Сергей Федорченко
Немного о любви… Рассказы

© Федорченко С. А., текст, 2023

© Издательство «Союз писателей», оформление, 2023

© ИП Соседко М. В., издание, 2023

Венгерский чардаш
(армейская быль)

У каждого служившего в армии – хоть срочника, хоть офицера – своё отношение к армейскому периоду. Лично для меня армейская служба стала не только хорошей жизненной школой. Она подарила мне удивительную встречу, память о которой жива до сих пор. Думаю, пришло время рассказать о ней, ничего не утаивая и не скрывая.

Срочную службу я начал в середине пятидесятых годов ещё того, прошлого века в небольшом городке Борщёве на Западной Украине, где, как оказалось, продолжали бесчинствовать недобитые бандеровцы. Затем, в связи с событиями, происшедшими в Венгрии в 1952 году, наша часть была переброшена в эту страну. Вначале я участвовал в минировании австрийско-венгерской границы, затем был направлен в штаб 27-й мотострелковой дивизии, где после соответствующей подготовки работал в особом отделе, занимаясь кодированием военных карт, шифровкой и расшифровкой секретных и совершенно секретных документов. Штаб дивизии располагался в городе Секешфехерваре, куда я, как особист, имел право выходить. Пользуясь такой возможностью, я иногда (если был без оружия) заглядывал в гарнизонный Дом офицеров, где был неплохой коллектив солдатской самодеятельности. Однажды, оказавшись на репетиции солдат-артистов, полушутя-полусерьёзно спел одну из любимых песен Марка Бернеса об эскадрилье «Нормандия». И неожиданно стал участником этого коллектива. Позже расширил свой песенный репертуар, стал читать стихи, прозу и даже вести концерты в качестве конферансье. Но вот закончились три года армейской службы. Я уже готовился паковать свой дембельский чемодан, когда меня неожиданно вызвал шеф – начальник особого отдела майор Дрешин. Это был настоящий боевой офицер, не единожды раненый, обладавший феноменальной памятью. Я дружил с его сыном – десятилетним Юркой, красивым, как девчонка, мальчишкой. Дрешин знал об этом и не препятствовал нашей дружбе. Больше того, относился ко мне как к старшему сыну, называя меня, если мы оставались одни, не по-уставному, а просто по имени.

– Вот что, Сергей, – Дрешин приветливо посмотрел на меня и, поздоровавшись за руку, продолжил: – Только что мне звонил майор Крюков, ты его хорошо знаешь, это начальник гарнизонного Дома офицеров. Просил, чтобы я разрешил тебе провести у него сегодня концерт.

– Но, товарищ майор… какой концерт? Через неделю я уезжаю, вы же знаете! Форму надо подогнать, собрать чемодан…

– Всё успеешь. И чемодан собрать, и всё остальное сделать. Кстати, погоны пока не пришивай. Вот-вот выйдет приказ по штабу о присвоении тебе звания старшего сержанта, так что готовь широкие лычки. Ну всё! Концерт через четыре… – Дрешин посмотрел на часы. – …нет, через три с половиной часа. Там уже идут репетиции, не хватает только тебя.

Спорить с шефом было бесполезно. Отказать ему я тоже не мог. И, прощаясь, спросил:

– А почему такая спешка, товарищ майор? Всё так быстро, неожиданно?

– Комиссия из Москвы нагрянула с проверкой. Куча полковников во главе с генерал-лейтенантом из Генерального штаба. Надо же их как-то повеселить. Командир дивизии полковник Замчалов решил устроить для них что-то вроде вечера отдыха, с концертом и танцами.

Пригласили местных венгров, чтобы показать, как крепко мы с ними дружим. Да, чуть не забыл! Обязательно спой для мадьяр их любимую песню «Журавли». Она у тебя здорово получается, поёшь почти без акцента.

…Со сцены мне хорошо были видны сидевшие в первом ряду московские полковники. Командира дивизии Замчалова среди них не было. «Странно, гости собрались, а хозяина нет», – подумал я. И вдруг увидел входящего в зал красавца-комдива. Высокий, под метр девяносто, всегда подтянутый и наутюженный, с неизменной Звездой Героя Советского Союза, он был любимцем всей дивизии. Молоденькие жёны лейтенантов, машинистки и телефонистки сходили по нему с ума и даже писали ему письма с признаниями в любви. Но полковник был твёрд и неприступен, как скала. Увлёкся он лишь однажды, ответив на страсть и чувства молодой красавицы Василисы – жены пожилого и сухого, как жердь, командира сапёрного батальона подполковника Гунько. Слухи о скандальном романе дошли до командующего Южной группой войск генерала армии Михаила Казакова. Наказание последовало тут же. Подполковник Гунько с неверной красавицей Василисой были выдворены в Союз, а командиру прославленной 27-й мотострелковой дивизии полковнику Замчалову задержали присвоение генеральского звания на неопределённое время. Жена Замчалова, врач, работала в дивизионном госпитале. Она была намного старше своего прославленного мужа и, по слухам, женила на себе молодого майора Замчалова в самом конце войны, выходив его после тяжёлого ранения. Детей у них не было, на людях они появлялись редко. Венгры относились к комдиву прохладно, и причины не любить русского красавца-офицера у них были. Ранней весной сорок пятого года он, молодой командир батальона, получил приказ захватить плацдарм на противоположном берегу реки, где окопались гитлеровцы. Плавучих средств в батальоне не было, и находчивый комбат, угрожая пистолетом, заставил жителей ближайших венгерских деревень разобрать на плоты собственные дома и постройки. Плоты были сколочены, батальон без потерь форсировал реку, выбил фрицев из насиженных окопов, обеспечив успех наступления целой дивизии. Замчалов получил звание Героя, а венгры – жалкие остатки своих жилищ и навсегда испорченное представление о великодушных русских солдатах.

…Между тем Замчалов, чуть пригнувшись, прошёл к первому ряду, но, увидев, что он занят, вернулся и сел на крайнее место чуть позади. Теперь он был совсем близко от сцены, и я мог незаметно наблюдать за ним. Полковник прошёлся носовым платком по вспотевшему лицу, расстегнул ворот кителя и огляделся. Слева сидела красивая, совсем юная девушка-мадьярка. Комдив задержал на ней взгляд и, чуть наклонившись, что-то прошептал ей на ухо. Было видно, как, смутившись, девушка удивлённо посмотрела на офицера, но тут же отвернулась и продолжила смотреть на сцену. Мне даже показалось, что мы встретились глазами. Теперь я уже постоянно следил за ними. Замчалов без конца шептался (он неплохо говорил по-венгерски), не обращая внимания на то, что соседка окончательно растеряна. «Интересно, о чём может говорить советский полковник, командир дивизии, с юной венгерской девушкой? Неужели рассказывает какие-нибудь банальные армейские байки и анекдоты?» – тревожась за юную красавицу, подумал я. Не спуская с неё глаз, допел «Журавли» и объявил об окончании концерта. За кулисами меня поджидал начальник Дома офицеров майор Крюков. Он пожал руку и обнял меня.

– Спасибо, Сергей! Выручил! Москвичам концерт очень понравился. Говорят, не ожидали такого уровня! Один полковник, слушая «Журавли», расчувствовался до слёз. Просил дать ему русский текст песни. Напишешь?

– Конечно. Текст будет у майора Дрешина.

– А сам почему не занесёшь?

– Уезжаю я, товарищ майор! Всё, отслужил, домой собираюсь.

– Вот как? Жаль… Хорошо у тебя стало получаться. Трудно будет найти тебе замену. На гражданке не думаешь податься в эстраду?

– Нет. Я же нефтяник. Люблю буровые, скважины хочется бурить, нефть добывать. Во сне это вижу. А эстрада – это не моё. Хотя у вас многому научился. Спасибо!

– И тебе тоже. Может, на танцы останешься? Потанцуешь на прощанье?

