Альфред Штекли
Кампанелла. Последний маг эпохи Ренессанса

© Штекли А., 2023

© ООО «Родина», 2023

Глава первая
Дух Телезия

Ему велели повторить свое имя.

– Томмазо Кампанелла?..

Нет, его никто не знал.

– Сколько тебе лет?

– Скоро семнадцать.

В церкви резко прозвучал чей-то раздраженный голос.

– Какая наглость! Самоуверенный мальчишка хочет принять участие в сложном философском споре!

В самом деле, было отчего возмущаться. Уже несколько дней по всей Козенце были расклеены рукописные афиши и в городе много говорили о предстоящем диспуте.

В назначенный час церковь наполнилась народом. Старик ученый, которого ждали из Сан-Джорджо, сильно опаздывал. Собравшиеся открыто выказывали нетерпение. Как раз в это время в церковь торопливо вошел высокий юноша в белой доминиканской одежде[1] и сразу направился к тому месту, где, томясь в ожидании, сидели устроители диспута. Он поздоровался и сказал, что его учитель внезапно заболел и не в силах подняться с постели. Кто-то засмеялся. Все это пустые отговорки! Каждому ясно, что он просто струсил!

Юноша бросил на насмешника негодующий взгляд и, волнуясь, добавил, что учитель поручил ему выступить вместо себя. Раздался еще более громкий смех. Братья-проповедники так обеднели на ученых мужей, что, смотришь, скоро заставят спорить и младенцев прямо из купели!

Он стоит перед ними, стройный, худой, с бледным от волнения лицом и черными глазами, горящими от возмущения.

– Смеяться будет тот, кто одержит победу!

Откуда он взялся? Видели, как у городских ворот он вытер о траву запыленные ноги, снял с плеча грубые сандалии, обулся. Он очень спешил.

Имеет ли смысл начинать диспут? Конечно, не велика честь победить самонадеянного юнца, но здесь сегодня он будет выступать как представитель ордена доминиканцев, и пусть на их голову падет весь позор поражения, раз они не смогли выставить более подходящего человека!

Пожилой францисканец[2] поднимается на кафедру. Он выбирает труднейшие места из Аристотеля[3], чтобы сразу запутать и сбить противника. Свои доводы он основывает только на авторитетах и старательно нанизывает одну цитату на другую. Они так пространны и так многочисленны, что противнику надо иметь недюжинную память, чтобы удержать в голове всю цепь доказательств и не захлебнуться в потоке схоластической учености. Опытный оратор, он уверенно заканчивает свою речь.

Францисканец возвращается на прежнее место и, снисходительно улыбаясь, наблюдает, как его юный оппонент, угловатый и нетерпеливый, всходит на кафедру. Многие слушатели предвкушают большую потеху. Первые фразы, произнесенные Кампанеллой, вызывают веселое оживление. Куда ему спорить! Он от волнения теряет голос. Никто не принимает его всерьез. По рядам прокатывается смех. Даже те, кому сперва понравилось его мужество, теперь возмущены. Он берется состязаться с таким знаменитым оратором.

Кажется, что во всей церкви у него нет ни одного доброжелателя. И вдруг он замолкает совсем. Он озирается по сторонам. Что он хочет? Бежать? Скрыться от позора?

Слушателям видно, как руки Кампанеллы крепко сжимают крышку кафедры. Усилием воли он подавляет волнение и начинает говорить. Речь его не блещет никакими красотами. В скупых и четких выражениях перечисляет он пункт за пунктом доводы противника. Никто больше не смеется. Всех поражает та точность, с которой Томмазо передает чужие аргументы. Перед ним нет никаких записей, он смотрит прямо в зал и повторяет слово в слово целые куски из выступления францисканца. Феноменальная память молодого монаха заслуживала, чтобы его выслушали! Ясно, что он не пропустил ни одного из доводов и очень хорошо их понял. Но сумеет ли он их опровергнуть?

Звонкий голос Кампанеллы хорошо слышен даже в отдаленных уголках церкви. Речь францисканца была построена на цитировании авторитетов. Каждой его цитате Кампанелла противопоставляет несколько отрывков из библии, из сочинений Аристотеля и его толкователей, из трудов Августина, Альберта Великого, Фомы Аквинского. Он без запинки приводит на память пространнейшие латинские и греческие тексты и не забывает в надлежащем месте указать противника, что тот неправильно цитировал ту или иную фразу, лот текст умышленно сократил, а к этому добавил лишнее слово. Снисходительная улыбка исчезает с уст францисканца. Он явно обеспокоен. Доказательства этого юноши настолько убедительней его собственных, что из рядов слушателей все чаще и чаще раздаются возгласы одобрения. Заключительные слова Кампанеллы тонут среди аплодисментов и приветственных криков.

Францисканец не хочет признать себя побежденным. Потерпеть поражение от мальчишки, значит навлечь позор на весь орден. Да, несомненно, Кампанелла обладает исключительной памятью и начитан в философских книгах. Но так ли он тверд в вопросах веры?

Озлобленный неудачей, францисканец готов на все, чтобы навредить Томмазо. Он цветисто говорит о взаимоотношении веры и познания. Без веры никакое познание невозможно!

Они спорят, перебивая друг друга и бросая реплики. Францисканец настаивает на непреложности авторитетов. Он то и дело цитирует отцов церкви. На возражения он отвечает только цитатами. Он чувствует, что это сердит Кампанеллу, и ждет лишь случая, чтобы заставить его высказаться откровенно. Спор захватывает Томмазо. Слушатели опрашивают друг у друга, откуда у Кампанеллы такие познания и кто были его учителя. Но никто не знает о нем ничего примечательного. Он родом из Стило, учился в церковной школе, потом пошел в монастырь.

Спор продолжается с еще большим ожесточением, францисканец утверждает, что в сочинениях отцов церкви нет и не может быть ошибочных положений. Кампанелла перебивает его: выходит, что Колумб не открыл Нового Света, поскольку его существование отрицал блаженный Августин! Напряжение слушателей растет. Мало кто решится с такой смелостью выступать на диспуте в церкви!

Старик, сидящий в первом ряду, с восхищением следит за Кампанеллой и, нагнувшись к соседу, говорит:

– Этот юноша со временем станет великим ученым. – Потом, помолчав немного, добавляет: – Если раньше не угодит на костер…

Диспуту не видно конца. Францисканец умело использует слова Кампанеллы об Августине.

– Значит, не сочинения отцов церкви являются критерием истины? Тогда что же?

– Природа! – отвечает Томмазо. Природа? Идеи Кампанеллы начинают попахивать ересью! Слушатели настораживаются.

– Не читал ли фра Томмазо сочинений Бернардино Телезия?

Интуиция подсказывает Кампанелле, что в этих словах скрыта ловушка. Телезий? Кажется, это имя принадлежит какому-то опальному философу. Он отвечает, что книг Телезия не читал.

– Откуда же тогда он знает то, чему его не учили?!

Несмотря на все ухищрения францисканца, Кампанелла выходит из диспута победителем. Окрыленный успехом, он шагает обратно в Сан-Джорджо. А жалкие завистники начинают распространять слух, что Кампанелла водится с нечистой силой.

Монах-францисканец, оскорбленный поражением, впервые задал тот коварный вопрос, которым несколько лет спустя встретят Томмазо отцы-инквизиторы: «Откуда он знает то, чему его никогда не учили?!».

Многие в Козенце говорят в этот вечер о столь неожиданном исходе диспута. Многие повторяют слова, сказанные кем-то во время спора: «Кампанелла станет великим ученым… если раньше не угодит на костер…».

Скучно тянулась жизнь в монастыре Никастро: строгий настоятель, требующий соблюдения устава, десятки ограничений, долгие, наводящие тоску церковные службы. Но и здесь уже чувствовалось веяние времени. Кое-кого из молодых монахов трудно было отличить от бродячих студентов. Они умудрялись повесничать в городе и вопреки запретам часто носили под рясой оружие.

Однажды в монастырь прибыл семнадцатилетний юноша. Он вручил настоятелю предписание провинциала[4], в котором говорилось, что Томмазо Кампанелла для продолжения образования переводится в Никастро. Томмазо Кампанелла? Не он ли несколько месяцев назад одержал победу в Козенце? Он самый.

Настоятеля огорчила эта новость. Удивительные способности Кампанеллы породили уже столько слухов! В монастыре и так слишком много умников! Чего стоят хотя бы братья Понцио и фра Пиццони!

Первые дни новичок держался особняком, посещал только лекции престарелого ученого Антонио Фиорентино и обязательные богослужения. Все свободное время сидел над книгами. Его трудолюбие было поразительным. Когда он спит? Ночи напролет в его келье горит свет, а утром он, как и все, присутствует на занятиях. Молодые монахи очень интересовались Кампанеллой. Но он отвечал на вопросы односложно и торопился уйти к своим книгам. Его ночные бдения раздражали настоятеля.

Недовольство достигло предела, когда однажды Кампанелла попросил, чтобы ему выдали еще свечей. За неделю он сжег весь запас, полагающийся на месяц! Приор[5] и слышать не хотел о дополнительных расходах. Тогда новичок набрался наглости и предложил настоятелю, чтобы тот выдал ему на покупку свечей несколько карлино из денег, отпускаемых на питание, и соответственно уменьшил бы его рацион. Настоятель отказал. Слух об этом разговоре распространялся по всему монастырю.

На следующее утро к Томмазо вошел шумливый Диониоий Понцио, его сверстник, один из тех, кто своим непокорным нравом и дурным поведением особенно досаждал приору. Он вытащил из-под плаща светильник и бутыль масла глупо было бы отказываться от чтения книг из-за скупости настоятеля. Томмазо не мог скрыть своего удивления. Как он умудрился все это раздобыть?

Дионисий признался, что почти каждый вечер, как только раздается сигнал ко сну, он перелезает через ограду и уходит в город. Он не собирается быть образцовым монахом! Если бы не ранняя смерть отца, то он никогда бы не напялил на себя рясу. Семья-то у них хорошая, да денег давно уже нет. Одного лишь счастливчика Ферранте и удалось отправить в Неаполь изучать юриспруденцию, а двум другим братьям, ему и Пьетро, пришлось идти в монастырь.

Вскоре тесная дружба связала Дионисия и Томмазо. Они много бывали вместе. В их беседах принимали участие Пьетро Понцио, Джамбаттиста Пиццони и Пьетро Пресвитера. Всем им было душно в монастырских стенах, они мечтали об огромном мире и героических подвигах. Томмазо охотно рассказывал им о себе.

Детство его было нелегким. Отец-сапожник с трудом кормил большую семью. Сперва они жили в городке Стило, но потом чума заставила их бежать в Стиньяно. Там было не слаще. Томмазо вряд ли мог рассчитывать на более счастливую, чем у его безграмотного отца, судьбу, если бы в самом раннем детстве не столкнулся с человеком, научившим его читать и писать. Имя своего первого учителя, Агацио Солеа, он будет всю жизнь вспоминать с чувством неизменной благодарности. Приятно воскресить в памяти и ветхое здание школы около церкви в Стило, и первые уроки грамматики, и робкие попытки писать стихи. Довольно быстро он перенял у учителя все его знания, и Агацио стал настаивать, чтобы Томмазо продолжал учение. На какие средства? Отец с трудом кормил семью. Единственный для бедняка путь к знанию лежал через монастырскую школу. Не достигнув еще пятнадцати лет, Томмазо был посвящен в монахи. Все свои силы он отдавал учению. У него были большие способности и прекрасная память, но он не хотел, чтобы она была рабской памятью!

Он отличался беспокойным характером и опасной склонностью во всем доискиваться корней. Давно уже его вопросы ставят в тупик учителя. Да и разве может быть иначе? Разве они сами, и Дионисий и Джамбаттиста, пожелают удовлетвориться только той премудростью, которую им преподносят?!

Учителя заставляли его вызубривать наизусть целые страницы священного писания. Из него растили отчаянного софиста-спорщика, а природа продолжала оставаться для него за семью печатями.

Его жадность к книгам была беспредельной. Чем глубже изучал он перипатетиков[6], тем большее беспокойство овладевало им. Истины, которые с таким усердием ему с ранних лет вдалбливали в голову, оказывались ложными, а авторитеты, обязательные для поклонения, дутыми. Он без устали изучал комментаторов Аристотеля – греческих, латинских, арабских. Сомнения множились с каждым днем. Он все яснее видел пропасть, лежащую между схоластикой и жизнью.

Друзья восторженно слушали Кампанеллу. Невзирая на молодость, он успел уже столько познать.

Томмазо смеялся. Секрет успеха очень прост – никогда не надо жалеть ни трудов, ни свечей!

Он давно уже задумывался над причинами царящей в мире несправедливости. Учителя ссылались на установленный Богом порядок. Человек, родившийся в грехе, уже в силу своей природы склонен к злу. Только с помощью Благодати Божьей он может устоять на стезе добродетели.

Что же остается делать? Проводить годы в молитвах и постах и ждать, пока всевышний призовет тебя к вечному блаженству на небе?! Он рано начал сомневаться в том, что его заставляли принимать на веру. Рассказы о грехопадении Адама и о последствиях, которое имело оно для всего рода человеческого, казались ему баснями. Он не хотел верить, что люди от природы склонны к злу и несправедливости. С детства он видел, как бедствовал повсюду народ. Люди, задавленные нуждой и непосильной работой, были суровыми и ожесточенными. Спор из-за клочка виноградника приводил к кровной мести, продолжавшейся десятилетиями. Однако кто, как не они, крестьяне и ремесленники, создали все, чем гордилась Калабрия, – построили красивые города, проложили дороги, насадили оливковые, апельсиновые и тутовые рощи? А кто, как не они, проявляли величайшее самопожертвование, когда в стране свирепствовала чума, разражались стихийные бедствия или когда африканские корсары нападали на побережье?

Ему трудно было выбраться из этого заколдованного круга. «Возлюби ближнего своего больше самого себя», – кричат попы с каждого амвона. Но ведь на деле большинство людей думает только о собственной выгоде и изо дня в день творит несправедливость. Значит, основное зло в эгоизме!

Томмазо много думал о том, под влиянием каких причин появляется в человеке себялюбие. Ответ дался ему не легко и пришел не сразу.

В Калабрии было тревожно. Почти целое столетие весь юг Италии находился под властью испанцев. Чиновники испанского вице-короля, обосновавшегося в Неаполе, вытягивали из страны последние соки. Церковь была заодно с поработителями. С каждым годом все больший отклик находили люди, проповедовавшие идеи направленные против церкви. Римская инквизиция то и дело посылала в Неаполитанское королевство своих уполномоченных для борьбы с еретиками.

Здесь надолго запомнили дикие преступления инквизиторов, которые с помощью нескольких полков испанской пехоты истребили сотни вальденсов[7].

Палачи убивали их словно овец, перерезая ножом горло. Тела казненных были четвертованы и для острастки выставлены по всем дорогам Калабрии.

Даже страшнейшим террором испанцы не смогли подавить сопротивление. Скрываясь от преследований властей люди уходили в горы. Их называли «фуорушити»[8], и одно это слово нагоняло на испанцев страх. Вице-король постоянно усиливал гарнизоны в Калабрии и увеличивал и без того непосильное бремя налогов. Крестьяне, разоренные бесчисленными поборами, бросали поля и вливались в отряды фуорушити.

Кампанеллу глубоко волновало бедственное положение родины и душа его была полна ненависти к угнетателям. Он писал стихи о былом величии Италии, где с горечью говорил о рабских цепях, в которые поработители заковали народ. Он страстно мечтал о том дне, когда восставшие сбросят испанское иго.

Ближайшие друзья Томмазо – братья Понцио, Престера и Пиццони – также готовы были бороться за свободу Калабрии. Каких только планов они не обсуждали! Ночи напролет спорили о заговорах, восстаниях, мятежах. Они говорили о все растущем недовольстве народа и о смелых действиях неуловимых фуорушити. Хорошо подготовленное восстание наверняка закончится победой!

А дальше что? Жизнь ведь не станет намного легче оттого, что новые тираны будут говорить по-итальянски. Какая же форма правления должна быть установлена в Калабрии? Республика? Монархия? Аристократия? Какое государственное устройство больше всего соответствует разуму?

Этого не знали ни Кампанелла, ни Пиццони, ни братья Понцио.

Окружающая действительность вызывала у Томмазо чувство возмущения. Почему люди мирятся с жизнью, основанной на угнетении?! Неужели они не видят как неразумен существующий порядок вещей и в каком вопиющем противоречии находится он с человеческой природой? Какой государственный строй является наилучшим? Он стал искать ответа в книгах. Ни Августин, ни Альберт Великий, ни Фома Аквинский его не удовлетворили. Своими учеными фразами и проповедью покорности они только прикрывали несправедливость. Может быть греческие философы помогут обрести правильное решение?

Он внимательно вчитывался в диалог Платона «Государство». В основе идеального государства, учил Платон, должна лежать общность материальных благ. Собственность не соответствует природе и не способствует упрочению и процветанию государства. В ней кроется причина раздоров и смут. Жизненные блага делятся поровну между всеми свободными гражданами. Дети воспитываются государством.

Многие высказанные Платоном идеи пришлись Кампанелле по душе. Особенно большое значение имели для него мысли об общественном воспитании детей и о развращающем влиянии собственности. Однако, ряд положений Платона казались Кампанелле неправильными. В его идеальном государстве не было настоящего равенства. Общество делилось на замкнутые разряды граждан, трудом занимались не все, оправдывалось существование рабства.

Не развил ли дальше Аристотель идей Платона? Оказалось, наоборот. В своей «Политике» Аристотель доказывал, что государство, где все блага будут общими, не сможет существовать. Люди, лишенные стимула, заключающегося в приобретении собственности, будут стараться меньше работать, чтобы прожить за счет других. Труженики и ленивцы будут одинаково претендовать на долю общественного богатства. Поля покроются сорняками, производство сократится, распри и ссоры возрастут и государство развалится.

Взгляды Аристотеля не убедили Кампанеллу. Все основное зло в мире происходит от собственности, а именно ее-то Аристотель и объявляет благом! В споре Аристотеля с Платоном, истина оставалась за Платоном.

Чем больше Кампанелла занимался естественными науками и философией, тем дальше он отходил от религии.

Он рано увидел непримиримые противоречия, существовавшие между богословием и настоящей наукой. И он, не колеблясь, предпочел религии науку.

Кампанелла продолжал упорно изучать труды философов, медиков и натуралистов. С каждым днем мир все больше раскрывал перед ним свои тайны. Томмазо был глубоко убежден, что основой науки должно быть непосредственное изучение природы. Каждое положение, которое он вычитывал в книгах, он старался проверить, сравнивая его с тем, что он видел.

Он не скрывал своих взглядов. Если они отражают истину, то их можно проповедовать всюду! Он был еще слишком молод, горяч и неосмотрителен, чтобы бояться дурных последствий. Флорентино высоко ценил способности Кампанеллы и в душе нередко соглашался с ним, но признаться в этом не мог, потому что был умудрен горьким жизненным опытом. Сомнения, высказанные вслух, бросали на человека опасную тень безверия, а от безверия до костра был один только шаг!

Томмазо договорился однажды до того, что стал подвергать сомнению даже некоторые страницы священного писания. Старик Флорентино пытался его урезонить. Такие речи до добра не доводят! Томмазо не унимался. Учитель сокрушенно качал головой: «Кампанелла, Кампанелла, ты плохо кончишь!».

Приближался к концу третий год его пребывания в Никастро. Он внимательно изучал Аристотеля, Платона, Плиния, Демокрита, сочинения стоиков. Время, проведенное в Никастро, не пропало даром. Он успел очень многое сделать, но ему казалось этого мало.

Я в горстке мозга весь, а пожираю
Так много книг, что мир их не вместит.
Мне не насытить алчный аппетит —
Я с голоду все время умираю.
Я – Аристарх и Метродор – вбираю
В себя огромный мир, а все не сыт.
Меня желанье вечное томит:
Чем больше познаю, тем меньше знаю! [9]

Всю жизнь, вплоть до смертного часа, его мучила неутолимая жажда знаний.

Дионисий познакомил Кампанеллу с Шипионе Престиначе. В Стило, на родине Томмазо, семья Престиначе славилась ненавистью к испанцам. Скрываясь от преследований властей, Шипионе примкнул к отряду фуорушити. В Никастро он появился тайно.

Шипионе рассказывал о смелых набегах на испанские гарнизоны, в которых принимал участие. Томмазо и Дионисий слушали его, затаив дыхание. Они много говорили о судьбах родины и необходимости перемен. Кампанелла так увлекался, что забывал о всякой осторожности. Он ратовал за справедливость и порицал церковные порядки. Престиначе был религиозным человеком, и речи молодого доминиканца произвели на него неизгладимое впечатление. К несчастью, он навсегда запомнил, что Кампанелла проповедовал ересь.

Томмазо настойчиво искал среди современников философа, который основывал бы свои теории не на старых авторитетах, а на изучении самой природы. Он перерыл всю монастырскую библиотеку, но ничего не нашел. На диспуте в Козенце его противник упоминал о Телезии. Он, кажется, готовил ему ловушку, когда спрашивал, не читал ли Кампанелла его сочинений. Кто же он, этот Телезий, с которым его пытались сблизить?

Учителя ничего не хотели знать о Телезии. С тем большим упорством Томмазо старался раздобыть что-нибудь из его сочинений. Прошло много времени, пока он впервые получил одну из работ Телезия. Это был знаменательный день.

