сбоку и возле берега. В районе мраморных ворот, – Каменная деревня называется. Вообще, много скалок стоит посередине Енисея. Наверно, на море это называется банками. На Енисее это называется – не повезло, когда винтом наедешь на скалу под водой, срежешь шпонку. Где течение сильное, там видно, что камни стоят под водой. А где течение слабое, в затонах, не видно, что там под водой, сколько ты по этой воде не плавай. Она – то выше, то ниже. Разный уровень воды. То скроет камни так, что проходишь над ними. То сядет, шпонки летят. Мы дошли до ГЭС, тридцать километров. Гришка приткнулся к берегу, сказал: – Подожди, я сейчас сбегаю, – стал подниматься вверх, на отсыпку – котлована. Через полчаса примерно, вернулся, принёс две бутылки портвейна. Я просто поражён! На стройке есть рабочие столовые и у меня мама работала часто в Дивногорске в таких столовых. Рабочая! На ГЭС! Я с первого класса ездил на рыбалку на ГЭС, в Дивногорске. На рабочих автобусах. Всегда ел в рабочих столовых. Но что бы там было вино или водка, я вообще поражён. Ну как в рабочей столовой, в котловане, вдруг нашел две бутылки портвейна?! и двинулись дальше. Я спиртное почти не употреблял, не любил употреблять, и не любил тех, кто употребляет. Прошли часа два. Мы уже прошли Джойский порог и катушку, видимо, где-то в районе Абдыра ещё пристали. Ещё принял. И так продолжались каждые один, два часа, где-то притыкались, он принимал понемножку, и мы плыли дальше. Конечно, страшно плыть с капитаном, который не очень адекватно воспринимает окружающее. Для нормального человека пол стакана портвейна, наверно, – к аппетиту. А человеку с хронически больным горлом, который год не просыхал, стопарик на старые дрожжи, и он, как мокрая промокашка, съежится, повиснет на руле дистанционного управления, – плывем. Перед Березовым порогом встретилась, знакомая ему, лодка, деревяшка. Возвращаются люди из тайги. Встали к берегу. Григорий достал вторую бутылку, разлил на всех, и бутылку выбросили в реку, внизу поймают, сдадут. Я поражен такой жертвенностью. Один мог пить целый день! Разделил на знакомых, которые соскучились по алкоголю в тайге.

ЖИЗНЬ СТУДЕНТЧЕСКАЯ

ГЛАВА 2

Вскоре мы на теплоходе «Ракета» ехали всем стройотрядом своим вниз по Енисею, до деревни Галанино, и оттуда, на автобусах и грузовых машинах нас развозили по выделенным для работы деревням, то есть, разные бригады ехали в разные населённые пункты. Нас, человек девять, еще с какой-то большой бригадой, на пароме переплавили через Енисей, да и повезли на запад, всего километров тридцать. Там большую бригаду высадили, поселив их в домике смотрителя кладбища, прямо на входе на кладбище. А в отряде пацаны были, и девчонок было много, человек пять, мне кажется. Как они там, на кладбище, будут жить и работать, по ночам ходить в туалет, – не знаю!

Нарукавная нашивка формы всесоюзного стройотряда «Энергия»

Ещё километров через десять, на запад, и нас выгрузили на какой-то пятак на болоте, отсыпанный гравием. Поднятый метра на три над уровнем болота и размером метров триста на пятьсот. Название этой деревни я уже и не помню. Оказалась, деревня каких-то ссыльных чувашей. У меня в родной деревне, в Балахте, за речкой, жили ссыльные чуваши. Я сколько знал в жизни чувашей, они были людьми мягкими, заторможенными, как-бы без стержня, без злобы на судьбу. За что их могли сослать, я не знаю. Потому, что там, в чуваши, войны не было, и быть какими-то предателями они не могли… Вот и здесь тоже, посреди болота пятак, на нем домов пятнадцать или двадцать. Покосившихся не домов, а домиков! И всё! И они что-то где-то сеяли, пахали на болотах. Я не знаю. Чуваши раньше активно принимали участия в движении «молокане». «Это верование преследовалось Христианской церковью и правительством России, как и староверы, как и староскопеческое движение, считалось сектой. Молокане пропагандировали идеи духовного христианства. Это движение вызвало озабоченность царской власти и православной церкви, с ним повели беспощадную борьбу, проповедников ссылали и казнили. 1830 года, октября двадцатого, высочайше утверждённое мнение государственного Собрания о духоборцах-молоканах, иконоборцах молоканах, иудействующих молоканах, и других, признанных особенно вредными ересях.

Один из нас.

Наверно, прабабушки и прадедушки этих чувашей, как и старообрядцы или бежали от властей, или были сосланы сюда, на севера и болота. А эти потомки не имеют ни денег, ни воли, уехать в Сыктывкар. Но я этого не успел ни чего у них разузнать. Нас поселили в столярке, в деревенской колхозной столярке. Кровати и постели мы привезли с собой. А у местного столяра мы сразу же взяли в аренду бензопилу «Урал». Новая разработка советской техники. Он нам показал чулан с замком, куда можно было на ночь спрятать эту бензопилу, потому, что «оставлять её не спрятанной нельзя, местное население быстренько найдёт ей хозяина». Переночевали первую ночь в этой деревне, пока обустроились, кровати расставили, матрасы растащили и прочее…. Себе и девчонкам. В каждом строй отряде давали врача из меда института: студентку третьего или четвертого курса отправляли, в качестве врача, в стройотряды, и «поварёшку», чтобы готовила еду. «Поварешками» ездили наши девчонки. Жили «поварёшка» и медсестра вместе, отдельно от мужиков. Итого: первый день ушел на заселение и обустройство. Утром мы, как проснулись, первым делом пошли узнать, как переночевала бензопила, хотели попробовать, как её заводить, как с ней работать, потому что мы после школы, пацаны. Год-два отучились в институте, нам по восемнадцать-девятнадцать лет. Как правило никто с бензопилами не работал. В данном случае, надо всё осваивать самостоятельно. И, к своему удивлению, увидели, что слова столяра сбылись! Открытый замок висит на месте, бензопилы нет.

