Роберт Барр, Джордж Гриффит, Уоррен Хатчинсон, Барри Пэйн, Кливленд Моффетт, Чарльз Миксер, Клиффорд Говард, Ньютон Ньюкирк, Вильям Стэннард, Джон Дорворт, Дон Марк Лемон, Луис Робинсон, Харл Орен Камминс, Этель Уоттс Мамфорд, Фредерик Ван Ренсселер Дей, Ева Л. Огден, Александр Риккеттс, Оскар Хэтч Хоули
Следующие шаги природы

Мой крупный клиент

Уоррен Хатчинсон

Особенности моей профессии, а я патентный юрист, несомненно, заставляет меня контактировать с большим количеством умов с чудаковатым мышлением, чем это положено обычному человеку, и это, возможно, несколько склонило меня к убеждению, что каждый из нас в той или иной степени сумасшедший в какой-то мере. Деловой инстинкт, однако, научил меня встречать всех изобретателей с серьезным лицом, даже если их идеи кажутся смешными, поскольку даже самый бесперспективный клиент может обладать чем-то ценным как с финансовой, так и с научной точки зрения.

При всем моем опыте я вряд ли отнес бы к бесперспективным человека, который появился однажды днем не так давно в моем личном офисе с визиткой "Мистер Джон Робертсон".

Он был приятной внешности, около сорока лет, с большими глазами, широко расставленными в стороны, светлыми усами, хорошо одетый, его манеры были непринужденными, а внешний вид говорил о преуспевающем профессиональном человеке. Это несколько выбило меня из колеи.

– Мне рекомендовали вас, – сразу же начал он, – как юриста, способного вести важное дело и достаточно осмотрительного, чтобы держать его в тайне сколько потребуется. Я знаю, что вас донимают чудаки, и мое открытие покажется вам настолько нелепым, если его описать, что я предлагаю провести наглядную демонстрацию, прежде чем углубляться в суть дела. Итак, – продолжил он, и его глаза стали еще больше прежнего, – полагаю, вы меня видите?

Я ответил, что совершенно уверен в этом.

– На самом деле, – сказал он, – вы только думаете, что видите меня, – и с этими словами он начал исчезать и вскоре совершенно пропал из виду.

Не думаю, что я испугалась, но я определенно почувствовала себя странно. Я сидел, уставившись на то место, где он был, и пришел к выводу, что, должно быть, заснул и вижу сон. Я посмотрел в окно и даже встал со своего места, чтобы убедиться, что я не сплю. Я не верю в призраков, и если я видел одного из них, то он, конечно, был очень человечным и вполне смертным. Всевозможные фантастические идеи пронеслись в моей голове за то время, пока я стоял там с волосами, поднявшимися дыбом, и я не могу сказать, что почувствовал себя успокоенным, когда голос Робертсона произнес:

– Теперь, я полагаю, вы признаете, что вам только показалось, что вы видели меня.

Мне удалось сказать, что я признаю все, что он сказал, но он продолжал:

– Просто подойдите к тому месту, где я сижу, протяните руки, и вы поймете, что во мне нет ничего от привидения.

Конечно, это было глупо, но ничто не смогло бы убедить меня сделать такую попытку. Однако его голос звучал по-земному и вполне нормально, и он сказал:

– Что ж, если вы не возражаете, я попытаюсь дотронуться до вас, но, к сожалению, хотя я усовершенствовал свое изобретение до такой степени, что стал невидимым, оно при этом не позволяет мне четко видеть.

С этими словами я услышал, как он встал, и понял, что он, как слепой, нащупывает меня, и в этот момент смутный контур руки появился из ниоткуда и схватил мой пиджак. Признаюсь, мне захотелось выпрыгнуть из окна, и я понимал, что дрожу как лист.

Постепенно Робертсон начал появляться вновь, и через минуту или две я снова увидел его облик во плоти.

Я обессилено опустился на кресло и стал ждать, когда он заговорит.

Он начал точно так, как будто только что описывал новую швейную машинку, и часто повторял "Ну, что вы думаете о моем открытии?". Я удивленно посмотрел на него и на свое кресло и сказал что думаю. Он рассмеялся, продолжая:

– Вы первый человек, которому я реально продемонстрировал свое открытие, и вскоре вы увидите, что, как и большинство важных открытий и изобретений, оно настолько просто, что я удивляюсь, как о нем не знали веками. Я опробовал его на своей жене, но она впала в истерику, и я сомневаюсь, что когда-нибудь верну себе прежнее расположение в ее глазах, пока об этом изобретении не узнают и не начнут использовать другие. Оно еще не доведено до совершенства, но принцип его действия заключается в том, что я становлюсь невидимым и не могу видеть людей, но при этом я вижу то, что никогда не увидит обычный человек. Сейчас я хочу выяснить, можно ли запатентовать мое открытие, и целесообразно ли его патентовать. Я знаю, что многие великие открытия не приносят пользы, и я пришел за советом, как сделать мое открытие прибыльным. Я надеюсь через вас получить помощь специалиста и деньги, чтобы запатентовать и использовать его. Теперь, чтобы убедить вас, что я не ангел и не дьявол, а обычный гражданин с добрым нравом, скажу, что я директор средней школы в Грассвилле, и был им последние пять лет. Для подтверждения моих слов я адресую вас к почтмейстеру, а также к Дж. Б. Хэмптону, суперинтенданту школы, и преподобному Альфреду Гудфеллоу.

Он сделал паузу.

– Вы продемонстрировали мне, – сказал я, – что вы можете сделать себя невидимым, теперь, пожалуйста, объясните, как вы это делаете.

– Вы меня извините, – ответил он, – но я хотел бы, чтобы вы сначала разузнали обо мне и убедились, что я такой, каким представился. Я думаю, что дело настолько важное, что мы должны работать вместе, с взаимным доверием. Я уже убедился в том, что вы мне нравитесь, и если вы считаете, что это того стоит, я хотел бы, чтобы вы нашли время для этой работы и назначили еще одну встречу.

– Хорошо. Я определенно заинтересован в вашем изобретении. Предположим, вы можете прийти сюда в, дайте подумать, сегодня вторник, скажем, в десять часов субботы. Вас это устроит?

– Прекрасно! Вот тогда мы и перейдем к сути дела.

Он ушел, оставив меня в замешательстве.

Когда он уходил, посыльный сказал мне, что месье Дюпюи уже давно ждет встречи со мной. Я был должен Дюпюи триста долларов за год, и он становился все настойчивее. Ценность изобретения Робертсона сразу же привлекла меня так, как не привлекала до этого момента. Я хотел заплатить Дюпюи, но не мог. Я боялся оказаться в затруднительном положении, тем более что я неоднократно обещал заплатить, но у меня возникла блестящая идея, которая избавила бы меня от Дюпюи, пока я не смогу привести себя в порядок в плане финансов, и я избавился от него после коротких переговоров, в которых я пообещал полностью оплатить счет, если он вернется в следующую субботу в десять утра.

На следующий день я отправился в Грассвилл, рассчитывая найти там безвестного Робертсона, но узнал, что он – степенный, респектабельный гражданин, которого хорошо знают и который не устраивал чудесных исчезновений.

Следующие два дня я пренебрегал всеми делами и с нетерпением ждал субботы и Робертсона.

Он был пунктуален, как и в первый день. Дюпюи тоже был наготове. Они вошли одновременно.

– Доброе утро, мистер Робертсон, – сказал я, когда они вошли. – Я рад сказать, что считаю вас земным и живым.

– Хорошо, тогда нет никаких земных причин, почему бы нам не приступить к делу.

– Сейчас увидимся, Дюпюи, присядьте в кресло, – сказал я, когда дверь моего личного кабинета закрылась за Робертсоном и мной.

– Мистер Робертсон, – начал я, – вы извините за отступление, но можно ли сделать так, чтобы я исчез на глазах у того человека снаружи? Есть особые причины, по которым я хотел бы это сделать.

– Если вы считаете целесообразным позволить кому-либо увидеть, что мы можем сотворить, прежде чем защищать изобретение, то да.

– Я могу гарантировать, что вреда от этого не будет, потому что Дюпюи ничего не узнает об изобретении, и он никогда не осмелится упомянуть о том, что он увидит, или, скорее, не увидит, потому что он знает, что любой, кому он это расскажет, заявит, что он пьян или сумасшедший.

– Хорошо, я ожидал, что вы захотите немного поэкспериментировать, и поэтому взял с собой копию аппарата, которую я могу прикрепить к вам и управлять ей от батарейки в моем кармане, или, если вы захотите, я прикреплю аппарат к вам, соединю ваш с моим, и мы исчезнем оба.

– Замечательно, пусть мы оба исчезнем, и я готов поспорить, что будет и третье исчезновение без использования вашего аппарата.

Робертсон открыл небольшую сумку, которую принес с собой, и достал несколько витков изолированного провода с тонкими контактами.

– Придется прикрепить их наспех, – сказал он. – Они могут быть видны, но на них не обратят внимания. Вы не видите во мне ничего необычного, потому что крепления находятся внутри моей одежды, но контакты слегка выступают наружу.

Он быстро прикрепил по витку к каждой штанине у самого низа, еще один – на талии и еще один – на воротнике пиджака. Я начал понимать, как устроен этот трюк. Затем он подсоединил провода к нескольким виткам и к некоторым частям своей собственной экипировки и расположился так, что я оказался между ним и дверью.

– Я уже готов, – сказал он, – но сначала испытаю это и посмотрю, все ли в порядке.