– Дома натанцуюсь. До свиданья, товарищ майор!

Лавируя среди стоящих в фойе фигур, ожидавших начала танцев, я пробрался к выходу и уже приоткрыл дверь, когда зазвучала музыка. Это был венгерский танец чардаш композитора Брамса. В нефтяном техникуме, который закончил до армии, я играл в духовом оркестре, и этот танец, очень живой и искристый, был среди нас, духовиков, одним из самых любимых. Среди преподавателей техникума нашёлся специалист по венгерским танцам, и вскоре все мы танцевали чардаш как настоящие мадьяры.

Я замер, вслушиваясь в чуть забытую, но такую родную мелодию. Неожиданно дверь кабинета Крюкова открылась, и оттуда вышли Замчалов и сидевшая рядом с ним на концерте девушка. Не обращая внимания на любопытные взгляды и сыпавшиеся отовсюду реплики, полковник вывел венгерку в центр зала и, пытаясь попасть в такт, стал неуклюже топтаться на месте, нависая своим огромным телом над её изящной фигурой. Выглядело это комично, даже смешно. Жалко было девушку, которая, танцуя, беспомощно озиралась, явно не зная, как выйти из нелепой ситуации, в которой оказалась. «Пора прекратить это цирковое представление!» – решил я и направился к Замчалову и её партнёрше.

…У венгров есть любопытный обычай: во время чардаша любой желающий может отнять понравившуюся ему партнёршу. С кем бы она ни танцевала! И отказать ему нельзя. Я решил воспользоваться эти правом.

– Разрешите пригласить вашу девушку, товарищ полковник? – стараясь говорить как можно решительнее, произнёс я.

Оставив оторопевшего комдива стоять, я взял девушку за талию обеими руками, как положено в чардаше, и закружил, направляясь к выходу. У двери мы остановились и, переводя дыхание, наконец посмотрели друг на друга. Передо мной стояло юное, неописуемой красоты создание с огромными глазами и длинными, чуть вьющимися светлыми локонами. На девушке была белая, с национальным орнаментом блузка и короткая в клеточку юбка с широким чёрным поясом. Всё это делало её поразительно похожей на сказочную Золушку. Я невольно взглянул на свои ноги, обутые в яловые сапоги, стоящие напротив почти игрушечных туфелек Золушки, и зачем-то одёрнул гимнастёрку. «Хорошо! Самый лучший образец солдафона!» – выругал я себя и хотел уже попрощаться с юной красавицей, но увидел, что к нам приближается капитан – адъютант Замчалова. «Бежим отсюда! Скорее!» – крикнул я по-русски, схватил девушку за руку и плечом отворил тяжёлую дверь. Мы выскочили на улицу и побежали к густому, заросшему акациями и каштанами скверу, который находился неподалёку. Там, не сговариваясь, выбрали самую удалённую скамейку и, по-прежнему продолжая молчать, плюхнулись на неё.

– Нэ изгулион, кеерем, ноо?[1] – заговорил я, старательно подбирая венгерские слова (этому труднейшему языку нас обучал в штабе старый венгр, попавший в конце войны в плен и позднее завербованный нашими органами военной разведки). Но девушка продолжала молчать, испуганно глядя на меня.

– Еефти, нмит мондок? Вад’ ок Сергей! Ми а кэрэстмэ-вэ?[2] – допытывался я, откровенно растерявшись, не зная, как успокоить перепуганную мадьярку.

– Меня зовут Илона, – неожиданно на чистейшем русском ответила юная красавица.

– Как? Ты говоришь по-русски? Вот это да! А я-то стараюсь… Ну, знаешь… Откуда такое произношение? – обрадовавшись, я задавал ей вопрос за вопросом.

Илона чуть оживилась и, улыбнувшись, наконец посмотрела на меня по-доброму.

– Это мой папа… Как это по-вашему… Да! Папа виноват. Его послали учиться в ваш город. Называется он Ростов. Чтобы он стал военным танк…

– Танкистом?

– Игэн! Да! Танкистом. А когда вернулся домой, в Венгрию, стал читать мне русские книги. Читал и переводил на наш язык. Потом я стала понимать то, что он читает, без его перевода. И полюбила ваш русский. Он очень трудный, но такой хороший! В нём так много, как вы говорите, странных, нет… неправильно говорю – очень удивительных слов: «моя ласковинка», «солнышко», «душечка». Мы не умеем так говорить. А ваши Пушкин, Толстой, Чехов? У нас нет таких писателей. Это плохо?

– Нет, почему… – я замялся, потому что был совершенно незнаком ни с венгерской литературой, ни с её писателями. – У вас тоже есть талантливые поэты и писатели. А как тебе удалось так хорошо освоить русский?

– Я стала ходить на… как это? На специальные курсы и закончила их. После гимназии поеду в Будапешт, чтобы научиться на…

– Не «научиться», а «выучиться».

– Йо-о, хорошо. Чтобы выучиться и стать не учителем, нет, а тем, кто повыше учителя…

– Преподавателем?

– Да, и потом преподавать ваш язык молодым мадьярам. Вот теперь я рассказала о себе всё. А вы молчите, Сергей. Почему?

– Мне нравится тебя слушать. Нет, не так сказал. Мне нравится на тебя смотреть и слушать. Долго-долго, хоть до утра.

– До утра нельзя. Меня ждёт мама. Папа на учениях, на Балатоне. Маме очень скучно и боязно…

– Наверное, не боязно, а тревожно? Так у нас говорят. Это когда человек беспокоится, волнуется.

– Конечно, она волнуется. Ей уже сказали, что Илона ушла с каким-то русским солдатом… Сергей, мне нужно идти домой!

– Сейчас пойдём, я провожу тебя. Кстати, я не просто солдат, а сержант. Конечно, до твоего полковника мне далеко, но я что-то вроде вашего капрала. Это уже военный чин.

– Вы сказали «твоего полковника»? Он не мой, он ваш начальник! Ваш полковник!

– Не твой? А кто с ним шептался во время концерта? Я всё видел со сцены!

– Вы плохо на меня смотрели, Сергей! Я не хотела с ним разговаривать, он мешал мне вас слушать.

– И вдруг с этим «мешающим» полковником ты оказалась в кабинете начальника Дома офицеров! Это как понимать?

– Почему вы так со мной разговариваете? – в глазах Илоны блеснули слёзы. – Да поймите же вы… Я хотела уйти, убежать, но он сказал, что сейчас позвонит, и меня отвезут домой на машине. Мы зашли в кабинет, но тут заиграли чардаш, и ваш полковник попросил меня… как это по-русски? Поучить его танцевать чардаш.

– И тут появился я и всё испортил.

– Нет, не испортили, не надо так говорить, Сергей. А вы хорошо танцуете чардаш.

– Спасибо, добрые люди научили.

– Этот полковник… Он какой человек? Плохой или хороший?

– Ну… Как сказать… Ты ещё ребёнок, Илона. И тебе рано судить таких людей. Он большой военный начальник. Командует дивизией, а в ней больше десяти тысяч человек. Это почти столько же, сколько живёт в твоём Секешфехерваре. И всех надо напоить, накормить, обуть, одеть и главное – сохранить, чтобы никто не погиб, не умер. Одним словом, забот хватает. Вот он и решил отдохнуть, развлечься. А тут ты рядом оказалась, такая, каку нас говорят, писаная красавица.

– Не называйте меня так! Я обыкновенная. А этот командир не сделает вам плохо? Вдруг рассердится?

– Не успеет. Даже если захочет. Через неделю я уезжаю.

– Куда, Сергей?

– Как куда? Домой, к своей маме, в родную Пермь. Всё, отслужил, милая Илона. Так что пишите письма, юная красавица!