С волнением открыл он книгу: «Бернардино Телезий «О природе вещей согласно ее собственным основаниям». Пробежавши первую главу, он сразу понял все, что должны заключать в себе остальные главы. Нет, это не Аристотель, у которого на каждом шагу встречаешь противоречия. Книга Телезия явилась для Кампанеллы откровением. Вот, наконец, он нашел философа, который не боится выступать против ошибок Аристотеля. Кампанелла не мог удержаться, чтобы не прочесть друзьям вслух смелых слов Телезия: «Мне совершенно непонятно, каким образом столько самых выдающихся людей, столько народов, даже, можно сказать, почти весь род человеческий, и на протяжении стольких веков чтил Аристотеля, так глубоко заблуждавшегося в стольких важных вопросах».

Теперь дни до предела были наполнены изучением Телезия. Кампанелла чувствовал, что он начинает находить ключ к правильному пониманию всей философии. Телезий доказывал, что познание природы должно основываться не на толковании комментаторов Аристотеля, а на опыте, полученном в результате влияния внешнего мира на органы чувств. Он утверждал, что только на основании опыта можно постичь внутренние закономерности природы: «Критерием истины является опыт!»

Книга Телезия отвечала самым пылким чаяниям Кампанеллы. Критерием истины является опыт! Значит, единственный настоящий авторитет – это природа, а не сочинения богословов!

Телезии был очень осторожен и нигде не делал прямых выпадов против церкви. Он оговаривался, что верует, как добрый христианин, и высказывал готовность взять обратно свои слова, которые могут быть поняты, как противоречащие религии. Он не только берет их назад, но заранее осуждает и проклинает их! Однако созданного Телезием уже не уничтожить ни словами осуждения, ни проклятьями. Хорошо, если хитрые оговорки помогут ему уберечься от костра!

Телезий открыл перед Кампанеллой новые горизонты. Томмазо был счастлив от ощущения беспредельности человеческого разума.

Родился я, чтоб поразить порок:
Софизмы, лицемерие, тиранство,
Я оценил Фемиды постоянство,
Мощь, Разум и Любовь – ее урок.
В открытьях философских высший прок,
Где истина преподана без чванства, —
Бальзам от лжи тройной, от окаянства,
Под коим мир стенящий изнемог.
Мор, голод, войны, козни супостата,
Блуд, кривосудье, роскошь, произвол —
Ничто пред тою тройкою разврата.
А себялюбье – корень главных зол —
Невежеством питается богато.
Невежество сразить я в мир пришел.

Мысль о том, что основное зло заключается в эгоизме людей, заставила Кампанеллу искать причину его возникновения. На меже из-за клочка пашни спорят два крестьянина. Они замахиваются мотыгами и готовы разбить друг другу голову ради лишней горсти земли. А если бы поле было общим? Ведь тогда бы исчезла причина ссор. Значит дело не в каком-то врожденном эгоизме, а в частной собственности. Она порождает бедность и богатство, а от них проистекают все пороки.

Чем больше Томмазо об этом думал, тем сильнее проникался уверенностью, что он наконец нашел основную причину царящего в мире зла. Ему хотелось поделиться своими мыслями с товарищами, но Пиццони был переведен в Альтомонте, Дионисий направлен в Неаполь, а Престиначе скрывался в горах.

Неожиданно Томмазо узнал, что Телезий, вернувшись на родину, живет в Козенце. Чем он занимается? Что пишет? Его интересовало все, что касалось Телезия. Но разузнал он немного. Телезий странствовал по Италии, учился, учил других, сидел в тюрьме, писал книги. В Неаполе он основал академию, которая имела несчастье привлечь к себе внимание инквизиции. Академию разогнали, учеников бросили в темницу. Телезий бежал. Теперь, по слухам, он был очень плох – сказывались годы преследований.

Кампанелла задумал отправиться в Козенцу. Он должен от всего сердца поблагодарить учителя за его книгу. Разве не сам Телезий высказал уверенность, что другие, более молодые ученые доведут до конца начатое им дело и заложат прочные основы науки, которая сделает людей хозяевами природы?

Томмазо спросил разрешения поехать в Козенцу. Ему ответили отказом. Но Кампанелла был упрям. Он обязан повидать человека, который больше всех других имеет право называться его учителем!

Он знал к чему может привести непослушание и готов был на все. Угрозы его не остановили.

В августе 1588 года он пустился в путь и быстро прошел расстояние от Никастро до Козенцы. Но все равно он прибыл слишком поздно…

Глава вторая
Крепость, разрушенная до основания

Телезий был при смерти. Врач никого к нему не пускал. Два месяца Томмазо безуспешно пытался увидеть учителя, пока однажды в октябре Козенцу не облетел слух, что Бернардино Телезий скончался. В церкви Кампанелла долго стоял у гроба. Он благоговейно поднял покров, который закрывал лицо Телезия, и смотрел на его замечательный череп. Сколько светлых мыслей было в этой голове!

Когда утихло первое горе, Кампанелла написал в честь Телезия стихи. Он гордился подвигом великого козентинца:

Твоего колчана стрелы
Тьму софистов разогнали…

Возвращаться в Никастро не хотелось. Здесь больше интересных людей и легче достать необходимые книги.

Осенью в Козенце объявился некий еврей по имени Авраам. Ни один человек толком не знал, кто он и откуда, но вскоре о нем заговорил весь город. Прибывший оказался великим знатоком оккультных наук, магии и астрологии. Он объездил полсвета, бегло изъяснялся на многих языках, был остроумен и приятен в обхождении. А самое главное – он обладал редким даром читать судьбы, мог рассказать человеку его прошлое, настоящее и будущее. Сперва к нему относились с недоверием, но когда его предсказаниям суждено было исполниться, он стал очень популярен. Именитые люди приглашали к себе Авраама и добивались его благосклонности пышными обедами и подарками. Кто знает, может быть, человек, которому открыта книга судеб, властен влиять на таинственные силы и оберегать своих доброжелателей от злого рока?

О нем отзывались противоречиво: одни уверяли, что он водится с нечистой силой, другие восхваляли его ученость и объясняли его успехи глубоким знанием астрологии.

Однажды он пришел в монастырь, молодой человек лет тридцати, высокий ростом, несколько полноватый, с маленькой бородкой на бледном лице и яркими синими глазами. Он уже слышал об исключительных способностях Кампанеллы и захотел познакомиться с ним. Авраам был страстным приверженцем Телезия и на редкость начитанным человеком. Они быстро подружились. Кампанелла жадно расспрашивал Авраама о том, как разбираться в предсказаниях звезд. Авраам охотно согласился научить его составлять гороскопы[10].

Томмазо не скрывал от Авраама своих идей. Да, он много занимается медициной и философией, но особенно волнуют его мысли о наилучшем устройстве человеческого общества. Он все больше и больше проникается уверенностью, что собственность – источник всех зол и пороков.

Авраам расспросил Томмазо о дне его рождения и углубился в какие-то расчеты. Когда он их закончил, его охватило волнение: у Кампанеллы было целых семь благоприятствующих планет. Авраам пророчил Кампанелле необыкновенную судьбу и великое будущее.

Встречи Томмазо с Авраамом вызвали недовольство настоятеля. В его глазах Авраам был вдвойне подозрителен: во-первых, он был евреем, а во-вторых, занимался вещами, которые граничили с колдовством. Общаться монаху с таким человеком было весьма рискованно. А Кампанелла не только ходил по городу с Авраамом, посещал книжную лавку, но даже осмеливался приводить Авраама в монастырь и подолгу с ним беседовал или, призвав других монахов, устраивал философские диспуты.

В ноябре 1588 года Кампанелла получил предписание немедленно покинуть Козенцу и направиться в монастырь Альтомонте. Дальнейшее непослушание грозило полной потерей свободы, и Кампанелла повиновался.

Он прибыл в Альтомонте в сопровождении астролога Авраама. Это сразу насторожило начальство. Приор долго увещевал фра Томмазо перестать вести себя вызывающе и дерзко. Но все уговоры ни к чему не привели. Кампанелла тяготился монастырской жизнью. Его влекло к тем, кто занимался естественными науками. Вскоре в городке не осталось ни одного сколько-нибудь образованного человека, с которым бы он не познакомился. Особенно он сблизился с врачами Джованни Бранка и Плинио Рольяно. Они приносили ему редкие книги, сочинения Гиппократа, Галена, перипатетиков. Бранка имел прекрасную библиотеку и большое собрание рукописей. Они часами вели разговоры о философии и медицине.

Кампанелла всегда был страстным спорщиком, но здесь, в кружке друзей, ему не приходилось с жаром отстаивать мысль о первенствующем значении опыта. В этом пункте с ним соглашались все. Здесь Телезий был общим кумиром. Бранка бережно хранил его сочинения. Кампанелла продолжал внимательно изучать произведения великого козентинца.

Однажды после рождества друзья принесли Кампанелле только что появившуюся в Альтомонте книгу Джакопо Антонио Марты «Крепость Аристотеля против принципов Бернардино Телезия».

Чем больше Томмазо читал книгу Марты, тем сильнее росло в нем чувство возмущения. Посредственный неаполитанский правовед взялся изничтожить всю систему взглядов одного из величайших философов Италии! Марта писал, что он работал над своей книгой целых семь лет. Кампанелла негодовал: такой человек, как Марта, может и семьдесят лет просидеть над рукописью, но никогда не опровергнет Телезия.

Марта не хотел видеть, какими гигантскими шагами двигались вперед естественные науки, и упрямо цеплялся за схоластические формулы изуродованного комментаторами Аристотеля.

Книга, даже если не говорить о ее бросающейся в глаза тенденциозности, была написана из рук вон плохо. Марта оказался не в состоянии достаточно тщательно подобрать аргументы, обычно приводимые в защиту положений, набивших оскомину школярам. Трактат изобиловал противоречиями и ошибками. А его содержание! Марта пренебрегал законами природы и с наглой самонадеянностью противопоставлял им все те же надоевшие цитаты. Естественно, что за сочинение Марты с радостью ухватились обскуранты и мракобесы, душители всего живого, смелого, нового.

На грубый выпад против Телезия Кампанелла не может не ответить. Он не оставит камня на камне от «Крепости Аристотеля»!

Он принялся за работу с огромным подъемом. Друзья доставали нужные книги, помогали советами, обсуждали написанное. В келье часто разгорались диспуты и произносились речи, далекие от христианского благочестия. Начальству стало известно, что Кампанелла все более настойчиво защищает учение Телезия. Приор неоднократно упрекал Кампанеллу за слишком оживленное общение с мирянами, с Авраамом и врачами, имеющими репутацию людей неблагонадежных и вольномыслящих. Томмазо пропускал мимо ушей все увещания. Он был слишком поглощен работой над своей первой книгой.

А за его спиной велись разговоры, предвещавшие мало хорошего. Фра Томмазо выходит победителем из всех споров и словно одержимый везде проповедует идеи козентинского философа? В этом нет ничего удивительного – в него вселился с помощью нечистой силы дух Телезия!

Приор пожаловался начальству. Дело принимало серьезный оборот. Пришлось вмешаться друзьям. Энергичный Муцио Камполонго, чтобы защитить Томмазо, был вынужден прибегнуть к своим обширным связям. Друзья советовали Кампанелле быть более осторожным. Он нетерпеливо отмахивался. Почему, отстаивая научную истину, он должен чего-то вечно опасаться?! Тогда ему рассказали историю, которая заставила его задуматься.

У Телезия было два любимых ученика – Берарди и Чикала. Они тоже не думали об осторожности и смело высказывали мысли, направленные против религии. Они недолго проходили на свободе. Архиепископ Козенцы приговорил их как еретиков к сожжению. В самый последний момент чудом удалось устроить осужденным побег. Марко Берарди бежал в горы и через некоторое время сделался вождем грозного отряда фуорушити, а Чикала благополучно добрался до Турции, принял мусульманство, поступил во флот и стал на море мстить испанцам и папистам.

Работа над книгой в защиту Телезия быстро продвигалась вперед. Ее главный тезис заключался в том, что природу следует объяснять, исходя не из априорных суждений старых авторитетов, а на основании ощущений, полученных в результате опыта. Из этой мысли родилось и название книги – «Философия, основанная на ощущениях».

В августе он закончил рукопись. Ему достаточно было семи месяцев, чтобы полностью опровергнуть сочинение, над которым Марта трудился целых семь лет. Кампанелла переживал радостное волнение. Весь во власти юношеского задора он закончил книгу предупреждением, что готов немедленно снова опровергнуть Марту, если тот еще раз осмелится выступить против Телезия.

«Философия, основанная на ощущениях» была горячо принята друзьями. У них не вызывало сомнений, что работу следует как можно быстрей напечатать. К сожалению, этого нельзя было сделать в Альтомонте. Кампанелла не колебался ни одной минуты: не для того он так упорно трудился все эти месяцы, чтобы трактат оставался в рукописи. Его долг перед учителем опубликовать эту книгу.

Он собрался ехать в Неаполь. Друзья напомнили ему, что новый акт непослушания может повести к тяжелым последствиям. Кампанелла вспылил: он и так уже по горло сыт монастырской жизнью и давно мечтает избавиться от нее. Если его не пустят, он уйдет без разрешения. Он не будет весь свой век сидеть в келье затерянного среди пустынных гор монастыря!

Приор наотрез отказался отпустить его: до тех пор, пока Кампанелла носит монашеское одеяние, он обязан свято соблюдать устав.

Монашеское одеяние? Он напялил его по глупости, когда был несовершеннолетним. Объяснение с настоятелем закончилось ссорой. Кампанелла сказал, что не останется больше в Альтомонте ни одного дня. Товарищи пытались его отговорить: если он бежит, его сочтут отступником и, поймав, посадят в тюрьму. Бежит? Кампанелла изменился в лице. Он не вор, чтобы тайно бежать. Он пойдет в Козенцу и открыто скажет, что считает себя свободным от монашеского обета.

Авраам вызвался его сопровождать. Их совместное появление в Козенце породило новую волну слухов. Фра Полистина был первым, кто донес начальству о преступных замыслах Кампанеллы. Настоятелю не пришлось долго ждать, пока донос подтвердится. Томмазо сам пришел к нему и объявил, что хочет снять с себя монашеский сан. Он мотивировал свое намерение тем, что был почти ребенком, когда принял посвящение. Разговор был очень бурным. Приор, уставши грозить Кампанелле вечными муками ада, воскликнул, что велит запереть его в тюрьму.

Неужели они воспрепятствуют ему уйти в Неаполь? Томмазо понял, что следует быть более хитрым. Он сделал вид, что согласился с приором. Но он и не думал отказываться от своих планов. Когда наступила ночь, они вместе с Авраамом ушли из Козенцы. Бегство Кампанеллы из монастыря вызвало невиданный скандал. Еврей-астролог, агент дьявола, соблазнил монаха!

Теперь все торопились свести с Кампанеллой личные счеты: и бездарные схоласты, которых он всегда побивал на диспутах, и злые завистники, терявшие сон от его блестящих успехов в науке, и лицемеры, которым так доставалось от его насмешек. Все они изощрялись в придумывании ядовитых, гнусных, злонамеренных слухов, рассчитанных на то, чтобы привлечь к нему внимание инквизиции.

Пройдет немного времени, и кое-кто из них даже станет уверять, что Кампанелла от природы был ограничен и до смешного туп. Он стал проявлять редкие способности только после того, как еврейский раввин, колдун и безбожник, провел у него в келье восемь дней и, заручившись согласием, продал его душу дьяволу.

Томмазо и Авраам малолюдными горными дорогами неуклонно шли по направлению к Неаполю. Но еще быстрее бежала молва.

Слухи сделали свое дело. Инквизиция заинтересовалась Кампанеллой.

Глава третья
Впервые в инквизиции

Был воскресный день, когда они пришли в Неаполь. Кампанелла впервые увидел такой большой город, и его радовало все: и высокие дома, и оживленные улицы, и множество книжных лавок, Около францисканского монастыря св. Марии он заметил толпу спешивших в церковь людей. Что они намерены там делать после окончания служб? Желающие приглашались принять участие в философском диспуте. Кампанелла затянул Авраама в церковь: они только послушают, о чем будут спорить монахи. Диспут был очень бурным. В конце концов оратор францисканец одолел своего противника. Все те же аргументы, с которыми Кампанелле приходилось так часто бороться. Разве среди присутствующих нет ни одного человека, способного дать должный отпор спесивому невежеству?! Авраам не успел удержать Томмазо, когда тот вскочил с места и ринулся на кафедру. Он разбил в пух и прах ложные доводы. Слушатели неистово приветствовали Кампанеллу. Братья-проповедники, узнав в нем по одежде доминиканца, радостно выражали свое одобрение. Когда диспут кончился, они окружили его тесным кольцом и хотели увести к себе в монастырь. Ему стоило большого труда избавиться от неожиданных почитателей. Авраам не находил слов от возмущения. Неужели он никогда не научится держать себя в руках и не ввязываться в каждый спор?! Если он будет на любом перекрестке разглагольствовать о своих идеях, его быстро заставят замолчать! Томмазо пытался оправдываться. Что же, так и проходить мимо, когда разные неучи затемняют людям рассудок?

Они остановились на постоялом дворе. Авраам отправился выяснять, кто из издателей согласится напечатать «Философию, основанную на ощущениях», а Кампанелла стал разыскивать Дионисия Понцио. Он нашел его в монастыре св. Екатерины и рассказал ему, что произошло в Калабрии. Дионисий горячо одобрил его поступок – у него самого не хватало смелости бежать из монастыря. Он жаловался на неприятности и проклинал начальство. Особенно допекал всех один из преподавателей – Марко Марчианизе. Его издевательствам не было конца. Тогда Дионисий от имени студентов-монахов написал жалобу папе, но она, как и следовало ожидать, ни к чему хорошему не привела. Жизнь стала совсем невыносимой. Тем более радует его встреча с Томмазо!

Несчастье свалилось неожиданно. Когда Кампанелла вернулся на постоялый двор, Авраама там не оказалось. Он напрасно ждал. Несколько дней спустя он узнал, что Авраама арестовали прямо на улице. Одни утверждали, что его схватили служители инквизиции, другие говорили, что его увели в тюрьму стражники вице-короля. По городу усиленно распространялись слухи, будто Авраам арестован как турецкий шпион.

Все попытки Кампанеллы разузнать что-нибудь определенное потерпели неудачу. Томмазо остался один в большом и незнакомом городе. Что делать? На что жить? Он не собирался идти ни в один из монастырей Неаполя – не для этого он бежал из Калабрии. Вот если бы ему повезло и он нашел издателя для своей книги, то, пока ее печатали, он работал бы корректором и получал соответствующее вознаграждение.

Он вспомнил, что его друзья в Альтомонте много говорили о семье дель Туфо, о Марио и его племяннике Джованни Джеронимо. Дионисий тоже отзывался о них с похвалой. По рассказам, они были страстными поклонниками Телезия. Последнее обстоятельство решило все. Кампанелла задумал обратиться к дель Туфо и показать им свою книгу.

Его приняли с большим радушием. Оказалось, что они давно слышали о нем. Много лет назад ему, тогда еще совсем мальчику, было ведено сочинить приветственную речь по случаю приезда в Сан-Джорджо нового сеньора – Джиакомо Милане. Томмазо написал прекрасные итальянские стихи. Они всем очень понравились. Донна Изабелла, жена Милане, послала эти стихи своим родственникам, дель Туфо, в Неаполь. И позже она неоднократно упоминала в письмах имя Кампанеллы. Он смело защищал Телезия, которого так ценили в доме дель Туфо, и уже только поэтому он мог рассчитывать на гостеприимство и помощь.

Когда дель Туфо прочли рукопись «Философии, основанной на ощущениях», они тут же заявили, что приложат все усилия для ее быстрейшего опубликования, и предложили ему поселиться у них.

Теперь у Кампанеллы было много свободного времени, прекрасная библиотека, заботливые покровители Они тоже не смогли ничего узнать об Аврааме, котором у Томмазо постоянно болела душа.

Вся атмосфера в доме дель Туфо благоприятствовала работе. По вечерам здесь собирались профессора университета, писатели, врачи, любители философии. Они жарко спорили о новых книгах и новых идеях. Постепенно Кампанелла познакомился с рядом выдающихся ученых Неаполя. Особенно близко сошелся он с братьями делла Порта и стал часто посещать их дом. Они жили на Пьяцца делла Карита, в красивом особняке, который внутри больше походил на музей или лабораторию, чем на апартаменты знатных вельмож. Все кругом было заставлено книгами, гербариями, коллекциями минералов, старинных монет, чучелами редких животных, какими-то замысловатыми приборами, колбами, тигелями. Трудно было назвать такую отрасль науки, которой бы здесь не интересовались. Старший из братьев, Джованни Винченцо, страстный собиратель античных древностей, был великим знатоком греческой и латинской словесности, философии, математики, ботаники, алхимии, медицины и астрологии. Другой брат, Джамбаттиста, сочетал в себе любовь к изящной литературе и драматургии с увлечением естественными науками. Огромное внимание уделял он оптике, конструировал подзорную трубу, наблюдал за движением звезд и писал работы по астрологии. Инквизиция следила за ним давно, и ему лишь с трудом удалось избежать ареста.

Джамбаттиста делла Порта, как и Телезий, отстаивал мысль о необходимости основывать всю науку на конкретном опыте. Свои многочисленные исследования по различным вопросам химии, оптики и механики он объединил в сочинение, которое называлось «Естественная магия». Порта утверждал, что, познавая человека, следует начинать не с рассуждений о его духе; первым делом необходимо изучить человеческое тело, а для этого надо, рассекая трупы, основательно ознакомиться со строением внутренних органов.