И тут же меня окутал световой цилиндр, сквозь который я не мог ничего видеть. Ощущение было необычным, но кратковременным, как только он восстановил нормальные условия.

– Итак, когда мы исчезнем? – спросил он.

– Вы сможете сделать это медленно?

– Конечно.

– Как только Дюпюи войдет, и я начну с ним говорить, давайте постепенно исчезнем. Вы готовы?

– Да

Я позвонил посыльному.

– Гарри, проводи мистера Дюпюи.

Дюпюи сел, и я сказал:

– Я полагаю, что вы хотите получить триста десять долларов, которые я вам должен. Я прав?

Как только я произнес последние три слова, Дюпюи, который уже потускнел, исчез из моего поля зрения. Я никогда не забуду последний взгляд на него, когда он сидел передо мной, выпрямившись, с выпученными глазами, открытым ртом и вздыбленными волосами. Прежде чем я успел начать говорить, я услышал, как дверь рывком открылась, и понял, что он убежал. Я окликнул его, но он уже вылетел из офиса.

Примерно через неделю после этого случая я видел, как он шел по Бродвею, но, заметив меня, бросился через дорогу. Я уверен, что он никогда не рассказывал о случившемся, и не уверен, что его можно заставить приблизиться ко мне. Недавно я все же отправил ему чек.

Я был достаточно подл, чтобы отбиться таким образом от нескольких неприятных кредиторов, но с тех пор я расплатился со всеми. Это был мой единственный выход, и это было к лучшему для них, так как дало мне возможность привести свои дела в порядок и расплатиться с ними полностью. Я никогда не слышал, чтобы кто-нибудь из них когда-либо упоминал о случившемся, и знаю, что никто из них не говорил об этом мне.

Как только Дюпюи ушел, Робертсон выключил ток, к этому времени я понял, что это электрический эффект, и мы снова были вдвоем в комнате. Я подошел к двери и спросил у посыльного, ушел ли Дюпюи. С очень необычным выражением на лице он заметил, что джентльмен буквально минуту назад пробежал через комнату.

Теперь я обратился к Робертсону и предложил, чтобы он объяснил, что это за изобретение или открытие.

– Что ж, – сказал Робертсон, – я не претендую на звание эксперта в вопросах, связанных со зрением, но я придерживаюсь выдвинутой кое-кем теории, что световые волны распространяются в виде серии электрических импульсов или колебаний, подобно тому, как передается звук. Зная, как можно воспрепятствовать передаче звука на большое расстояние, просто сделав разрыв в среде, мне пришло в голову, что если бы я мог поляризовать или отклонить световые волны или колебания, я мог бы сделать себя невидимым. Я знал об электричестве достаточно, чтобы понять, что оно, как и вода, следует по самому легкому пути, и поэтому, если я смогу создать электрический ток или токи большей силы, чем те, что несут световые волны, и в определенном направлении под углом к лучам света, то эти лучи будут отклонены, и моя цель будет достигнута.

– Следующим шагом, разумеется, было создание среды, с помощью которой можно было бы получать поперечные электрические токи. Прочитав об экспериментах по беспроводной телеграфии, я обнаружил, что электрические импульсы могут проходить по воздуху, и сначала я попытался заставить ток проходить между клеммами, расположенными над и под моим лицом, думая, что смогу получить желаемый эффект, но результат меня разочаровал. Тогда я задумал создать летучий и легко проецируемый проводник, который служил бы средой для передачи поперечных токов, и после долгих экспериментов мне удалось обнаружить такое вещество. Остальное было проще простого. Я, как вы видите, всего лишь снабдил себя небольшими витками, которые, однако, полые и изолированные. Они прикреплены к моей одежде через соответствующие промежутки, а выступы, которые вы заметили, служат электрическими проводниками и одновременно являются маленькими форсунками, через которые прогоняется мой летучий проводник. В моих карманах лежат две маленькие аккумуляторные батареи, которые могут быть соединены с несколькими контурами, а также резиновый сосуд с проводником и обычная разборная колба для подачи проводника через маленькие гибкие трубки к контурам и наружу через форсунки. Давление от колбы служит также для работы коммутатора для включения и выключения тока, а природа летучего проводника такова, что он не сразу смешивается с воздухом, и поэтому, держа тонкие брызги этого материала вокруг себя, я оказываюсь как бы в тумане, который также несет электрические токи, и они отклоняют пульсации электрического света, таким образом затемняя меня; но свет не блокируется, и, как вы видели, я кажусь заключенным в полупрозрачный цилиндр, когда токи включены. Вот и все, что касается механической части изобретения.

Затем Робертсон приступил к объяснению природы летучего проводника, но в настоящее время я не имею права оглашать ее по причинам, которые появятся позже.

– Теперь, – сказал он, продолжая, – если это можно запатентовать, мне кажется, что это должно быть запатентовано во всем мире, что потребует много денег, и, кроме того, я хочу провести дальнейшие эксперименты, потому что, как я намекал вам на днях, я обнаружил, что при определенных условиях я вижу такие вещи, когда мое устройство работает, которые никто никогда не увидит человеческим зрением, и о которых я не хочу много говорить, пока не дам вам возможность увидеть их. Что вы думаете обо всем этом?

– Не может быть никаких сомнений в том, что ваше изобретение уникальное, а также в том, что оно обладает большой полезностью, но у меня есть некоторые сомнения в целесообразности патентования, и я также сомневаюсь, что Патентное бюро или суды разрешат или поддержат патент на это изобретение.

– Какие могут быть основания для отказа?

– Просто на том основании, что это будет противоречить общественному порядку. Конечно, вам уже приходило в голову, что если бы это было известно в определенной степени, это стало бы благом для липовых медиумов, которые проводили бы материализующие сеансы и обирали бы публику. Вор мог бы залезть в карман и тут же скрыться из виду. А убийца мог бы легко сбежать. Фактически, это обеспечило бы преступникам безнаказанность.

Лицо Робертсона поникло, и я увидел, что он засомневался в вероятности получения больших денег от этого изобретения, но я продолжал:

– Однако есть и другая сторона вопроса, и мне кажется, что вы можете получить сколько угодно славы и мы можем получить сколько угодно денег без защиты патентного ведомства. Вместо того чтобы делать изобретение прикрытием для преступников, его могли бы использовать государственные служащие для выявления преступлений. Если бы изобретение держалось в секрете и использовалось только правительством, которое могло бы поручить изготовление проводника лишь нескольким доверенным лицам, это позволило бы армии Соединенных Штатов незаметно идти к победе, поскольку, как я полагаю, отсутствие четкости зрения у человека может быть преодолено в достаточной степени, чтобы позволить ему двигаться, по крайней мере, при надлежащем управлении. Я не вижу причин, почему этот принцип не может быть применен к военно-морским и другим судам, так что, когда их атакует враг, судно может становиться невидимым. По сути, тайное использование этого изобретения правительством будет иметь такую неоценимую ценность, что, я полагаю, мы сможем, без лишнего шума доведя его до сведения нужных людей, легко получить все желаемые деньги. Я предлагаю договориться о том, чтобы поставить этот вопрос перед военным или военно-морским министром, и мы можем заявить о себе тем же способом, каким вы представились мне, и быть уверенными, по крайней мере, в том, что произведем впечатление.

Мы обсудили детали такого соглашения и договорились в ближайшее время отправиться в Вашингтон, чтобы заняться этим вопросом по упомянутым мною направлениям. Затем я сказал Робертсону, что меня снедало любопытство заглянуть в те невидимые вещи, о которых он говорил.

– Для этого, – ответил он, – я использую немного другой препарат в виде летучего проводника, чем тот, который у меня имеется сейчас, и я все еще экспериментирую с проводником, поскольку результаты пока что не идеальны и не достоверны, то есть, я не всегда могу определить, получу ли я желаемые результаты, но когда условия подходящие, я их получаю. Как только я смогу найти, каковы эти подходящие условия, я решу эту проблему.

Я согласился поехать в Грассвилл в следующий понедельник, чтобы Робертсон провел со мной эксперимент, пытаясь показать мне то, на что он намекал.

Я не мог выбросить из головы изобретение Робертсона. Наконец наступил понедельник, и я отправился в Грассвилл в назначенное время. Мне не составило труда найти моего подопечного. Это был выходной, и он был дома. Он представил меня своей жене, объяснив, что я юрист, работающий вместе с ним над завершением и использованием его изобретения. Она считала изобретение замечательным, но сказала, что из-за него она фактически потеряла мужа, так как долгое время такое обыденное явление, как жена, не представляло для него никакого интереса. Она надеялась, что усовершенствование изобретения вернет ей мужа.

Робертсон отвел меня в верхнюю комнату, которую он использовал как рабочий кабинет, и мы сразу же приступили к делу.

– Теперь, – сказал он, – вы будете испытуемым, и мы увидим то, что увидим, но это может оказаться пустяком. Я должен точно подобрать и ток, и проводник, иначе результата не будет.

Он с особой тщательностью отрегулировал насадки, включил ток, и я был ослеплён серией вспышек, как будто солнце отразилось от какого-то зеркала в моих глазах.

Он сделал еще одну попытку, после повторной настройки, и я зажмурился от привычного потока света. Мы провели множество попыток без каких-либо положительных результатов.