Мы срочно к столяру – не забирал ли он ее? Нет, не забирал, «а он теперь будет, как без рук, и мы должны отдать ему деньги за пилу в тройном размере, как договаривались»…

Пошли мы в контору, искать телефон, вызывать милицию из Галанино, наверное, или из Казанцева, точно не помню. Милиционер приехал к обеду. Посмотрел, что, как произошло, место преступления, и первым вызвал на допрос столяра. Столяр колхозный рассказал, что деревня вся жуликов. Не успеешь оглянуться, что-нибудь сопрут и пропьют! Что у каждого в бане, в огороде стоит самогонный аппарат (а тогда это было запрещено, подсудное дело!) Ну, в общем, люди плохие!

Милиционер попросил столяра пойти с ним по деревне, поинтересовался, где живёт столяр. Зашли к нему в дом, пошли в баню, там стоял самогонный аппарат! Милиционер предложил этому столяру, что если он вернёт пилу, то самогонный аппарат он заберёт, но оформлять не будет. Под суд не будет отдавать этого вора и самогонщика. Повел нас хозяин в огород, в копне какого-то прошлогоднего сена откопал бензопилу, и отдал нам. Вот так начиналась наша работа в этой деревне.

Это был второй день. До темноты ещё осталось часов пять или шесть, нужно было работать. Меня отправили вязать анкера: две или три электроопоры, связанные головами и раздвинутые ногами. Потому что я в Абалаково занимался строительством, вязкой анкеров прошлым летом, и знал, как это делается. В данном населённом пункте в качестве электроопор были не креозотные* с завода, а самодельные, вырубленные листвяжные столбы, метров по девять-десять. Они были тяжеленные, сырые, не ошкуренные. Мне нужно было их тащить, два столба – головы вместе хвосты врозь, на четыре-пять метров разнести, отпилить полстолба, четыре с половиной метра на траверсу поперечную, всё это сложить и подготовить к сверлению, чтобы потом шпильками стянуть. Я корячился с этими столбами, таскал их, перетаскивал, поднимал перекладину на два этих столба, в общем, поработал я в этот день на поднятие тяжести.

Это был второй день, как я уже говорил, в деревне, и оба дня поварешка нас кормила, брала в колхозе по ведру молока! Молоко было вкуснейшее, жирное, настоящее! Коровье, и в неограниченном количестве – ведро на 10 человек! Ну, пей, сколько влезет! Мне голодному студенту было как за счастье! Я отрывался молоком, хотя и подозревал, что этого делать не стоит.

На следующий день, то есть, это уже будет третий день в деревне, и мы разглядели, что старые сгнившие опоры электрической линии стоят на бетонных пасынках и спилить их бензопилой, свалить, не получится. Это было для нас неприятным сюрпризом.

Решили попросить в колхозе трактор и попробовать свалить крайнюю опору, не снимая проводов, чтобы завалить все столбы по деревне. Меня отправили искать трактор в колхозе, договариваться. Нашёл управляющего этим отделением, и он разрешил мне взять трактор. А их в деревне было два штуки ДТ-75. Оба бордового цвета, красивые. И в данный момент они стояли возле домов трактористов, на полях не работали. Пошёл искать тракториста. У кого-то спросил, где можно найти тракториста? Мне показали третий дом от края,

– Скорее всего – он там.

Дом невысокий, маленький, слегка подопревшие брёвна. Дверь выходила на улицу, без палисадника, без забора. Постучался. Несколько голосов разнобой что-то сказали. Я открыл дверь в темноте избушки с одним оконцем, ступеньки опускались вниз сантиметров на 50—60. Пол был земляной. Дощатого пола не было! Пол был засыпан окурками самокруток, какими-то костями, плевками; по полу бегали несколько щенков, несколько поросят и несколько ребятишек. У оконца, как в наших охотничьих избушках, стояла из досок сколоченная столешница. За столом сидело человек пять, сбоку мостились не влезшие еще двое, и два или три стояли в темноте за их спинами. Мужского и женского рода. На столе стояли четыре или пять стаканов с жирными отпечатками грязных рук. Свет шел от оконца через четкие отпечатки и беловатую мутноватую самогонку, налитую в эти стаканы. Ошарашенный всем увиденным, я сбивчиво объяснял, что стройотряд, что…

– Пей, – протянули мне грязный стакан с мутной, вонючей жижей!

Я судорожно передергивал в голове мысли «пить не могу», я вообще не пил спиртного в том возрасте, и в отряде – сухой закон, и из этого грязного стакана…, и …. Если не выпить, скажут: «брезгуешь, сучара» – и не пойдет тракторист, – подведу всю бригаду. Что делать то, как «отмазаться»? Взял в руки грязный стакан, поднёс ко рту, отвернулся от стола, сделал вид, что сделал пару глотков, и поставил стакан на стол. Сказал:

– Спасибо мужики, – и объяснил, что мне надо.

Тракторист парень молодой, года двадцать два, встал, пошёл со мной. Завёл свой красивый трактор, шмыргалкой из кармана, подъехал к столбу, на углу поворота линии, который, казалось мне, быстрее свалится под тяжестью двух пролетов проводов и радиатором кинулся на бетонный пасынок. С первого раза опора устояла! Уехал назад метров на пять, поехал опять «мордой» на столб! Я просто одурел от подобного! Ну каким надо быть идиотом, чтобы радиатором машины наезжать на бетонные препятствия? Или быть очень умным, специально это делать? С третьего раза облицовка продавила радиатор, и тот наехал на вентилятор. Ударил столб пара, из-под капота. Тракторист заглушил двигатель, не отъезжая от опоры, спокойно вылез, и пошёл в третий дом от поворота, допивать свою самогонку. Ошарашенный, раздавленный произошедшим, я пошёл к управляющему. Объяснил, что произошло. Он отправил меня ко второму трактористу. К моему ужасу, второй тракторист сделал тоже самое! Спросил, какую опору надо свалить, сходу, как ехал, ударился «мордой» оранжевого, красивого трактора об указанную мной опору. Пошёл пар из-под капота, затрещало -затарахтело! Он заглушил трактор, пошёл куда-то, по своим делам. А других тракторов в этой деревне не было. В этот день, значит, работа закончилась. После обеда приехали врачи санэпидемстанции, из районного центра читать нам лекцию. То, что они прочитали, у нас в головах не укладывалось. Они объяснили, что восемьдесят процентов людей в данной деревне болеет хроническим сифилисом! Мы тогда считали, что сифилис вообще смертельная болезнь, неизлечимая. Наверно, в то время, так и было?