Братья делла Порта оказали на Кампанеллу большое влияние. Он еще углубленнее стал заниматься естественными науками, медициной и астрологией. Здесь он впервые услышал о Джордано Бруно. Джамбаттиста делла Порта, как и многие преподаватели университета, не забыл его необыкновенно яркой личности. Бруно отличался исключительной памятью, необъятными знаниями и гениальным умом. Доминиканец, как и Кампанелла, он еще юношей вступил в конфликт с церковью и вскоре бежал из монастыря. Спасаясь от преследований инквизиции, он уехал на север Италии, а потом за границу. Его независимый характер, резкие выпады против религии и нетерпимое отношение к схоластам причиняли ему и на чужбине уйму неприятностей. Он бесстрашно критиковал систему Птолемея. В своих философских сочинениях он развивал учение Коперника и доказывал множественность миров и бесконечность вселенной. Он писал памфлеты против папства. Бруно долгие годы скитался по различным странам Европы. Он жил в Швейцарии, Франции, Англии. Теперь, по слухам, он находился в Германии и в городе Франкфурте-на-Майне, крупнейшем центре книгопечатания и книготорговли, издавал свои произведения.

Томмазо много бродил по Неаполю. Огромный город поражал их своими резкими контрастами. Недалеко от нарядных площадей, украшенных роскошными дворцами, лежали узенькие и кривые улочки, где ютилась беднота. Одни погибали, надрываясь непосильной работой, а другие, уделом которых была праздность, пропадали от безделья и порождаемых им страстей. Богачи портили и развращали множество народа, держа его у себя в кабале, под гнетом нищеты и низкопоклонства. Целые кварталы, такие, как Берго ди Санто Антонио и Фундако дель Четранголо, были заселены проститутками. Босоногие девчонки ради куска хлеба должны были торговать на улице своим телом. Монахи толпами ломились в притоны. Аристократы и епископы по уши погрязли в чудовищном разврате. Город кишел убийцами и разбойниками.

Впечатления от жизни в Неаполе еще больше укрепили в Кампанелле убеждение, что великое неустройство, царящее в мире, имеет своей причиной частную собственность. Будущее государство, построенное на разумных началах, навсегда покончит с ней!

Он, как и прежде, набрасывался на сочинения, трактующие о различных формах государства. Англичанин Томас Мор, казненный Генрихом VIII, своей работой «Золотая книга, столь же полезная, как забавная, о наилучшем устройстве государства и о новом острове «Утопии» произвел на Кампанеллу большое впечатление. Его радовало, что замечательный английский мыслитель резко осуждал собственность: «…Где только есть частная собственность, где все мерят на деньги, там вряд ли когда-либо возможно правильное и успешное течение государственных дел».

В усиленных занятиях науками и работе над философскими сочинениями незаметно пролетел год. Зимой Кампанелла тяжело заболел. Острая форма ишиаса на несколько месяцев приковала его к постели. Он ни за что не хотел поддаваться недугу и продолжал писать трактат «О смысле вещей», который задумал давно, сразу же после диспута во францисканском монастыре.

Томмазо все еще не вставал, когда из типографии Орацио Сальвиано принесли ему оттиски первых листов «Философии, основанной на ощущениях». Он с увлечением принялся за корректуру, но довести ее до конца не смог. Непрерывно повторяющиеся приступы малярии отняли у него последние силы. Летом Кампанелле удалось побороть мучительную лихорадку. Врачи заявили, что только горячие источники Поццуоли и Аньяно избавят его от ишиаса. Снова пришел на помощь дель Туфо, он дал необходимые средства и послал Кампанеллу лечиться.

Когда Томмазо вернулся в Неаполь, печатание «Философии, основанной на ощущениях» было уже закончено и книга вышла в свет. Правда, Орацио Сальвиано «из-за отсутствия автора» проглядел много опечаток, но это не особенно печалило Кампанеллу. Главное, что теперь все ложные аргументы Марты, направленные против Телезия, были публично опровергнуты!

Книга Кампанеллы сразу привлекла к себе всеобщее внимание. Большинство студентов университета восприняли ее с ликованием. Они давно уже отказывались слушать лекции по философии, читаемые схоластами-богословами, и требовали, чтобы философию преподавали люди, хорошо знакомые с естественными науками и медициной. Церковники, поддерживаемые вице-королем, делали все возможное, чтобы отстранить врачей от чтения курса философии. В университете шла ожесточенная борьба.

Для всех почитателей Телезия появление книги Кампанеллы было настоящим праздником. Тем с большей ненавистью встретили ее церковные круги. Вскоре после выхода книги из печати типографию Орацио Сальвиано посетил человек, присланный Святой службой. Он очень интересовался оставшимися экземплярами и не скрыл досады, когда узнал что весь тираж распродан. Визит этот был плохим предзнаменованием и не на шутку обеспокоил друзей Кампанеллы. А Томмазо, стараясь наверстать время, упущенное из-за болезни, был так поглощен занятиями, что не придал ему никакого значения.

Ему не хватало обширной библиотеки дель Туфо, и он часто ходил в монастырь Сан-Доминико Маджоре, славившийся лучшим в Неаполе собранием книг и рукописей.

Кампанелла не знал в занятиях никакой меры. Жадность к книгам делала его очень нетерпеливым. Он нередко приходил в библиотеку еще до ее открытия и вынужден был ждать установленного часа.

Вот и сегодня он явился раньше времени. В маленьком вестибюле толпятся люди. Время тянется медленно. У входа на стене укреплена каменная плита с выбитым на ней латинским текстом. Томмазо от нечего делать читает надпись. Пий V запрещает кому бы то ни было брать и выносить книги без разрешения папы или по крайней мере генерала доминиканского ордена. Всем, кто дерзко осмелится нарушить этот приказ, папа грозит немедленным отлучением от церкви. Кампанелла возмущен. Он не может сдержаться. Громко, с явной насмешкой в голосе он восклицает:

– Как это так отлучают? Съедают, что ли?!

Кругом много людей. Одни делают вид, что не расслышали его слов, другие торопятся выйти. Никто не смеется. Все знают, что за такие речи инквизиция вправе потянуть к ответу не только острослова, но и его слушателей.

Вечером, вернувшись домой, Кампанелла рассказывает о происшедшем. Марио приходит в ужас. Сколько раз его предупреждали, чтобы он держал язык за зубами, если не хочет закончить жизнь в темнице или на костре!

Томмазо успокаивает друга, а сам невольно вспоминает учителя, старика Фиорентино, как тот, слушая его пылкие речи, сокрушенно качал головой: «Кампанелла, Кампанелла, ты плохо кончишь!..»

Страшные вести пришли из Рима: Авраам, которого он так долго и безуспешно разыскивал, был переправлен из Неаполя в Город св. Петра и там заживо сожжен как еретик на Кампо ди Фиоре. Слухи о «турецком шпионстве» астролога Авраама оказались простой уловкой инквизиторов.

Теперь бесполезно было до боли сжимать кулаки и проклинать палачей. Авраам был первым из друзей Кампанеллы, сожженных инквизицией. Казнь в Риме должна была бы явиться предупреждением ему самому. Не следует ли вернуться в монастырь, покаяться, смириться? Но он ни за что не хотел думать о возвращении. Мысли о казнях только усиливали в его сердце ненависть к палачам. Он никак не мог заставить себя скрывать свои истинные взгляды. Да и было уже поздно…

Его схватили в Сан-Доминико Маджоре, у входа в библиотеку, стражники апостолического нунция. В руках у них были короткие ружья, а поверх монашеских ряс – широкие черные плащи.

Когда Кампанеллу вели по улицам Неаполя, прохожие останавливались, замолкал смех, исчезали улыбки. Сегодня одетые в черное люди тащат на расправу инквизиторам молоденького доминиканца, а завтра кого? Может быть, вас? Навстречу Кампанелле попался знакомый, который тотчас сделал вид, что не узнал его, и поторопился скрыться в толпе.

Томмазо вели по Пьяцца делла Карита ко дворцу нунция[11].

Окна подвального этажа, выходившие в переулок, были затянуты решетками. Нового арестанта принял тюремщик Манат и отвел его в довольно сносную камеру с окном. Кампанелла хотел, чтобы его проводили к нунцию. Почему его схватили? Надзиратель усмехнулся его наивности. И ушел.

К нему никто не приходил, кроме тюремщика, два раза в сутки приносившего пищу. Его никто не вызывал на допросы, никто не объявил, за что он арестован. Его попросту забыли.

День шел за днем. Кампанелла настаивал, чтобы надзиратель напомнил нунцию о нем. Тот ничего не ответил. Кампанелла кричал, барабанил кулаками в дверь. Бесполезно! Когда в следующий раз Манат принес пищу, Кампанелла снова напустился на него со своими требованиями. Тюремщик удивленно пожал плечами и сказал:

– Куда ты так торопишься? У тебя очень хорошая камера.

В мучительных раздумьях и тревожном ожидании тянулись дни. Он ломал голову над тем, что послужило причиной ареста. Неужели фраза, брошенная в библиотеке? В вестибюле было так много народу…

Как вести себя? Церковь никому не прощала гордыни, но даже большой грешник, если он проявлял смирение, мог рассчитывать на снисходительность. Он часто думал о судьбе Авраама. Такой конец страшил каждого. Что же делать? Отрицать, что он насмехался над отлучением? Или каяться? Угодить на костер из-за такого пустяка? Он старался подавить в себе дух возмущения, боролся с отчаянием, пытался заставить себя быть смиренным.

Однажды, в середине дня, его совершенно неожиданно вызвали на допрос. За ним снова явились два стражника в черных плащах, но теперь без ружей, и повели его наверх, в одну из комнат, где проводились дознания. Он вошел и поздоровался с должной кротостью – скромный молодой монах в белой одежде доминиканца.

Трибунал орденской инквизиции был в полном составе. Кампанелла сразу узнал нунция. Никто из присутствующих не ответил на его приветствие. Стражники ушли. Члены церковного суда внимательно разглядывали арестанта. Кампанеллу поразили их лица, тупые и хитрые, жестокие и равнодушные. Да, люди именно с такими рожами пытают инакомыслящих и посылают их на костер! Они еще что-то будут говорить о книгах и упоминать о науке, когда и существуют они только для того, чтобы давить свободную мысль и уничтожать ее носителей. От смиренного настроения Кампанеллы не осталось и тени. Взор его загорается ненавистью и презрением.

– Откуда ты знаешь то, чему тебя никогда не учили? – внезапно, без всяких предисловий спрашивает нунций.

Один из членов суда с красной, испитой физиономией довольно ухмыляется. Кампанелла, вспыхнув» бросает в лицо судьям:

– Я больше сжег в светильниках масла, чем вы за свою жизнь выпили вина!

Он ждет, что раздадутся возмущенные крики, угрозы, брань. Но никто не нарушает молчания. Члены трибунала не спускают с Кампанеллы глаз. Потом нунций говорит, что гордыня – смертный грех и узник не должен новыми ее проявлениями пополнять длинный список своих преступлений. Он советует Кампанелле поразмыслить над своим прошлым и над ожидающей его участью. Дорога раскаяния всегда остается открытой, и святая церковь всегда поможет заблудшему обрести ее.

Кампанеллу водворяют в другую камеру, сырую, темную камеру без окон. Вечером тюремщик не приносит пищи: церковный суд больше всего заботится о том, чтобы помочь узнику стать на путь спасения.

Первое время Кампанелла не понимал серьезности своего положения. Но потом в памяти оживали все страхи, которые он слышал об инквизиции. Он думал о судьбе Авраама, и ему становилось ясно, какая смертельная угроза нависла над ним. Несколько недель его держали на хлебе и воде, и когда в следующий раз вызвали на допрос, то от слабости у него кружилась голова, и он был доволен, что стражники ведут его за руки.

Трибунал был в полном составе. Нунций встретил его тем же самым вопросом, что и раньше:

– Откуда ты знаешь то, чему тебя никогда не учили?

Кампанелла молчал. Его стали расспрашивать о фразе, сказанной в вестибюле библиотеки. Почему он так презрительно отозвался о церковном отлучении? Он попытался оправдываться, но вдруг заметил, что на столе перед нунцием лежит его книга «Философия, основанная на ощущениях». Кампанелла сразу понял: главной причиной ареста явилась не дерзкая фраза, а сочинение, где он защищал Телезия. Ему вспомнили все: и первый диспут в Козенце, и вольнодумство, и смелые речи в Никастро и Альтомонте, и увлечение Телезием, и непризнание церковных авторитетов. Кампанеллу поразило, с какой точностью они цитировали его высказывания, многие из которых он давно уже сам забыл, и с какими подробностями говорили о его пребывании в Сан-Джорджо и Неаполе. Они ставили ему в вину преступные сношения с Авраамом, уход из монастыря, жизнь в доме дель Туфо. Они требовали признаний, что его редкая ученость объясняется не талантом и трудолюбием, а общением с нечистой силой. Ему зачитали даже показания одного клирика, который утверждал, что фра Томмазо до встречи с еврейским чародеем был до смешного тупоумен. Кампанелла указал обвинителям на противоречивость их аргументов. Они говорят о его тупоумии и вместе с тем упрекают его за победу на диспуте в Козенце, происшедшем за три года до знакомства с Авраамом!

Ему напомнили, что он, обремененный столькими преступлениями, должен каяться, а не порочить показания истинно верующих католиков своими хитроумными увертками. Кампанелла понимал, насколько бессмысленно было бороться доводами разума с теми, кто упрятал его в тюрьму только за то, что он именно разуму и опыту отдавал во всем предпочтение.

Он не мог согласиться, когда называли Авраама, этого ученейшего человека, агентом дьявола! Он доказывал, что в занятиях Авраама, великого знатока астрологии и натуральной магии, не было ничего преступного. Нунций заставил его замолчать и прочел вслух официальный документ, из которого явствовало, что Авраам, осужденный за распространение ереси, был сожжен в Риме. Кампанеллу предупредили, что, защищая казненного еретика, он усугубляет тяжесть собственной вины. Подобные речи расцениваются как упорствование в преступных заблуждениях. Церковь милостива, но она отрубает члены, которые начинают загнивать!

Месяц за месяцем продолжаются допросы. Один папский нунций сменяется другим – за Джерманико Маласпина следует Асторджио Сампьетро, за Сампьетро – Альдобрандини, а Кампанелла все еще сидит в подвале, в темной камере без окон, которую называют «секретной». Его по-прежнему держат на тяжелом режиме, не дают прогулок, плохо кормят. Он часто болеет. От холода страшно обостряется ишиас, доставлявший ему столько страданий даже в прекрасном доме дель Туфо.

Инквизиторы не считают нужным прерывать расследования. С трудом отвечает он на одни и те же, из месяца в месяц повторяемые вопросы. Члены трибунала то и дело зачитывают подчеркнутые чернилами места из его книги в защиту Телезия и настаивают, чтобы он признал, что они не имеют ничего общего с церковным учением и граничат с ересью. Он должен был повсюду проповедовать взгляды Фомы Аквинского, а не Телезия!

Когда есть силы, он пытается спорить, ссылается на авторитеты, цитирует отцов церкви, а когда сил нет – а это с каждым днем становится все чаще, – молчит.

Он отрезан от всего мира. Он не знает, что творится в Неаполе, что происходит на соседней улице или даже в соседней камере. Рядом Пьяцца делла Карита, где находится гостеприимный дом братьев делла Порта с его коллекциями, книгами и замечательными людьми, влюбленными в науку. Накануне ареста он обещал им, что придет завтра. Отсюда рукой подать до их дома, но скольким суждено протечь месяцам, если не годам, пока он сможет преодолеть это расстояние?! Да и сможет ли вообще?

Прошла осень и зима, настала весна. Кампанелла знал об этом только по датам протоколов. В камере было все так же сыро и темно. Допросы стали более редкими. Но он не мог спокойно смотреть на ненавистные физиономии судей. Невежды, важно рассуждающие о науках! Варвары, сжигающие не только прекрасные книги, но и людей, их создавших! Он с тревогой ждал приговора. Неужели ему никогда больше не вернуться к своим рукописям, не побывать в Калабрии, не увидеть весны, не услышать женского голоса?

Внезапно пришло облегчение. Ему дали матрас, стали принимать передачи. Он не понимал причины таких перемен. По изменившемуся поведению Маната он решил, что дело не обошлось без вмешательства друзей. Самым радостным был день, когда ему позволили пользоваться книгами. Ему дали только библию. Он испытывал наслаждение от одного вида типографского шрифта. А когда ему разрешили иметь в камере бумагу и чернила, он почувствовал себя по-настоящему счастливым. Теперь целые дни он писал. Рукописи часто забирали на проверку и придирчиво вчитывались в каждую строчку. Из-за отсутствия книг работать было очень трудно. Его выручала прекрасная память. Он писал о философии Пифагора и Эмпедокла, о метафизике и ораторском искусстве – писал так, словно к его услугам была большая библиотека и горы выписок. Он задумал огромное сочинение, трактат «О вселенной», целую философскую энциклопедию, где были бы изложены основные принципы различных наук, и с необычайным упорством приступил к осуществлению своего замысла. Камера, в которой он теперь сидел, была полутемной, свечей не давали, от чрезмерного напряжения страшно воспалялись глаза.

28 августа 1592 года Кампанелле был объявлен приговор: в семидневный срок он обязан покинуть Неаполь и направиться на родину, в монастырь. На Кампанеллу были наложены различные церковные наказания. Ему было в категорической форме приказано везде и всегда придерживаться учений Фомы Аквинского и осуждать взгляды Телезия.

Кампанеллу целый год продержали в темном, сыром подвале, и все-таки, когда он, больной и начинавший слепнуть, был выпущен на свободу, считалось, что ему чертовски повезло. Его счастье, что им не занялась римская инквизиция, а все дело было решено внутри доминиканского ордена!

В доме дель Туфо Кампанеллу окружили самым тщательным уходом. Но задерживаться в Неаполе он не мог. Приговор был предельно ясен – он должен, не откладывая, возвращаться в Калабрию. Врачей очень беспокоило зрение Кампанеллы. Джамбаттиста делла Порта взялся его вылечить. Он приготовил какие-то чудодейственные капли, секрет которых был известен ему одному, и сам закапал их Томмазо в глаза.

Выйдя на свободу, Кампанелла узнал, что в то время, как он сидел в тюрьме, случилось непоправимое несчастье. В Венеции по доносу предателя был арестован Джордано Бруно, и теперь римская инквизиция пустила в ход все средства, чтобы заполучить его в свои руки.

От дель Туфо у Кампанеллы не было никаких тайн. Он признался, что ни за что на свете не отправится обратно в монастырь. Его не пугают ни угрозы, ни наказания. К прошлому возврата нет! Друзья не стали его отговаривать и предложили содействие. Марио находил, что ему следует поселиться где-нибудь в другом месте, подальше от Неаполя, и вызвался попросить у великого герцога Тосканы Фердинанда Медичи, чтобы Кампанелле разрешили преподавать в Пизанском университете. Дель Туфо был с великим герцогом на короткой ноге. Правда, в основе их близости лежали интересы, весьма далекие от философии; герцог был страстным любителем чистокровных лошадей, а Марио имел в Минервино прекрасный конный завод, знаменитый далеко за пределами Апулии. Он несколько раз посылал Фердинанду племенных жеребцов, а сам получал от него в подарок особый свежий сыр из молока буйволиц. Поэтому были все основания надеяться, что великий герцог окажет Кампанелле протекцию и поможет обосноваться в Пизе.

На седьмой день после того, как Кампанелла был освобожден из тюрьмы, в особняк дель Туфо пришел человек, присланный нунцием. Он поинтересовался, отбыл ли фра Томмазо в установленный срок. Ему ответили, что Кампанелла давно находится в пути.

Глава четвертая
Рим, Флоренция, Падуя

В конце сентября 1592 года Кампанелла приехал в Рим. Ему нельзя было здесь оставаться. Как только станет известно, что он осмелился нарушить предписание церковных властей и не пожелал возвратиться в Калабрию, его сразу же схватят. Он не мог даже позволить себе вдоволь насладиться достопримечательностями Вечного Города. На правом берегу Тибра, рядом с Ватиканским дворцом, словно предупреждение, высилась грозная громада Замка св. Ангела, где находилась одна из самых страшных тюрем инквизиции.

Кампанелла остановился в доме Лелио Орсини, родственника дель Туфо, с которым он познакомился в Неаполе. Орсини, принадлежавший к очень влиятельной в Риме семье, затратил немало усилий, чтобы помочь Томмазо, когда тот сидел в тюрьме. Любовь к Телезию Орсини привил его наставник Антонио Персио. Кампанелла много о нем слышал и рад был познакомиться с одним из самых верных учеников и последователей Телезия. Антонио Персио не боялся пропагандировать идеи учителя и бережно собирал все написанное им. Ему удалось издать в Венеции в 1590 году целый том сочинений Телезия, большая часть которых раньше никогда не публиковалась. Томмазо нашел в лице Персио не только единомышленника, но и друга.

Кампанелле не хотелось покидать гостеприимный дом Орсини. Здесь так чудесно было беседовать на темы о философии, слушать рассказы о Телезии, жадно листать книги, вышедшие за время, пока он сидел в подвале на Пьяцца делла Карита. Но Персио и Орсини в один голос убеждали его, что все-таки ему следует уехать в какой-нибудь другой город, где он будет в большей безопасности. Томмазо рассказал им о попытке Марио дель Туфо склонить великого герцога Тосканы, чтобы тот разрешил ему читать лекции в Пизанском университете. Они поддержали этот план. Лелио тут же сел писать рекомендательные письма. Было решено, что в ближайшие дни Кампанелла уедет во Флоренцию. Умудренный опытом Антонио предостерег молодого друга, чтобы тот, если хочет получить кафедру, не кричал бы везде, где нужно и не нужно, о своем несогласии с Аристотелем и не подчеркивал повсюду своей приверженности к Телезию. Время для подобных излияний было совершенно неподходящим, и тем более их не должен позволять себе Кампанелла. Многие видные богословы-квалификаторы, изучая разбиравшиеся в инквизиции дела, обратили внимание руководителей Святой службы на то разлагающее влияние, которое оказывали идеи Телезия на умы молодежи. С каждым днем обнаруживалось все большее число еретиков, выступавших против признанных церковью авторитетов и требовавших, чтобы в основу науки были положены не тексты священного писания, а человеческий опыт. По мнению квалификаторов, сочинения Телезия следовало включить в «Индекс запрещенных книг», и этот вопрос обсуждался теперь в высших церковных инстанциях. Друзья предупреждали Кампанеллу, чтобы тот был вдвойне осторожен. Когда они прощались, Антонио сказал, что если Кампанелле доведется побывать в Болонье, то пусть он разыщет его брата, Асканио Персио, который уже шесть лет как читает в университете греческую словесность.