– Через неделю? Это же совсем скоро! – девушка вытянула перед собой ладони и, видимо, от волнения перешла на венгерский. – Эдь кеттоо хааром неедь от хат хеет. Эз лэхэтэтлэн![3]

Илона растерянно смотрела на меня, с трудом сдерживая слёзы. Я не ожидал такой реакции и молчал. Наконец взял себя в руки.

– Вот что, Илона. А можно я буду называть тебя по-русски – Леной? Во-первых, перестань «выкать», переходи на «ты»…

– Что значит «на ты»?

– То есть вместо «вы, Сергей», ты должна говорить: «ты, Сергей». Поняла?

– Но вы же старше меня.

– Опять это «вы»! Не «вы старше», а «ты старше»!

– Хорошо, ты старше меня.

– И намного? Давай считать. Мне двадцать два, тебе – шестнадцать. Угадал?

– Нет, мне уже семнадцать.

– Господи, какая ты старая!

– А ты совсем пожилой!

– Лена, не обижай! Пожилой – это тот, кто пожил. А я только начинаю жить. В общем, пять лет разницы – это, конечно, немало, но и не так много, чтобы «выкать». А теперь, что у нас во-вторых? Во-вторых, у нас с тобой ещё целых семь дней. Целая неделя! Это много, Лена! Завтра в шесть вечера я жду тебя вот здесь, у нашей скамейки. Запомни: завтра здесь в шесть вечера! А теперь топаем домой.

Возле дома Илоны нас встретила молодая заплаканная женщина. Всплеснув руками, она пошла в нашу сторону, обращаясь к Илоне на венгерском.

– Это мама, – шепнула девушка, взяла женщину за руку и повела к входной двери, то ли успокаивая её, то ли оправдываясь.

Они вошли в подъезд, но Илона тут же вернулась. В руке она держала небольшой клочок газеты, который протянула мне.

– Здесь я написала свой адрес по-нашему, по-венгерски, чтобы письмо не затерялось, – пояснила она.

– Зачем? – возразил я. – Мы ещё успеем обменяться адресами.

– Нет! Пусть он будет у тебя уже сегодня. Как у вас говорят, на всякий случай. И ещё… – Илона посмотрела на меня поверх головы. – Если можешь, подари мне эту звёздочку!

– Эту, которая на пилотке? – Я открепил звёздочку и положил в ладонь девушки.

– Она теперь будет всегда со мной. И поможет помнить тебя, Сергей…

Илона подошла ко мне вплотную. Мне показалось, ещё мгновение, и я обниму её, такую хрупкую и беззащитную. Но она отступила на шаг и вдруг улыбнулась:

– Можно ты обнимешь меня завтра?

Повернулась и пошла к дому. У двери обернулась и попрощалась поднятой вверх рукой, в которой была зажата моя звёздочка: до завтра!

Утром, ещё до завтрака, меня вызвал майор Дрешин. Таким мрачным и откровенно злым видеть его не приходилось. «Что-то случилось в штабе…» – предположил я.

– За связь с иностранной гражданкой и отсутствие в расположении части после отбоя вам, товарищ сержант, объявляется наказание: пять суток строгого ареста с отбыванием на гауптвахте! – не глядя на меня, произнёс Дрешин. Мне показалось, что я ослышался.

– Какая связь, товарищ майор? Просто проводил девушку… А в казарме я был сразу же после отбоя. Ну, на несколько минут опоздал всего…

– Отставить разговоры! Выполняйте приказание! – едва сдерживаясь, чтобы не накричать, отрезал Дрешин.

И когда я, повернувшись «по-уставному», подошёл к выходу, он тихо, но чтобы я слышал, сказал:

– А ведь я считал тебя неглупым парнем! Нашёл с кем из-за какой-то девчонки тягаться! Дурень!

…Даже сидя в одиночной камере строгой «губы», я по-прежнему не верил в происходящее, думая, что это чей-то дурацкий розыгрыш или неуместная злая шутка. Смотрел часами на тяжёлую металлическую дверь, представляя, как она наконец откроется, и я пойду, нет – побегу не оглядываясь, что есть духу, к этому юному чуду – Илоне, вдруг ставшей для меня самым дорогим человеком на свете. В этих мучительных ожиданиях прошёл день, наступил вечер, а за ним – первая страшная бессонная ночь, показавшаяся мне вечной. Стало ясно, что всё, что произошло со мной, никакая не шутка, а месть Замчалова за допущенные мной на том вечере вольности. Месть жестокая, абсолютно бессмысленная и несправедливая.

Утром я «написал» Илоне письмо. «Написанное» мысленно, оно получилось очень откровенным и нежным, будто было адресовано близкому, родному человеку. Стало чуточку легче. И я стал «писать» такие послания регулярно. В них я рассказывал о себе и о своей маме, делился планами, мечтал о предстоящей встрече и радовался приближающемуся концу «заключения». Думаю, что это созданное в муках ощущение реальности общения с любимой помогло мне выжить и сохранить здравый рассудок.

Появившись в части после гауптвахты, я сразу же попытался выйти в город. Но оказалось, что мой пропуск на право выхода был аннулирован. Более того, я заметил, что за мной следят, и ни о каком побеге из части хотя бы на час-два не могло быть и речи. И всё-таки жила ещё надежда на оставшиеся до отъезда два дня. Но верно говорят: беда не приходит в одиночку. В конце предпоследнего дня меня вызвал дежурный по штабу лейтенант Резниченко – молодой красавец, только что прибывший в часть после окончания училища.

– Вот что, товарищ младший сержант (вместо повышения меня понизили в звании). Завтра утром вам нужно быть на КПП (контрольно-пропускной пункт). Там вас будет ждать машина с сопровождающим. Вы приедете в Будапешт, на железнодорожный вокзал «Ню-гати», и купите билет до пограничной станции Чоп. Вам всё ясно?

– Но… Товарищ лейтенант! Поезд с увольняющимися идёт только послезавтра! Меня что, выгоняют? Нет, выдворяют? Что за спешка?

– Телефонограмма пришла из штаба дивизии. Видно, насолил ты, Сергей, кому-то крепко, – вдруг «по-человечески» заговорил Резниченко, – вот и торопятся от тебя избавиться.

Так рухнула последняя надежда и последняя возможность увидеться с Илоной.

Попрощавшись с пришедшими на КПП проводить меня сослуживцами, я направился к поджидавшей меня машине.

– Сергей! – вдруг услышал я и, оглянувшись, увидел стоявших в стороне Дрешина с Юркой. Подошёл к ним, и несколько секунд мы стояли молча. Первым всхлипнул Юрка. Потом, чувствуя, что слёзы вот-вот покатятся ручьём, я вытер кулаком глаза и обнял Дрешина. От него, непьющего офицера, пахнуло спиртным.

– Вот… не выдержал, принял стопку за тебя, чтобы ты простил меня за тот разговор… – в глазах сурового майора тоже были слёзы. – Ты, Сергей, был мне как родной и вдруг… такая история! Если бы знал, чем закончится этот твой последний концерт, ни за что бы не пустил!

– Что вы, Владимир Васильевич! Я же счастье своё там встретил, а вы… Не пустил…

– Какое счастье, Серёжа? Ну, смотри, тебе виднее. В молодости все мы были влюбчивы. Но не хочу тебя обижать, умолкаю. В общем, пиши, ничего не скрывай, что там у тебя будет и как, хорошо? Не чужой ведь ты нам.

Мы снова обнялись. У машины я оглянулся. Дрешин вытирал платком слёзы, а Юрка махал мне рукой.

О чём бы я ни думал, лёжа на плацкартной полке, все мысли снова и снова сводились к одной – бежать! Подняться с полки, выйти на ближайшей станции и вернуться обратно. Но едва я начинал обдумывать детали побега, как становилось ясно: первый же патруль, проверив мои документы, отправит меня снова на гауптвахту. И тогда я доставал спрятанный в документах драгоценный клочок газеты с адресом, написанным рукой любимой, долго смотрел на него, и становилось легче. «Лена, милая! – шептал я, прижимая бумажку к губам. – Потерпи ещё немного, ну совсем чуть-чуть! И ты узнаешь всю правду».