И сорок процентов жителей этой деревни болеют хронической дизентерией! Неизлечимо. Зачитали по фамильно, с кем не надо вступать ни в какую связь! Нас шокировало и то, что эти врачи не считают за людей жителей этой деревни: по фамильно, поименно, с номерами домов, выдавая медицинскую тайну, и не лечат этих людей. В то же время, меня передёрнуло от того, что я пил из грязного, заразного стакана или хотя бы брал в руки этот стакан, а может быть, даже коснулся губами этого стакана с самогоном, в такой эпедемичной ситуации. И с этой мыслью у меня, наверное, что-то в психике повернулось слегка! К вечеру я стал посещать наш туалет регулярно и на всю ночь. Утром пошёл врачу отрядному, рассказал, что со мной происходит: что начались боли в животе, что ночь просидел в туалете, что брал в руки стакан вместе с местным населением. Она мне дала какие-то таблетки. Вечером поинтересовалась, как у меня дела. Дела не пошли на лад. А к утру у меня началось покрываться тело волдырями и неистово чесаться. Врач без анализов ничего не может сказать. Она меня выписывает из стройотряда и отправляет в город, в студенческий городок, нашу поликлинику, студенческую.

ДЕЛА ТАЕЖНЫЕ

ГЛАВА 3

Пошли в березовый порог. Я люблю березовый. Без ума от зеркальной глади Березовой ямы, которая зеленым, глубоким омутом, будто застывшая, стоит выше порога.

Березовая яма, по названию речки. Большая Березовая впадает здесь.

Я не умею описать словами эту колдовскую глубину. Под застывшим зеркалом поверхности воды, кипит громадная масса изумрудной зелени, она скачет по зализанным скалам и промоинам каменного дна. На метр или больше пробивается солнечными лучами и переливается под желтыми лучами яркими сверкающими искорками. Сейчас это бы называлось «металлик» цвета морской волны, под лаком. Поверхностное натяжении падающей в порог воды служит лаком и стеклянной пленкой удерживающей волны, воронки и буруны внутри себя. Когда лодка выползает из порога на это зеркало, разгоняется, поднимает нос из белой пены, а вода по бортам становится зеленой. Это счастье – подарок за брызги в лодке и холодок под сердцем. Мне всегда казалось, что именно здесь живет осетр и стерлядь, надо только взять закидушки и забросить в эту гладь. Никогда не попробовал – некогда! Надо скорее лететь на Головань, или Голую, Пашкину или Карынсуг. Хватать торбою харюза, да скатываться бегом, пока он не подпортился на жаре. Один раз, когда нас с Натальей взял с собою Сережа Солонченко на Головань, мы остановились на маленьком песчаном пяточке, между двух нависших над зеленой водой, скал. Сергей работал тогда начальником «Ремонтно-Механического Цеха». Уверенный в себе, большой, как медведь, не торопливый, он мог позволить себе остановиться в этом березовом омуте и полюбоваться. И мы увидели, что с этого песчаного пятачка в зеленую изумрудную глубину уходит рыболовная сеть. Она вся дрожала, дергалась, ее трепали водовороты глубины и воронки скорости. Мне безумно хотелось увидеть, что поймалось в это суровое приспособление, узнать, какой богатырь смог в эту пучину опустить такой тяжелый груз, на конце сети, что сетка стояла почти перпендикулярно берегу. Но посмотреть я не мог по трем причинам: первая – это настоящая тайга, и не все из неё возвращаются. Вторая – если я сорву сетку с места, возвратить и поставить ее так же, как она стоит, я не смогу. Третья – Серега такой моралист, он лучше сам мне морду набьет, чем позволит тронуть чужую вещь в тайге. Шел уже пятый год, как мы, гидростроители, со своими тысячными комсомольскими поездами и отрядами лезли в жизнь таежных жителей-промысловиков. Среди нас были разные люди и разные национальности. Но были и те руководители, которые считали своим долгом как можно меньше вреда нанести местному населению. Хотя все отчетливо представляли, мы убьем всю эту хрупкую красоту, весь установившийся столетиями порядок и уклад жизни местного населения. Но медленно! Когда условия будут меняться вместе с населением. Сережа был из таких. А я на всю жизнь остался с этой не раскрытой тайной сети в Березовой яме.

ПОРОГ!

Мы пришли на Большой Порог. Вверху узкое, белое – порог. Мы на ширине Енисея в нижнем бьефе.

К вечеру мы с Григорием дошли до «Большого порога». Стали рядом с огромной, для тайги, железной лепешкой, вытянувшейся из глубины реки на каменистый берег. Лепешка раньше была Баржой, но неудачно нырнула в порог и произошла реинкарнация не только её души, но и тела.

Мы с радостью пошли на другой край займища, по дороге, подсыпанной мелкой галькой, как дресва, темного цвета. Успели пройти метров пятьдесят из трехсот, как навстречу вышел, с радостью, хозяин порога, дядя Саша Сухомятов. В синей шерстяной футболке с воротником, прошитым белой полосой. В серых заношенных брюках, грубо заляпанных заплатами и засохшей рыбной слизью.

Строение на берегу Енисея.

Вой «Вихря» он слышал из далека, вышел встречать. Обменявшись приветствиями, он спросил:

– Лодку поднимать будем?

– Будем! – ответил Григорий горячо.

– Ну, – ты знаешь, две водки и вещи из лодки, паряблямба, а то раз – и мимо, подошел-прокис.

Мы пошли вместе к жилому домику, на другой конец займища:

– Вот телега, – показал он, – перетаскивайтесь, не было, не стало, и скоро совсем не будет. Паряблямба!