Покидая Рим, Кампанелла увозил прекрасные воспоминания о днях, проведенных в доме Орсини. У него не было с собой ничего, кроме рукописей и нескольких книг, но когда он прижимал к груди подаренный ему том сочинений Телезия, то чувствовал себя крезом.

Во Флоренции благодаря рекомендательным письмам Марио дель Туфо и Лелио Орсини Кампанеллу встретили благосклонно. Великий герцог Фердинанд согласился дать ему аудиенцию. Он с любопытством разглядывал молодого доминиканца, о котором так много говорили. Герцог выслушал Кампанеллу и сделал вид, что заинтересовался его сочинениями. Томмазо, помня настойчивые наказы Лелио, предложил посвятить его высочеству свой трактат «О смысле вещей». Фердинанд не возражал.

Однако, когда Кампанелла прямо сказал о цели своего приезда и спросил, разрешат ли ему преподавать в университете и издавать свои сочинения, герцог отвечал уклончиво и неопределенно. Кампанелла понял, как ошибались его друзья, думая, что Фердинанд согласится ему покровительствовать. Прощаясь, он попросил позволения осмотреть дворцовую библиотеку, которая в его глазах была самой большой достопримечательностью Флоренции. Эту просьбу герцог удовлетворил. После аудиенции Кампанелле передали в виде подарка небольшую сумму денег. Фердинанда нельзя было назвать щедрым. За посвящение ученого труда он заплатил меньше, чем Кампанелла заработал бы у типографа, держа корректуру этого же трактата.

День шел за днем, а разрешения преподавать ему все еще не давали. Люди, которым герцог поручил заниматься этим, не особенно торопились. Повсюду собирая о Кампанелле сведения, они обратились с письмом и к генералу доминиканского ордена. Под предлогом необходимости перед печатанием трактата, посвящаемого герцогу, внимательно с ним ознакомиться, они попросили у Кампанеллы рукопись. Он ждал.

В середине октября его вызвали во дворец. Поездка во Флоренцию оправдала себя уже тем, что он повидал одно из богатейших книгохранилищ Италии. После осмотра библиотеки его пригласили на беседу. Он невольно вспомнил о трибунале, когда увидел, с каким рвением трое ученейших мужей – Баччио Валори, Ферранте Росси и известный флорентийский богослов отец Медичи, – принялись расспрашивать его. Они не только прекрасно знали рукопись трактата, но и самым внимательным образом прочли напечатанную в Неаполе «Философию, основанную на ощущениях». Их интересовали те же самые вопросы, что и членов трибунала, которые целый год продержали его в подвальных камерах. Нет, господа, все ваши уловки напрасны и вам не уличить Кампанеллу в опасном образе мыслей!

На первый взгляд казалось, что они обсуждали самые отвлеченные темы, которые не имели ничего общего ни с политикой герцога Фердинанда, ни с догмами католической церкви. Правда, им очень не терпелось узнать истинное отношение Кампанеллы к Аристотелю, но он, помня допросы в Неаполе, оставался благоразумным, хотя ему было очень трудно сдержать себя, когда они начали задевать Телезия. Томмазо не стал говорить о сочинениях философа из Козенцы, вопрос о внесении которых в «Индекс запрещенных книг» обсуждался в Риме. Зато он нарочно подчеркнул важное значение тех идей Телезия, которые не вызывали со стороны церкви никаких нареканий. Ученые мужи, беседовавшие с Кампанеллой, не могли не отдать должного исключительной широте его познаний. Но, восхищаясь его разнообразными дарованиями, они не преминули упрекнуть его в том, что он слишком мало ценит Аристотеля как одного из мудрецов, чьи мысли стали непоколебимым оплотом христианской философии.

Этот разговор убедил Кампанеллу, что ему нечего надеяться ни на кафедру в Пизанском университете, ни на возможность издать во Флоренции свои книги. Здесь господствовал такой же дух нетерпимости и изуверства, как в Неаполе и Риме! Здесь тоже не особенно жаловали людей, имеющих собственные мысли!

Он написал герцогу письмо, учтиво поблагодарил за оказанное внимание, восторженно отозвался о прекрасной библиотеке и объявил об отъезде.

На следующий день Кампанелла покинул Флоренцию. Он пробыл в столице Тосканы неполных три недели. Когда он уезжал, стояла золотая осень…

Позже на место, которого добивался Томмазо, великий герцог пригласил юриста Джакопо Антонио Марту, того самого Марту, чью книгу «Крепость Аристотеля против принципов Бернардино Телезия» блестяще опроверг Кампанелла. Для герцога благонадежность была во сто крат важнее ума и таланта.

Дорога на Венецию проходила через Болонью. Кампанелла не собирался надолго останавливаться в этом древнем, красновато-коричневом городе, лежащем среди покрытых виноградниками холмов. Но встреча с Асканио Персио, братом Антонио, заставила его задержаться. Профессор Болонского университета Персио познакомил Кампанеллу с несколькими интересными людьми, в том числе со знаменитым математиком Маджини. Томмазо много беседовал и с другими приятелями Персио – с Пьетро Руффо и его племянником Оттавио Лонго. Нередко разговоры заходили на опасные темы, и собеседники высказывали суждения, сильно отдающие ересью. Больше всех горячился Оттавио Лонго.

Не желая стеснять Персио, Кампанелла отказался от его гостеприимства. Комнатушка, в которой он остановился, была почти пустой, но он большего и не хотел: с ним были его рукописи и он мог спокойно работать.

К нему приходили несколько монахов-доминиканцев, они затевали ученые разговоры, восторгались его книгой, изъявляли самые добрые чувства. Кампанелла не ждал от них ничего плохого. Но однажды, когда он вернулся в свою комнату, он с ужасом обнаружил, что все его рукописи украдены. Он понял, что дело не обошлось без вмешательства Святой службы. Низкие душонки, подосланные комиссаром, инквизиции, надев на себя маску доброжелателей, подло воспользовались его непростительной доверчивостью и выкрали его бумаги. Все до последней строчки! Сейчас не время было предаваться ярости и возмущению. Надо было немедленно бежать. Бежать, пока не поздно.

Он постарался уехать из Болоньи незаметно, чтобы сбить со следа вездесущих агентов инквизиции.

В Падуе он ночевал в монастыре св. Августина. Обитель была переполнена бродячими монахами. В кельях стало тесно. Спать было негде. Хорошо еще, что какой-то добряк потеснился и уступил Кампанелле часть своего ложа.

Ночью в монастыре разразился страшнейший скандал. Монахи узнали, что в покоях приора остановился ненавистный всем генерал ордена доминиканцев. Проклятый лицемер и ханжа, он не давал никому жизни и везде пытался вводить свои строгости. Вчера он преследовал монахов за то, что они приводили к себе в кельи девиц, сегодня он запрещал ставить в монастырях комедии и напиваться допьяна, а завтра того и гляди он оставит монахам только молитвы и посты. А сам-то хорош! Он тратит на дорогих куртизанок церковные деньги и без умолку разглагольствует о пользе нравственности. Он требует, чтобы к обители даже близко не подпускали девчонок. Буйная монастырская братия не знала удержу. Генерал всем отчаянно насолил, и его решили отменно проучить. Воспользовавшись темнотой, толпа вломилась к нему в комнату. Генерал орал, будто его резали. Его никто не собирался убивать. Но над ним сотворили такое, что теперь повсюду – от Венеции до Мессины – монахи будут надрывать от злорадного хохота животы!

Вызванная стража не заставила себя долго ждать. Первым делом в монастыре стали хватать всех пришлых. Схватили и Кампанеллу. Начались допросы. Никто толком не знал, кто оскорбил генерала. Подозрения падали на тех, кто был в монастыре проездом. И надо же было ему оказаться здесь в ночь скандала!

Томмазо больше всего боялся, что если расследование затянется и о нем начнут наводить справки в других городах, то инквизиция разнюхает о его местонахождении. А это не сулило ему ничего хорошего. Но, к счастью, ему удалось быстро и легко доказать, что он всю ночь никуда не выходил из кельи. Его отпустили. Он нашел убежище в одном из густо населенных беднотой кварталов Падуи. Он стал скрываться под чужим именем и выдавать себя за студента-испанца.

Все города, в которых он побывал, имели свое неповторимое лицо. Однако на каждом из них лежал отпечаток великого неустройства. Кампанеллу всегда до глубины души возмущала вопиющая неразумность, господствующая повсюду. Да и разве там, где поклоняются золотому тельцу, может быть иначе? Невозделанными лежат тучные нивы, а в городах тысячам бедняков не хватает хлеба. Почти пустыми стоят просторные дворцы – в глиняных мазанках, лепящихся одна рядом с другой, нет места, чтобы положить на пол лишний тюфяк. Вокруг богача, подорвавшего здоровье кутежами и излишествами, вертятся десятки лекарей, а в то же самое время от недоедания и болезней умирают дети, которых никогда не посещал ни один врач. Гувернеры и учителя толпой ходят за каким-нибудь выродком-аристократом, а подавляющая масса народа остается безграмотной и вместо подписи ставит крест. Одни надрываются от непосильного труда, другие проводят жизнь в безделье, предаваясь порокам. Нет! В мире все должно быть иначе!

Мысли Томмазо о наилучшем устройстве человеческого общества постепенно становились все более отчетливыми и определенными. В государстве, построенном на разумных началах, все будет общим. Каждый человек будет трудиться в той области, которая в полной мере соответствует его способностям и талантам. Труд, испокон веков бывший бременем и проклятьем, станет приносить ощущение радости и счастья. Короткий рабочий день будет способствовать всестороннему развитию людей. Человек освободится от множества забот. Все необходимое – пищу, одежду, жилище – он получит от государства. Он будет иметь возможность постоянно совершенствовать свое образование, заниматься науками, спортом. А как изменятся отношения между людьми! Навсегда исчезнут вражда и ненависть, завистливость и злоба.

Детей будут любить не потому, что они наследники земельного надела или имущества, добытого с великим трудом. Никто не станет совершать преступлений, чтобы получить для сына выгодную должность или оставить ему состояние. Люди заживут единой и дружной семьей, где каждый человек будет называть сверстников братьями, а старших – отцами и матерями. Кампанелле доставляло огромное наслаждение подробно обдумывать все стороны жизни в будущей республике.

…В распоряжении всех будут палестры для занятия спортом, бассейны для плавания, помещения для занятий, прекрасные библиотеки. Врачи и хранители одежды обеспечат людей в срок платьем, плотным или легким, смотря по времени года. Отпадет необходимость тратить много времени на занятия домашним хозяйством. Почтенные пожилые люди будут наблюдать за общественными кухнями, за чистотой постелей, посуды, одежды, жилья, мастерских, кладовых. Они будут следить, хорошо ли выполняют свои обязанности юноши и девушки, прислуживающие за столом.

Он ясно представлял себе общие трапезы. Какое это будет чудесное зрелище! Длинные, красиво убранные столы. По одну сторону сидят женщины, по другую – мужчины. Во время еды юноша читает вслух какую-нибудь интересную книгу. Мальчики и девочки по очереди прислуживают старшим. За приготовлением пищи наблюдают врачи. Они составляют меню и заказывают поварам блюда на каждый день: что готовить старикам, что молодым и что для больных. Дети, особенно отличившиеся утром на лекциях, в ученых беседах или военных занятиях, в виде награды получают лучшие кушанья. По праздничным дням за столом под аккомпанемент лютни поются песни. Вечерами под колоннадами устраиваются танцы…

Кампанелла мечтал написать книгу об идеальной республике, где все будет общим. И это должна быть его лучшая книга!

В Падуе Кампанелла жил частными уроками и сильно нуждался. Ему жалко было тратить много времени на добывание денег, и он довольствовался самым малым. Все силы он отдавал работе. Он восстановил первую книгу трактата «О вселенной», украденную в Болонье, и написал девятнадцать следующих. Он закончил задуманное давно сочинение по фортификации, а из лекций по ораторскому искусству, которые читал состоятельным молодым людям, создал «Новую риторику».

Большинство работ Телезия, вошедших в книгу «Различные сочинения о природе» и опубликованных Антонио Персио, раньше никогда не издавались, и только теперь Кампанелла впервые познакомился с ними. Телезий полемизировал со сторонниками Галена, которые, пренебрегая опытом, основывали свои суждения на цитатах из сочинений пятнадцативековой древности.

Томмазо с удовольствием читал Телезия. Тем большее негодование вызвала в нем появившаяся в начале 1593 года книга Андреа Кьокко «Философские и медицинские исследования», в которой автор позволял себе резко нападать на Телезия за его критику Галена. Кьокко не руководствовался какими-нибудь новыми достижениями науки, для него непререкаемый авторитет Галена был выше всех данных, полученных в результате опыта. Он старался опровергнуть Телезия ссылками на античных философов и врачей. Пустое пережевывание одних и тех же цитат! Мертвая схоластика!

Кампанелла решил не оставлять без ответа книгу Кьокко. Он ни на минуту не забывал, что в Неаполе его выпустили из тюрьмы после приговора, где совершенно ясно подчеркивалось, что он обязан впредь во всех своих выступлениях и писаниях придерживаться учения Фомы Аквинского и осуждать Телезия. Опасаясь грядущих кар, подчиниться приговору? Нет, он считает своим долгом повсюду и всегда защищать Телезия от нападок схоластов! Он напишет книгу против Кьокко, чем бы это ему ни грозило! Из письма Антонио Персио, которому Кампанелла сообщил о своей работе, он узнал, что Персио, познакомившийся с Кьокко еще в Венеции, советовал тому воздержаться от критики Телезия и лучше употребить свой досуг на перевод греческих авторов. Но Кьокко, для которого Аристотель и Гален были глашатаями высшей мудрости, пренебрег советом Персио и опубликовал свой опус. Самонадеянный Кьокко не послушал предостережений умных людей – так пусть пеняет на себя! Кампанелла написал одну за другой четырнадцать глав книги, доказывая, что Кьокко руководствуется устарелыми догмами и ничего не хочет знать о том, как на самом деле происходит в человеческом организме кровообращение и какие причины влияют на деятельность сердца. Кампанелла разбил Кьокко по всем пунктам. Безумие, цепляясь за цитаты, мешать развитию науки! Каждая глава новой книги Кампанеллы была данью уважения к великому ученому из Козенцы.

Когда работа была закончена, Кампанелла не побоялся дать ей название, которое звучало прямым вызовом церковникам, – «Апология Телезия». Рукопись Кампанелла послал в Рим Антонно Персио.

В августе 1593 года возвратившийся из Флоренции преподаватель математики Падуанского университета разыскал Кампанеллу и передал ему письмо великого герцога. Надежда обосноваться в Тоскане окончательно рухнула! Преподавателя математики Фердинанд Медичи принимал куда более ласково, чем Кампанеллу. Его звали Галилео Галилей.

Особенно часто Кампанелла встречался с врачом Джамбаттиста Кларио. В прошлом лейб-медик австрийского эрцгерцога, занимавший видное положение при дворе, Кларио вел теперь скромный образ жизни и все свое время отдавал науке. Тесная дружба связала его с Кампанеллой. Нередко в их беседах принимал участие и Оттавио Лонго, приехавший из Болоньи. Они касались разнообразных тем: обсуждали философские вопросы и спорили о политике. Кампанелла говорил о необходимости объединить Италию и изгнать поработителей. Он высмеивал церковные порядки и читал написанные им недавно сатирические стихи о Христе. Кларио предупредил Лонго, которому очень понравились эти крамольные стихи, чтобы он остерегался декламировать их, где попало. Оттавио клялся, что будет осмотрителен.

В Падуе многие знали Джордано Бруно. Незадолго до ареста он прожил здесь целых три месяца. Теперь о его судьбе было известно только одно – обвиняемый в ереси, он сидел в тюрьме римской инквизиции: Венецианская республика в феврале 1593 года передала его Риму.

Однажды Кларио привел незнакомого человека и попросил, чтобы Кампанелла предоставил ему убежище. Незнакомца звали Антонио, в юности он был капуцином, но ушел из монастыря и бродил по Италии, призывая народ к неповиновению церкви. Слуги инквизиции бросили его в тюрьму. Ему удалось бежать. Сейчас он направлялся на родину, в Верону.

Антонио фанатически ненавидел церковь и, говоря о догмах христианства, высказывался весьма недвусмысленно. В присутствии Кларио и Лонго он с сарказмом разоблачал басню о Христе как искупителе грехов человечества.

Гость прожил у Кампанеллы несколько дней и потом благополучно выбрался из Падуи.

Кампанелла сидел над книгами, когда за ним пришли. Неужели орденское начальство прислало своих служителей, чтобы силой водворить его в монастырь? Люди в черных плащах были хорошо вооружены. Связав Кампанеллу, они набросились на его рукописи и книги. Сомнений не было: Святая служба!

Он попал в руки жестоких инквизиторов. Они требовали, чтобы он немедленно признался в ереси. Он делал вид, что не понимает, чего от него хотят.

Кампанелла терялся в догадках. Антонио выдал его? Он гнал прочь эту мысль. Кто же донес? Домохозяин или та соседка, которая любила вертеться у чужих дверей? Или его арест – последствие заключений богословов-квалификаторов о рукописях, украденных в Болонье? Неделя шла за неделей, допросы становились все тяжелей, а Кампанелла никак еще не уразумел, что явилось причиной его ареста.

Он внимательно прислушивался ко всему, что происходило в коридоре. Как-то раз до него донесся отчаянный крик. Он узнал голос Оттавио Лонго. Теперь он был почти уверен, что Кларио тоже арестован. Однажды Томмазо выцарапал на стене отхожего места греческими буквами, чтобы не поняли надзиратели, свое имя. На следующий день он нашел там несколько слов, написанных Кларио.

Инквизиторы, потеряв надежду заставить самого Кампанеллу сознаться, стали предъявлять ему обвинения. Сопоставляя их с вопросами, которые задавались ему и Кларио, он, наконец, понял, что случилось. Оттавио Лонго в компании своих приятелей прочел сатирическое стихотворение о Христе. Кто-то донес об этом инквизиции. Лонго схватили. В застенке его начали стращать пыточными инструментами. Он струсил и подтвердил, что действительно читал сонет, высмеивающий Христа. Оправдываясь, он назвал автором этого стихотворения Кампанеллу. Лонго подвергли пытке. На дыбе он рассказал все, что знал. Особенно подробно он говорил о беседе Кампанеллы и Кларио с беглым капуцином, который доказывал, что Христос не искупил грехов человечества.

Мало того, что Кампанелла сочинил еретическое стихотворение, он еще укрывал человека, преследуемого Святой службой, и беседовал с ним о вопросах веры! Инквизитор Падун отдал приказ об аресте Кампанеллы и Кларио. На беду, при обыске у Томмазо нашли запрещенную книгу по геомантии[12].

Обвинений была целая куча: приписываемое авторство книжки «О трех обманщиках», сатирическое стихотворение о Христе, связь с «иудействующим» еретиком и, наконец, чтение запрещенных сочинений. Кампанелла и Кларио упрямо отрицали свою вину. Но Оттавио Лонго, поддавшись на лживые обещания инквизиторов, портил все дело. Тяжесть обвинений росла с каждым днем. Спасти от приговора их мог только побег. Томмазо связался с одним из своих учеников. Антонио Бриччи был человеком исключительной храбрости. Вместе они разработали план дерзкий до безумия. Бриччи тайно передаст в тюрьму напильники и веревки. Кампанелла и Кларио темной ночью спустятся на тюремный двор. Одновременно с улицы Бриччи с группой товарищей совершит внезапный налет на стражу и овладеет воротами. Рядом в переулке беглецов будут ждать оседланные лошади. Наградой смельчакам будет свобода!

Сначала все шло хорошо. Томмазо и Джамбаттиста успели перепилить железные прутья. Дул сильный ветер со снегом, когда в кромешной темноте они спускались вниз по тонкой резавшей руки веревке. Как только пробило полночь, они услышали выстрелы и бросились к воротам. Бриччи, связав стражников, отодвигал засовы. К несчастью, рядом случайно оказался ночной патруль. Бриччи не успел распахнуть ворот, когда на него неожиданно напали солдаты. По всей тюрьме разнесся громкий сигнал тревоги. Побег!

Бриччи и его товарищам удалось скрыться, а Кампанеллу и Кларио, зверски избив ногами и древками алебард, солдаты оттащили в карцер. Свобода стала еще более далекой. Положение узников ухудшилось до крайности. Попытка побега неопровержимо доказывала, что все их уверения в невиновности были неискренними. Дело приобрело еще более серьезный оборот. Им занялись руководители Святой службы. По их приказанию Кампанелла, Кларио и Лонго, закованные в кандалы, были в январе 1594 года переправлены из Падуи в Рим.