В конце концов, после нескольких неудач, я был перенесен. Мои способности к описаниям ограничены, и я не могу рассказать, что я видел, но это был новый мир. Как вспышка, он осенил меня. Свет был одновременно мягким и в то же время таким чистым, что казалось, будто я способен смотреть далеко в космос. Я вспомнил одно прекрасное майское утро после поездки по лесу и за холмами, после подъема на крутой склон и изгиба дороги, неожиданно оказавшись на открытом месте, я увидел всю верхнюю долину Делавэра в ярких красках и простирающуюся в голубую даль, как Земля Обетованная. Мне всегда казалось, что ничто не может быть так прекрасно, но то, что я увидел сейчас, настолько же превосходило ту былую картину, как и вид из окна нью-йоркской квартиры. Охват зрения казался безграничным. Стены дома, похоже, не мешали обзору. Но что меня поразило, так это, во-первых, удивительная красота, а во-вторых, тот факт, что большая часть того, что я видел, состояла из вещей, которые я никогда не видел и не представлял, вещей, которые я даже не мог назвать.

Там были живые существа, и, привыкнув к новым для себя условиям, я был поражен и восхищен, увидев своего старого ученого друга, который с нетерпением наблюдал за представлением и улыбнулся, увидев, что я его узнал. И вдруг что-то пошло не так, я снова оказался погребенным в стене света и в следующее мгновение вернулся к смертным. Я безучастно смотрел на Робертсона. Я был слишком взволнован, чтобы говорить.

Наконец он спросил:

– Вы видели что-нибудь необычное?

– Мистер Робертсон, вы будете честны со мной и ответите на вопрос, прежде чем я отвечу вам?

– Думаю, да; продолжайте.

– Вы действительно простой смертный человек?

– Вы такой же вредный, как моя жена. Я боюсь, что из-за некоторых проблем с сердцем я весьма смертен, как принято говорить, но я видел достаточно, чтобы смерть перестала быть ужасом. Однако я хочу, прежде чем умереть, оставить это изобретение в законченном виде. Когда я увидел то, что, вероятно, увидели и вы, я перестал заботиться о деньгах. В то же время я хочу обеспечить тех, кого я оставлю после себя.

– Вы, – спросил я, – когда-либо видели при использовании аппарата людей, которые, как вам было достоверно известно, умерли?

– Да, во множестве случаев.

– Как вы это объясняете?

– Я вижу только один вариант. Должно быть, в нашем нынешнем состоянии мы видим несовершенно, возможно, мы недостаточно развиты, чтобы видеть больше, чем малую часть Земли, и еще не осознаем того факта, что главные красоты еще не открыты. Факты и истина существовали всегда, но нам понадобился целый век, чтобы узнать те немногие из них, которые у нас сейчас есть. И, несомненно, это мое открытие – лишь одно из многих, которые еще предстоит совершить, но я думаю, что оно открывает дверь в новый мир. Человек, который проводит свой день в угольной шахте, ничего не знает о красотах природы. Если мы поднимем его на вершину горы, то откровение будет сродни тому, что промелькнуло перед вами, но вы, вероятно, уловили лишь отблеск того, что можно было бы увидеть. С другой стороны, наши глаза, как утверждают окулисты, передают мозгу зрительные ощущения только тех вещей, которые служат зеркалами для отражения света, и, очевидно, такие вещи могут составлять лишь часть того, что есть.

– Так вот, – сказал я, – я видел своего старого друга, который, очевидно, проявлял большой интерес к этому действу, но я не услышал его слов. Считаете ли вы, что необходим какой-то аналогичный аппарат, чтобы заставить нас услышать то, чего мы не слышим в обычных условиях?

– Я пришел к подобному выводу и намерен попытаться сделать это, как только смогу усовершенствовать мое нынешнее изобретение. По моему мнению, когда люди видели и слышали ушедших друзей, это происходило в условиях, сходных с теми, которые я надеюсь получить по своему желанию.

Мы долго обсуждали эти вопросы и постепенно вернулись к текущим делам.

Робертсон проинструктировал меня по аппаратуре и рассказал больше о составе и производстве летучего проводника.

Поездка в Вашингтон была согласована; было решено, что мы поедем примерно через десять дней, что даст Робертсону время изготовить несколько комплектов аппаратуры и продолжить эксперименты.

Мы отправились подготовленными и во всеоружии и не могли устоять перед возможностью немного поразвлечься, решив не увлекаться этим настолько, чтобы стать слишком заметными, или, скорее, незаметными. Мы сели в плацкартный вагон в Джерси-Сити и расположились в креслах лицом друг к другу так, чтобы можно было удобно разговаривать. Через некоторое время появился кондуктор, и когда он протянул мне билет, я исчез, но мгновенно вернулся в поле зрения, успев увидеть, как он выпрямился и поднес ладонь к глазам. Он выглядел испуганным, но ничего не сказал.

Когда он потянулся за билетом Робертсона, Робертсон повторил трюк, и на этот раз кондуктор с криком выпрямился, побелел и выглядел испуганным.

– В чем дело? – спросил я.

– Я не знал, что случилось, но, похоже, у меня начались приступы слепоты. Только что у меня было самое странное ощущение, которое я когда-либо испытывала в своей жизни, и на мгновение я перестал видеть.

– Вероятно, это несварение желудка, – сказал я, – или, может быть, у вас желчь. Почему бы вам не принять что-нибудь для печени?

Мы предусмотрительно воздержались от дальнейших демонстраций, чтобы не вызвать у него настоящий приступ. Мы не хотели привлекать к себе излишнего внимания и опробовали наш аппарат только в вагоне-ресторане.

Официант накрыл на стол и принес устриц.

– Официант, – сказал Робертсон, когда тот исчез, – этих устриц не видно.

Эта склонность Робертсона к шуткам было его худшей чертой, которую я в нем видел.

– Господь всемогущий! – сказал смуглый парень и уронил поднос с супом, который он принес.

Я услышал, как старший официант резко упрекнул его, и темнокожий ответил:

– Этот человек – худу; у него дурной глаз.

– Иди, дурак, – сказал старший официант, – и будь осторожнее.

Но официант отказался обслуживать нас даже под угрозой увольнения.

Пришел другой. Он выглядел немного нервным и выполнял свою работу неохотно. Наконец я попросил его передать мне что-то, и пока он это делал, я на минуту исчез. Это был самый испуганный человек, которого я когда-либо видел. Он не мог говорить. Когда я вернулся, ему все же удалось сбежать, но после этого он больше не подходил к нам.

К сожалению, молодая женщина на соседнем сиденье случайно посмотрела на меня, когда я исчез, и упала в обморок. Она была очень красивой женщиной, и я бы не исчез, если бы знал, что она смотрит на меня.

Мы знали, что вызываем всеобщее подозрение и должны были остановиться на достигнутом, но когда старший официант робко приблизился, чтобы выяснить причину такого смятения и тревоги, Робертсон исчез. Это было уже слишком. Те, кто находился ближе к выходу, сразу же покинули вагон, не заплатив по счетам, и все прекратили есть. Официанты были в ужасе.

У старшего официанта хватило ума попросить меня взять моего друга и уйти.

Я понял, что мы совершили ошибку, и оплатил счет; старший официант дрожал, когда принимал деньги. Я вручил ему по доллару за двух обескураженных официантов, хотя сомневался, что они прикоснутся к деньгам.

В отеле мы вели себя как обычно.

Я, конечно, знал о необходимости хорошей презентации, чтобы можно было правильно преподнести дело кабинетному чиновнику, но решил, что нас представит наш аппарат.

Однако у меня были письма от разных влиятельных людей, которые должны были помочь, когда мы приступим к делу.

На следующее утро мы испытали аппараты, которые надели на себя, взяли сумку с несколькими комплектами и отправились в военно-морской департамент. Я узнал, что министр военно-морского флота находится в городе, и спланировал визит так, чтобы быть достаточно уверенным в том, что застану его.

Молодому человеку, который спросил, чем он может нам помочь, я вручил визитку и сказал, что хочу увидеть министра ВМС по очень важному делу.

Он сразу же сказал, что это невозможно, но меня может увидеть мистер Браун.

Я ответил, что он вполне возможно увидит меня, а может и нет, но что я буду рад поговорить с ним минутку.

Молодой человек как-то странно посмотрел на меня, и я исчез на его глазах, заметив, что он сам может судить о том, сможет ли мистер Браун меня увидеть. Конечно, он был озадачен, но тем не менее встретился с мистером Брауном и дал ему понять, что его хочет видеть дьявол или какой-то другой бес, и вскоре представил меня. Я представил Робертсона и сказал:

– Мистер Браун, мы не шарлатаны, как, возможно, сообщил вам ваш помощник, но пришли сюда с очень важным открытием, которое, по нашему мнению, должно быть поставлено на службу правительству без промедления. Мы не собираемся делать никакой рекламы, а предлагаем, чтобы само наше открытие стало нашим поручителем. Я знаю, как это раздражает всех государственных служащих, но мы не просим ничего, кроме как продемонстрировать то, что у нас есть, и если министр пожелает, чтобы мы немедленно покинули кабинет, мы так и сделаем.

– Что это за открытие? – спросил Браун. – Я, возможно, могу подсказать вам, как подать его обычным способом в Департамент, но увидеть министра невозможно.

– Вы думаете, это так же невозможно, как для него увидеть меня? – сказал я, исчезая. Робертсон тоже исчез. Браун не реагировал.

– Что вы об этом думаете? – сказал я, все еще сохраняя воздушную прозрачность.

– Я не знаю, что думать, – сказал он, видимо, забыв обо всем.

Я вернулся и увидел, что Браун стоит с открытым ртом от изумления. Я также увидел, что все клерки оставили свои обязанности и смотрели на меня, а другие заглядывали в двери.