Большой порог – место удивительное, которое я люблю так же, как Березовую яму. Это ровное займище, размерами, примерно, триста на триста, а может пятьсот на пятьсот, я не измерял. «Сложенное» из камней, размером с комнату, с пол комнаты, с четверть комнаты, и т. д. Как образовался этот порог – непонятно! То ли из сползшей грязи – каменной лавины, которая перекрыла пол Енисея, то ли сверху скалы рассыпались, и получилось займище, передавившее Енисей; допустим шириной он километр, а в пороге становится триста метров. Щели и пустоты между валунами заполнились мусором и перегноем. Получилось место достаточно ровное.

На этой дрожащей и всегда подпрыгивающей земле, жили люди. Было небольшое поселение, стояла пограничная застава, где служили еще с царских времен казаки, рекруты в погранцы. Перекрывали путь из Китая, Монголии на Хакасские земли. Люд жил, который перетаскивал баржи и пароходы, идущие в Туву, через большой порог. Здесь их лошадями, а позже – трактором, цепляли на трос, и трактор шел по берегу, пароход по воде. Перетаскивали так вверх, поднимали в порог, а выше порога была заводь, с правого берега. Отсюда уже стартовали они спокойно вверх, в Туву. Со временем, за удаленностью, поселение исчезло.

Году в 1967, в чьём-то доме из трех оставшихся на займище, поселился Сашка Сухомятов, по прозвищу – паряблямба. Лет шестидесяти, в 1973 году, роста – метр шестьдесят, не очень бритый, одноглазый. С кривым лицом от следа медвежьей лапы, волосатыми рыжими руками, грудь – клином, как у обезьяны, сигареты курил ноздрей. Да! Именно так выглядел Ангел хранитель Большого порога! А вы на что рассчитывали? Сухомят поднимал лодки рыбаков и охотников, в порог. Две бутылки водки – такса, – и он поднимает лодку вверх! Редко кто решался пойти в порог самостоятельно. Все подходили к нему:

– Саша, подними лодку!

Сколько сотен, а может быть и тысяч, рыбаков, охотников и их пассажиров он спас? Кто-нибудь подсчитал? Это был последний хозяин порога.

«Поклонный крест» на Большом пороге Енисея

Логическое предположение, что стояла огромная скалища на правом (нижнем) берегу речки Казырсуг, в месте её впадения в Енисей, с правого берега Енисея. Который был тут шириной с километр, или метров девятьсот. Казырсуг – горная речка, шириной метров двадцать пять-тридцать, берущая свое начало за Танзыбеем, с Усинского колесного тракта, на Ергаках. И вот эта скалища взорвалась, вдруг или не вдруг. И ее осколки, размерами разными, полетели в сторону Енисея и легли ровненько, как по линейке, продолжением правого берега Казырсуга, метров двести пятьдесят, затем стало плавно поворачивать по течению Енисея в низ, и метров через сто пошло вниз, ровненько, метров на двести пятьдесят, триста.

Нижний край займища был короче верхнего, потому что горы правого берега тоже шагнули в русло Енисея, метров на сто. Камни легли ровной поверхностью, без нагромождений, создав курумное займище, метра на три-четыре выше уровня поверхности воды. Точнее сказать, во времена семидесятых годов двадцатого века это было так. За прошедшие века и годы щели и проемы, пустоты, между камней, затянуло мусором, заросло мхом, покрылось зарослью багульника, розового и белого болотного, рододендроном золотистым, ольхой сибирской, различными вересками. Дурманящие запахи этого высокогорного букета не отпускали все живое, ни днем, ни ночью.

Когда это непонятное событие произошло, независимо от того, сделали это Всевышние силы или предыдущие цивилизации разума, уложиться ровно по уровню, большие части скалы не могли! И малые тоже. Ясно, что сами улететь на триста, четыреста, пятьсот метров, все в одну сторону, и по линейке не могли. Так что тут должны были действовать какие-то целенаправленные силы, переместить такие глыбины, размером с комнату, это шестьдесят кубометров скалы, сто восемьдесят тонн. И сейчас такой техники нет, чтобы мы такие камни могли возить и перетаскивать по курумнику и укладывать. Скорее всего, когда произошло это событие, Енисей поднялся выше уровни этой отсыпки, взбунтовался и начал облизывать и грызть камни, ровняя грани и углы. Видимо, основание русла реки оказалось слабже, его Енисей прогрыз быстрее. Дно опустилось вниз, уровень воды опустился на четыре метра ниже займища. Но всё равно, с километра, сузиться до трехсот пятидесяти метров, – ему там тесно! Он ревет день и ночь. На этом пороге практически невозможно разговаривать спокойно. Все займище дрожит и подпрыгивает, вибрирует.

Обтесанная, обкатанная скала противоположного берега Большого порога. Высотой метров двадцать. Показывает, что когда-то давно вода обтачивала её вершину и бока.

Три дома осталось на займище: один дом в котором живет Сухомятов дядя Саша. И два дома метрах в двухстах от него, ближе к берегу. Как бы ближе к устью Казырсука.

Там один дом, Медведевых. Я познакомился с внучкой, бабушка которой жила в этом доме. Тамара Богаткина, моя ровесница, иногда бывала на Большом пороге. Ездила в свой дом, доставшийся ей по наследству. Второй дом туда приезжал такой Клоун, Паша Владимиров. Он был тоже Рыбак и охотник уровня как и Сухомятов. Был ли он хозяином второго дома, – не знаю. Но собравшись вместе с Сухомятовым, они нажирались бодрящего напитка, садились в любую посудину, какая была, начинали успокаивать свои нервы катанием вверх и вниз по Большому порогу.

«Казанка» с «булями» черпает воду кормой

Один из них, всё равно кто, садился за двигатель, а другой, всё равно кто из них, брал гармошку в руки, и один терзал гармошку, другой рулил. Ездили вверх-вниз. Могли полчаса, час кататься. Накатавшись, успокоив души, они возвращались к употреблению живительной влаги. Живительной влаги, как правило, хватало на пороге! Потому, что каждый, почти, день одна – две лодки приходили. А бывало и пять, и десять. Большинство людей отдавали две бутылки водки за то, чтобы их лодку подняли вверх. И что бы на обратном пути спустили лодку вниз. Ну а дальше они уже двигались в верховья.