…Мама встретила меня, как и положено, со слезами радости. Но как ни старался я изобразить из себя счастливого «дембеля», она заметила моё подавленное состояние.

– Ты какой-то чужой, Серёжа! – она внимательно посмотрела на меня. – Говоришь со мной, но меня словно не видишь.

Я не выдержал и рассказал ей всё. Мама долго всматривалась в написанные Илоной буквы и слова.

– Совсем детская рука у этой твоей девочки, – вздохнула она и грустно посмотрела на меня. А помолчав, добавила: – Представляю, как ей сейчас тяжело и даже больно: первая настоящая любовь – и вдруг такой чудовищный обман! Ведь она, бедняжка, даже не знает, почему ты не пришёл на свидание!

Больше в этот вечер мы об Илоне не говорили.

Утром, едва проснувшись, я написал любимой письмо. Вначале сообщил о своих злоключениях, а затем, не в силах сдержать чувства, признался в любви и в том, что не могу без неё жить. Решив подписать конверт, чтобы тут же отправить письмо, я заглянул в армейские документы, в которых хранил заветный клочок газеты. Не обнаружив его там, проверил все свои вещи. Адреса не было. Я перерыл весь дом и, не найдя того, что искал, стал ждать маму, успокаивая себя тем, что она после вчерашнего разговора могла случайно положить адрес в свою сумку. И едва она переступила порог, я кинулся к ней, спросив, не видела ли она тот газетный клочок с адресом Илоны.

– Ты знаешь, Серёжа… – мама посмотрела на меня. И сегодня я помню её вмиг потускневшие, полные страха и ужаса глаза. – Рано утром, пока ты спал, я затопила камин. Под ногами валялся какой-то клочок бумаги, и я бросила его в огонь, решив, что это мусор…

Так, в считаные секунды, буднично, в камине сгорел, превратившись в маленькую горстку пепла, бесценный кусочек газеты, а с ним умерла и последняя надежда на встречу с любимой.

…Я ещё при жизни мамы простил её за эту чудовищную ошибку. Но и сегодня, когда мамы давно уже нет в живых, пытаюсь её понять. И не могу…

Вместо эпилога

Спустя полвека я, теперь уже в качестве туриста, вновь оказался в Венгрии. И сразу, отбившись от группы, выехал в Секешфехервар. Долго бродил по ставшим родными улицам, пока, заблудившись, не оказался… возле Дома офицеров. Несколько минут стоял, охваченный нахлынувшими воспоминаниями. Мне даже показалось, что откуда-то доносится до боли знакомая мелодия чардаша. Я помахал дворцу, словно живому, рукой и поспешил в сторону сквера. Но его не было. На его месте стояли два больших жилых дома, окружённые детскими и спортивными площадками. Я присел на скамейку и закрыл глаза. «Ну здравствуй, Илонушка! Вот и выполнил я наконец своё обещание – пришёл к тебе. Ты уж прости, любимая, что всё так получилось… – слова, которые я все эти годы держал внутри себя, вдруг ожили и, словно красивая, грустная мелодия, переполнили душу. – Виноват я перед тобой, Лена. Не уберёг я нашу любовь. Вот и мучаюсь теперь всю жизнь. А где ты? Где-то здесь? Или куда-то уехала? Ты, наверное, очень счастлива… А про меня не спрашивай, по этим словам чувствуешь, какой я «счастливец». Годы прошли, а для меня ты всё та же. Стоишь у двери своего дома, юная, невероятно красивая. На тебе белая блузка и коротенькая клетчатая юбочка. А в волосах алеет моя звёздочка, которую ты взяла на память. Ты не сохранила её? Ну, всё, прощаюсь с тобой, теперь уже навсегда. Говорить больше не могу, потому что нет сил. Всегда твой Сергей».

…Я открыл глаза, поднялся и направился туда, где когда-то жила Илона. Но, сделав несколько шагов, остановился, в последний раз взглянул на бывший Дом офицеров. И быстро свернул за угол. Было невыносимо тяжело и больно. Жуткая пустота поселилась внутри. Показалось, что жизнь я прожил бестолково и бездарно. И что в этой неудавшейся жизни чего-то очень не хватает. Я прекрасно понимал, чего недостаёт: мелодии венгерского чардаша и прекрасной девушки, танцевавшей со мной этот весёлый танец.

Илона

После публикации в «Звезде» (от 26.02.2015 года) моего рассказа «Венгерская мелодия» я вздохнул с облегчением: наконец поведал тайну, которую хранил долгие годы. Даже не задумываясь о том, какой будет реакция на этот рассказ. А она оказалась неоднозначной. Одни восхищались моей искренностью, другие, наоборот, отчитывали меня за опубликованные откровения. Но все, кто был знаком с рассказом, сходились в одном: у него должно быть продолжение. Я не соглашался. Зачем что-то придумывать ради счастливого конца? Ведь точка в этой истории поставлена. Но…

Как-то листая новогодний (начался 2015 год) хорошо иллюстрированный журнал «М.Видео», увидел на восемьдесят второй странице фотографию юной, невероятно красивой блондинки с длинными, чуть вьющимися локонами. Сомнений не было – это была Илона. Её голубые, такие узнаваемые глаза смотрели на меня с грустью, даже чуть укоризненно, словно говоря: «Вот мы и встретились. А ты, признайся, уже не верил в нашу встречу?»

Позже, когда потрясение, вызванное такой необычной «встречей» с Илоной, прошло и здравый рассудок подсказал, что это же, конечно, была не она, а незнакомая девушка, абсолютно одинаковой с ней внешности, захотелось найти юную красавицу и поблагодарить за такой приятный сюрприз. Я позвонил в редакцию журнала, умоляя сообщить хоть что-нибудь о незнакомке. Но получил категорический отказ, который только раззадорил меня. И, в конце концов, мне удалось выйти на Андрея – фотокорреспондента журнала, сделавшего этот снимок. Он оказался доброжелательным молодым человеком и, войдя в моё положение, сообщил очень важные детали. Оказалось, сфотографированная девушка – иностранка, живущая в австрийском городе Линце. Ей семнадцать лет и зовут её Лена.

– У австрийки русское имя? – усомнился я в разговоре с Андреем.

– Ничего удивительного, – возразил он. – В Австрии это имя очень распространено, даже популярно.

Кстати, он добавил, что на кастинг для съёмок рекламы женской косметики, который журнал проводил в Линце, Лена попала случайно, заглянув на съёмочную площадку из любопытства. И, сразу обратив на себя внимание, она была включена в число участниц конкурса. Победа далась ей легко, после чего состоялась её фотосессия.

Вооружившись полученными данными, я вышел в интернет. И вскоре имел вначале почтовый, а затем и электронный адрес ратуши города Линца. На мой запрос о Лене чиновники города ответили на удивление оперативно и без проволочек, сообщив не только почтовый адрес девушки, но и её фамилию – Сабо. «Что, если написать ей письмо с благодарностью?» – подумал я. И, набросав несколько вариантов, выбрал тот, который показался наиболее подходящим.

«Здравствуйте, Лена!

Представляю Ваше изумлённое лицо. Письмо из России? Но от кого? У меня нет там знакомых! И как меня нашли?