Не успел я договорить, как к одной из дверей подошел джентльмен, чтобы выяснить причину замешательства. Кто-то обратился к нему как к мистеру Блэку, и тогда я понял, что это помощник министра военно-морского флота.

– Что тут происходит? – спросил он.

– Мистер Блэк, – сказал я, – мой клиент, которого вы не видите, – при этом он сделал очень заинтересованный вид и, как мне показалось, подмигнул одному из старших клерков, – обладает открытием или изобретением, которое, как мне кажется, должно быть немедленно и без формальностей представлено правительству. Чтобы избавить себя от подозрений, что я чудак, а вас от скуки, я попрошу моего знакомого явиться. Мистер Робертсон, вы сами представите себя?

Крупная фигура Робертсона сразу же появилась в поле зрения. Лица мистера Блэка и остальных стали изучающими.

Затем я стал исчезать и сказал:

– Мистер Блэк, это не спиритический сеанс, и мы не волшебники. Считаете ли вы, что требуется что-то еще, чтобы важность изобретения стала очевидной?

– Мистер Блэк – очень умный человек. Пройдемте сюда, – сказал он, и через несколько минут мы оказались в одной комнате с ним и секретарем.

Рассказать обо всем, что произошло, означало бы повторить с некоторыми дополнениями то, что уже было сказано.

Я полностью описал принцип работы изобретения и некоторые области его применения. Последние, однако, секретарь усмотрел прежде, чем я упомянул о них.

Представьте себе чувства командующего незначительным флотом, когда он сразу и без предупреждения обнаружит, что его окружают мощные боевые корабли, спустившиеся с ясного неба или поднявшиеся из глубин, с орудиями наготове, чтобы потопить его. Ведь если бы он был замечен, боевые корабли могли бы скрыться из виду, управлять по компасу и легко подойти к нему. С другой стороны, как легко судну скрыться, или как легко можно пройти мимо больших береговых батарей.

Но я видел, что он предполагал, что в этом деле должно быть что-то не так, поэтому я уговорил его опробовать аппарат на себе, и вскоре он был полон восторга.

Он резко повернулся ко мне.

– Сколько людей знают об этом изобретении?

– Только я и Робертсон.

– Вы уверены в этом?

– Да.

– Разве вы не подали заявку на патент?

– Нет

– Почему?

– Потому что, если бы оно было запатентовано, иностранные государства, ознакомившись с техническими характеристиками, могли бы использовать изобретение так же успешно, как и мы, и нам казалось, что правительство Соединенных Штатов должно иметь исключительное право на использование изобретения.

– Это правильно, – сказал он. – Где вы остановились?

Я назвал отель.

– Что ж, – сказал он, – я хочу, чтобы вы пообещали мне под честное слово, что ни один из вас не будет больше демонстрировать это изобретение, что вы никому о нем не упомянете и что вы будете держаться поблизости от отеля, пока не получите от меня известий.

Я с готовностью пообещал, и мы уехали.

После обеда я получил записку от секретаря, в которой он просил нас встретиться с ним в указанном месте на следующий день, принести наш аппарат и быть готовыми к подробному объяснению.

Конечно, мы не отказались от встречи, но каково же было наше удивление, когда мы узнали, что нам предстоит встреча с президентом и кабинетом министров! Сначала мы были немного смущены, но вскоре почувствовали облегчение, обнаружив, что люди, с которыми мы встретились, были похожи на других людей. Фактически, они занимались с аппаратом с огромным удовольствием, и это, конечно, породило всевозможные домыслы.

Мы были рады узнать, что, по общему мнению, исключительно правительство страны должно владеть секретом. Но сложность заключалась в том, чтобы сохранить секрет в процессе практического применения изобретения.

Наконец, вопрос был рассмотрен военным и военно-морским министрами, и было решено, что мы встретимся с ними на следующее утро.

Так мы и сделали. Сотрудники кабинета опасались, что будет трудно сохранить дело в тайне, но решили, что лучше рискнуть, чем потерять изобретение совсем. Короче говоря, было решено, что Робертсон напишет формулу проводника, которая должна находиться на хранении у министра ВМФ, что Робертсон и я должны уделить столько времени, сколько потребуется для оснащения аппаратом судов, отдельных людей и т.д., что мы должны производить подготовку летучего проводника, когда это потребуется, в присутствии правительственного чиновника; что мы должны получать по десять тысяч долларов в год за наши услуги, пока мы работаем в правительстве, что мы должны получить пятьдесят тысяч долларов, которые будут выплачены из резервного фонда и что как только будут получены соответствующие полномочия, мы должны получить миллион долларов за изобретение.

Первая часть контракта была выполнена, мы получили свои пятьдесят тысяч долларов и поступили на службу в правительство, чему теперь посвящена большая часть моего времени.

Но удача оказалась слишком велика для Робертсона. Перед самым отъездом домой, когда он сидел и разговаривал со мной, он вдруг схватился за грудь, застыл и умер, не произнеся ни слова.

Теперь начинается самая странная часть всего этого дела. После того как я должным образом распорядился останками Робертсона, я продолжил правительственные эксперименты. Пока у нас был под рукой проводник, они были вполне успешными, но вскоре он закончился.

Я помогал готовить его, и правительственный эксперт также видел, как он готовился, но когда мы сами опробовали его, что-то было не так. Мы работали над этим несколько месяцев безрезультатно. Чиновники отчаялись, но я все еще думаю, что Робертсон был честен и для успеха наших экспериментов необходима лишь какая-то мелочь.

Я даже надеюсь получить ту более тонкую настройку, которая позволит мне увидеть, как он наблюдает за экспериментами, в чем я не сомневаюсь, и даже пойти дальше и услышать, как он объясняет все, что знает об этом.

1900 год

Следующие шаги природы

Барри Пэйн

Третья рука

– Есть ли у вас, – спросил Арчибальд Мозли Дамструтер, – какая-нибудь теория Вселенной?

Он спросил меня об этом однажды в клубе с таким же невозмутимым видом, с каким человек спрашивает, нет ли у вас при себе спичек. Это был, собственно говоря, последний раз, когда я видел Дамструтера в клубе, поскольку именно в тот день комитет попросил его уйти в отставку в связи с тем, что он в очередной раз, несмотря на неоднократные протесты, оставил свою деревянную ногу в стойке для зонтов на нижнем этаже. Если вы предположите на основании этого, что он был эксцентричным, то будете правы.

Я вполне естественно ответил, что мне очень жаль, но я должен помочь одному человеку купить ползучий вербейник для парка. Но от Дамструтера так просто не отделаешься.

– Вы можете дать мне пять минут. Человек может сам разобраться, действительно ли вербейник ползучий или нет, без ваших советов. Конечно, я не ожидал ответа на свой вопрос. Вы еще молоды и легкомысленны, и поэтому у вас нет теории мироздания. Я же, напротив, стар, лыс и опытен, и у меня есть теория. Более того, я написал ряд работ в ее поддержку. Послушайте. Природа была в полном порядке в старые времена существования дикого человека. Но у высокоцивилизованной расы нового времени совсем другие потребности, и природа в ее нынешнем виде не может их удовлетворить. Либо мы вернемся к варварству, либо природа усовершенствует себя до нашего уровня, либо что-то нарушиться.

– Я верю, что природа улучшит себя до нашего уровня; и, исходя из этого убеждения, я подготовил небольшую книгу под названием "Следующие шаги природы", в которой указаны направления, по которым желательно двигаться природе, чтобы догнать цивилизацию, и направления, по которым она, вероятно, пойдет. Комитет попросил меня покинуть клуб до полудня, и сейчас самое время, чтобы я приготовился к отъезду, иначе, как я понимаю, меня выдворят силой. Будьте добры, позвоните и попросите официанта принести мою ногу из стойки с зонтиками внизу. Рукопись "Следующих шагов природы" находится у портье. Он получил указания передать ее вам.

– Я собираюсь уехать на Таити, где, как я понимаю, хороший климат и нет тех чугунных условностей, которые делают невозможной жизнь в нью-йоркском обществе. Это место, где требования человека – это требования варвара, и природа, как следствие этого, не так разочаровывает. Возможно, я закончу свои дни там, но мне хотелось бы знать, что моя работа была представлена публике в стране, где я родился. Поэтому я искал человека без своих собственных особых идей, который был бы рад воспользоваться моими, и я выбрал вас.

*****

Вот так я получил возможность предоставить читателям "Журнала Пирсона" привилегию ознакомиться с предположениями и прогнозами Арчибальда Мозли Дамструтера.

Первая из его работ называется "Третья рука" и начинается так:

Когда Адам копал землю в Эдемском саду, природа обеспечила его всем необходимым. Если Ева проходила мимо, когда он занимался этим занятием, ему не нужно было опускать лопату, чтобы поднять шляпу, отчасти потому, что он не носил шляпу, а отчасти потому, что, если бы он носил шляпу, в то время не считалось бы необходимым поднимать ее.

Но если я, Арчибальд Мозли Дамструтер, еду на своем специально сконструированном трехколесном велосипеде (для приведения в движение только одной ногой) в направлении своего клуба и встречаю знакомую даму, я должен снять шляпу. Если я уберу одну из своих рук с руля, я столкнусь с транспортом или выйду на тротуар. При нынешнем положении вещей я вынужден останавливать свой трехколесный велосипед, а затем обнажать свой яйцеобразный череп. К этому времени, когда дама уже прошла, приветствие теряет часть своей элегантности, и, из-за внезапной остановки, автомобиль или другое транспортное средство обычно врезается в мою машину сзади. Если бы у меня была третья рука и причем рука, растущая из середины груди, я бы мог изящно снимать шляпу, не мешая остальным участникам движения.