Два домика на займище порога.

Наверху, дальше, были Российские деревни Усинск и Усть-Уса. И речка Ус. Там, где-то жил тувинец Мартагол, видимо, – глава рода тувинского, родственники которого гоняли скот по тайге на летние и зимние выпасы, туда – сюда. А Мартагол иногда приезжал и зимой. Раз-два за зиму попроведовать сухомята. Или приезжала другая глава, другого тэйпа, – тувинка. Кто привезёт рыбы диковинной, типа – пелядь, которая водилась в озёрах тувинских – килограммовую и больше, кто леща. Сидят, нюхают нюхательного табака, выпьют бражки или водки, отведут душу в разговорах и разъезжаются. Дальше – каждый своими путями. Она тоже гоняла скотину где-то в тайге. Когда приезжала к сухомяту в гости, на лодке, – тоже посидят, понюхают. Да, собственно, она всегда нюхала кашкару. Кашкара – это второе название рододендрона золотистого. Её листья высушивали, растирали в мелкую пыль, если простуда, насморк, вот эту пыль понюхать, начинаешь чихать. Полминуты чихаешь, потом дня три-четыре нос сухой, пересохший. В нём нет ни насморка, ни влаги, ни слизи. Нос сухой, как кирпич в печке. Эти гости были почетными гостями хозяина порога. Ну а посетители, те, которые поднялись в порог, плыли на Золотую косу или на Щёки… На Золотой, там кто-то ряжевал, кто-то маралов трубил на рёве. А на щеках били джима. Это козлобараны, которые каждое утро спускались с вершин к Енисею, пить воду. И поднимались обратно в горы. Ходили, если не тысячные, то сотенные стада. И вечером спускались, пили воду и уходили в горы. Несложно было пострелять их, только дождаться, когда спустятся. Они в Красной книге. Красно книжные животные, но вкусные! мясо темное, дикое, чистенькое. В те времена, которые описываю, я ещё не знал про джимов, не знал, что их можно там прикладом бить, не то, что стрелять. Но большинство людей, старых таежников опытных, они туда ездили. Оттуда спускались и бежали домой.

ЖИЗНЬ СТУДЕНЧЕСКАЯ

ГЛАВА 3 ЧУЖИМИ ТРОПАМИ

Стали созваниваться с командиром отряда. Тот объяснил, что на завтра приходит машина с грузом, я должен с нею выехать в бригаду, в десяти километрах от нас. Там машина переночует, загрузится, потом, выезжают на паром и едут до Большой Мурты. Поскольку праздники (не помню, какие праздники), там надо заночевать. У наших старших коллег, из мехколонны «Енисейск-Энерго», какие-то вагончики стоят в Большой Мурте. В них переночую. Утром другая машина пойдёт в Красноярск. И на ней мне ехать до Красноярска. В тот день машина не стала грузиться в соседней бригаде и прямиком пошли до Большой Мурты. В кабине было жарко! На улице тоже, было жарко. Я весь покрылся волдырями, весь чесался. На руках и ногах, в паху и на ягодицах волдыри стали вообще большими, чесались неимоверно. Я руки высовывал в окно, что бы немножко их остужало. Мысли у меня в голове крутились самые отрицательные. В Большую Мурту приехали к вечеру. День был праздничный. Водитель оставил меня в вагончиках, из которых народ уехал по домам. Осталось два человека из Бригады, которые бурно справляли праздник. Торжество дошло у них уже до выяснения обстоятельств, кто кого уважает. Я постарался объяснить им, что коллега из стройотряда, переночую и уеду… залез на второй этаж нар, чтобы подальше от них быть и пытался лежать, дожидаясь утра. Они, в поисках истины, время от времени, катались по толстому слою сухой грязи на полу вагончика, долетали до нар. На первом этаже нар шли тяжелые бои без правил. Потом кто-то из них вставал, видел меня, мои ошарашенные глаза, которые в сумеречном свете, наверно, светились от неприязни, и с удивлением спрашивал в очередной раз:

– Ты кто?

Я в очередной раз объяснял ему, что я студент, что мне надо переспать, что я утром уеду. Они уходили за стол, отмечать праздник до следующего раунда поисков истины, опять кувырком докатывались до «шконок», и опять спрашивали, кто я. Утром, действительно, пришла за мной машина, заехала! На ней добрались до Красноярска. А потом, на общественном транспорте через весь город – до студенческого городка, до родной «общаги».

4

Общага оказалась не такой приветливой, как я ожидал:

– Право проживания в общаге закончилось для народа вместе с учебным годом! Списки новых жильцов деканат обнародует к началу нового учебного года! – пояснила мне вахтерша пенсионного возраста, на входе в заветное здание.

Я никогда не задумывался, почему одна и та же вахтерша, весь год, сидит на вахте, не меняясь, не имея выходных и праздничных дней? К тому же и день и ночь. Вахтерша не любила жильцов этого здания. Студенты не любили эту старую, не приветливую женщину с некрасивым лицом, но относились к ней, – как к старому шкафу, стоящему в фойе, мимо которого ходишь каждый день, протискиваясь боком и привыкнув к этому неудобству. Объяснил, что вышел из этого здания всего пять дней назад. Что у меня вещи стоят в комнате, что надо лечиться в нашей поликлинике, что другого жилья у меня в городе нет! Получил разрешение на проход внутрь здания, и раздумья вахтер о возможности ночевки на голой сетке, т. к. все постельное сдано на склад, акт подписан.