Да, Лена, письмо действительно из России, а точнее – из Перми. Есть такой большой и красивый город на Урале. Стоит он на берегу большой и широкой, как море, реки Камы. Пишу на своём русском языке. Правда, опасаюсь, как бы при переводе русского текста на Ваш родной немецкий язык не исчезли слова признательности и благодарности, которые я хочу Вам передать. А благодарю Вас вот за что. Однажды, просматривая московский журнал, я встретил Вашу фотографию. Поразила Ваша красота и то, как Вы поразительно похожи на девушку, которую я встретил в молодости и полюбил. Случилось это в самом конце моей службы в армии, в венгерском городе Секешфехерваре, где стояла наша часть. Едва познакомившись, мы попрощались, условившись встретиться на следующий день. Но встреча не состоялась. Больше мы никогда не виделись. Девушку звали Илоной. В переводе на русский язык имя звучит совсем как Ваше – Елена. Ей тогда было, как и Вам сейчас, 17 лет. Очень долго надеялся, что произойдёт чудо и я встречу её. Но чуда не случилось. Со временем я смирился с тем, что не увижу её никогда. И вдруг эта Ваша фотография в журнале… И абсолютная схожесть с Илоной. Всё вспомнилось до мелочей, будто наша встреча произошла не много лет назад, а только что. Так, благодаря Вам и вашей фотографии, Лена, я будто снова побывал в далёком и удивительно дорогом для меня времени. Вот за это я благодарю Вас. А теперь два слова о том, как мне удалось Вас «вычислить». Честно признаюсь, что ничего бы у меня не получилось без помощи хороших людей. В их числе и Ваши очень обязательные (в отличие от наших русских!) городские чиновники. Но больше всего помог фотограф Андрей, сделавший Ваш изумительный портрет. Вы не забыли его? Вас он помнит очень хорошо.

Своё длинное послание заканчиваю словами знаменитого французского писателя и лётчика Антуана де Сент-Экзюпери: «Зорко одно лишь сердце. Самого главного глазами не увидишь». Присоединяюсь к этим замечательным словам. Не зная Вас, сердцем чувствую, какой Вы, Лена, замечательный человек!

Счастья Вам и удачи во всём! Сергей, город Пермь».

Прочитав моё письмо, приятель, прекрасный переводчик с немецкого Ефим Келлер, схватился за свою лоснящуюся лысину.

– Разве можно такую сумбурную исповедь перевести дословно на немецкий? Ты хоть представляешь, что это за язык? – бегая по кабинету, возмущался Фима. – «Изумленное лицо», «слова признательности», «зорко одно лишь сердце»… Где ты нахватался этих слов?

Как звучат они на немецком? Не знаешь? Я, представь себе, тоже не знаю! – продолжал кипятиться приятель.

Я не стал с ним спорить и правильно сделал. Фима тут же успокоился, и уже через пару дней я старательно выводил на конверте с моим письмом на немецком языке австрийский адрес Лены.

Как часто бывает, радость свалилась словно снег на голову. Спустя три недели на моё имя пришло почтовое извещение. Но, даже получив конверт с обратным австрийским адресом, я не был уверен, что это ответ Лены. И только пробежав глазами по немецкому тексту и обнаружив в нём несколько упоминаний своего имени, а в конце слова, написанные по-русски: «До свидания, Сергей!», я, наконец, убедился, что письмо от неё. Схватив конверт, я тут же кинулся к Келлеру.

Прочитав письмо, Фима взволнованно пригладил на висках остатки когда-то буйной шевелюры и торжествующе посмотрел на меня.

– Если бы ты знал, старик, что написала твоя Лена! Даже не представляешь. В общем, зайдёшь завтра за переводом. Будешь читать – приготовь валерьянку. Так, на всякий случай, – загадочно улыбнулся Ефим, протягивая мне руку на прощание.

Письмо Лены было действительно ошеломляюще неожиданным. И по стилю и по содержанию. С трудом верилось, что автор – юная девушка-подросток, а не зрелая, умудрённая жизненным опытом женщина. Правда, иногда через эту «зрелость» нет-нет да прорывалась почти детская чистота и наивность… Новость, поразившую меня, Лена сообщила тоже очень непосредственно, как бы между прочим, словно говоря: не волнуйтесь, всё будет хорошо!

«Добрый день, Сергей!

Ну что же Вы наделали? Ни в письме, ни на почтовом конверте не назвали себя полным именем. Поэтому вынуждена обращаться, называя Вас просто Сергеем, несмотря на явно большую разницу в возрасте. Определять, сколько Вам лет, я была вынуждена из-за совпадений, которые вначале насторожили, но потом убедили в том, что я не ошибаюсь в своих догадках. Сергей! Вы пишете, что службу в армии проходили в Венгрии, в городе Секешфехерваре. Значит, это было ещё до вывода русской армии из страны, то есть около пятидесяти лет назад. Вам тогда было, наверное, чуть больше двадцати лет. Таким образом, можно предположить, что сейчас Вам за семьдесят. А теперь самая главная новость. Все мы: и я, и моя мама, и бабушка – родились и очень долго жили в этом самом Секешфехерваре. И в Австрию переехали жить всего десять лет назад, когда мой папа (он австриец) получил в наследство небольшой замок в городе Линце. Поэтому я по-прежнему считаю себя венгеркой, хотя имею двойное гражданство и австрийское имя – Лена. Когда я родилась, кто-то в шутку сказал, что я – вылитая бабушка в младенчестве. И в её честь меня тоже назвали Илоной. Подрастая, я всё больше на неё походила, и сейчас говорят, что я – копия её семнадцатилетней.

Думаю, Сергей, что того, что я рассказала, уже достаточно, чтобы у Вас возникли кое-какие подозрения. Да, да! Моя бабушка и есть та красивая девушка Илона, с которой Вы познакомились во время службы в армии и которую полюбили. Ваше письмо я прочитала несколько раз и вначале растерялась, не зная, как на него реагировать и что с ним делать. Но потом успокоилась и пошла с ним к бабушке советоваться. Она попросила дать письмо прочитать. И прочтя, вдруг заплакала. Наверное, от радости. Мы проговорили допоздна. Она рассказала мне всё очень откровенно. И как Вы «забрали» её у Вашего военного начальника, как танцевали чардаш и как сбежали, укрывшись в сквере. И уже заканчивая рассказ, вынула из шкатулки маленькую красную звёздочку и протянула мне. «Я попросила её на память, когда мы прощались. А ему дала наш домашний адрес. Но он ни разу им не воспользовался, – грустно произнесла она. – Может быть, Сергей его потерял? Или, вернувшись домой, полюбил другую русскую девушку? Что только я не передумала, вспоминая его! Но плохо не думала о нём никогда. Хотя страдала и переживала ужасно. И успокоюсь, видимо, только тогда, когда буду знать, почему он не пришёл на свидание, о котором мы договорились».

Я запомнила эти слова и передаю их Вам, Сергей. Верю, что Вы на них ответите. А заодно расскажете и о своей жизни. Нам с бабушкой показалось, что она удалась. А теперь два слова о том, как прожила все эти годы моя любимая бабуля. Вот, послушайте.

Закончив Будапештский университет, она работала в Секешфехерваре вначале преподавателем в гимназии, затем её директором.

Долго не выходила замуж. Теперь-то я догадываюсь почему. Возможно, не могла Вас забыть и надеялась на встречу с Вами. Но однажды в город приехала съёмочная группа, и на улице её случайно увидел помощник режиссёра. Сражённый невероятной красотой, он пригласил её сняться в коротком эпизоде. На съёмках бабушка познакомилась с каскадёром, за которого позже вышла замуж. Через год после рождения их дочери, то есть моей мамы, каскадёр, муж бабушки, погиб при выполнении очень опасного трюка. Больше замуж она не выходила, хотя была всё так же красива и эффектна, а от поклонников не было отбоя. И когда родилась я, она всё свободное время стала проводить со мной, заменяя мне мою маму. Ведь своих родителей я знала очень плохо и видела редко. Мама – оперная певица, папа – музыкант-пианист. Постоянные гастроли, концерты, конкурсы, на которых они находились и в которых участвовали, почти отлучили их от дома. Так что вырастила и воспитала меня моя бабушка. За что я ей безмерно благодарна.