Глава пятая
Замок Святого Ангела

Альберто Трагальоло, магистр теологии и генеральный комиссарий римской инквизиции проявлял по отношению к Кампанелле особенный интерес. Он не походил на грубых и невежественных инквизиторов Падуи. Опытный юрист прекрасно образованный богослов, Альберто Трагальоло занимался только теми делами, которые представляли для церкви наибольшую опасность. Он, как правило, вел сложные дела, связанные с посягательствами ученых еретиков на идеологические устои католицизма. Трагальоло не терпел грубой брани и, охотно прибегая к пыткам, всегда напоминал своим жертвам, что это делается для их собственного спасения.

Генеральный комиссарий терпеливо выслушал все что говорил Кампанелла, доказывая свою невиновность. Тот объяснил попытку побега отчаянием, вызванным нежеланием трибунала в Падуе отвергнуть показания клеветников и восстановить истину. Трагальоло не стал скрывать, что хорошо изучил документы неаполитанского процесса и множество других материалов. Улик против Кампанеллы с каждым днем становилось больше, однако он упрямо стоял на своем и все обвинения продолжал называть ложью. Комиссарий указывал на бесполезность отрицания очевидных фактов. Он, конечно, не читал книг, осужденных церковью?! На столе перед Трагальоло лежал трактат по геомантии, отобранный у Кампанеллы.

Другие обвинения были еще серьезней. Лонго, желая во что бы то ни стало спасти себя, продолжал уверять, что автором богохульного сонета был Томмазо. Старания Лонго оправдаться, сваливая всю вину на своих бывших товарищей, наталкивались на решительное противодействие Кампанеллы и Кларио. Они утверждали, что никогда не слышали, даже от Лонго, никаких сатирических стихов о Христе. Их настойчивость и единодушие ослабляли значение показаний Лонго. Когда они поняли, что Оттавио, выдавая друзей, думает только о собственном спасении, они нарочно уличили его в явной лжи и лицемерии. Велико же его раскаяние, если он по-прежнему хитрит и врет на каждом шагу! Кампанелла и Кларио прекрасно знали принцип инквизиционного судопроизводства: «Один свидетель – это еще не свидетель», – и постоянно называли Лонго клеветником.

Им было очень трудно бороться против всех уловок инквизиторов, потому что здесь, в Замке св. Ангела, Кампанелла и Кларио были помещены в одиночках и никак не могли наладить связи. Их, пытавшихся бежать из тюрьмы, держали на особо строгом режиме, закованными в цепи.

Он сидел в темной, вонючей камере, где вместо матраса на каменном полу валялась охапка прелой соломы. В Падуе солдаты, схватившие Кампанеллу у ворот, жестоко его избили и разорвали всю одежду. Теперь только жалкие лохмотья кое-как держались на плечах. Зима стояла суровая. В камере с вечно сырыми стенами было очень холодно.

Раз в сутки ему приносили жалкую порцию пищи. Он забыл, что значит свежий воздух и давным-давно не видел солнца. Инквизиторы выражали свое неподдельное удивление: зачем он своим упорством обрекает себя на долгие лишения? Глупцы! Что они могли у него отнять? Самодовольные и преуспевающие, они говорили о жизненных благах, а он, оборванный, грязный, ослабевший от длительного недоедания, чувствовал себя несравненно богаче их. Ему принадлежал целый огромный мир! И сознавать это было большим счастьем.

Узники сходили с ума от бесконечно долго тянущихся суток, а ему, запертому в одиночке, жалко было истраченных на сон часов. Его лишили бумаги и книг. Но разве кто-нибудь мог у него отнять высшее счастье – счастье мыслить?!

На ногах гремели кандалы, а цепь, которой он был прикован к стене, позволяла сделать по камере лишь считанные шаги. Но не было на свете таких оков, что могли отнять у него свободу духа! Он сгорал от внутреннего нетерпения. Ему все время казалось, что он еще почти ничего не сделал. Перед ним возникали важнейшие проблемы. Он верил в свое призвание: как колокол, возвестит он людям начало новой эры!

Мне – знатоку и мастеру – открыт
И новый век, и времена былые.

Он видел свою задачу не только в том, чтобы развить идею жизни общиной. Он должен заранее дать ответ на множество вопросов, которые появятся у людей, когда они, ликвидировав собственность, начнут на совершенно иных основах строить человеческое общество. Какой непочатый край работы! Какие грандиозные перспективы! Задачи, стоящие перед философами, врачами, педагогами, градостроителями, архитекторами, знатоками ремесел, агрономами и стратегами, в корне отличаются от тех, с которыми они сталкивались раньше. Жизнь общиной поломает многое, что существовало веками. Это скажется не только на облике городов или на одежде – родятся новые отношения между людьми, возникнет новое мировоззрение и новая мораль.

Он старался охватить все вопросы и не упустить ни одной из сторон будущей жизни общиной.

Неделя за неделей продолжалась тяжелая изнурительная борьба. В Риме Лонго тоже повторил свои показания о беглом капуцине и о еретических речах Кампанеллы и Кларио. Но опять не удавалось ничем подтвердить его показаний. Кларио божился, что он всю жизнь был образцовым христианином, а Кампанелла доказывал, что для него церковные порядки – идеал, который бы он с удовольствием распространил на весь мир. Оба они утверждали, что Лонго лжет: они никогда не встречали никакого беглого монаха и тем более не беседовали с ним о религии.

Все эти заверения чуть было не лопнули, когда однажды Трагальоло прочел Кампанелле донесение инквизитора Падуи о поимке еретика, бывшего капуцина Антонио, и приложенный акт опознания. Неужели и теперь Кампанелла будет утверждать, что он никогда не знал его? Кампанелла и не думал в чем-либо признаваться. Правда, положение стало угрожающим: защитительные речи Кампанеллы и Кларио, окажутся сплошной ложью, если Антонио, не выдержав пытки, расскажет о знакомстве с ними. Трагальоло говорил, что Антонио уже покаялся. Но Томмазо не поддавался на обман. Он был полон решимости по-прежнему все отрицать. Но что делать, если Антонио на самом деле признался?

Большую часть суток он сидел в полной темноте. Одиночка не имела окон. Заключенным разрешалось пользоваться светом с семи утра до четырех часов дня. Но надзиратели, выгадывая на всем, обходили даже это предписание. Как правило, лишь на время еды приносили они в камеру огарок свечи или коптящий фитилек на глиняном блюдечке масла. Едва узник успевал покончить со своей скудной порцией, как тюремщики тут же забирали свечу.

Томмазо старался не потерять счет времени, но нередко по датам протоколов он обнаруживал, что ошибся на день, а то и на два.

На допросы Кампанеллу водили по темным галереям. В застенке, где его ждал инквизитор, чуть шипя, горели факелы. Всю зиму Томмазо не видел солнца. Однажды весной его повели к Трагальоло другой дорогой.

Впервые за долгие месяцы перед ним открыли дверь, выходившую на тюремный двор. Солнце! Он зажмурил глаза. Какое это было счастье! Словно чья-то ласковая рука гладила щеки! Кампанелла жадно подставлял лицо теплым солнечным лучам…

Еще в юности, увлекаясь Телезием, он научился видеть в солнце вечный источник тепла и жизни. Солнцу должны поклоняться люди!

Он любил его всей душой. Он писал об этом стихи и был убежден, что для людей, отбросивших христианскую религию, именно солнце станет олицетворением всех сил природы.

И государство, где люди живут общиной, государство, которому принадлежит будущее, Кампанелла мысленно называл Солнечным государством, а его столицу – Городом Солнца.

Всю зиму его держали в темной, холодной и сырой камере. Его мучил ишиас. От кандалов на руках и ногах образовались незаживающие раны. Но, несмотря на все усердие инквизиторов, они так и не добились своего. Трагальоло не скрывал, что если бы Кампанелле и удалось опровергнуть все показания Лонго, в глазах Святой службы он бы по-прежнему оставался человеком крайне опасным. Инквизиция имела в своем распоряжении материалы, показывающие его истинное лицо. Когда Кампанеллу однажды ввели в комнату где проходили допросы, он увидел на столе у генерального комиссария рукописи, украденные у него в Болонье. Вот, оказывается, кто вдохновлял воров! Предчувствия его тогда не обманули. Он был уверен, что кража подстроена инквизицией.

Трагальоло не только внимательно изучил «Философию, основанную на ощущениях». Он, не жалея труда, тщательно разобрал все его заметки, выписки из книг, письма. Можно было оставить в стороне прошлое Кампанеллы – связь с еретиком Авраамом, бегство из монастыря, первую сочиненную в юношеской запальчивости книгу и расценивать их как грехи молодости, за которые он поплатился годом тюрьмы, отбытом в Неаполе. Но как повел он себя в дальнейшем? Он пренебрег приказанием орденского начальства и, вместо того чтобы вернуться в Калабрию, своевольно уехал на север и, скрываясь под чужим именем, продолжал жить вне монастыря. А главное, что он писал все это время? Извлек ли он урок из тех бед, которые свалились на его голову благодаря книге, направленной против Марты? Приговор, вынесенный в Неаполе, обязывал его придерживаться учений св. Фомы Аквинского и осуждать идеи Телезия. А что делал он? Рукописи, захваченные в Болонье, а также взятые при аресте в Падуе, давали яркое представление о его занятиях. Он восторгался безбожником Демокритом, читал запрещенные книги, увлекался оккультными науками. В трактате «О смысле вещей», который он восстанавливал в Падуе, он не только не отрекся от идей пресловутой «Философии, основанной на ощущениях», а развивал их дальше. Он должен был опровергать Телезия – он не сделал этого. Более того, когда Кьокко выступал с книжкой против Телезия, Кампанелла тут же набросился на Кьокко и написал «Апологию Телезия»!

Кампанелла оспаривал утверждения Трагальоло, уверял, что трактат «О смысле вещей» не имеет ничего общего с идеями Демокрита. Когда комиссарий предъявлял ему компрометирующие выписки, сделанные его собственной рукой, Кампанелла, не моргнув глазом, заявлял, что какой-то его недруг нарочно отрезал вторую половину листа, где было написано их опровержение. Трагальоло хотел заставить Кампанеллу согласиться, что многие его мысли, рассыпанные по различным рукописям, прямо противоречат идеям, защищаемым церковью. Но спорить с Кампанеллой и ему, опытному богослову, было очень трудно. Кампанелла умудрялся любому хоть сколько-нибудь порочащему высказыванию придать невинный смысл и истолковать его так, будто оно, напротив, написано в поддержку самым ортодоксальным взглядам.

Единственное в чем Кампанелла соглашался с генеральным комиссарием – это в том, что он действительно всегда высоко ценил Телезия и выступал в его защиту. Томмазо не отрекался от своего учителя. Но у Трагальоло не было оснований для торжества. Кампанелла, настаивая, что любовь к сочинениям Телезия не может считаться преступлением, формально был прав. Ни одна из книг козентинского философа до сих пор не была официально внесена в «Индекс». Кампанелла просил дать ему возможность писать и брался в короткий срок разбить всех врагов Телезия. Трагальоло понял, что никакими аргументами ему не удастся припереть Кампанеллу к стене. Напрасны были все ловушки – Томмазо ухитрялся вывернуться из самого тяжелого положения. Даже Трагальоло при всей своей учености смог в конечном итоге противопоставить разящим аргументам Кампанеллы только один старый, испытанный довод – пытку.

В представлениях Кампанеллы частная собственность была неразрывно связана с существованием семьи. Он думал, что собственность образуется и поддерживается тем, что люди имеют свои отдельные жилища, жен и детей. Ему казалось, что до тех пор, пока будет существовать семья, идеи философского образа жизни общиной осуществить будет трудно. Люди станут по-прежнему добиваться для своих детей богатства и почетного положения: одни ради этого будут грабить государство, чувствуя свою власть, а другие, которым недостает могущества, сделаются лицемерами и скрягами. Отсюда Кампанелла приходил к выводу, что брак и семья в той форме, в которой они существовали, должны быть уничтожены.

Он хотел продумать все до конца. Люди руководствуются опытом и данными науки, когда выводят лучшие породы домашних животных. Но разве здоровье детей не более важно, чем хорошие статьи лошади? Может ли государство, заботящееся о всеобщем благополучии, допустить, чтобы важнейшая область – деторождение – была бы предоставлена исключительно усмотрению отдельных лиц и в ней царствовала бы случайность? Рождение и воспитание ребенка – это не частное дело родителей. Государство заинтересовано, чтобы ребенок родился здоровым и правильно воспитывался, поэтому, заботясь о наилучшем потомстве, оно должно с помощью врачей и ученых-астрологов регламентировать отношения между мужчинами и женщинами. Дети должны родиться от родителей, которые по своим природным качествам наиболее подходят друг к другу. А не нанесет ли это вреда любви?

Любви? У людей появятся новые представления о любви и дружбе. Да и разве будет кто-нибудь мешать влюбленным поддерживать духовное общение? Они будут разговаривать и шутить, дарить друг другу венки из цветов или листьев, подносить стихи. Любовь будет скорее выражаться в дружбе, чем в пылком вожделении.

Следствие зашло в тупик. Веронец Антонио никаких разоблачений не сделал. Лонго продолжал оставаться единственным свидетелем. Надо было любыми средствами заставить основных обвиняемых подтвердить его показания.

3 мая 1594 года конгрегация Святой службы отдала распоряжение подвергнуть Кампанеллу и Кларио пытке. Последнее время Кампанелла тяжело болел, и Трагальоло надеялся, что он не вынесет мучений и признает свою вину. Палачам было приказано пытать еретиков самым лютым образом. Но, сколько палачи ни бились, все их старания остались безрезультатными. Кампанелла и Кларио продолжали запираться.

Ничто не могло поколебать уверенности Кампанеллы, что в конце концов идеи Города Солнца восторжествуют повсюду. Рано или поздно, но все человечество придет к жизни общиной. Он знал, что это осуществится только в результате ожесточенной борьбы. Богачи и тираны будут всеми силами стремиться сохранить свою собственность и свою власть. Одними проповедями, какими бы пылкими и убедительными они ни были, нельзя добиться торжества справедливости. Еще в юности, видя, как страдает родная земля от ига иноземцев, он мечтал о восстании. Силу можно победить только силой!

Он проявлял большой интерес к военному делу. Врага надо встретить во всеоружии! Он написал несколько сочинений по фортификации, тактике, кавалерийскому искусству.

Вынашивая идеи Города Солнца, он много думал о военном деле. Он не сомневался, что постепенно идеи жизни общиной победят по всей земле. Но это произойдет не сразу. Люди, на долю которых выпадет счастье быть первыми, столкнутся с многочисленными врагами. Поэтому те, кто нашел наилучшую форму государственного устройства, должны и в военном деле превосходить всех своих соседей. Будущее Города Солнца может быть обеспечено только в том случае, если Город станет неприступной твердыней, а его жители, как мужчины, так и женщины, будут в любую минуту готовы к отпору врагу.

Он чертил на полу планы укреплений, рассчитывал расстояния между стенами, искал наиболее выгодное расположение для башен и места для бомбард. Постепенно картина Города Солнца становилась все более целостной и законченной.

…Постройки Города составляют семь концентрических кругов или поясов. Каждый из них тем больше возвышается над остальными, чем ближе расположен к центру. Из одного круга в другой можно попасть по четырем мощеным улицам сквозь ворота, обращенные на четыре стороны света. Город построен с таким расчетом, что если бы неприятелю и удалось взять приступом первый круг, то для взятия второго ему бы пришлось употребить вдвое больше усилий, а для овладения третьим – еще более. Чем дальше продвигался бы враг, тем ему становилось бы труднее и труднее. Следовательно, тому, кто задумал взять этот город приступом, пришлось бы брать его семь раз. Но невозможно захватить и первый круг: настолько широк земляной вал и так укреплен он бастионами, башнями, бомбардами и рвами.

Все несут военную службу. Ежедневно проводятся военные упражнения и учения. Сами солярии – граждане Государства Солнца – никому не причиняют насилия, но немедленно вступают в бой, когда на них нападает неприятель. Благодаря хорошему вооружению, тщательно разработанной тактике и беспримерному героизму своих воинов они всегда выходят победителями. Все больше и больше распространяется их образ жизни на соседние страны. Город Солнца, процветающий и неприступный, служит примером для всех народов.

Мысль о новом побеге не оставляла Кампанеллу и в Риме, но режим в тюрьме был таким строгим, что не было никакой надежды на реальную возможность осуществить побег. Значит, следовало воспользоваться каким-то иным способом, чтобы вырваться на свободу. Кампанелла стал требовать, чтобы ему разрешили письменно изложить свои взгляды и тем самым доказать свою невиновность. Он вспомнил, что Кларио долгое время был главным врачом при австрийском дворе, и у него появилась мысль воспользоваться старыми связями друга. Эрцгерцогиня Мария слыла ревностной католичкой, и ее мнение имело значительный вес в глазах папы, тем более что она принадлежала к Габсбургам, чьи владения охватывали полсвета. Но как склонить эрцгерцогиню, чтобы она выступила в их защиту? Мария всегда осыпала милостями тех итальянцев, которые видели в испанском господстве благо Италии. Томмазо находил, что ложь – это военная хитрость и никогда не следует от нее отказываться, если она помогает в борьбе с могущественным противником.

Он решил написать для эрцгерцогини целый трактат, где будет доказывать, что итальянские князья должны строить свою политику на безусловном подчинении Испании и римскому папе. Кларио сопроводит этот опус письмом, в котором попросит Марию о заступничестве.

Кларио одобрил этот план, и Кампанелла быстро написал политический трактат под заглавием «Речи к итальянским князьям». Один из надзирателей в надежде на щедрое вознаграждение согласился переправить его вместе с письмом эрцгерцогине. Замысел удался. Мария тут же обратилась к Клименту VIII. В середине июля ее послание было получено в Риме. Несмотря на все расположение к эрцгерцогине, папа не счел возможным внять ее просьбе.

Через несколько дней, 21 июля, было решено снова подвергнуть Кампанеллу и Кларио пытке. На этот раз пытка была еще более долгой и мучительной. Трагальоло был поражен. Он никак не думал, что Кампанелла сможет вторично перенести страшнейшие мучения. С тех пор Трагальоло считал, что Кампанелла вообще «не боится пыток». Кларио тоже не отставал от него.

Теперь Кампанелла заявлял, что, перенеся пытки, он очистился от обвинений. Его пора уже освободить! Он обвинял Лонго в клевете и требовал вызова свидетелей, которые бы разоблачили Лонго как притворщика и лгуна. Инквизитор Болоньи допросил Асканио Персио и Пьетро Руффо, родного дядю Лонго. Оба они, с похвалой отозвавшись о Кампанелле, охарактеризовали Лонго как лицемера и богохульника. Тем самым его показания снова были сильно обесценены.

Мужество, проявленное Кампанеллой и Кларио во время пыток, оказало решающее влияние на исход процесса. После полутора лет, проведенных в тюрьмах Падуи и Рима, Джамбаттиста Кларио был приговорен к унизительному церковному покаянию и выпущен на свободу. Лонго был тоже освобожден. А в отношении Кампанеллы дело обстояло иначе. Несмотря на отсутствие каких-либо дополнительных материалов, было решено по-прежнему держать его в темнице. Вторая зима в тюрьме римской инквизиции тянулась особенно долго. Чем больше думал он о Городе Солнца, тем жарче становилось желание свободы. Он должен во что бы то ни стало вырваться на волю! Он продолжал уверять инквизиторов, что исповедует самые ортодоксальные взгляды, и в доказательство написал два трактата – «О христианской монархии» и «О правлении церкви».

14 марта 1595 года Кампанеллу привели в зал, где заседали руководители Святой службы. Ему объявили, что дело его близится к завершению и предложили представить в трибунал окончательную защиту.

Заросший и изможденный узник с желто-синим лицом и слезящимися от яркого света глазами стоял перед инквизиторами и упрямо твердил о своей невиновности. От одежды его остались одни лохмотья, ноги были обмотаны какими-то тряпками. Было приказано выдать ему что-нибудь из одежды и башмаки.

День этот запомнился Кампанелле на всю жизнь, но, разумеется, совсем по иной причине. На тюремном дворе он вдруг случайно лицом к лицу столкнулся со среднего роста арестантом, которого куда-то вели. Они никогда не видели друг друга. Скорее интуицией, чем по описаниям, Томмазо понял, что это Джордано Бруно.

– Здравствуй, Ноланец! – крикнул Кампанелла.

Бруно приветственно поднял руки, скованные кандалами. Надзиратели растащили арестантов в разные стороны.

Кампанелла не ограничился тем, что опроверг пункт за пунктом предъявленные ему обвинения. Используя медлительность квалификаторов, которым было поручено изучение работ Телезия, он счел своим долгом еще раз попытаться оградить учителя от нападок схоластов. Он написал «Защиту последователей Телезия от обвинений Святой службы» и приложил ее в качестве дополнения к собственной защите.

Кардиналы, заседавшие в трибунале, оказались в затруднительном положении. Оттавио Лонго – единственный свидетель обвинения – считался соучастником Кампанеллы и Кларио, к тому же его показания сильно пострадали в результате разоблачений, сделанных Асканио Персио и Пьетро Руффо. А сам Кампанелла дважды выдержал пытку и ни в чем не признался. Вынести суровый приговор, основываясь только на приверженности обвиняемого к Телезию, было невозможно: учение козентинского философа не было официально осуждено церковью. Но инквизиторы не хотели выпускать Кампанеллу.

Месяц шел за месяцем. Никаких новых материалов, усугубляющих вину Кампанеллы, найти не удавалось. Уже около двух лет его держали в тюрьме, а он по-прежнему оставался несломленным. В середине 1595 года казуисты из конгрегации Святой службы пришли к решению, которое их устраивало: было постановлено перевести Кампанеллу в один из римских монастырей, а дело его считать незаконченным и следствие продолжать.