Наша комната оказалась открытой, и пустой. Ни матраца, ни одеяла, ни коврика-тряпки на стенке, ни боксерских перчаток, ни гитары, ни фотографий! Ушел куда-то и мешок с мелкими личными вещами, скиданными туда второпях, и чемодан с одеждой.… Это открытие еще раз окатило меня хладом, как помоями из тазика. Присел на голую пыльную сетку кровати. Мы жили, имея два законных метра квадратных жилплощади, так же законно и неотвратимо поехали на третий трудовой семестр. Куда бы мы дели свои личные вещи? Потащили бы все с собой? Оставили на своих квадратных метрах. Вылетев из колхозной столярки как из временного, но «своего» аэродрома, я стал бумажным самолетиком, выброшенным в окно, к тому же в аварийном состоянии. Меня несло по неизвестным мне дорогам, машинам, населенным пунктам, строительным вагончикам, незнакомым людям. А человеческому сознанию необходимо приземлиться на родной аэродром, ощутить под ногами знакомую твердую основу, снова обрести корни, прочно вросшие в грунт, чтобы расслабиться и вдохнуть спокойный воздух. Лет через сорок Олег Митяев споет «мы пробьем Шереметьевский сумрак – и окажемся в море огней! Я по милой земле прошагаю, потеряв свой последний рассудок!!!». Мне эти его слова очень понятны и дороги, как молитва.

Но совершенно неожиданно, моего пристанища тут, уже вроде, как и нет. Моя невеста, как принято, было говорить в те прекрасные и чистые времена, или моя подруга, как сказали бы современные молодые люди, моя Наталия училась со мной на одном потоке, хоть и на другой электрической специальности. Это она «протащила» меня в институт, сидя рядом со мной на вступительных экзаменах, исправляя ошибки в моем сочинении. Имея твердую двойку с плюсом по русскому языку, я сам, никогда бы не сдал вступительных экзаменов. Да я бы и не поехал поступать, сам. Мыслей таких даже не было, поступать! Был глубоко уверен, что в институт поступают очень умные ребята, какими в нашем классе были почти все, а не такие посредственности, как я. Перед выпускными экзаменами в школе мне приснилось, что я поступил в институт! Я был счастлив во сне, как в жизни никогда не был. А когда проснулся, хотелось биться головой об угол, за то, что проснулся и нарушил свое счастье.… На третий день после выпускных экзаменов в школе, Вовка вдруг объявил, что уезжает поступать в институт, в Красноярск. Я был ошарашен, он учился чуть лучше меня, и с этим уровнем знаний в институт? Он пояснил: полтора месяца подготовительные курсы, платные и – экзамены. Я подумал: а вдруг?! И рискнул поехать с ним вместе. Получив за жизнь три высших образования, я убедился, что поступают разные люди, и заканчивают разные. И умные, и средние, и вообще без знаний, и даже олигофрены. Был такой в соседней группе, – Коля Горниконов. Родился музыкантом, до тридцати лет где-то музыкалил. В тридцать, поступил в институт, на очное отделение. Среднего роста, полный, с огромной головой. Брал в руки любую детскую свистульку, трубу, пикульку в магазине «детский мир» и играл интернационал. Играл на всех инструментах.… Но в учебе.… Он не мог сам ни одного задания выполнить, ни одного курсового сделать. Брал, чей ни будь прошлогодний чертеж, совсем чужой вариант, и ходил сдавать его пять раз, десять раз, преподаватели понимали, что он «неадекват», но, в конце концов, ставили ему зачет, и так он переходил с курса на курс. В общем, – каждый студент, в зависимости от уровня своих знаний, выбирает стратегию, как получать зачеты и получает диплом. Ребята, кто раздумывает – поступать, не поступать? Однозначно – поступать!

Наталия на «летний трудовой» осталась в городе, на ремонте нашей общаги. Конечно, сегодня ей сразу сказали, что «её приехал», и она прилетела в мою пустую комнату. Всем известно, что мужчина может поднимать штанги, переворачивать горы, когда он здоров и полон энергии. Но когда он заболел гриппом или немного затемпературил, он уверен, что умирает! И он тащит свое обессиленное тело к своей женщине, жене, матери, сестре и сбрасывает его на руки женщины, как бы объявляя: теперь ты несешь ответственность за мою жизнь! И она соглашается, начинает искать аспирин и парацетамол, наводить полоскание содой и солью, понимая, что ни хрена с этим жеребцом страшного не происходит. Разумеется, и я «тянул на одном крыле и остатках топлива до родного аэродрома» уверенный, что Наталья трезво рассортирует мои болячки по врачам и здравпунктам. Но я с первых слов увидел и услышал, что она тоже, оторвана от привычной общаговской жизни, висит в воздухе, без твердой опоры под ногами. Их, оставшихся на отработку, так же выгнали из своих комнат, перетаскивают с этажа на этаж, селят временно кучей, ни каких авансов не обещают. Буфет, которым вся общага ужинала и вечеряла, – не работает. Антисанитария и грязная черновая работа. Деньги с последней стипендии все работники отложили на билеты, ехать до дома. На оставшиеся копейки надо полтора месяца прожить. А что заплатят, – не заплатят, за ремонт своей общаги – ни кто не знает. Вещи мои она перетащила в нашу этажную фотолабораторию, которой я заведовал. Там есть чайник и наверно сахар, хлеба она принесет. С ночевкой помочь не знает, как. Как сейчас у студентов принято жить гражданским браком, у нас не было разрешено. Мы были и оставались до свадьбы – жених и невеста, поехали за тестом. Поэтому и показывать ей свои болячки я не мог. Застелив сетку кровати ковриком, я прокрутился ночь, на утро отправился в городскую больницу.

ДЕЛА ТАЕЖНЫЕ

ГЛАВА 4 ПОРОГ ЖИВЕТ

Когда я появился на Большом пороге, там было ровное Займище, заросшее мхом и растительностью. В связи с тем, что климат сырой, порог зимой не замерзает, все деревья покрываются толстым слоем инея, куржака, льда, и ломаются. Больших деревьев на пороге нет. Растения, которые растут – кустарники альпийских высокогорных лугов. Видимо для них это подходящий климат и атмосфера. Они спустились вниз, на Большой порог и там жили, на займище.