Вот, пожалуй, и всё о ней. Теперь немного о себе, вдруг Вам будет это интересно. Заканчиваю колледж, занимаюсь в театральной студии при местном театре. Сейчас репетируем шекспировскую «Ромео и Джульетту». Да, я (извините за нескромность) – Джульетта. Очень хочу сыграть её такой, какой она была, тем более Ромео играет обаятельный мальчик. Он моложе меня на два года. И, кажется, я ему нравлюсь по-настоящему, а не как героиня спектакля. И ещё. Мечтаю побывать в Москве. А теперь и в Вашей Перми. Посмотреть хочется и на Вашу Каму. Почитала о ней кое-что. Сергей, если будете общаться с фотографом Андреем, передайте ему большой-большой привет! Редакция журнала выслала мне номер с моей фотографией. Сейчас часто его просматриваю, вижу себя и вспоминаю Вашу с бабушкой необыкновенную историю любви.

Пишите нам! Не молчите. Мы с бабушкой ждём от Вас письмо. Писать лучше всего на мой электронный адрес, который сообщаю. Можно на русском языке. Вы же знаете, что бабушка им отлично владеет. Прощаюсь с Вами словами, которые она написала по-русски печатными буквами, чтобы я могла их скопировать, что я и делаю. Вот эти слова: до свидания, Сергей!

P. S. Хочу посоветоваться с Вами вот о чём. Пытаюсь писать детские рассказы и сказки. Стараюсь, чтобы они походили на Ваши русские, которые бабушка мне читала, когда я была совсем маленькой. Но пока, чувствую, не получается. Даже не подозревала, какой это тяжелый труд – писать. Так нужно ли этим заниматься?»

«Конечно нужно! Судя по этому письму, ты очень способная девушка. Со временем, не сомневаюсь, у тебя всё получится. Только не опускай руки, даже если вначале будут одни неудачи», – мысленно поддержал я Лену. Пробуя себя в писательском деле и журналистике, я уже знал, какой это адский труд и чаще всего неблагодарный. А ещё подумал о том, какой молодец этот Фима. Сделать такой перевод мог только он.

Немного успокоившись после сенсационного письма Лены, я взялся за электронный ответ. Но, изрядно помучившись, оставил это занятие. Писать мешали всплывшие вдруг неудобные и навязчивые вопросы, которые я задавал сам себе. «Ну зачем тебе нужно было затевать эти поиски, завязывать переписку, вмешиваться в спокойную, отлаженную жизнь чужих тебе людей? – отчитывал я себя. – Хорошо, узнал об Илоне всё. И что же дальше? Будешь добиваться с ней встречи? Но зачем? Чтобы, встретившись, поплакаться в жилетку, пустить «скупую мужскую слезу», пожаловавшись на неудавшуюся жизнь? Но, извини, в том, что она не совсем удалась, виноват ты сам! Наделать столько ошибок и при этом рассчитывать на счастье? Нет уж. Как говорил великий грешник Маяковский, «нету чудес, и мечтать о них нечего». Так что успокойся, по-хорошему попрощайся со своими венграми-австрийцами и ставь на всём этом жирную точку».

Я так и сделал, послушавшись собственного голоса. Написал и отправил Лене письмо на её электронный адрес. Деловое, на русском языке, без всяких восторженных слов признательности и дежурных комплиментов. Правда, не забыв поблагодарить её за очень толковый ответ и пожелав успехов на театральном и литературном поприще. К Илоне я обратился в самом конце письма, сказав очень сдержанно, что рад тому, как успешно сложилась её жизнь. Но неожиданно вскоре получил от неё ответ с просьбой увидеться по скайпу. И сделать это как можно быстрее. Я согласился и в назначенное время, взволнованный, в наутюженном светлом костюме, в белоснежной, светлой сорочке и модном ярком галстуке, ждал её появления на экране монитора. И когда увидел, не поверил своим глазам. На меня, чуть прищурившись, смотрела красивая, средних лет женщина. На Илоне был голубой костюм и лёгкий цветной шарф, повязанный на шее. Её роскошные локоны были собраны в узел, делая лицо открытым и ещё более привлекательным. Всё это: и внимательный взгляд, и строгая причёска и изящный костюм – делали её похожей на какую-нибудь учёную даму. «Это надо же так сохраниться! Как она выглядит! Невероятно!» – восхитился я про себя. Растерявшись, я не мог произнести ни слова и продолжал молча её рассматривать.

– Вот видите… наконец мы и встретились. Здравствуйте, Сергей! – тихо проговорила Илона. – Может быть, останемся, как когда-то, на «ты»?

– Да, конечно. Никаких «выканий». Извини, волнуюсь, поэтому не поздоровался. Здравствуй, Илона!

От моей сдержанности не осталось и следа. И теперь я думал только о том, как бы это явление на экране – Илона – вдруг не исчезло.

– Ещё раз здравствуй, Сергей! Ты прекрасно выглядишь.

– Спасибо за комплимент. Хотя, если поставить нас рядом, мы будем смотреться как старый пень и стройная берёзка. Ты изумительна! Молода, красива. Даже подумалось: а ты ли это?

– Вот уж не думала, что, встретившись, наконец, мы начнём разговор с легкомысленных шуток.

– Но я не шучу…

– Я тоже. Сейчас смотрю на тебя, элегантного, с благородной сединой, а вижу отчаянно смелого сержанта в сапогах и гимнастёрке, отплясывающего со мной чардаш. Прошло столько лет, но ничего не забылось. Помню, как мы убежали от твоего полковника, как болтали на скамейке под акацией и как прощались. Я видела, что ты очень хочешь меня обнять, но была не готова к этому. И попросила тебя сделать это завтра. О чём потом очень жалела. Ну почему мы всё откладывали на завтра? И зачем? Если бы мы знали, что эта встреча будет последней… А может быть, ты об этом догадывался, но скрывал от меня?

Заметив, что я собираюсь что-то произнести, Илона прижала палец к губам.

– Не перебивай меня! Дай выговориться. Тем более я почти знаю, что ты хочешь мне сказать. Дослушай меня, пожалуйста. Когда, простившись, ты ушёл, мама попросила меня рассказать, как мы познакомились. Стало ясно, что скандала не избежать, поэтому я рассказала всё, ничего не утаивая. Удивительно, но обошлось без грозных маминых упрёков, хотя было видно, что она очень огорчена и недовольна. С тех пор, как три года назад, в 1956 году, сражаясь на стороне восставших венгров, мой папа был тяжело ранен, мама стала очень плохо относиться к русским военнослужащим. Но в этот раз она неожиданно посочувствовала мне. «Какой он ещё мальчишка – этот твой Сергей! – вздохнула она. – Жаль мне тебя… Да и его тоже. Ох и настрадаетесь вы оба!»

На следующий день задолго до вечера я уже была на месте нашей встречи, возле скамейки, и стала ждать тебя. Сидела до полуночи, но ты не появился. За мной пришла мама и увела домой. Я проплакала всю ночь и в полдень снова пошла в сквер ждать тебя. Но так и не дождалась. Не появился ты ни на третий день, ни на четвёртый. И тогда, боясь, что ты вот-вот уедешь домой и я тебя больше не увижу, пошла к вашему военному городку, встала к забору возле будки с часовыми и стала высматривать тебя среди солдат, ходивших по городку. Неожиданно ко мне подошли два офицера и стали спрашивать меня, что я здесь делаю. Я им ответила по-венгерски, что не понимаю, о чём они говорят. Офицеры ушли, видимо пожаловавшись на меня в полицию. Потому что вскоре подъехали полицейские и увезли меня в участок. Там долго допрашивали и отпустили домой только тогда, когда я согласилась подписать какой-то документ, который даже не читала. За мной и за мамой установили слежку. Позже я узнала, что меня заподозрили в шпионаже. Дома были обыски, меня часто вызывали в полицейское управление, допрашивали. От всех этих унижений хотелось скрыться, уйти или уехать куда глаза глядят. Но наступал новый день, и я после бессонной ночи опять заглядывала в почтовый ящик или бежала на почту, снова успокаивая себя тем, что сегодня я уж точно получу от тебя письмо… Но ты продолжал молчать. Это молчание и неизвестность лишали меня последних сил. И тогда я решила уйти в монастырь, несмотря на протесты мамы. Но в монашестве мне отказали, сказав, что я слишком молода. Осталась последняя надежда на вашего православного бога. Я зачастила в христианский храм (в своём католическом я бывала регулярно), часами стояла перед образами Иисуса Христа, умоляя его простить меня, католичку, если я его разгневала, но помочь встретиться с тобой. Или получить от тебя хотя бы записку. Но, видимо, мои мольбы не дошли до наших богов. Письма от тебя по-прежнему не было. Я возненавидела почтовый ящик и почтальонов и вскоре уехала в Будапешт, поступив в университет на отделение русского языка и литературы. То, что я теперь изучала, роднило меня с тобой. И у меня, и у тебя были теперь одни и те же писатели и поэты. Я зачитывалась вашими классиками. Многие произведения знала наизусть. Даже стала думать по-русски. Тему для своей диссертации выбрала тоже очень близкую мне – «О влиянии творчества русских писателей-классиков на венгерскую литературу». После её защиты вернулась домой в Секешфехервар, хотя получила официальное предложение работать в Венгерской академии наук.