Я далек от желания делать обобщения на основе частного случая – моего собственного. Что касается меня лично, то мне нужны три руки, а одной ноги мне вполне достаточно. Замена, которую из соображений условности я ношу вместо второй ноги, является для меня лишь источником постоянных неприятностей и расходов. Но я вполне понимаю, что многим мужчинам действительно нужны две ноги, а привычно невоздержанные люди после ужина могут даже счесть удобным иметь их целых четыре. Я не вдаюсь в эти конкретные случаи.

Усовершенствования, которые я предлагаю природе, чтобы она приняла или отказалась от них по своему усмотрению, – это усовершенствования, которые будут иметь ценность не для какого-то определенного сословия или при каких-то определенных условиях, а для человечества в целом и при любых условиях. И, будучи внимательным учеником Природы, хотя я оставляю ей свободу действий, я не сомневаюсь, что то, что я предлагаю, неизбежно произойдет.

Когда природа дала нам две руки, она дала нам все, что было нужно для того времени, но мы пошли дальше, а природа осталась неподвижной. У нас есть автомобиль с трамваем, чтобы возить нас по городу. С собой у нас шляпа, которая сдувается при легком ветерке и портится от ливня, зонтик, чтобы защитить шляпу, и портфель с бумагами. На обратном пути в другой сумке у нас еще кусок рыбы, которую мы купили на рынке и везем домой. Нагруженные этими вещами, мы пытаемся сесть в трамвай на ходу.

На первый взгляд кажется, что одной рукой нужно держаться за поручень, другой – за шляпу, третьей – за портфель, четвертой – за сумку с рыбой. Но на практике это не так. Одна рука может вполне успешно справиться с черной сумкой, зонтиком и сумкой с рыбой. Проблемы начинаются, когда мы пытаемся удержать шляпу в толпе элегантно одетых людей, ведь второй рукой мы хватаемся за поручень. И в случае с двуруким человеком это происходит каждый день. При нынешней схеме мы теряем шляпу или равновесие, или и то, и другое. Третья рука обеспечит безопасность.

Поезжайте в город в середине дня и зайдите в любой из популярных ресторанов, и вы сразу же столкнетесь с большой проблемой обеда. Там есть длинная стойка и несколько мужчин, сидящих за ней на высоких табуретах. Сама стойка переполнена, и многие ждут своей очереди, теряя драгоценное время. Теперь есть свободное место, но не напротив прилавка.

Третья рука разом убирает все трудности торопливого обеда. Третья, или средняя, рука, вытянутая плашмя, держит тарелку, на которой находится кусок мяса. Правая рука держала бы нож, а левая – вилку, как и сейчас. Прилавок можно было бы полностью убрать, что дало бы больше пространства. Каждый человек был бы сам себе прилавком. Когда человечество только начинало свой путь с первобытной пары, места было много, и двух рук было достаточно, но в условиях тесноты столичного общепита третья рука, чтобы держать тарелку, стала необходимостью. Приобретая обеды в спешке, мы неизбежно должны обрести третью руку.

Переходим от деловой к социальной функции. Предположим, что это торжественный прием после свадьбы. Свадебные подарки разложены по комнате. Огромная толпа нарядно одетых людей; два детектива, тщательно замаскированные, чтобы выглядеть именно как детективы; закуски. В центре комнаты стоит молодой человек с кофейным льдом в каждой руке и направляется к двум дамам в углу. Вокруг него толпа, и нет свободного места, на которое он мог бы поставить один из стаканов со льдом, и в этот момент возникает настоятельная необходимость, чтобы он чихнул. Подумайте, что означала бы для него в этот момент третья рука. Я рассказал об этом одной моей знакомой даме, и она ответила следующими многозначительными словами: "Никому и в голову не придет захотеть чихнуть при таких обстоятельствах, а если бы человек захотел, он бы подавил это желание. Он бы точно не чихнул". Я подчеркиваю, что эти слова очень значимы. Они означают, что природа стала настолько несоответствующей потребностям цивилизации, что мы вынуждены подавлять наши естественные и первозданные желания.

То, что подавляется, рано или поздно атрофируется. Если в ближайшее время нам не предоставят третью руку, можно ожидать, что в мире родится поколение несчастных существ, абсолютно неспособных чихнуть.

Как часто за карточным столом мы видели человека, который в самый разгар игры замечал, что пепел его сигары достиг опасной длины. Либо он должен сбить его в пепельницу, либо он упадет. Он не может сбить его, потому что весь его скудный ручной инвентарь занят сдачей карт. Поэтому пепел падает на стол, на одежду или на пол. Третья рука убирает сигару, переходит через левую руку, сбивает пепел в соответствующую емкость, возвращается и кладет сигару в рот, ни в коем случае не прерывая игру. Опять же, для целей ухаживания в его деликатном развитии в девятнадцатом веке третья рука необходима. Первобытному человеку хватало одной руки, чтобы сбить с ног понравившуюся ему девушку, и двух, чтобы перекинуть ее через плечо. Он уходил с ней, а доисторический "Фешенебельный интеллект" сообщал, что помолвка уже заключена, и брак скоро состоится, между таким-то и такой-то. Но теперь эта брутальность ушла в прошлое. У нас есть нежность и ее проявление.

То, что третья рука необходима, уже было подсознательно понято. На днях я взял в руки одну из серийных статей в дамской газете и прочитала прекрасное описание любовной сцены между баронетом (которому можно было бы доверить сделать все в надлежащем виде) и дочерью графа. Он держал ее две маленькие ручки в своих, обнимал ее талию, гладил ее волосы и целовал ее в глаза – и все это одновременно. Автор считал, что все эти вещи были необходимы и нужны одновременно, но на мгновение забыл, что природа ("лепившая" модель в соответствии с требованиями варварского человека) дала человечеству только две руки.

Единственное возможное возражение, которое я вижу против третьей руки, – это возражение, которое будет ощущаться только детьми, – что придется мыть еще одну руку, но преимущества не поддаются исчислению.

Часто в опере можно наблюдать дирижера, когда он по-настоящему погружен в свою работу. Он дирижирует своим телом, головой, четырьмя конечностями и палочкой, и даже тогда он не выглядит довольным. Что ему действительно нужно, так это третья рука. Как полезны третьи руки в управлении автомобилем. У вас есть проблема с двигателем, и вы хотите подать сигнал едущему сзади транспорту. Фотография, работа с микроскопом, бритье, чтение в постели – все, в сущности, стало бы проще.

Я ожидаю, что третьей руке будут особенно рады женщины. На двенадцать пальцев можно надеть больше колец, чем на восемь. Во многих других отношениях дополнительная рука окажется бесценной для женского пола.

Градуированный сторожевой пес

Боюсь, что в нижеследующей статье мой друг Дамструтер позволил себе руководствоваться исключительно личными соображениями. По той или иной причине собаки не любили Дамстратера и привыкли выражать это привычным им способом. В результате он приобрел незаурядное мастерство в выполнении маневра, при котором, независимо от изначальной задумки собаки, ее зубы оказывались в деревянной ноге Дамстратера, а не в другой. Собака уходила с усталым выражением морды и убегала прочь, чтобы обсудить вкусовые ощущения с другими собаками и принять решение вести более правильную жизнь. Но вместе с этим умением Дамстратер неизбежно должен был приобрести и некоторые предубеждения, хотя, как можно заметить, он их отрицает. Он часто с теплым чувством одобрял постановление о намордниках и менял своего портного, когда узнавал, что бедняга держит терьеров. Он говорил, что честный торговец не будет пытаться вести бизнес таким образом. С этими предисловиями мы можем перейти к его статье о воспитании сторожевой собаки.

*****

Сторожевая собака дает нам прекрасный пример того, как природа полностью обеспечивала простые нужды дикарей, но не смогла удовлетворить многочисленные и сложные потребности нашей современной цивилизации.

В варварские времена послеобеденный отдых, как мы его понимаем, был практически неведом. Как правило, чай не подавался, гость проделывал небольшую причудливую работу с примитивным кремневым оружием и головой хозяина, а завершалась процедура похоронами. В этом случае большая свирепая сторожевая собака, с крутым нравом, готовая напасть на любого, кроме своего хозяина, была как раз то, что нужно; на самом деле, собака могла внести существенные изменения в актерский состав этих похорон.

В редких случаях дружеского визита, скажем, визита человека, желающего обменять пару бутылей медовухи, старинной, средней крепости, на вашу лучшую корову, он приходил вооруженным и, пожав руку хозяину, со словами извинения быстро приводил сторожевого пса к порядку.

Но как смягчающее и утончающее влияние цивилизации изменило все это! У нас много друзей, и они часто посещают нас, они приходят, вооруженные не более грозным оружием, чем портсигар, и хозяин часто так привязан к своей собаке, что он был бы очень раздосадован, если бы вы ее убили. И мы не можем обойтись без сторожевых собак, потому что в деревне есть бродяги, а в городе – грабители.

Мы пытались исправить недостатки природы, и, конечно, безуспешно. Чтобы предотвратить неприятности, которые почти неизбежно возникают, когда ваш сторожевой пес кусает за лицо даму, которая пришла по поводу миссий зенаны¹, мы ввели намордник и цепь. Но хотя, как я часто убеждался, они лучше, чем ничего, они являются несовершенным решением. Собака, которой нужен намордник или цепь, – это собака с плохим характером; и намордник, и цепь, как правило, еще больше ухудшают ее характер. Какая глупость!