Условия, созданные Кампанелле в монастыре св. Сабины, мало чем отличались от тюремных. За ним был установлен постоянный надзор, и всякая попытка побега была исключена. Правда, ему разрешали выходить в монастырский сад, сидеть на солнце, наслаждаться зеленью и ароматом травы. Он мог писать, но каждую строчку придирчиво проверяли строгие цензоры. Не проходило дня, чтобы в его келье тайно не устраивали обыск, когда он был во дворе или на богослужении. Кампанелла понимал, что инквизиция, окружив его соглядатаями и доносчиками, нарочно предоставила ему некоторую свободу, чтобы поймать его на неосторожно сказанном слове или на мысли, сгоряча доверенной бумаге. Теперь, когда сердце его и разум были полны идеями Государства Солнца, он, во что бы то ни стало, хотел снова очутиться на воле и поэтому был очень осторожен, избегал лишних разговоров, старательно соблюдал устав монастыря, не пропускал ни одной мессы.

Он писал, но писал совсем не то, что надеялись найти в его рукописях хитрецы из Святой службы. Из-под его пера не выходило ни одной строчки, которая могла бы уличить его в опасном образе мыслей. Он, напротив, проявлял себя ревностным христианином и воинствующим католиком.

Кампанелла сочинил «Диалог, направленный против лютеран, кальвинистов и прочих еретиков» и вместе с письмом послал его никому иному, как Альберто Трагальоло! Даже занимаясь вопросами стихосложения, физиологией, поэзией, философией или теорией кавалерийского искусства, он не забывал об инквизиции. Трактат «Поэтика» он посвятил кардиналу Сан-Джорджо родственнику папы и одному из руководителей Святой службы.

Несмотря на все старания Кампанеллы, дело его затягивалось до бесконечности. Хотя и не было найдено никаких новых улик, судьи с приговором не торопились. После двухлетнего заключения в тюрьмах Падуи и Рима он провел еще целых полтора года в монастыре св. Сабины. Только в декабре 1596 года трибунал огласил решение: Кампанеллу объявили «сильно заподозренным в ереси» и приговорили к отречению.

Выхода не было. Человек, не соглашающийся отречься от ереси, в которой его подозревали, считался «формальным еретиком», подлежал выдаче светским властям и сожжению заживо. Томмазо не колебался. Пусть он на словах и отречется от любой ереси, от ереси «иудействующих» или какой-либо другой, на деле он ни на йоту не изменит своим убеждениям! Он исполнит гнусный и унизительный обряд только ради того, чтобы, получив свободу, продолжать борьбу. Он верил, что дождется того дня, когда восставший народ сторицею воздаст инквизиторам и палачам за все их злодеяния.

В пасмурное и холодное декабрьское утро Кампанеллу привели в церковь св. Марии-над-Минервой. Он был одет в санбенито – позорное рубище еретика с намалеванной на нем половиной андреевского креста. На шее висел кусок дроковой веревки, голова была увенчана дурацким картонным колпачком, а в руках он держал свечу из зеленого воска.

Его заставили стать на колени, произнести обычную формулу отречения от ереси и скрепить ее своей подписью. Вслед за этим в соответствии с заведенной процедурой от него потребовали изъявить согласие быть подвергнутым самому суровому обращению в случае, если он вновь будет привлечен к суду инквизиции.

Кампанеллу освободили с обязательством никуда не уезжать из Рима. Слежка за ним не прекращалась. Он был очень осторожен и не давал никакого повода для доносов. Тем не менее, на воле ему суждено было оставаться недолго. Через два месяца после освобождения его снова арестовали.

Неужели нашлись свидетели, подтвердившие прежние обвинения? Или, не выдержав пыток, признался веронец Антонио?

Долгие месяцы ему ничего не удавалось узнать. Допросы почему-то касались главным образом далекого прошлого, жизни в Калабрии, его знакомых, друзей, земляков. Кто из них арестован? Возможно, какой-нибудь близкий друг изнывает где-то рядом, в этой же башне, отделенный несколькими камерами?

Вся весна и лето прошли в мучительных допросах. От него требовали признаний в том, что десять лет тому назад, еще в Калабрии, он проповедовал ересь и общался с фуорушити. Кампанелла все отрицал. Мало ли чего не болтали злые языки после его бегства из монастыря! Только осенью, когда ему предъявили показания Шипионе Престиначе, он понял, что произошло. Он был освобожден, а инквизиция продолжала повсюду собирать о нем сведения. Как раз в эту пору испанским властям посчастливилось, наконец, поймать Престиначе. Во время пыток он назвал нескольких сообщников и вспомнил о давнишних разговорах с Кампанеллой. Его показаниями занялась инквизиция. Епископ Сквиллаче допросил целый ряд лиц, но никто не подтвердил, что слышал из уст Кампанеллы ересь. Престиначе оставался тоже единственным свидетелем.

Инквизиторы, возобновляя следствие, рассчитывали, что смогут ловко сыграть на имени Престиначе и: заставят самого Кампанеллу признаться. Это была единственная возможность использовать историю с плененным фуорушити. Тем более, что он, как только пришел в себя, сразу же отрекся от показаний, сделанных в минуту слабости, и 17 февраля – еще до нового ареста Кампанеллы – был обезглавлен в Неаполе.

Томмазо не дал себя запутать. Очередная затея инквизиторов благодаря его выдержке провалилась. Никакими существенными подробностями пополнить дело Кампанеллы так и не удалось.

В декабре 1597 года, продержав Кампанеллу в тюрьме еще десять месяцев, его освободили с предписанием вернуться в Калабрию. Кампанелла покинул Рим без всякого сожаления. Вид Замка св. Ангела будил в нем слишком тяжелые воспоминания.

Глава шестая
Заговор

По дороге в Калабрию Кампанелла почти четыре месяца провел в Неаполе. Ему казалось, что недовольство испанцами достигло предела. Достаточно одной искры, и взрыв народного гнева потрясет до основания все Неаполитанское королевство.

Чего же он медлит? Известия, приходившие из Калабрии, еще больше разжигали его нетерпение. В конце июля он не выдержал, неожиданно объявил, что уезжает, и побежал в порт узнать о ближайшем корабле, плывущем на юг.

Кампанелла возвращался на родину с горячим желанием бороться. Хватит вынашивать идеи и составлять дерзкие проекты. Если он не осуществит своих замыслов теперь, то не сделает этого никогда. Неужели, если еще раз инквизиция приберет его к рукам, чтобы отправить на костер, ему поставят в вину лишь недозволенные мысли и смелые планы?

Родные берега заставили его сердце биться сильнее. Почти десять лет он не был в этих краях. Такой ли он найдет Калабрию, как мечтает? И как его, «сильно заподозренного в ереси», встретят старые друзья? Его неприятно поразило, что на пристани толклись испанские солдаты.

Знакомые места совсем не изменились: та же страшная бедность, крестьяне, надрывающиеся на полях, жалкие лачуги, худая скотина, запущенные виноградники. Приближаясь к Никастро, он уже издали заметил колокольню монастыря, с которым было столько связано.

На главной площади, неподалеку от ратуши, торчала виселица. Рядом с облепленным мухами телом стоял стражник. С каких это пор здесь так развелось воровство, что власти вынуждены опасаться злодеев, похищающих трупы?

В монастыре Благовещенья Кампанелла встретил сразу нескольких друзей. Пиццони никак не мог побороть волнения, а Пьетро Понцио долго не хотел выпускать его из своих объятий. Послушник побежал за настоятелем. У Кампанеллы невольно вырвался крик удивления: Дионисий!

Как все они выросли и возмужали! Расспросам не было конца. Томмазо неохотно говорил о пережитом, зато внимательно слушал рассказы о положений в Калабрии. Пьетро Понцио и Пиццони перебивали друг друга.

Жизнь была тяжелой и беспокойной. Народ задыхался от нищеты и налогов. Испанцы поддерживали свое господство жесточайшим террором; Они не могли обеспечить в стране порядка. Редкий день проходил без убийств, казней, облав. Повсюду шла борьба за власть. Каждый крупный землевладелец мнил себя всесильным владыкой. В городах бесконечно враждовали различные партии, даже между церковью и испанскими чиновниками не прекращались раздоры. Епископы всеми средствами старались расширить свое могущество и увеличить доходы. Их безмерные притязания наталкивались на сопротивление вице-короля. Тогда они пускали в ход отлучение от церкви. Страшась небесных кар, одни чиновники не осмеливались выполнять приказов правительства, если они хоть в какой-то степени ущемляли церковные интересы, а другие, напротив, открыто применяли силу.

К чему только не приводил страх перед отлучением и боязнь нарушить неприкосновенность духовных лиц! Хитрые попы знали, как играть на суевериях. В Никастро монахи повздорили со слугою испанца-капитана. Слугу посадили, но монахам показалось этого мало. Они ворвались в тюрьму, схватили своего недруга и, затащив в церковь, зверски избили палками. А в это время капитан стоял у дверей и не осмеливался войти.

Другой раз, в Роджиано, солдаты, преследуя разбойников, окружили их в каком-то доме. Монахи, родственники попавших в беду бандитов, со святыми дарами и рясами вошли в дом, набросили им на плечи священнические одежды и на глазах у оторопевших солдат увели в церковь.

Во время раздоров между светскими и духовными властями много говорилось о престиже церкви и о ее неотъемлемых правах судить клириков, а на самом деле в основе конфликта лежала ненасытная жадность попов к земле, недвижимости, деньгам. Светский суд не имел права разбирать дела духовных лиц. Пользуясь этим, епископы готовы были за приличное вознаграждение объявить любого негодяя клириком и спасти его от тюрьмы или казни. Каких только это не вызывало злоупотреблений! Епископ Сквиллаче взял под свою защиту знаменитого своими преступлениями Колелла Буа, объявив его бродячим монахом.

Епископ Джераче, угрожая судьям немедленным отлучением, потребовал выдачи конокрада под предлогом, что обвиняемый двенадцать лет назад носил тонзуру. А епископ Катанцаро за хорошую мзду спрятал в монастыре женщину, убившую жену своего любовника, и вскоре позволил ей безнаказанно скрыться. Церковные власти шли на любые ухищрения, чтобы помочь тем, кто не жалел для них денег. Они не дали наказать человека, похищавшего девушек, ссылаясь на то, что его арест в нарушение обычая произошел сразу же после пасхи. Таковы были пастыри, которые пеклись единственно о том, чтобы поосновательней стричь свою паству. Они спорили с испанцами за каждый грош, но, ненавидя их, действовали с ними заодно.

Дионисий подробно рассказывал о своей жизни. Радостного было мало. Жестокая борьба за прибыльные церковные должности не оставила и его в стороне. Служители церкви мало чем отличаются от разбойников, когда, околотивши партии, рвутся к доходным должностям.

Так и прошли все эти годы: в бессмысленных распрях, в долгих тяжбах, в препирательствах с начальством. Чем он мог похвалиться? Способности к наукам, которые он проявлял, будучи студентом, казалось, заглохли. У него не было времени для серьезных занятий. Зато он отличался редким красноречием. Когда он с амвона произносил свои проповеди, церковь всегда была полна народу. Он делал с аудиторией что хотел и, как хороший актер, мог в нужный момент разрыдаться. Однажды, выступая с проповедью в женском монастыре, он привел монахинь в исступление, а потом еще притворно упал в обморок. Ему нечего повторять Кампанелле, что он всегда тяготился сутаной и не по собственной воле выбрал профессию. Да, его буйный характер доставляет ему много неприятностей. У него слишком часто чешутся руки, когда он видит ненавистные рожи ленивых, тучных монахов! Единственно, что радует его, так это любовь, с которой относятся к нему простые люди. Это, разумеется, происходит не только потому, что он не дерет с них три шкуры за справляемые требы. Он знает их нужды и, когда они обращаются к нему за помощью, никогда не отделывается утешениями. Он старается помочь беднякам, дает деньги, семена, одалживает волов.

И это все? Разве люди не могут ждать от Дионисия Понцио большего? Кампанелла не спускал с друга испытующего взгляда. Неужели Дионисий так и растратит свою бьющую через край энергию на драки с монахами-тунеядцами и на эффектные проповеди, заставляющие женщин впадать в истерику? Неужели он забыл о возвышенных мечтах юности? Правда, с тех пор пролетело целых двенадцать лет.

Дионисий помрачнел. В келье стало совсем тихо. Смеркалось. Томмазо пылко схватил его за руку: кому еще думать о родной Италии, как не ее сыновьям?!

Томмазо разбудил необычный шум: крики, выстрелы, стук лошадиных копыт. Потом все смолкло. Через некоторое время он услышал в коридоре Дионисия, говорившего вполголоса. Открыли соседнюю дверь. Он не успел еще заснуть, когда в ворота монастыря кто-то настойчиво забарабанил. Стук продолжался долго. Наконец на дворе появился Дионисий, поправлявший войлочный плащ, одетый прямо на белье. Кампанелла видел из окна, как, стоя в воротах, он разговаривал с испанцем офицером. Тот чего-то упорно требовал, Дионисий недоуменно разводил руками.

Утром, спускаясь завтракать, Кампанелла заметил в соседней келье, которая накануне была пуста, двух незнакомых людей. На столе лежали отстегнутые шпаги, у стены стояла пара аркебузов.

В трапезной только и говорили о ночном происшествии. Какие-то смельчаки, несмотря на охрану, украли с главной площади тела казненных фуорушити. Солдаты бросились за ними в погоню. Тогда от группы отделились два храбреца, чтобы задержать преследователей. Завязалась перестрелка. Пока испанцы дожидались подкреплений, удалось скрыться и этим двоим. Облава ничего не дала. Они словно в воду канули.

Дионисий, сидя на своем месте, как ни в чем не бывало продолжал есть.

На следующую ночь он спустился в конюшню, сам оседлал лошадей. Незнакомцы исчезли так же незаметно, как и появились.

Радостное волнение охватило Кампанеллу. Оказывается, приор монастыря Благовещенья интересовался не только жирными каплунами и красивыми прихожанками!

Они объяснились начистоту. Голос Дионисия дрожал от гнева. Положение в Калабрии с каждым годом становилось все напряженнее. Народ ненавидел иноземных поработителей. Испанцы искали поддержки среди крупных землевладельцев. Они смотрели сквозь пальцы на чинимые ими злоупотребления. Те сгоняли крестьян с земли, захватывали общинные выгоны. Крестьяне уходили в горы, объединялись в отряды, мстили помещикам, жгли усадьбы, нападали на гарнизоны. Вице-королю приходилось каждый год увеличивать численность расквартированных в Калабрии войск и снаряжать все новые и новые карательные экспедиции против партизан. Они стоили огромных средств. Новых налогов не хватало, чтобы задушить сопротивление народа. Изо дня в день росло число скрывающихся от властей. Многие из них тоже присоединялись к партизанам. В стране ни на минуту не прекращалась борьба с угнетателями. Некоторые из фуорушити прятались в монастырях. Случалось, что даже епископы, враждуя с испанцами из-за доходов, старались заручиться поддержкой партизан.

Кампанелла перебил Дионисия:

– Неужели все клирики, помогающие фуорушити, делают это лишь в надежде использовать их в корыстных целях?

– Я не епископ Милето, – вспыхнул Дионисий, – который кормит в своих монастырях многих фуорушити, чтобы всегда иметь наготове людей, согласных идти за него в огонь и воду! Я помогаю партизанам, потому что я итальянец!

Кампанелла посвятил Дионисия в свои планы. Как долго калабрийцы будут мириться с бедственным положением родины? Давно уже настала пора подняться на борьбу с иноземцами. Надо подготовить восстание и сбросить испанское иго. Дионисий не спорил. Да, об этом они мечтали еще в юности. Но сделало ли время их замыслы более реальными? Пусть им и удастся изгнать испанцев, а дальше что? На места испанских господ придут итальянские. Во дворце вице-короля обоснуется какой-нибудь герцог. Имеет ли смысл начинать борьбу, чтобы заменить одних угнетателей другими?

– Заменить? – Кампанелла сделал решительный жест. – Не заменить, а покончить с ними раз и навсегда! Надо провозгласить республику и установить совершенно новые порядки. Калабрия должна стать идеальным государством – республикой равноправных и свободных людей, живущих общиной!

Они проговорили всю ночь. Кампанелла рассказал Дионисию о Городе Солнца. Разве не стоит отдать все силы, чтобы создать государство, где все будет общим?! Могут ли быть у человека более высокие цели?

Дионисий загорелся.

– Ради этого стоит бороться! Он знает многих партизан. У него есть связи даже с теми, что действуют на юге, в районе Реджо.

Они долго взвешивали соотношение сил. Одних партизанских отрядов, разумеется, недостаточно, чтобы разбить испанские гарнизоны. Надо поднять крестьян и ремесленников, городскую бедноту. Надо объединить всех недовольных испанским владычеством и не пренебрегать ни одним вооруженным человеком, которого можно выставить против врагов. Не всех следует посвящать в конечную цель восстания: мысль об уничтожении собственности сразу отпугнет знатных калабрийцев, чьи отряды могут быть очень полезны в борьбе с испанцами. Но где еще взять союзников? Трезвые расчеты подтачивали восторженный энтузиазм. Ведь заговорщикам, как широко ни был бы организован заговор, придется столкнуться с силами всей Испанской монархии, охватывающей полсвета. Выгнать гарнизоны – это еще не значит добиться победы. На место каждого изгнанного солдата армада испанского короля легко доставит несколько других. И кто на море помешает ей? Не имея флота, очень трудно бороться с испанцами. На что рассчитывать? На фелюги рыбаков? Если бы можно было использовать помощь кого-нибудь из заклятых врагов Испании. Но как? Франция далеко, Нидерланды еще дальше. Отказаться от борьбы? Кампанелла ни за что не хотел смириться с мыслью, что все его сокровенные желания лишь беспочвенная фантазия, которую никогда не удастся осуществить.

С Пиццони, несмотря на старую дружбу, Кампанелла по-настоящему сблизился не сразу. На долю Пиццони выпало столько неприятностей из-за его острого языка и вольнодумства, что теперь, найдя тихое пристанище в Никастро, он не спешил обсуждать щекотливые темы с человеком, недавно вырвавшимся из когтей инквизиции. Они избегали говорить о политике. Целыми днями Пиццони сидел, обложившись книгами. Весной предстоял капитул доминиканцев, и он собирался выступить там с докладом о наилучшем государственном устройстве.

Их первые беседы носили сугубо отвлеченный характер. Томмазо показал прекрасную осведомленность в вопросах, связанных с различными формами правления. Он не ограничился разбором старых теорий, а изложил собственную точку зрения на идеальное государство. Его доводы и страстность, с которой он их защищал, привели Пиццони в. восхищение. Конечно, предлагаемый Кампанеллой образ жизни, является разумнейшим и наилучшим! Однако как далеко до осуществления этих прекрасных идей!

Жизнь общиной представлялась Пиццони чем-то очень далеким. А Томмазо говорил о ней как о завтрашнем дне. Можно ли приблизить это счастливое время? Он не стал скрывать от Пиццони своих намерений. Перед тем как насаждать новое, следует разрушить старое. Чтобы восторжествовали идеи справедливости, надо уничтожить строй насилия и угнетения.

Пиццони всем сердцем поддержал идею восстания. Но его терзали те же сомнения, что и Кампанеллу. Хватит ли у самих калабрийцев сил, чтобы прогнать с родной земли солдат могучей Испанской монархии? И где взять союзников?

В сентябре 1598 года у берегов Калабрии внезапно появился турецкий флот. Вице-король не имел боевых кораблей, которые могли бы дать туркам серьезный отпор, и те чувствовали себя хозяевами положения. Они возвращались почти каждый год, грабили побережье, уводили в плен людей, разрушали церкви. На этот раз они пришли с особенно большими силами. Тревога охватила правителей Неаполитанского королевства. Где будет нанесен удар? Они боялись не только грабежей. Местное население относилось к туркам не хуже, чем к испанцам. Многие лишь ждали случая, чтобы бежать в Турцию от невыносимых притеснений. В Мессине был издан приказ, запрещавший горожанам под страхом виселицы покидать город.

Намерения турок были неясны. Флотилия, пренебрегая бурной погодой, вошла в пролив Сан-Джованни. Не задумали ли они захватить город? Но на кораблях не было заметно никаких приготовлений к атаке. Командующий флотом Синан Басса Чикала, даровав свободу невольнику-христианину, направил его с письмом к вице-королю. Содержание этого письма вызвало при дворе удивление. Синан Басса просил разрешения повидаться с матерью, жившей в Мессине. Он обещал не предпринимать никаких враждебных действий и соглашался на время дать в заложники сына. Мог ли вице-король отказать ему в этой просьбе, когда на турецких кораблях стояли превосходные пушки?

Специальная лодка вывезла мать Бассы Чикалы в море. Свидание продолжалось несколько часов. Турецкий командующий не видел мать много лет. Он был преданным сыном. Когда плачущая Лукреция спускалась с корабля, ее провожатые с трудом несли кучу подарков и две тысячи золотых цехинов. Басса Чикала, верный слову, после свидания с матерью приказал своим пятидесяти галерам сняться с якоря.

Об этой истории говорила вся Калабрия. Басса Чикала? Это имя заставило Кампанеллу вздрогнуть. Чикала? Турок с фамилией итальянца? Кем он был? Никто точно не знал подробностей его необыкновенной биографии. Но одно было несомненно: Синан Басса, или Шипионе Чикала, родился в Мессине. Здесь до сих пор жила его мать, его братья и сестры. В юности он попал в Турцию. Как это случилось? Одни уверяли, что он вместе с отцом был захвачен в плен, другие – что он бежал в Турцию по собственной воле. В те годы это не было единичным случаем. Лозунг «Турки лучше папистов!» был популярен и на юге Италии, где поработители-испанцы вместе с церковью жестоко угнетали народ. По сравнению с испанским режимом даже Турция казалась страною свободы. В Константинополе осела масса выходцев из южной Италии. Они основали там свою колонию и назвали ее «Новой Калабрией».