– Теперь понятно, откуда у тебя такое блестящее знание русского языка, – не сдержавшись, заметил я. – Ни малейшего акцента, феноменально правильное построение фраз, предложений! Абсолютно русские слова, обороты речи… невероятно! Может быть, тебе, иностранке, стоит приехать к нам в Россию, чтобы позаниматься с нашими тупоголовыми правительственными чиновниками, министрами, губернаторами и депутатами. Ведь двух слов связать не могут! Выдают иногда такое, что уши краснеют.

– Посоветуй им, кроме Пушкина, Лермонтова, Толстова, читать ещё и Распутина, Шукшина, поэта Игоря Тюленева.

– Тебе нравится Тюленев? Спасибо! Это наш земляк. Незаурядная личность и такой же большой талант. Кстати, когда что-то пишу, нередко кладу рядом томик рассказов Василия Макаровича Шукшина. И нет-нет да заглядываю в него.

– Ты пишешь? Интересно, что? Рассказы, романы, повести?

– Так… ничего серьёзного. Статьи, очерки. Правда, недавно вышел мой роман «Любовь». Книга понравилась известному сценаристу и режиссёру Виктору Мережко. Он посоветовал взяться за сценарий. Но нет, сценарий – это не моё.

– О чём роман?

– Название соответствует содержанию: он о любви и довольно автобиографичен.

– Ты пошлёшь мне его? На мой электронный адрес. Может быть, прочитав его, я хоть что-то узнаю о твоей личной жизни, которую ты окутал глубокой тайной.

– Совсем нет. Просто, в отличие от твоей насыщенной и интересной жизни, в моей нет ничего радужного. Дважды женат, трое сыновей. Рослые красавцы, не пьют, не курят. Сами стали отцами. Старший, Алексей, как и я, нефтяник, вот-вот будет дедом. Вот, пожалуй, и всё.

– Да… как у вас говорят, не густо. Хорошо, не хочешь говорить о себе – не говори. Но понимаешь… я по-прежнему не знаю, почему ты так и не пришёл на встречу со мной. Не написал ни одного письма. Ты не хочешь рассказать об этом, Серёжа? Или это тоже какая-то тайна?

– Да нет тут никакой тайны, Лена! Просто мои неприятности по сравнению с тем, что пришлось пережить тебе, – так, ничто, мелочь. Но рассказать об этом, конечно, нужно.

И я рассказал Илоне, что произошло со мной после того, как мы расстались. Скрыл только правду о том, как был уничтожен клочок газеты с её адресом, сказав, что его выкрали в дороге вместе с документами. Илона слушала молча, напряжённо глядя на меня. Но когда я стал рассказывать, как, будучи туристом, попал в Секешфехервар и, заблудившись, оказался возле Дома офицеров, не выдержала и закрыла лицо руками.

– Если бы я знала хоть что-то, хоть немного… мне было бы легче пережить всё это. – Илона опустила руки, и я увидел глаза полные слёз. – Извини, Серёжа… – Она убрала слезинки кончиком шарфа. – Господи, какая бессмысленная жестокость! И за что? За то, что двое молодых, встретившись, потянулись друг к другу? Между прочим, мама всегда за тебя заступалась. «Сергей не мог тебя обмануть. Он не такой. Мне кажется, с ним что-то случилось», – говорила она. Я очень хотела, старалась ей верить. Но эта вера слабела с каждым днём. И всё чаще представляла тебя рядом с красивой русской девушкой. Даже видела вас обоих во сне. Это было похоже на пытку. В такие минуты мне казалось, что я переставала тебя любить. Прости меня! Если бы я знала, что с тобой произошло…

– Всё! Лена, прошу тебя, больше об этом ни слова! Да, нам, как говорят, досталось. Но, наперекор всему, мы нашли друг друга. Помогли боги, которых ты умоляла помочь нам. Думаю, мы должны встретиться в Секешфехерваре и поблагодарить их за это, помолившись и в твоём католическом, и в моём православном храме. И сделать это как можно быстрее.

…Они прощались, улыбаясь друг другу. Это были хорошие улыбки, правда, чуть усталые, какие бывают у людей, одолевших все невзгоды и неудачи. Людей, не картинно ликующих, а торжествующих скромно и с достоинством. За долгие годы непростых жизненных испытаний оба научились не только беречь и сохранять свои чувства, но, когда это нужно, прятать их в себе, не афишируя это бесценное человеческое состояние – любить и быть любимым.

Поздним вечером двое – он и она – подошли к Дому офицеров в Секешфехерваре. Он погладил стену здания рукой.

– Надо же! Столько лет прошло, а он не изменился, всё такой же торжественный и величественный. Только весь в рекламах и афишах.

– Сейчас это помещение концертного зала. – Она взяла его под руку. – Зайдём туда? Дверь, кажется, не заперта.

Стараясь не шуметь, они осторожно прошли в зрительный зал и сели в заднем ряду. Впереди в полумраке виднелась сцена.

– Ты тогда стоял вон там, у самого края, на середине сцены. Молодой, подтянутый и немного озорной.

– А ты сидела в третьем ряду, второе кресло от прохода. Невероятно красивая и изящная, как Золушка из сказки.

– Спасибо. Ты знаешь… у меня есть для тебя сюрприз. Очень хочу прочитать тебе отрывок из стихотворения одного вашего известного поэта. Его фамилию, к сожалению, не запомнила. А этот кусочек выучила потому, что… ты только не смейся, обещаешь? – она посмотрела ему в глаза. – Потому что продолжала тебя не только любить, но и безумно ревновать, стыдясь и пряча от тебя эту ревность. Стихи как раз об этом, вот послушай:

Жив-здоров? Не глядишь на другую?
Вот и всё. Остальное стерплю.
Не грустишь? Но и я не тоскую.
Разлюбил? Но и я не люблю.
Просто мне, чтоб по белому свету
Подниматься дорогой крутой,
Нужно верить, что дышишь ты где-то.
Жив-здоров. И не любишь другой.

Правда, замечательные строки?

– Удивительные! Просто волшебные! А ведь я мысленно разговаривал с тобой почти такими же словами. И верил, что дышишь ты где-то, жива и здорова и не ищешь другого. Эти блистательные стихи, мне кажется, нужно знать всем, кто подхватил болезнь под названием «любовь». Говорю это и представляю такую картину: ты стоишь на сцене и читаешь эти стихи. Закончив читать, умолкаешь. Зал взрывается аплодисментами. Я срываюсь со своего места и увожу тебя в фойе, где уже звучит мелодия нашего чардаша. Счастливые, мы кружимся в этом зажигательном танце. И нет на свете силы, которая остановила бы нас или не позволила исполнить его до самой последней ноты.