Были испробованы и другие способы, но о них вряд ли стоит упоминать. Некоторые делают вид, что их собаки обучены различать и не кусать прилично одетых людей. Как правило, это лишь притворство и не более того. Там, где нет ничего подобного, имеет место проявление жестокости.

Собака, чей интеллект доведен до такого высочайшего уровня, что она не пускает бродягу, но позволяет автору "Герцогов, с которыми я обедал"² тревожить стуком в дверь, – это собака, с которой, как и со всеми хорошо выдрессированными собаками, обращаются с чудовищной жестокостью. Учтите, что различие по одежде не дает положительных результатов. Вы же не хотите, чтобы человек, пришедший посмотреть, почему вода в ванной не уходит, бросил сумку с инструментами и бросился бежать по садовой дорожке. Вы бы предпочли, чтобы он пришел и приступил к работе. Но вы бы хотели, чтобы вашей собаке было что сказать человеку, хорошо одетому, который посылает к вам служанку с карточкой летних цен на дробь, а в ее отсутствие уходит с маленьким серебряным супником, доставшимся вам от дяди Джозефа, и с меньшим из двух барометров.

На самом деле нам нужен градуированный сторожевой пес – то есть сторожевой пес с регулируемым нравом. С пониженным темпераментом он может позволить вору-барометристу войти в дом, но как только вы обнаружите пропажу, вы включите темперамент на полную мощность, и собака будет преследовать нечестного незнакомца и продырявит его, как марочную бумагу.

Именно такую собаку мы собираемся получить. Как вдумчивый исследователь природы, я в этом не сомневаюсь. Что означают полоски на зебре или кольца на хвосте дикой кошки? Возьмите любое из этих животных – или, если у вас нет зверинца и необходимого мужества, возьмите их фотографии – и сравните их с тем, что останется от садового термометра, когда из него вытащат стержень. На обоих вы найдете обычные метки. Один набор указывает на температуру, а другой – на темперамент В случае с термометром индикатор был утерян, а в случае с дикой кошкой индикатор еще не найден. Что означает радужная оболочка на голубке? Я отвечу другим вопросом – что означает пунктирная линия на банке с языком в горшке? Интересно заметить эти параллели. Знаки всегда что-то означают. Если вы не совсем поняли, что означает этот абзац, прочитайте его еще раз, я и сам не совсем понял его с первого раза.

Сторожевая собака будущего будет точно такой же, как и нынешняя, за исключением хвоста. Хвост будет иметь одинаковую толщину по всей длине и шесть четко выраженных отметин, расположенных на равном расстоянии друг от друга. Хозяин собаки берет эластичное кольцо, похожее на кольцо обычного зонтика, и надевает его на хвост собаки. Кольцо должно быть достаточно свободным, чтобы его можно было легко перемещать вверх и вниз, и достаточно тугим, чтобы оно сохраняло свое положение на конкретной метке, куда вы его надели.

Когда кольцо не используется, собака абсолютно безобидна и не грызет ничего, кроме своей пищи. Ее темперамент находится на нулевом уровне. Когда кольцо находится на первой метке (то есть на ближайшей к кончику хвоста), собака будет кусать кошек и драться с другими собаками, если есть реальная перспектива победы. Чем дальше расположено кольцо, тем больше становится свирепость собаки, пока кольцо не достигнет шестой отметки, и собака станет почти бешеной, и будет кусать даже своего хозяина – фактически, будет кусать всех, кроме повара.

Теперь понятно, почему именно на хвосте, и только на хвосте, появляются эти метки. В процессе превращения собаки в опасную, часть собаки, с которой можно было бы обращаться, была бы той, которая находилась бы дальше всего от кусательного органа. Несомненно, как только в этом возникнет необходимость, появится понятное физиологическое объяснение того, каким именно образом эластичное кольцо регулирует темперамент – возможно, потому, что, сжимаясь, оно изменяет приток крови к мозгу, сердцу и печени. Однако это лишь предположение, и мы можем смело оставить эту часть вопроса физиологам, как только у нас появится градуированная собака, мы получим объяснение.

Единственное возможное возражение против градуированной сторожевой собаки – это эстетическое возражение. Ее внешний вид будет играть против нее.

Например, мопсу не пойдет на пользу хвост, похожий на канцелярскую линейку. Шерсть на градуированном хвосте должна быть очень короткой, чтобы кольцо могло легко двигаться, и поначалу это может иметь курьезный вид у таких собак, как колли. Давайте откровенно признаем, что эстетическое возражение имеет вес, и посмотрим, какие есть компенсирующие преимущества. Окажется, что эти преимущества практически неисчислимы.

Например, одним прекрасным утром вы отправляетесь в путь со своим терьером. Вам не нужны проблемы с ним на улицах, поэтому вы держите кольцо в кармане, он следует за вами по пятам, кроткий, послушный, практически сонный. Оказавшись за городом, вы надеваете кольцо и ставите его чуть дальше первой метки. Собака сразу становится живее, смотрит острее, бегает, развлекается с крысой.

Вы должны зайти в дом, где живет ценный персидский кот; снова снимаете кольцо, и при одном только виде кота собака бросается наутек. Выйдя из дома, вы обнаруживаете, что по дороге навстречу вам идет особенно злобный бродяга. Передвиньте кольцо до метки номер два. Собака лает и рычит на бродягу. Не дрогнув, бродяга обращается к вам с мольбой. Вы отказываете. Он настаивает. Вы передвигаете кольцо к третьей отметке. Собака летит к ногам бродяги. Бродяга отшатывается. Вы отзываете собаку и снова двигаете кольцо к кончику. Что может быть более приятным?

Или вы отправляетесь за город без собаки и сбиваетесь с пути. Вы заходите в первый попавшийся двор, чтобы навести справки, и тут же три колли яростно бросаются на вас, словно намереваясь разорвать вас на части. Убежать ли вам? Залезть на дерево? Защищаться ли тростью? Ничего подобного. Вы стоите на месте, глупо улыбаясь, и совершенно невозмутимо, потому что вы заметили, что у всех трех собак кольца только на второй отметке. Они могут лаять, могут выглядеть грозно, но они не укусят человека, если он не нападет на них.

Контроль над нравом собаки, естественно, не будет полностью возложен на ее владельца. Закон, как обычно, примет мудрые меры для безопасности и удобства населения. На улицах наших главных городов ношение кольца будет разрешено не дальше первой метки. В наших общественных парках мы будем читать объявление о том, что все собаки должны снимать кольца с хвостов перед входом. Надевание кольца на собаку до шестой отметки в любом общественном месте будет считаться безрассудным и преступным деянием наравне с крушением поезда. Мы прочитаем в нашей газете примерно следующее:

"Полицейский Мерфи рассказал, что днем в среду он дежурил на Бродвее, когда заметил быстро приближающуюся большую толпу, которую преследовал мастиф с хвостовым кольцом на шестой отметке. (Сенсация.) Он побежал за собакой и сумел сорвать с хвоста кольцо, после чего животное сразу же задремало. За время своей деятельности собака покусала восемь мужчин, тринадцать женщин и священника. Действуя на основании полученной информации, он направился к дому № 14 по Бродвею, где и арестовал преступника.

Председатель: Вы действовали очень оперативно и смело, и мы позаботимся о том, чтобы о вашем поступке было сообщено в соответствующие инстанции.

Полицейский Мерфи: Большое спасибо, сэр. Я просто выполнял свой долг.

Председатель: Не каждый бы так поступил".

В настоящее время, когда собака, находящаяся на свободе на общественных улицах, начинает безумствовать или сильно свирепствовать, мы должны ее уничтожить. Когда я говорю "мы", я не имею в виду, что когда мы сталкиваемся с такой собакой, мы позволяем полицейскому действовать за нас, а сами бежим в ближайший магазин и закрываем дверь на замок с особой тщательностью, прежде чем сделать скромную покупку уксусных капель, чтобы отнести их домой детям. Да, так и есть. Но с собакой все получается примерно так же. Теперь в общении с градуированным сторожевым псом все, что потребуется, – это сдвинуть кольцо назад. Спросите у любого гуманного любителя животных, что предпочтительнее.

Но на самом деле не требуется дополнительных аргументов, чтобы показать огромное превосходство градуированного сторожевого пса. С его появлением, хотя он может и не дожить до этого момента, все трудности собаковода будут сразу же решены. Больше не потребуется ни цепей, ни намордников; и хотя лично я нахожу большое удовольствие в использовании намордников, я не позволяю таким соображениям влиять на меня.

На самом деле, когда я думаю о собаке с градуированным хвостом, я ясно вижу, что сторонники намордников на самом деле возились не с того конца.

Пишущее дерево

Дамструтер был чудаком с деревянной ногой и кучей идей по улучшению природы. Эти идеи он изложил в письменном виде и передал мне для публикации. Оригинал этой статьи был написан на внутренней стороне трех вскрытых конвертов, нескольких листах бумаги из клуба, обратной стороне счета (без квитанции) от продавца хирургического оборудования за масштабный и непрекращающийся ремонт одной деревянной ноги в течение шести месяцев, и в заключение на семидесяти восьми различных визитных карточках. Все это было вложено в конверт со штампом другого клуба, членом которого, к сожалению, Дамструтер не являлся. Это, возможно, извинит его, если последующая статья покажется немного желчной.