При турецком дворе, в армии и флоте было много калабрийцев, неаполитанцев и корсиканцев, принявших мусульманство.

Кампанелла старался разузнать о Чикале все, что только мог. Чикала отличался редкой смелостью и был прекрасным солдатом. Он начал свою головокружительную карьеру во время войны с персами. Из него вышел замечательный военачальник. На море он сражался с таким же успехом, как и на суше. Он все выше поднимался по лестнице чинов и, наконец, стал командующим флотом.

Кампанелла вспомнил историю, которую слышал лет десять тому назад. У Телезия было два любимых ученика, чьи дерзкие речи привлекли внимание инквизиции. Их запрятали в тюрьму. Архиепископ Козенцы приговорил их как еретиков к сожжению. В самый последний момент перед казнью им посчастливилось бежать. Один из них ушел в горы и со временем стал знаменитым вождем фуорушити, а другой перебрался в Турцию, принял мусульманство, поступил во флот и, прославившись своими ратными подвигами, сделался военачальником. Первого звали Берарди, второго – Чикала…

Никто не мог Кампанелле с уверенностью сказать, был ли в прошлом командующий турецким флотом учеником Телезия, чудом спасшимся от костра инквизиции. Но вероятно ли такое совпадение, когда совпадают не только фамилии, но и судьбы?

Эпизод с Чикалой натолкнул Кампанеллу на мысль искать союзников в Турции. Кому, как не мессинцу Чикале, заклятому врагу испанцев и церкви, могущественному военачальнику, во флоте которого служит масса беглых калабрийцев, прийти на помощь восставшим землякам? Выход был найден. Если Чикала согласится на союз с заговорщиками, то победа будет обеспечена. Господствующий на море турецкий флот не допустит в Калабрию подкреплений, и испанские гарнизоны будут уничтожены! Дионисий и Пиццони горячо поддержали этот план.

Внешне фра Томмазо производил впечатление спокойного и набожного человека. Даже самый придирчивый наблюдатель не мог бы заметить ничего, что заставило бы усомниться в искренности покаяний, принесенных по требованию инквизиции. Он прилежно исполнял обязанности, которые налагал на него сан священника, служил мессы, исповедовал верующих. А когда получил разрешение, охотно стал выступать с проповедями на евангельские темы.

Из Никастро он вместе с Пиццони и его другом Лаврианой переселился в Стило. Здесь Кампанелла с радостью встретил многих своих давних друзей, в том числе Пьетро Престеру и Доминико Петроло.

Весь городок приходил слушать Кампанеллу. На кафедре он преображался: куда девалась его обычная сдержанность!

Никто не оставался равнодушным к его речам. Даже известные с детства евангельские притчи звучали как-то необычно. Фразы, ставшие в устах полуграмотных попов избитыми, приобретали новый смысл. Он говорил о равенстве людей, о человеческом братстве и гневно обличал стяжательство собственников. Он читал отрывки из Апокалипсиса[13] и так говорил о будущем золотом веке, что слушатели верили в близкое наступление счастливейшей поры человечества.

Он вел очень скромный образ жизни. Начальство ни в чем не могло упрекнуть его. В Рим, в конгрегацию Святой службы, которая неустанно продолжала наблюдать за Кампанеллой, «сильно заподозренным в ереси», шли из Калабрии хорошие отзывы.

Постоянно притворяться было нелегко, но необходимо. Маскировка – это военная хитрость, и нет полководца, который от нее откажется!

Вначале он действовал особенно осторожно, тщательно проверял людей, с которыми общался. Но постепенно круг его слушателей расширился. Теперь это были не только его товарищи-монахи. Временами вокруг него было больше мирян, чем клириков.

Он читал лекции по философии. Все, кому доводилось его слушать, поражались его знаниям и его умению доходчиво объяснять самые сложные вещи. Но еще большее впечатление, чем лекции, производили на друзей беседы Кампанеллы. В узком кругу он откровенно высказывал свои мысли. Он знал, как тяжело будет освободить Калабрию от иноземцев и добиться победы восстания. Но еще трудней было сделать, чтобы ближайшие хотя бы сподвижники прониклись новыми идеями.

Жизнь была затянута страшнейшей паутиной предрассудков. Все представления были поставлены вверх ногами. Те же самые люди, которые не боялись ничего на свете, трепетали при одной мысли угодить в ад. Они могли совершать гнуснейшие преступления и презирать любые наказания, но страшились отлучения от церкви. Самый низкий разврат и противоестественные пороки уживались бок о бок с верой в спасительную силу причастия. Насаждаемые веками религиозные догмы лишали людей способности здраво мыслить. Зачастую слов боялись больше, чем дел. Мало кто строго соблюдал посты и полностью воздерживался от скоромной пищи в запрещенные дни. На это смотрели сквозь пальцы. Но стоило человеку сказать, что мясо можно есть в любой день, как его сразу же объявляли опаснейшим еретиком. Церковь делала вид, что не замечает ужасающего разврата, царящего среди духовенства, но самым жестоким образом карала людей, которые выступали против безбрачия клириков. Монах, обесчестивший девушку, мог остаться безнаказанным, но беда тому, кто, например, осмелился бы во всеуслышание заявить, что плотское общение с женщиной само по себе не является грехом. Такого еретика тут же тащили в инквизицию. Церковь никогда не прощала речей, направленных против ее догматов – тех столпов, на которых зиждилось все ее мирское могущество.

Кампанелла прекрасно понимал, что проповедуемый им философский образ жизни общиной люди смогут понять только тогда, когда полностью отрешатся от предрассудков и обретут способность мыслить разумно. Поэтому в своих беседах он всеми силами старался помочь человеку отбросить гнет ложных представлений и открытыми глазами взглянуть на окружающий мир. Не зная усталости, он боролся с заблуждениями.

Невежество сразить я в мир пришел!

Он убеждал, доказывал, терпеливо растолковывал людям истину.

Общество до тех пор не избавится от разъедающих его язв, пока люди будут продолжать слепо верить в догматы, придуманные властолюбивыми и жадными до наживы жрецами. Не религиозными предписаниями должны руководствоваться люди, а твердыми данными науки, основанной на тщательнейшем изучении природы.

Кампанелла беспощадно бичует церковников.

Христианские догмы служат им для защиты вопиющей несправедливости, когда один наслаждается всеми благами жизни, а другой умирает от голода. Ссылки на религию и на Бога – это сети, которыми своекорыстные люди опутывают народ, чтобы держать его в подчинении!

В дни поста он демонстративно ест мясо. Грех? Он говорит, что если человек здоров, то мясо не вредит, его можно потреблять всегда. Окружающие недоумевают: ведь испокон веков церковью запрещено по определенным дням вкушать скоромную пищу.

– А кто установил эти предписания? – спрашивает Кампанелла. – Церковь. А из кого состоит церковь? Из папы, кардиналов, прелатов и прочих клириков. А кто такие папы и кардиналы? Люди! – Томмазо смеется: – Я ведь тоже человек!

Он доказывает, что все законы, предписания, запреты, в том числе и религиозные догмы, – все это дело рук человеческих. Люди создают законы и могут их отменить. Истинно лишь то, что соответствует разуму и природе. Поэтому само понятие о грехе должно быть в корне изменено.

– А как же быть с плотским грехом? – опрашивают Кампанеллу монахи. – Неужто в общении с женщиной нет ничего греховного?

Он говорит о великой мудрости природы, где все целесообразно и закономерно. Каждая часть человеческого тела выполняет свое определенное назначение. Так зачем же лицемерно осуждать то, что необходимо для воспроизведения жизни на земле и соответствует велению природы?! Он гневно клеймит гнусное ханжество церковников, которые, рассуждая о грехе, морочат верующим голову, а сами предаются дикому распутству.

– Перед составлением новых законов, – заявляет Кампанелла, – обязательно следует изучить нравы и обычаи различных народов, чтобы взять у каждого из них то лучшее, чем он славится. Многое можно позаимствовать и у мусульман. Только надо освободиться от нелепостей в верованиях, которые делают людей рабами.

Он говорит так убедительно и так горячо, что никто из слушателей не сомневается: Кампанелла именно тот человек, которому предначертано свыше стать великим законодателем и осчастливить людей новыми законами, лучшими, чем все существующие до сих пор.

Джованни Грегорио Престиначе, родственник Шипионе, обезглавленного испанцами, был одним из первых, кого Кампанелла и Дионисий посвятили в свои планы. Престиначе очень хорошо знал многих злейших противников испанского режима и поддерживал с ними связь. Его советы и помощь оказались очень ценными.

Два знатных рода – Контестабиле и Карнсвале – издавна враждовали в Стило. Длившаяся годами кровная месть стоила обоим семьям многочисленных жертв. Враги, опасаясь друг друга, должны были постоянно держать при себе вооруженных людей. Во главе партии Контестабиле стоял Маркантонио, а партию Карневале возглавлял один из их родственников – Маврицио ди Ринальди.

И Маркантонио и Маврицио, оба фуорушити, питали по отношению к испанцам лютую ненависть. Несмотря на молодость, они были очень опытны в военном деле и имели в своем распоряжении большие отряды. Их участие в заговоре могло принести огромную пользу. Нужно было положить конец бессмысленной вражде и привлечь их на свою сторону. Решили, что сблизиться с Маркантонио попытается сам Томмазо, используя знакомство с его братом Джулио Контестабиле, который называл себя учеником Кампанеллы.

Джулио не скрывал от Томмазо своих взглядов. Единственная страсть наполняет его сердце – ненависть к испанцам! Еще юношей поклялся он отомстить за то, что они бросили в тюрьму его отца. Он Готов принять участие в любом предприятии, если оно причинит им вред. Он не может жить в Калабрии, когда там хозяйничают иноземцы. Джулио признался, что уже много раз собирался бежать в Турцию и до сих пор не сделал этого только потому, что не хотел покидать родины, не удовлетворив чувства мести.

Беседы с людьми, которых Кампанелла знал еще недостаточно хорошо, он начинал с разговоров, что Калабрию в ближайшее время ждут великие потрясения. Он ссылался на пророчества св. Екатерины и св. Бригитты, толковал Апокалипсис, напоминал о чудесных знамениях, наблюдавшихся в природе, и объяснял предсказания вещих астрологов. Наступающий 1600 год должен быть годом величайших перемен. Разве число «16» не складывается из двух священных чисел – «9» и «7»? Встретить этот год люди должны во всеоружии, чтобы не восторжествовали силы зла!

Маркантонио Контестабиле и его друзья, Франческо и Каччья, слушали Кампанеллу с затаенным дыханием. Недаром говорят по всей Калабрии, что фра Томмазо великий человек!

Постепенно суждения Кампанеллы становились все острее, выводы решительней. Как не быть переменам, когда вокруг творятся такие беззакония и родную землю топчут проклятые испанцы!

Его речи о многострадальной родине, раздираемой усобицами, легко находили доступ к сердцу каждого слушателя. Он говорил, что бедствия Италии происходят от ее раздробленности. Итальянские князья не стремятся к единству, они только и думают, как бы съесть друг друга. А это лишь на руку врагам! Томмазо всегда находит меткое словцо, образное сравнение, сочную народную поговорку. В то время как князья враждуют между собой, недругам Италии легко завоевать всю страну: «Пока сражались лягушка с мышью, прилетел коршун и проглотил обоих!»

Каждый человек, любящий родину, должен больше всего желать освобождения и объединения Италии. Поэтому следует положить конец усобицам, раздорам, кровной мести.

Страстное красноречие Кампанеллы делает чудеса. Маркантонио Контестабиле, посвященный в планы восстания, заявил, что мечтает отдать свои силы борьбе за свободу отчизны. Кампанелла тут же потребовал, чтобы Контестабиле прекратили всякую вражду с Карневале. Маркантонио после недолгих колебаний пообещал восстановить мир.

В конце мая в Стило приехал Дионисий. Он побывал во многих городах и селениях, виделся с разными людьми. Обстановка в Калабрии была очень накаленной, и Дионисий соглашался с Томмазо, что настала пора переходить от слов к действиям и начинать активную подготовку восстания.

Необходимо было заручиться согласием Чикалы оказать землякам помощь. Его родственники, жившие в Мессине, поддерживали с Константинополем тайные сношения. При их посредничестве можно было отправить письмо Чикале. Но первым делом здесь, в Стило, нужно было помирить Контестабиле с Карневале и склонить к участию в заговоре Маврицио ди Ринальди.

Маврицио очень понравился Кампанелле. Мужественный и честный, он всегда смотрел прямо в глаза собеседнику. Ему не было еще и двадцати семи лет, а испанцы уже давно безуспешно пытались его захватить. Он считал делом чести помогать всем преследуемым и гонимым. Когда его двоюродный брат вместе со своей любовницей выдали испанцам нескольких фуорушити, Маврицио нашел, что только смерть искупит предательство, и заколол их кинжалом. Он скрывался в горах и мог в случае необходимости быстро собрать большой отряд готовых на все смельчаков.

Первый разговор Кампанеллы с Маврицио ди Ринальди происходил в присутствии Дионисия и Престиначе. Маврицио слышал о проповедуемых Кампанеллой переменах. Если Калабрии предстоят неминуемые потрясения, то как должны встретить их люди? Кампанелла начал издалека. Он сказал, что в ожидании перемен следует объединиться в вооруженные отряды, чтобы, когда пробьет час, действовать решительно и энергично. Он пытался сыграть на честолюбии Маврицио, воспевал военные доблести и ссылался на пример прославленных кондотьеров. Чтобы стать великим, надо иметь многочисленных сторонников. Эти речи мало трогали Маврицио. Томмазо заговорил о другом. Он привел несколько текстов из священного писания, где восхвалялась сила, противоборствующая несправедливости. Гневом дышали его слова, когда он говорил о беззастенчивом угнетении, которому подвергают иноземцы Калабрию. Желая содрать с населения новые налоги, они опять затеяли перепись. Кампанелла дал волю своему возмущению:

– Души людей считают, как рогатый окот, точь-в-точь как было во времена царя Давида, вздумавшего произвести перепись и тем оскорбившего бога, который, однако, покарал за это не правителя, а народ, подчинившийся такому обложению!

По тому, как Ринальди воспринимал его слова, Томмазо понял, что следует откровенно рассказать ему о замышляемом восстании. И он не ошибся. Маврицио, недолго думая, воскликнул, что согласен выступить хоть сегодня. Однако он высказал сомнение, где достать деньги, необходимые для приобретения оружия. Кампанелла уверил его, что ряд очень влиятельных людей окажут заговорщикам материальную поддержку. Кроме того, крупные суммы можно будет захватить в Кастель д'Арена. Восстание начнется с выступления в Катанцаро. Там у Дионисия Понцио много друзей, и он берется все подготовить. Маврицио всем сердцем был за восстание!

Тогда Кампанелла сказал ему, что заговор увенчается успехом только в том случае, если все калабрийцы будут единодушны и прекратят взаимные распри. Маврицио не стал возражать.

Два давнишних врага, Маркантонио Контестабиле и Маврицио ди Ринальди, протянули друг другу руки. Томмазо добился большой удачи!

Глубокая религиозность, которой отличался Маврицио, вызывала у Кампанеллы опасения. Дионисий часто позволял себе выпады против религии, но они всегда вызывали искреннее недовольство Ринальди. Он охотно ходил в церковь и подолгу молился. Это усложняло все дело. Маврицио переоценивал силы, которые Калабрия могла выставить против испанцев, и даже не задумывался над тем, чтобы искать союзников среди врагов короля Филиппа. Как убедить Маврицио, ревностного христианина, в необходимости союза с турками, с «неверными»?

В одном из разговоров Престиначе упомянул, что в республике, созданной после победы восстания, собственность будет уничтожена и люди заживут общиной. Кампанелла тоже это подтвердил. Он стал рассказывать, какой чудесной станет жизнь, когда все будет общим. Маврицио слушал с большим интересом. Но когда Кампанелла заговорил о религии, Маврицио выразил удивление. Почему он называет Иисуса человеком? Разве он не верит, что Христос был Сыном Божьим? И почему он утверждает, что необходимо создать для народа новые книги, а старые, латинские, следует сжечь? Маврицио всполошился: Кампанелла, как видно, имеет в виду богослужебные книги и покушается на священное писание. Нет, этого нельзя делать! Маврицио так прямо и заявил, что не имеет ничего против республики и жизни общиной, но решительно осуждает любые нападки на веру. Не касайтесь религии!

Кампанелла, уверил Маврицио, что речь идет не об отказе от христианства, а только о необходимости искоренить существующие в церкви злоупотребления. Томмазо принялся исподволь воздействовать на Маврицио. Тот с рвением защищал догматы веры, но не спорил, когда ему указывали на пороки и разложение духовенства. Однажды Кампанелла нарочно затеял разговор о постах и сказал, что папа и кардиналы сами не блюдут предписаний и не воздерживаются от скоромной пищи. Маврицио согласился. Он всей душой ненавидел лицемеров.

Примирение Контестабиле и Карневале имело важные последствия. Сторонники обеих соперничавших партий объединились. Они привлекали к участию в заговоре своих родственников и знакомых. С каждым днем росло число людей, готовых с оружием в руках выступить против испанцев. Кампанелла был очень доволен ходом событий. Теперь надо было, не откладывая, договориться с Чикалой. Казалось, сама судьба им благоприятствовала. По городу разнесся слух, что рыбаки встретили недалеко от берега турецкие галеры. Томмазо, Дионисий и Маврицио отправились к морю. Галеры были очень хорошо видны. Какая прекрасная возможность установить связь с Чикалой! Стоит только взять лодку и под предлогом переговоров о выкупе захваченных в плен земляков отправиться к туркам. Дионисий принялся горячо убеждать Маврицио, что для успешного исхода восстания совершенно необходимо вступить в союз с турками. Использовать неверных против христиан? Ринальди не согласился. Споры ни к чему не привели. Турецкие галеры окрылись за горизонтом. Неожиданно представившийся случай послать Чикале письмо был упущен из-за фанатического упрямства Маврицио!

Дальше медлить было нельзя. Кампанелла предложил Дионисию поехать в Мессину, чтобы через родственников Чикалы свяваться с Константинополем.

Убедить Маврицио в необходимости союза с Чикалой было очень трудно. Сказать, что командующий турецким флотом был в юности приговорен инквизицией к сожжению? Нет, для Маврицио ди Ринальди осужденный церковью еретик страшнее любого турка.

Кампанелла действовал осмотрительно. Он часто заводил речь о том, что у турок, как и у каждого народа, есть много хороших обычаев. Маврицио не возражал. Но этого было мало. Как преодолеть его упорное нежелание вступать в сношения с «неверными»?

Томмазо все-таки нашел выход. Он рассказал Маврицио об одном знаменитом астрологе, который предсказал, что в самое ближайшее время Османская империя распадется на две части. Одна из них останется мусульманской, другая примет христианство. Если турки согласятся прийти на помощь калабрийцам, то это лишний раз докажет, что они скоро станут христианами.

В конце концов Кампанелла уломал Маврицио. Турки так турки – лишь бы сбросить испанское иго!

Томмазо открыл ему, что несколько дней назад Дионисий отправился в Мессину. Маврицио не надо было долго объяснять, какие военные преимущества таит в себе союз с турками. Сильный флот Чикалы лишит испанцев возможности подвозить подкрепления отрядам, блокированным в Калабрии.

Маврицио сгорал от нетерпения. Может, ему самому связаться с турками, не дожидаясь, пока где-то в Мессине это сделает Дионисий? Он очень обрадовался, когда в начале июня увидел в море паруса турецких кораблей. Что искали они у берегов Калабрии? Явились для переговоров о выкупе пленников или проводили разведку перед новым пиратским набегом? Вспомнив предложенную Дионисием хитрость, он достал лодку. Он хочет выяснить, сколько денег потребуют турки за четверых томящихся в неволе земляков!

На головной галере его встретил старый Амурат Раис, приближенный Чикалы Он обещал передать Чикале предложение калабрийцев и уверил Маврицио, что быстро уведомит его о принятом решении. Они выбрали пункт побережья, куда приплывет турецкая фелюга с ответом командующего. От этого ответа зависело очень многое. Только получив согласие Чикалы, можно было вовсю развернуть подготовку к выступлению. Вестей от Чикалы ждали с волнением. Но они долго не приходили.

Поездка Дионисия была успешной. Ему обещали ответ из Константинополя недели через три. Надежда на помощь Чикалы сделала заговорщиков еще более активными. Томмазо, Дионисий и Маврицио, разъезжая по Калабрии, повсюду вербовали сторонников. В конце июня Дионисий в сопровождении своего друга Джузеппе Битонто и его двоюродного брата Чезаре Пизано снова направился в Мессину. Чтобы не вызвать подозрений, они объявили целью своей поездки закупку перца и матрасов для монастыря. В Мессине их ждало письмо из Константинополя. Чикала согласился оказать калабрийцам полную поддержку. О точной дате, когда он сможет прибыть со своим флотом к берегам Калабрии, Чикала обещал сообщить позже, прислав быстроходную фелюгу в то место, о котором договорились Ринальди и Амурат.

В Мессине Дионисий встретился с Джузеппе Капоа и посвятил его в планы заговора. Капоа взялся собрать всех фуорушити, действующих в районе Реджо.