Каменный мужик с фуражкой в руке

Случилось это давно, может быть, лет сорок назад. Во всяком случае, моему старшему сыну Алексею, которому нынче уже под пятьдесят, тогда было не больше десяти лет.

В тот вечер мы с Алексеем вышли из душного зала кинотеатра «Октябрь», где только что посмотрели зарубежный боевик и, с удовольствием вдыхая свежий майский воздух, медленно брели по центральной дорожке Комсомольского проспекта. Вдруг сын схватил меня за руку: «Папа, смотри!» Я обернулся и увидел сидящего на скамейке мальчугана. Съежившись (было прохладно), уткнувшись головой в колени, он чуть слышно всхлипывал. Мы подошли к нему и несколько секунд стояли, не зная, что делать. Очень худой, бедно и не по погоде легко одетый. На вид ему было не больше четырёх лет. Я положил руку на его плечо. Он вздрогнул, поднял голову и испуганно посмотрел на меня.

– Не надо нас бояться и кричать тоже незачем. Лучше расскажи, почему плачешь? Обидел кто-нибудь? Здесь-то как оказался?

– А вы меня в милицию не уведёте?

– Слушай, да ты дрожишь весь. А ну! – Сын снял с себя куртку и накинул её на плечи мальчугана. – Вот так. А то ещё простынешь. Лечи тебя потом. Ну, давай знакомиться. Меня Алёшей зовут, папу – Сергеем Анатольевичем, можно называть просто дядя Серёжа. А тебя?

– Меня – Колькой.

– Тебе сколько лет?

– Шестой год пошёл. Я уже большой-большой.

– Плохо растёшь, Колька! Мы с папой подумали, что тебе всего года четыре…

– Ещё вырасту! Мамка говорит, я буду большой, как папка. Он у нас высокий-высокий был. Как вы, дядя Серёжа, а может, ещё выше.

– Подожди, почему «был»? Где он сейчас? – насторожился я.

– А нету его.

– Как нету?

– А убили его. Какие-то дядьки. Мамка рассказывала, он с работы шёл вечером, а они у него деньги стали просить и закурить. А у папки как раз папиросы кончились и денег, честночестно, не было! Тогда дядьки сказали: чего ты врёшь?! И стали его бить. И убили папку.

– Их посадили в тюрьму? Мама говорила тебе об этом?

– Рассказывала. Нет, не посадили. Они сказали, что это он сам упал и убился.

Я содрогнулся, вдруг представив горе и дикую несправедливость, обрушившиеся на эту маленькую, никем и ничем не защищённую семью. Алёша, кажется, испытывал такое же состояние. Он прижался ко мне, будто искал защиты, и прошептал: «Разве так может быть, папа?» Что я мог ему ответить? Или просто промолчать? Я выбрал последнее. И, думаю, Алёша понял, потому что, отойдя от меня, он подошёл к Кольке и протянул ему руку. Тот шлёпнул своей маленькой ладошкой по ладони сына.

– Держись, Колька! А эти негодяи своё получат. Не может быть, чтобы им это обошлось. На чём-нибудь попадутся.

– Вот что, Алёша… – Я наконец вышел из оцепенения, в котором находился. – Держи деньги и беги в гастроном, что напротив. Купи молока, булок, пряников, воды фруктовой, ну что там ещё? В общем, сам знаешь, накормить надо парня. Пока бегаешь, я попытаюсь у него выведать, что случилось и почему.

В разговоре со мной мальчуган был словоохотлив и откровенен. Так что вскоре я знал всё. В этот день, под вечер, он с мамой отправился в магазин за продуктами. И пока она стояла в очереди, Колька кинулся в любимый отдел («где за стеклом конфет много»). Налюбовавшись на всю эту недоступную роскошь, он вернулся к маме, туда, где её оставил. Но её там не было. Колька обошёл весь магазин, заглянул во все углы и даже спросил у толстой продавщицы: «Тётенька, а моя мама хлеб у вас купила?» Толстуха отругала его, доведя мальчишку до слёз. Наревевшись, он сел прямо на полу у входной двери и стал вглядываться в лица входящих и выходящих женщин, пока его не вытолкнули на улицу…

…Алеша появился вскоре. В пакетах было всё для Колькиного «ужина»: бутылка молока, какие-то булочки, пряники, конфеты, бутылка «Буратино». Ел он с жадностью, сметая «со стола» всё подряд: молоко запивал водой, пряники жевал вместе с конфетами. Заканчивая есть, вдруг остановился и покраснел. Это было видно даже в наступающих сумерках.

– Ой, а я про вас забыл! Как это я… Съел почти всё. Дядя Сережа, Алёша… Не оставил вам…

– Коля! О чём ты? – Алёша погладил мальчугана по голове. – Нас дома накормят. Давай соберём все остатки и веди нас к своей маме. Говори, какая улица, номер дома…

– А я не знаю! Правда, не знаю, какая улица и какой дом… Мы раньше в бараке жили и в этот дом недавно переехали. Мамка бы сказала, а я не знаю…

– Коленька, дорогой, припомни, что около вас есть особенного, ну, такого, что не как у всех, а только возле вашего дома. Что-то, может, стоит, растёт или строится? Ну, вспомни!

Колька наморщил лоб, внимательно, совсем по-взрослому посмотрел на меня.

– Всё! Вспомнил, дядя Серёжа, вспомнил! Около нашего дома стоит большущий дом. Мамка говорит, туда люди ходят музыку слушать и ещё плясать. А кругом деревья, как в лесу, кусты всякие, трава. И ещё: мужик там есть, он, правда, каменный.

– Памятник, скульптура, что ли?

Я вопросительно посмотрел на сына, мол, а ты что думаешь?

– Папа, по-моему, это где-то возле Дворца Свердлова. В нём и поют, и танцуют, деревьев и кустов много и скульптура есть. Всё сходится!

Едва мы, выйдя из троллейбуса, подошли к Дворцу Свердлова, как Колька замахал руками. Вернее, длинными рукавами Алёшиной куртки, которые едва не доставали до земли и в которых скрывались его ручонки.

– Нет, это не тот, как его… Дворец! А это, Алёша, что?

– Это фонтан, Коля.

– А у нас там нету никакого фонтана. Деревьев тут, правда, много. Но мужик не наш. У нашего – голова голая-голая, а у этого – шапка.

– Это не шапка, а шлем. Он же лётчик. А чего ты, Коля, сразу не сказал, что ваш мужик лысый?

– Лысый – значит, какой?

– Это значит, когда у человека на голове совсем нет волос. Надо было сразу об этом сказать. А то мотаемся тут…

В голосе сына чувствовалось раздражение. Я решил, что пора брать власть в свои руки.

– Вот что, друзья, давайте-ка попробуем обойтись без споров и ссор. Я имею в виду тебя, сынок. Ты уже взрослый парень. Понимаю, что оба вы порядком устали, но уж потерпите ещё немного. А дом твой, Коля, мы всё равно найдём. Теперь ясно, что ваш «каменный мужик» – это Ленин. Был такой очень знаменитый человек. Подрастёшь – узнаешь о нём много интересного. Памятники ему поставили за его заслуги. В центре города таких памятников два. Один находится перед оперным театром, второй – возле Дворца культуры Ленина. Куда ехать? Честное слово, не знаю. Тот Ленин, что у оперного театра, а я его хорошо помню, стоит во весь рост, в правой руке у него фуражка.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Не волнуйся и не бойся, хорошо? (венг.)

Вернуться

2

Ты меня понимаешь? Меня зовут Сергей! Как твоё имя? (венг.)

Вернуться

3

Пройдёт семь дней, и вы уедете? И я вас больше не увижу? Мы стали друзьями, так хорошо поговорили… Нет, я не хочу, чтобы вы уезжали! Это невозможно! (венг.)

Вернуться