*****

Я собрал некоторое количество свидетельств о наличии письменных принадлежностей в местах, где, как можно ожидать, они часто требуются. Редактор газеты "Дейли Таймс" пишет:

"Я думаю, вы ошибаетесь. Здесь достаточно бумаги для записей, и в обязанности моего секретаря входит следить за тем, чтобы мой стол был хорошо укомплектован во всех отношениях. Поскольку вы говорите, что она нужна вам для научных целей, я попросил упаковать и отправить вам некоторую часть чернил, которые сейчас находятся в моей чернильнице. Пожалуйста, извините за карандаш. У меня имеется ручка, но перо испортилось".

Я думаю, что это письмо говорит само за себя, особенно если принять во внимание следующее сообщение от Чарльза Хьюберта Болла, доктора медицины и общественного аналитика.

"Если говорить совсем уж грубо, то образец чернил, который вы мне представили, выглядит следующим образом:

Растительная целлюлоза – 32%

Краска – 25%

Вода – 30%

Шерсть – 10%

Клей – 3%

Мертвая муха – совсем немного.

Однако я пришлю вам более точный анализ через день или два".

Главный кассир одного известного банка (название которого я не имею права называть) пишет:

"Для удобства клиентов мы предоставляем перьевые ручки, чернила и промокательную бумагу. Банк существует уже сто пятьдесят лет, и в настоящее время мы не видим причин для обновления промокательной бумаги или шести перьев, которые были предоставлены изначально". Пятицентовый флакон чернил был поделен поровну между шестью оловянными чернильницами на прилавке одним из клиентов, тайком, к недовольству банковских служащих. С тех пор его попросили перенести свой счет в другое учреждение".

Распорядитель Клуба миллионеров пишет:

"Все усилия направлены на то, чтобы письменные столы в этом клубе были щедро снабжены всем необходимым, но много трудностей возникает из-за того, что члены клуба бессовестно забирают и уносят домой листы чистой промокательной бумаги или ручки, которые они считают подходящими для своего стиля письма".

Можно назвать две причины такого катастрофического положения дел. Первая заключается в том, что за одним исключением – бланка телеграммы – ничто так не склоняет к строгой экономии и даже скупости, как обычный письменный прибор. Вторая причина заключается в том, что различные элементы пишущих принадлежностей не могут быть должным образом синхронизированы. Я имею в виду, что невозможно расположить бумагу, конверт, ручку, держатель для ручки и чернила так, чтобы все они заканчивались точно вместе.

Известно, что конверты живут гораздо дольше, чем бумага для заметок. После того как вы закончили пачку из пяти тетрадей, у вас почти всегда остается часть пачки конвертов. Если бы можно было вложить последний листок бумаги в последний конверт, адресовать его последней каплей чернил, сломать перо в этом последнем усилии, а затем потерять держатель для ручки, было бы легче обеспечить себя письменными принадлежностями. Нужно будет думать только один раз вместо того, чтобы думать четыре раза. А если к уже упомянутым предметам добавить промокательную бумагу, копировальную бумагу, красные чернила, марки и десятки других вещей, то станет ясно, что едва ли найдется день в году, когда обычный человек не обнаружит какую-нибудь нехватку в своем письменном приборе и не пожалеет об этом с горечью.

Даже если бы это было не так, и каждый письменный стол в стране находился бы в состоянии вечного совершенства, большой беде с письмом не было бы конца. О том, что нужно написать письмо, человек вспоминает в основном на улице или на одинокой проселочной дороге. Вид красного почтового ящика напоминает вам, что вы забыли написать письмо, чтобы поблагодарить тетю Сьюзен за ее подарок. Пока вы идете по улице, эти почтовые ящики появляются один за другим и кричат вам "тетя Сьюзен", а как только вы входите в дом, буря стихает, и вы снова забываете об этом.

Любопытно, что только письменный стол напоминает о том, что человек забыл отправить письмо, когда был на улице. А почтовый ящик напоминает о том, что человек забыл написать письмо, находясь в помещении.

Если бы в тот момент, когда вы увидели почтовый ящик, вы также успели написать письмо, тетя Сьюзен не была бы так сильно расстроена, как сейчас. Конечно, вы могли бы зайти в ресторан и попросить писчую бумагу, или, если бы ваш клуб был под рукой, вы могли бы пойти туда, но что означают эти заведения? Они означают выпивку. Они означают формирование привычки принимать многочисленные коктейли между приемами пищи.

Для меня давно очевидно (хотя я не претендую на звание ботаника), что природа уже предвидела, что по мере развития цивилизации возникнет потребность в письменном дереве, и даже сама сделала несколько пробных, экспериментальных шагов в этом направлении. Разве не многие растения снабжены шипами, которые нуждаются в небольшой дальнейшей адаптации, чтобы стать подходящими перьями? Семенные сосуды многих растений – это первая попытка природы создать чернильницу. Камедь, выделяющаяся из коры некоторых деревьев, достаточно ясно показывает, что это начало конверта. Листья многих деревьев нуждаются в незначительных изменениях, чтобы стать материалом для письма, а при том изобилии пигментов, которое мы находим в растительном царстве, невозможно поверить, что когда-нибудь возникнут проблемы с чернилами в двух или трех цветах.

Дело в том, что наши умные садоводы тратят свое время. Они улучшают хризантему. Если им удается вывести новый сорт и назвать его своим именем, они счастливы. Они тратят свою энергию на то, чтобы заставить примулы вырасти больше. Они хотели бы иметь черные тюльпаны и синие розы. Пока что их работа носит лишь эстетический характер и бесполезна. Когда они улучшают наши овощи для стола, у них получается лучше, но даже в этом случае они упускают свою грандиозную возможность. Их грандиозный шанс заключается в открытии и создании в сотрудничестве с Природой письменного дерева. Природа уже практически сказала: "Я готова начать. Я сама сделала один или два небольших шага в этом направлении. Все, что вам нужно сделать, это улучшить и объединить, как вы уже улучшали и объединяли в других случаях".

Письменное дерево будущего будет примерно таким же, как и пальма. На вершине будет находиться пучок острых шипов, которые можно легко превратить в ручки. Вокруг основания этого пучка будут располагаться огромные гроздья бумажных стручков, на небольшом расстоянии напоминающие большие гроздья бананов. Стручки, конечно, необходимы для того, чтобы бумага оставалась чистой и сухой. Природа уже использовала этот прием в случае с фасолью и горохом и вполне может использовать его снова.

Под бумажными стручками из ствола вырастут три маленькие тыквы. Каждая из них будет содержать разные чернила. Несомненно, власти прикрепят к этим тыквам этикетки, чтобы вы могли знать, какие чернила вы используете: черные, красные или копировальные. Под тыквами, из одного небольшого места в стволе, будет медленно выделяться лучшая камедь. Остальная часть дерева будет представлять собой обычный ствол, обильно утыканный колючками, чтобы маленькие мальчики не могли на него забраться. Высота дерева будет составлять семь или восемь футов. Дерево будет специально приспособлено для выращивания в городах, так как его нужно будет посадить по одному возле каждого почтового ящика.

Это существенно изменит и, я думаю, украсит внешний вид нашего, скажем, Бродвея, а также значительно повысит удобство. Вы можете подойти к дереву и сорвать шип и стручок. Открыв стручок, вы обнаружите два или, если он большой, три листа белой бумаги. Вы окунаете шип в одну из тыкв, пишете письмо на одном из листов, складываете его внутрь другого, скрепляете все это камедью, получаете марку в автомате "пять центов в щель", стоящем неподалеку, и счастливый и радостный отправляетесь в путь.

Но дерево пригодится не только для удобства тех, кто вдруг вспомнил, что ему нужно написать письмо. Наверное, все вдумчивые люди задумывались о том, какое огромное количество литературной утечки происходит в настоящее время. Поэт идет по одинокой проселочной дороге, и вдруг его осеняет идея. У него нет ни блокнота, ни даже обратной стороны конверта. А если бы и была, то у него не было бы карандаша. Он делает все возможное, чтобы зафиксировать замысел в своем сознании, но идеи – вещь неуловимая, и к тому времени, как он добрался до дома, вдохновение исчезло, и мир остался без хорошего годного сонета. Я думаю, что справедливо считать, что по крайней мере пятьсот пригодных для публикации стихотворений теряются таким образом каждый год из-за отсутствия письменного дерева. Предположим, что эти стихи будут продаваться редакторам журналов по два доллара за штуку. Это означает денежные потери в размере одной тысячи долларов в год.

Романы приносят больше, чем стихи, пьесы – больше, чем романы, и как часто пьеса или роман пропадали из-за того, что в тот момент, когда автору приходил в голову сюжет, он не успевал его записать. Несомненно, тысячи долларов, а может быть, и миллионы, ежегодно пропадают впустую из-за отсутствия дерева для письма.

Интересны будут и те картины, которые можно будет наблюдать в крупных литературных центрах, когда письменное дерево перестанет быть мечтой, а станет реальностью. Предположим, например, что огромная знаменитость лежит больной, и в четыре часа дня вечерние газеты сообщают, что жизнь его под угрозой. Каждый мелкий поэт бросил бы только что купленный экземпляр газеты, кинулся бы к ближайшему дереву и принялся за работу над стихами "В память о нем". А какой шанс был бы у фотографа сделать интересные снимки! На одном дереве, возможно, "Дули" и мистер Ричард Хардинг Дэвис делят между собой плоды одного и того же бумажного стручка, на другом мистер Холл Кейн и мистер Эндрю Лэнг обмениваются ручками, на третьем мистер Редьярд Киплинг и мистер Клемент Скотт макают в одну и ту же тыкву, на четвертом мисс Мари Корелли благодарит критиков за их прекрасные советы.