Мы пришли в дом, в котором жил сухомят. Этот дом был двухкомнатный, комната и кухня. На кухне, справа стояла печка, вход в спальню и дальше еще нары – с одной стороны, с другой стороны были нары, стол возле оконца, вторые нары. Спальня была темноватая, прохладная. Окна, в основном, были прикрыты ставнями, и там стояла металлическая кровать, на которой предположительно, жил Сухомятов зимой. (Хотя, может быть, он спал на самом деле, возле печки). Над кроватью висели фотографии в металлических круглых рамках под стеклом, снятые с памятников, которые как на кладбище, стояли на берегу Енисея, у воды, утверждая, что этот человек утонул в данном пороге. Таких фотографий над кроватью сухомята висело штук восемь или двенадцать… Меня это очень поразило, когда впервые переступил порог этого дома. Не удержался и спросил, зачем? Он говорит:

– Зимой одному скучно, поговорить не с кем. А так я с ними разговариваю, как с соседями, мне веселее. И они, от погоды, от дождя и ветра не портятся, от сырости. Лучше сохранятся…

Своеобразный подход. Когда формировалось это займище из курумника*, последним прилетел и лёг сверху на все уже уложенные ровно обломки скал, булыжник, размером с комнату и лёг на краю займища. На этом камне, который лежал почти на самом обрыве берега, возвышаясь над водой метров на восемь или десять, стоял черный остов сарая, полуразобранного, подгоревшего местами от травяных палов сухостоя. На оставшихся еще некоторых досках стен были вырезаны надписи: «Здесь был…» МИФИ, КПИ, и т. д.

Капитанская рубка или мостик. Сухомятов объяснял, что это была часовня, в которой отпевали людей, украденных с этого светлого мира Большим порогом – паряблямба, раз и мимо! А во время работы там стоял главный лоцман и руководил движением тракторов, следил за тем, как проходит Баржа или пароход привязанный тросом к трактору. Наверное, трактор тянул их через какой-то полиспаст, двигаясь в обратном направлении, чтобы руководитель работ был у тракториста в зоне видимости.

Рядом с этой часовней стоял большой чёрный крест. В стране победившего атеизма понятие Поклонного Креста не существовало, для меня, по крайней мере. Паряблямба объяснял интересующимся, что это крест всем, кто утонул в Большом пороге, и тем, кто еще утонет. Достаточно необычно, достаточно романтично смотрелось все это в рамках дикой природы.

Капитанская рубка главного лоцмана, руководившего подъемом плавсредств. Иногда она становилась часовней, где отпевали людей, похищенных порогом.

Фотографии сделаны в разные года. Это после похода на Казырсуг. 1973 год. Я перед отплытием домой с порога.

Метров тридцать от избушки стояла летняя печка. Кирпичная. Рядом навес и небольшой летний обеденный стол. Вокруг были скамейки, чурки, на которых можно было сидеть или что-то делать, что-то рубить или чистить рыбу. Стояла чурка, диаметром сантиметров семьдесят. На ней наковальня. Всё это стояло на берегу верхнего бьефа займища, вдоль которого бежали воды Казырсуга, смешиваясь частично с Енисейской водой.

Слева впадает Казырсуг, справа – Большой порог, сверху на нас течет Енисей. Григорий Никифорович Соколов пьет чай- мы только пришли с Казырсуга. Сухомятов дядя Саша, сидя на чурке, порет вечерний улов харюза.

Енисейская вода здесь со своей километровой, вальяжной ширины, налетала на верхний бьеф займища, и еще не догадываясь, что ей приготовили скалы – вечные соседи и постоянные враги. Мешающие разбежаться во всю свою ширину, и не дающие вздохнуть полной мощью воздушных пузырьков в порогах, плавно заворачивала свое течение влево, и шла, почти не перемешиваясь, с прозрачной водой Казырсуга. Вдоль верхней границы займища. На протяжении двух сотен метров скорость потока росла и скатываясь в устье порога, с большим поверхностным натяжением воды, его поверхность была гладкая, как зеркало и видна была горка, с которой вода падала вниз, с верхнего уровня. В этом месте Енисей начинает понимать, что его опять обманули скалы, он вздымается всей своей мощью, взревев от ярости, сотрясает скалы и все займище крупной дрожью, перемежая ее с крупными толчками и ударами, наваливает белые лавы пузырьков в «чёрные валы», «косые валы» и прочие.

Шадак – сеноставка. Не путать с «шадаками». У нас, как правило – тунеядец хакаской или тувинской национальности, уходящие на лето в лес. Живут в охотничьей чужой избушке пока не закончатся продукты, оставшиеся у охотника. Затем переходят в другие избы охотников, подъедают там все продукты. Иногда сжигают объеденную избу.

Все постоянно бушующие валы имели своё название. Лоция менялась в зависимости от уровня воды в Енисее и рассказывалась желающим подняться самостоятельно: со средины такого-то вала иди на косой вал, обходи его на меже с таким-то валом и уходи на черный вал… и так далее.

2

Часть перетащенных вещей мы сложили в поднятую в порог Сухомятом, нашу лодку. Какие-то внесли в избушку. Этот вечер, естественно, прошел во взаимных угощениях друг друга колбасой и солёным харюзом. Уха, естественно, как воздух, всегда стояла в нескольких кастрюлях на летней кухне, и о ней как бы и не говорим вслух. Привезённую водку, как ни странно, мой жаждущий спиртных напитков напарник, две бутылки, привёз именно для того, чтобы лодка была поднята вверх, сохранил до встречи с сухомятом. Тайга – вещь дикая, пустынная. Только кедровки вечно надрываются в жаркую знойную, полную дурманных запахов вереска, погоду, да кукши (ронжи) шныряют в корневищах кедров, ища, чтобы у кого свистнуть или нагло отжать. Бурундукам и шадакам – сеноставкам – одно разорение.