О Феличе Гальярдо Кампанелла впервые услышал от Битонто. Двадцатидвухлетний Феличе был храбрым и вспыльчивым. Повздорив с одним из своих родственников, он всадил в него заряд из аркебуза и угодил в тюрьму. Феличе был связан с большим отрядом фуорушити. Поэтому Кампанелла предложил Битонто поехать в Кастельветере и поговорить с ним.

Успешно выполнив поручение, Битонто уже возвращался в Стило, когда вдруг узнал, что Пизана, который тоже ездил из деревни в деревню и склонял своих друзей принять участие в заговоре, схвачен слугами князя Роччелла. Битонто встревожился не на шутку. Измена? К счастью, оказалось, что арест произошел по другой причине. Пизано, человек темпераментный, не мог довольствоваться медлительностью своего осла и вскочил на первую попавшуюся лошадь. На беду она принадлежала князю. Тот снарядил погоню. Пизано был пойман и как конокрад водворен в тюрьму. Этого еще только не хватало! Кампанеллу рассердил опрометчивый поступок Пизано. Но нужно было что-то предпринимать. Пизано сидел в одной тюрьме с Гальярдо. Кампанелла решил вместе с Дионисием и Битонто ехать в Кастельветере. Даже если все его красноречие будет бесполезным и князь откажется освободить Пизано, то он хотя бы познакомится с Гальярдо и выяснит, нельзя ли устроить побег.

Они направились прямо в крепость. Начальник тюрьмы, много слышавший о Кампанелле, разрешил свидание. В одной камере с Пизано, помимо Гальярдо, сидело еще четверо. В их присутствии разговаривать с Гальярдо о делах Томмазо не стал. Друзья ободрили Пизано как могли. Они сделают все возможное, чтобы он поскорее очутился на свободе. Но пусть он, со своей стороны, не теряет времени зря. И в тюрьме можно продолжать борьбу! Пусть он внимательно приглядится к своим товарищам по камере и, убедившись, что они надежные люди, воспламенит их идеями заговора.

Визит к князю Роччелла желанных результатов не дал. Он обещал освободить Пизано, но его искренность была сомнительной. Вероятней всего, Пизано придется посидеть под замком, пока не начнется восстание и друзья не взломают двери темниц.

Подготовка восстания шла хорошо. Каждый день Томмазо получал шифрованные письма из различных мест. В них сообщалось, кто еще примкнул к заговору, где устраиваются склады оружия, какие денежные средства собраны. Ненависть к испанцам объединяла выходцев из различных слоев населения. Среди заговорщиков были монахи и крестьяне, мелкие торговцы, дворяне, ремесленники. Кампанелла, не зная усталости, ездил из одного городка в другой, подбирал людей, выяснял соотношение сил, разрабатывал планы будущих военных операций. Дионисий и Маврицио тоже проводили значительную часть времени в седле. Пиццони хвалился большим успехом: один из самых отважных фуорушити Калабрии, Клавдио Криспо, отдал себя и своих людей в полное распоряжение Кампанеллы.

В городе Кастель д'Арена Томмазо вручили письмо, которое наполнило его сердце радостью. Быстроходная разведывательная галера, прибыв в условленное место, передала Маврицио окончательный ответ Чикалы. Сильный турецкий флот будет у берегов Калабрии в середине сентября.

Кампанелла и Дионисий были всецело поглощены подготовкой восстания, когда неожиданно узнали, что по приказу генерала доминиканского ордена в Калабрию прибыл наделенный широкими полномочиями Марко Марчианизе со своим помощником. Они будут инспектировать монастыри и наводить в них порядок. Их приезд был крайне некстати. От Марко Марчианизе нельзя было ждать ничего хорошего, а особенно Дионисию и его друзьям. Марчианизе был тем самым самодуром и притеснителем, с которым он воевал в Неаполе не на жизнь, а на смерть. Естественно, что его враги быстро найдут общий язык с инспектором. Надо было принять необходимые меры предосторожности. На майском капитуле доминиканцев Дионисий благодаря проискам Полистины не был утвержден приором монастыря Никастро и получил назначение в местечко Таверна. Он спешно туда поехал, чтобы подготовиться к прибытию ревизоров.

В трапезной на скамье, где он обычно сидел, Дионисий увидел маленького рыжего монаха. Тот вел себя заносчиво и нагло. Дионисий раздраженно велел ему освободить место. Они обменялись несколькими резкими фразами. Невзрачный монашек оказался помощником инспектора Марчианизе. Его звали фра Корнелио. Он был человеком мелочным, злопамятным, мстительным.

Они встретились в горной деревушке Даволи, в доме приходского священника. Кампанелла никогда не видел Маврицио в таком приподнятом настроении. Да и было с чего радоваться! Чикала дал согласие в середине сентября прибыть к берегам Калабрии с сильным флотом. Он обещал землякам полную поддержку как на море, так и на суше. Маврицио торжествующе показал Кампанелле написанную по-турецки грамоту.

Условия договора были точно определены. Чикала не претендовал на установление своего господства в Калабрии. Он обязался, что не допустит подхода испанских подкреплений и поможет, высадив десант, уничтожить их гарнизоны. Захваченные крепости Чикала должен был передать в руки восставших. Между турками и калабрийцами установятся дружеские отношения, обе стороны будут всемерно способствовать развитию взаимовыгодной торговли. Чикала сообщал о численности боевых кораблей, которые будут участвовать в походе, о месте и времени предполагающейся высадки.

Достигнутый успех превзошел все самые радужные надежды. Теперь срочно нужно было уточнить планы отдельных военных операций. С этой целью в Даволи съехалась большая группа заговорщиков. Основной удар испанцам следовало нанести в Катанцаро. По настоянию Маврицио особое внимание было обращено на этот город.

План захвата Катанцаро был тщательно разработан. В ночь, когда флот Чикалы подойдет к берегу, Маврицио ди Ринальди во главе трех или четырех сотен отборных смельчаков незаметно подкрадется к городу. А в это время Франца и Кордова со своими ударными группами, составленными из катанцарцев, нападут на стражу и распахнут ворота перед отрядами Ринальди. Испанцы не успеют накинуть «а плечи мундиров, как все будет кончено. Одновременно восстание начнется и в других городах. Маркантонио со своим отрядом овладеет Кастель д'Арена. Томмазо и Дионисий, осуществляющие общее руководство, захватят власть в Стило и его окрестностях. Никто не сомневался в победе. Кампанелла с жаром говорил о том, как в Катанцаро будет провозглашена свобода, как будут взломаны тюрьмы и перебиты чиновники, измывавшиеся над народом.

Стоял чудесный августовский день. В каштановой роще, за околицей Даволи, где Кампанелла и его товарищи обсуждали последние подробности в планах восстания, без умолку радостно пели птицы.

Энергия Дионисия Понцио была неисчерпаемой. Он ездил из города в город, вербовал сторонников, доставал оружие. Он махнул рукой на Марчианизе и фра Корнелио – победоносное восстание сметет и их.

В Катанцаро он развил лихорадочную деятельность. Его речи о насилиях, чинимых испанцами, о тирании короля и невыносимости налогов повсюду находили горячий отклик.

В своем стремлении любыми средствами увеличить число заговорщиков Дионисий не знал никакой меры. Чтобы привлечь на свою сторону даже людей, ревностно преданных религии, он стал широко пользоваться приемом, заимствованным у Кампанеллы: говорил о пророчествах и предстоящих переменах, уверял, что сам папа благословляет восстание. Калабрийцы установят святую республику, где будет одно стадо и один пастырь. Упоенный растущим числом заговорщиков, он не замечал опасности, которая в этом таилась. Среди тех, кто знал о планах восстания, было много сомнительных людей.

В Стило, в монастыре св. Марии, где жил Кампанелла, находился штаб заговора. Недели, оставшиеся до выступления, проходили в напряженной работе. Томмазо сам вникал в каждую мелочь. Хорошо налаженная связь давала ему возможность быть в курсе всех событий.

Каждый день приносил новые добрые известия. Заканчивались последние приготовления. Все обещало быть готовым к приходу турецкой эскадры. Кампанелла переживал необычайный подъем. Он был уверен, что близок день, когда исполнится его сокровенная мечта и под ударами восставших падет тирания. Люди провозгласят свободу и, вняв, наконец, голосу разума, уничтожат неравенство и заживут общиной! Калабрия – это только начало. Республика в горах, осуществившая идеи Города Солнца, станет примером для всех остальных народов!

Недаром он звался «Кампанеллой» – «Колоколом»! Беспримерное счастье быть колоколом, которому суждено объявить людям правду, набатным колоколом, зовущим к борьбе за справедливость, колоколом торжества, возвещающим начало новой эры, золотого века человечества.

Коль позабудет мир «мое», «твое»
Во всем полезном, честном и приятном,
Я верю, раем станет бытие,
Слепое чувство – зрячим, не развратным,
Высоким знанием – тупость и лганье,
И гнет тирана – братством благодатным.

Теперь, когда он знал, как много у него сторонников и как сильны отряды, готовящиеся к выступлению, он мог себе позволить более подробно и широко говорить о будущей республике. Откровенные беседы с друзьями доставляли ему особенную радость. Воодушевление, переживаемое Кампанеллой, передавалось и людям, которые его окружали. Это были самые светлые дни в его суровой, многострадальной жизни.

Однажды в конце августа Кампанелла с группой товарищей поднялся в горы. Он еще раз хотел посмотреть, где лучше сделать засады и как занять узкие проходы, чтобы отрезать дорогу испанцам. Прав был Престиначе, утверждавший, что Стило благодаря своему выгодному расположению не нуждается в специальных укреплениях. Когда покончили с делами, не захотелось уходить. В горах не было августовского зноя. С высоты открывался чудесный вид на Стило и соседние деревни.

Кампанелла смотрел вниз на маленькие белые домишки. Но видел он совсем другой город – пояса прекрасных зданий, мощеные улицы, галереи, стены, расписанные фресками, с помощью которых дети легко усваивают все науки. Он видел Город Солнца.

Он размечтался. Но мечты его были конкретными планами, в близкое осуществление которых он верил. Он знал, как построить трапезные, спальни, палестры, как устроить общественные мастерские, магазины, склады, как разместить бастионы и укрепления. Годами продумывал он распределение обязанностей среди членов общины, организацию труда, покрой одежды, методы воспитания.

Томмазо читал стихи, воспевал гору Стило, называя ее Горою свободы. Здесь впервые восторжествуют идеи, которые впоследствии преобразят весь мир!

Неизвестно, откуда взялся кувшин молодого вина, сыр, оливки, мясо. Кампанелла говорил. И все, кто там был, испытывали вместе с ним радость и восторг.

Он говорил с необычайным воодушевлением. Внизу лежал город. Легкий ветерок был напоен ароматом горных пастбищ. Никогда в жизни он не был так счастлив, как теперь. Но он был уверен, что его ожидает еще большее счастье – восстание закончится победой!

Он дорого заплатил за то, чтобы насладиться этими днями, – платил отчаянием камер-одиночек, муками застенков, лучшими годами молодости, загубленными в темницах. Он имел право на счастье, имел право вдвойне. Ведь боролся он не за личное благополучие, а за освобождение всех людей!

И, предчувствуя близкую победу, душа его ликовала.

Глава седьмая
Измена

Вечером 27 августа в Стило на взмыленном коне прискакал Дионисий. Кампанелла сразу понял: стряслась беда, В самом деле, худшего нельзя было и предположить. Изменники выдали испанским властям планы восстания, и утром в Санта-Евфемия прибыл из Неаполя флот и высадил на сушу карательные отряды. Задание, которое они имели, хранилось в такой тайне, что и губернатор не был поставлен о нем в известность. Ему сообщили, что солдаты присланы для охраны побережья от пиратских набегов. Первый донос, вероятно, был сделан давно. Случайность уберегла заговорщиков от того, что их не похватали в постелях. Пятеро катанцарцев, участники заговора, узнав о первом доносе, поспешили покаяться властям. Губернатор пришел в неописуемую ярость: его даже не сочли нужным уведомить об истинной цели присылки войск!

В тот же день оскорбленный губернатор поделился своим возмущением с епископом Катанцаро, а тот, боясь навлечь скандал на весь доминиканский орден, предупредил Дионисия. Все планы рухнули. Приурочить выступление калабрийцев к приходу турецкой эскадры стало невозможно, а поднимать восстание за две недели до срока, когда основные силы еще не собраны, значило обрекать людей на истребление. Спинелли со своей армией уничтожит заговорщиков задолго до прибытия турок.

Как только стало известно о раскрытии заговора, многие из его участников, желая заслужить прощение, начали выдавать товарищей. Неожиданность, с которой правительство нанесло удар, посеяла панику. Теперь, когда Калабрия оказалась вдруг наводненной испанскими войсками, а на море вместо ожидавшихся галер союзников-турок стояли военные корабли вице-короля, мало кто думал о том, чтобы браться за оружие, – каждый мечтал о собственном спасении. Захваченные врасплох люди, которые смело дрались бы в отрядах, бросились кто куда.

Дионисий успел повидаться с Маврицио. Его нельзя было упрекнуть в трусости, но он тоже считал, что надо немедленно уходить, пока испанцы не заняли еще всех дорог и не отрезали пути на север.

Уходить? Постыдно бежать, даже не попытавшись оказать сопротивления? Разве нельзя продержаться до прихода Чикалы?

Сколько Дионисий ни убеждал Кампанеллу в нереальности этого намерения, он стоял на своем. Дионисий был прав – выступать было не с кем, отряды партизан находились далеко и должны были спуститься с гор только через две недели. Он ссылался на военный авторитет Маврицио. Калабрийцы потеряли свое главное преимущество – внезапность, испанцы их опередили.

Они спорили очень резко. Дионисий доказывал, что безумие оставаться в Калабрии и подвергать себя риску. Следует уходить подальше от испанских солдат и изменников.

Кампанелла со всей решительностью отказался. Он при любых условиях останется на родине. Две недели он будет скрываться у надежных людей. Он дождется прихода отряда из Реджо и прибытия Чикалы! Десятого он во что бы то ни стало, пусть с горсточкой людей, пусть один, но зажжет на прибрежных скалах сигнальные костры. А когда загремят пушки Чикалы и высадится огромный десант, поднимутся все, кому дорога свобода, вылезут из своих нор даже трусы. Стоит только начать. Восстанет народ, и испанцы будут уничтожены!

Напрасно Дионисий доказывал, что партизаны, узнав о многочисленности испанских войск, не выйдут с гор, а огни, зажженные на скалах, будут мгновенно потушены патрулями, уже сейчас занявшими значительную часть побережья.

Ему так и не удалось убедить Томмазо. Среди трех руководителей не было единодушия. Кампанелла категорически отказался бежать. Время не позволяло вести долгие споры. Каждая минута промедления могла стоить жизни многим. Дионисий торопился предупредить товарищей о раскрытии заговора. Получив от Кампанеллы обещание, что он по крайней мере не останется в Стило, где его сразу же схватят, а спрячется в Стиньяно, Дионисий сменил лошадь и помчался дальше.

Кампанелла неоднократно просил более внимательно приглядываться к людям, посвящаемым в планы заговора. Однако, увлекающийся Дионисий часто забывал об этих предостережениях. Ему так не терпелось набрать побыстрее возможно большее число приверженцев, что он начинал убеждать в необходимости поднять восстание даже тех, кого мало знал. Чем ближе приближался день выступления, тем нетерпеливей становился Дионисий. Во время пребывания в Катанцаро он окончательно потерял осторожность. Число заговорщиков росло с каждым днем, но ему всего этого казалось недостаточно. Он разыскивал старых знакомых, обращался за советами к друзьям, вербовал людей без всякого разбора.

В Катанцаро, во францисканском монастыре, он встретил Фабио ди Лауро и Джамбаттиста Библиа. Они совершенно не походили друг на друга, но судьба свела их вместе. Несмотря на молодость – ему едва исполнилось двадцать лет, – Лауро, носивший рясу капуцина, вел бурную жизнь и успел пустить по ветру целое состояние. Библиа, торговец из Катанцаро, крещеный еврей, тоже с головой запутался в долгах. Спасаясь от преследований кредиторов, они нашли убежище в монастыре. Они не выходили за ворота: боялись, что их скрутят представители властей или, того хуже, какой-нибудь разгневанный заимодавец свалит выстрелом из аркебуза. Речи Дионисия пришлись им по душе. Их очень устраивали его планы. Поднять восстание, прогнать испанцев, установить новые законы! Они стали горячо помогать Дионисию: называли недовольных, советовали где раздобыть оружие. Дионисий хвалился огромным размахом, с которым идет подготовка к восстанию, упоминал о союзе с турками и намекал, что сам римский папа относится с симпатией к заговорщикам. Когда Дионисий уехал, их взяло сомнение: неужели восставшие смогут одолеть великую Испанскую монархию?

В то время как Кампанелла переживал величайший подъем в ожидании наступающего торжества справедливости, Фабио и Джамбаттиста, отсиживаясь в монастыре, искали выхода из своего затруднительного положения. Ждать, пока утвердятся новые порядки, провозглашенные Кампанеллой, и будут отменены все долговые обязательства? Надеяться на победу заговорщиков? Они вспомнили, как щедро испанские власти награждали за выдачу даже какого-нибудь одного партизана. А если раскрыть целый заговор, который ставит своей целью отнять у испанской короны все Неаполитанское королевство? Награды, конечно, хватило бы, чтобы расплатиться со всеми кредиторами. Да и на какую карьеру можно было тогда рассчитывать!

Боясь мести, они долго колебались. Никому не хочется быть зарезанным в постели! Но когда они решились на измену, то стали действовать энергично и осторожно. Они сумели встретиться с Ксаравой, прокурором Калабрии, и рассказали ему о подготовляемом восстании. Оба доносчика были не очень сильны в грамоте, и сам Ксарава вызвался составить необходимую бумагу. Фабио и Джамбаттиста могли назвать поименно только немногих участников заговора. Ксарава велел им выйти из монастыря в город, вернуться в свои дома и продолжать наблюдения. Урезонить кредиторов он брал на себя. Доносчики сперва упирались, опасаясь, что их сожгут в их собственных домах. Ксарава пообещал им негласную охрану и большое вознаграждение.

10 августа изменники подписали составленный Ксаравой донос. Они удивились, что прокурор насочинил много такого, чего они и не говорили, но он легко убедил их, что чем серьезней будет представлен заговор, тем значительней будет награда. В доносе говорилось, что Кампанелла и Дионисий Понцио, опираясь на поддержку множества монахов, дворян, епископов, самого папы и турок, призывают народ к восстанию и проповедуют установление республики. Они называют короля тираном, порицают невыносимые злоупотребления чиновников, которые, по их словам, торгуют с публичного торга человеческой кровью и присваивают себе плоды труда, добытые потом бедняков. Лауро и Библиа заявляли, что в заговоре участвует более двух тысяч человек. В заключение они не забыли упомянуть о надежде на награду со стороны вице-короля.

Выполняя задание Ксаравы, они продолжали слежку, и 13 августа подали новый донос. Эти дни стоили им много сил – они почти не спали, ждали возмездия. Им постоянно казалось, что их встречи с прокурором были замечены кем-нибудь из заговорщиков. Они не могли больше оставаться в родном городе и, заручившись поддержкой Ксаравы, тайно бежали в Неаполь.

Как только в столице Неаполитанского королевства были получены сообщения о заговоре, вице-король, граф Лемос, тотчас же начал действовать. Копии доносов он послал в Мадрид и одновременно потребовал от своего представителя при дворе Климента VIII, чтобы тот, поставя папу в известность, что клирики-калабрийцы вступили в преступные сношения с турками, получил бы разрешение на их арест. Папа согласился при условии, что лица духовного звания будут содержаться в тюрьме как узники нунция. Климент, кроме того, высказал желание, чтобы в Калабрию был направлен его уполномоченный, который бы разобрался во всем на месте.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Доминиканцы, или братья-проповедники, – католический монашеский орден, основанный в XIII веке для борьбы с еретиками.

Вернуться

2

Францисканцы – один из монашеских «нищенствующих» орденов. Основан в XIII веке Франциском Ассизским.

Вернуться

3

Аристотель (384–322 гг. до н. э.) – великий древнегреческий философ. В средние века католическая церковь приспосабливала его учение для собственных нужд. Аристотель, изуродованный христианскими комментаторами, был воплощением мертвой схоластики.

Вернуться

4

Провинциал – глава всех монастырей провинции, принадлежащих одному ордену.

Вернуться

5

Приор – настоятель монастыря.

Вернуться

6

Перипатетики – ученики или последователи философской школы Аристотеля.

Вернуться

7

Вальденсы – религиозная секта в южной Франции. Вальденсы были объявлены еретиками.

Вернуться

8

Фуорушити – буквально: спасшиеся бегством.

Вернуться

9

Стихотворные переводы сонетов Кампанеллы, отрывки из «Города Солнца» и трактата «О наилучшем государстве» здесь и в дальнейшем даются по изданию: Кампанелла, Город Солнца. Перевод с латинского и комментарии: Ф. А. Петровского. Перевод Приложений: М. Л. Абрамсон., С. В. Шервинского и В. А. Ещина. Вступительная статья: В. П. Волгина. Москва, 1954.

Вернуться

10

Гороскоп – таблица расположения планет в момент рождения человека, употребляемая астрологами для предсказания судьбы.

Вернуться

11

Нунций – посол римского папы.

Вернуться

12

Геомантия – предсказания по фигурам на песке.

Вернуться

13

Апокалипсис (греч. «Откровение») – заключительная часть Нового завета. Автор Апокалипсиса, называющий себя Иоанном, заявляет, что бог открыл ему будущее человечества. Он рисует фантастические картины пришествия Христа, борьбы Христа с антихристом, страшного суда и конца света.

Вернуться