Но в этой пустынности и одиночестве не успеешь, на одном краю тайги пукнуть, как на другом конце тайги уже знают, как ты постыдно обделался. Поэтому, каждый гость на пороге для паряблямбы в радость. Идет информация: как там без него живет город, что делают таежные жители на этой сотне километров, от города до него. А мой напарник, Григорий Никифорович Соколов, который родился, как и Сухомятов в тайге, и всю жизнь бродит в этой тайге, потому что надо кормить семью, а часто и родственников. Местный люд. Сибиряки не ведают московской жизни, с богатыми магазинами, с дармовой зарплатой за то, что спел или сплясал на сцене. Тут надо пахать, чтобы выжить. Тут нет браконьеров: кто хочет мяса идет на свой солонец, стреляет того зверя, какой нужен в данное время года, или того, какого сможет, потому как не все мужики одинаково сильные: кто-то и марала за ночь вытащит, а кто-то козленка молодого добудет – и счастлив. Вместо селедки – харюз соленый в подполье, до нового года стоит, а кто-то умеет тайменя сухим посолом или осетра, да на мороз. До весны дотянет. Были, конечно, рыбнадзоры – как Рудольф Заграничный или Видунок, были егеря, как Батурин и Саша Афанасьев. Бог им судья, – вдруг пуля случайная? Оправдываются: работа такая. Да, есть «такие люди», которые идут на «такую работу». Будто у других нет детей, и другим не надо собирать детей осенью в школу.

Жизнь строится по поговорке дяди Саши Сухомятова:

– Нашел – молчи, потерял – молчи. А то раз, и мимо, паряблямба, подошел – прокис: не было, не стало, скоро – совсем не будет.

А с Григорием моим сухомята сроднил случай: как- то по весне, только вода вскрылась, пришел на порог старший сын паряблямбы, Эдик, кажется. Пошел в ночь, сети раскидать, и не вернулся. Лодку выловили люди в тайге, сообщили отцу. Организовали поиски, и с собаками ходили, и плавали – не нашли следов. А по осени Григорий пришел на порог. Пошел ночью с острогой вниз от порога, под берегом, докуда «коза» светом пробивает, и увидел на дне, из песка торчала рука с часами, на железном браслете, как у Эдика был.… Поплыл к Сухомяту, рассказал. Подняли тело, то, что осталось. С тех трагических минут и дней радушно принимал хозяин порога моего напарника.

ЖИЗНЬ СТУДЕНТЧЕСКАЯ

ГЛАВА 4. О ПОЛЬЗЕ КОЖНО – ВЕНЕРИЧЕСКИХ ДИСПАНСЕРОВ

В связи с тем, что кожные болезни и венерические лечились в одном медицинском отделении, я поехал в кожно-венерический диспансер. Было очень стыдно. У окошек венерологического стационара стояли молодые женщины, курили, беседовали, когда я проходил мимо рассматривали меня… Я сгорал от стыда. Когда подошла моя очередь, зашёл в кабинет. Молодая симпатичная врач, одев резиновые перчатки, спросила:

– Что с тобой?

Я сказал:

– Да вот, подцепил какой-то триппер.

Она нахмурилась, скомандовала:

– Снимай штаны.

Я готов был провалиться сквозь землю перед красивой молодой женщиной, снимать штаны, девятнадцати летнему, всему покрытому волдырями, пацану…

Она прикрикнула, или крикнула:

– Снимай штаны!

Я растерянно спустил штаны до колен. Она посмотрела на меня, спросила:

– Когда была связь? Сколько дней прошло?

Я ответил, что связи не было.

– Ну, ты же сказал, что триппер?

Я говорю:

– Вот смотрите, всё красное всё в волдырях, на ногах и ягодицах.

Её лицо и голос подобрели, она мне сказала:

– Все бы таким триппером болели.… Одевай штаны. Я обратно натянул штаны.

Она выписала мне микстуры от крапивницы, сказала, что это нервное заболевание. Надо пить калий хлористый и всё пройдёт. Ну а то, что болит живот, надо идти к терапевту.

В студенческой поликлинике сделали какие-то анализы, определились, что у меня подостренный гастрит, надорвался тяжестью, лёгкое опущение желудка, и несварение, не привычное жирное молоко. Меня списали, комиссовали, освободили от летнего трудового семестра. Я поехал домой, в родную Майну. Домой! В Хакасию! Вот странность жизни. Я – потомок очень богатого рода Донских казаков из города Орла. Бабушки, Сычевой Аксиньи,, и дедушки, Сычева Евгения, – из нищих. А вокруг одни Сычевы, за кого еще выйти замуж? Но родственники резко стали «против»! И дедушка с бабушкой завербовались в Сибирь, плюнув на наследства и родительские благословенья, оказались в деревне Балахта, на древне хакасской земле. Где я и родился. С одной стороны, и, с другой стороны, сосланного в Сибирь польского рода. Но тут информации мало. Отец детдомовский, вместе с тремя родными братьями. А я урожденный хакас?

Дороги до дома было ночь в поезде, до Абакана, по станциям героев: Кошурникова, Стофато, Журавлева, которые, осилив таежный маршрут по Хакасским землям, погибли, уже при выходе к людям. Но!

Проложили маршрут этой железной дороги.

ДЕЛА ДАВНО МИНУВШИХ ДНЕЙ

ГЛАВА 1 ГОСУДАРСТВО ХАКАССКОЕ

Полный упадок хакаской государственности, вызванный монгольскими завоеваниями, был причиной того, что в Сибири в 1600 годах обитало сравнительно малочисленное население, переживавшее глубокий экономический и культурный упадок. Высокоразвитое, сильное, воинственное, культурное Государство Хакасское, владеющее технологией обработки металлов, решило мирным путем договориться с Чингисханом – в 1200 годах, и вошли в состав – «Золотой Орды». Готовы были платить натуральный налог – ясак, понимая, что лучше развиваться и создавать, чем воевать с дикими, голодными ордами степняков. Рассуждая о том, что в те древние времена, когда Чингисхан завоёвывал Азию и Европу, а в Хакасии уже выплавлялись сталь, наверно это глуповато. Потому, что еще одна тысяча двести лет назад, в Иерусалиме, железным клинком был поражен Иуда Искариот, у которого забрали «тридцать серебряников», и в тот же день стальной наконечник копья прервал мучения Христа, на Голгофе.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

погремуха*– прозвище, которым кличут человека все в деревне, но «за глаза». Сам он может этого и не знать.

Вернуться