Почти невероятно, что на момент написания этой книги до нас еще не дошло ни одного экземпляра письменного дерева. Природа позаботилась о дикаре. Она дала ему хлебное дерево, и следует помнить, что водяное дерево спасло жизнь месье де Ружмона. Цивилизация все еще ждет своего следующего шага. Цивилизация должна иметь то, что она хочет, в тот момент, когда она этого хочет. Именно по этой причине на перроне вокзала в три часа ночи можно купить упаковку ананасовых конфет и надушить свой носовой платок настоящей лавандовой водой. Именно по этой причине любому, кто захочет подкрепиться горячим кофе и печеньем, достаточно подойти к ближайшему патентованному фонарному столбу. Но наши неуклюжие и механистические усилия должны быть поддержаны природой. И если только садовод воспользуется ее подсказками и окажет помощь, то в скором времени письменное дерево станет привычным для нас.

Пум

Арчибальд Мозли Дамстратер был не слишком тактичен с детьми, хотя и был предан им. Он приходил в уютный детский сад и усердно работал в течение получаса; к концу этого времени дети были недовольные, или сонные, или несчастные, или все сразу. Естественным следствием этого было то, что родители и няни не особенно поощряли Дамстратера. Он хотел как лучше, но его шутки пугали их, его истории надоедали им, а от его сладостей они заболевали. Если в гостях он выражал желание посетить детскую, его отправляли в сад или на конюшню. Однако его преданность была совершенно искренней, и среди тех, кому должны были принести пользу предложенные им "Следующих шагах природы", он не забывал о детях. Об этом свидетельствует его любопытная и поучительная статья о пуме – животном, предназначенном исключительно для их забавы и удовольствия.

*****

Многие, наверное, заметили, что в настоящее время нет ни одного животного, которое бы полностью устраивало детей в качестве домашнего питомца. Собака лает и пугает ребенка, она может даже укусить. Даже если она настолько добродушна, что позволяет наряжать себя в то, что можно взять из кукольного гардероба, она делает это скорее с покорностью, чем с радушием. Кошка либо летаргичная, либо опасная. Кролик слишком глуп. Канарейка слишком хрупкая и часто ломается, когда ребенок ее гладит; а у ребенка должно быть что-то, что он может погладить. Даже если бы канарейка была более крепко сложена, я не думаю, что она была бы вполне удовлетворительной, потому что ее рацион слишком ограничен. Ребенку нужен свободно питающийся питомец. Первый вопрос ребенка, когда ему дают нового питомца, всегда звучит так: "Что он будет есть?".

На самом деле ребенку нужен пум – интересное маленькое животное из рода кошачьих, которое, как можно ожидать, будет вскоре выведено природой. Он называется так потому, что слово "пум" очень легко произносится, а также потому, что в нем содержится лишь намек на слово "кот". Его мех длинный и красивый, его можно свободно дергать, не причиняя ему вреда. В отличие от длинношерстного кролика, он сам осуществляет свой туалет и содержит свою шерсть в идеальном порядке. У него нет когтей; его лапы заканчиваются мягкими шерстяными культями, как ноги игрушечного барашка, который пищит, когда его сжимаешь.

У пума необыкновенно милая улыбка и яркие, живые глаза. Глаза меняют цвет изо дня в день, что придает ему очарование разнообразия и дает отцу ребенка возможность сделать ставку на что-то новенькое. По размеру он меньше обычной кошки, а повадки у него такие же, как у котенка. Пумы могут быть любого цвета или сочетания цветов. Цвета могут быть в виде равномерных полос, как у зебры или неаполитанского льда, или могут быть распределены неравномерно, как чернильные пятна на скатерти в школьном классе. Группа из двадцати или тридцати пум в детской комнате будет представлять собой яркое цветовое пятно.

Часто можно видеть, как маленький ребенок страдает и мучается из-за того, что фокстерьер отказывается съесть предложенную конфету. Теперь в пуме нет ничего подобного; при одном единственном условии – и только при одном – пум будет есть все. Ничто не вредно для него, и на него не действует яд. Условие только одно – пища должна быть ему предложена. Он и не подумает брать то, что ему не предлагают.

Вы можете закрыть пума в столовой, где стол уставлен всевозможными деликатесами, и вы будете в полной безопасности. Подобно тому, как покойный Джордж Вашингтон обнаружил в Нью-Йорке, что, несмотря на все его умение говорить неправду, он как пум оказывается неспособным к воровству. Это физиологическое свойство; в его конституции есть что-то, что удерживает его от холодной куропатки, если только его не пригласили. Он даже не страдает от искушения.

Но если предлагается еда, это имеет решающее значение. Если, например, молодой хозяин или хозяйка наливают в блюдце немного щавелевой или уксусной кислоты и приглашают пума пойти, как говорится, в гости, то пум сразу же с удовольствием все поглощает. В любом другом случае он бы умер, но пум не является рабом народных предрассудков о ядах.

И здесь можно добавить, что возможности для выражения восторга у пума необычайно полны и богаты. Когда он доволен, он виляет хвостом, мурлычет и многозначительно улыбается. Также у пума нет никаких ограничений по количеству. Ребенок, которому запрещают давать пони больше шести кусков сахара, испытывает примерно те же чувства, что и художник, которого заставляют делать наспех и второпях скомканную работу. Он или она чувствует, что работа сделана не до конца. Но пум будет продолжать есть до тех пор, пока ребенок не захочет поиграть в другую игру. Попомните мои слова, когда природа создаст животное исключительно для использования детьми, она уделит особое внимание вопросу питания.

Другой сильной стороной будет интеллект пума. Он будет действительно умным; как правило, животное, интеллектом которого хвастается его хозяин, просто выставило себя на посмешище. Известен случай с терьером, принадлежащим джентльмену, живущему в Нью-Йорке, который был продан даме, проживающей в Трентоне. Собака отправляется по железной дороге и доставляется в хорошем состоянии, за исключением разумного физического и морального воздействия и повреждения от переезда.

На следующий день собака снова оказывается в Нью-Йорке, в доме прежнего владельца, проделав обратный путь пешком, руководствуясь отчасти тем, что она могла видеть окрестности, заглядывая в щели корзины и окна багажного вагона, а отчасти своим чудесным обонянием. Затем люди пишут письма в газеты об этой собаке, и ее восхваляют таким образом, который был бы очень вреден для нее, если бы она могла это понять.

Конечно, собака на самом деле глупа, она не понимает, что ее положение не позволяет ей воспользоваться правом выбора, и не имеет представления о самых элементарных принципах честной торговли. Если бы человек повел себя подобным образом, его бы посадили в тюрьму и не поднимали бы шума. Глупую собаку снова упаковывают и снова отправляют в Трентон, а за перевозку приходится платить дважды.

А вот с пумом такой ерунды не случится. Когда вы продаете пума, он прекрасно понимает, что его продали, и не мечтает вернуться обратно. Если чек вернется, то и пум может вернуться, но не иначе. Когда вы продаете пум, он прекрасно понимает, что продан, и ведет себя соответственно.

Не то чтобы ему не хватало привязанности, сомневаюсь, что какое-либо животное может быть так привязано, как хороший пум, но его привязанность сдерживается разумом и смирением, которое приходит от полного понимания ситуации. Когда с ним закончили заниматься в одном питомнике, он вполне готов позволить другому заняться им. Он знает свое место. Он ласков, но не придирчив.

Его послушание, а он очень послушен, ни в коем случае не является беспричинным послушанием собаки. Человек кладет трость стоимостью пять центов, велит собаке следить за ней и уходит. Ему нужно встретиться с другим человеком по поводу канарейки, и он забывает об этой палке и собаке. Каковы последствия? Собака, стоимостью пять долларов, продолжает следить за этой жалкой палкой, пока не умрет от голода, а ее хозяин, вот в чем абсурд, становится очень гордым и пишет письма в газету.

В подобном случае вы можете полностью положиться на пума. Если вы скажете пуму следить за вашей тростью, он будет следить за ней в течение разумного времени, но когда он поймет, что вы забыли о ней (вот где умная собака ошибается), он не станет тратить деньги, которые вы потратили на него, умирая от голода. Он просто берет палку в пасть, бежит с ней в полицейский участок и оставляет ее там.

Такое разумное и разборчивое послушание абсолютно необходимо для питомца, предназначенного для воспитания в детской комнате. Многие приказы, которые дети отдают своим питомцам, не должны выполняться. Для семилетнего Томми было бы бесполезно приказать пуму укусить гувернантку. Пум только покачает головой, вздохнет и уйдет со всеми признаками разочарования. Как говорится в рекламе, смотрите, что вы экономите.

У меня нет ни малейших сомнений в том, что если бы удалось собрать статистику о сумме, которая ежегодно тратится на лечение гувернанток, мы были бы удивлены. Хотя пум задуман природой как домашнее животное для детской комнаты и не более того, я не удивлюсь, если окажется, что у многих взрослых он полностью вытеснил собаку, просто на основании своего более высокого интеллекта.

Будьте начеку. Будьте готовы к этому.

Хамелеоника

Одним из наиболее заметных недостатков моего друга Дамструтера была необычайная бедность его фантазии. Единственное оправдание, которое он использовал в тех случаях, когда нужно было от чего-то увильнуть, было предлогом недомогания; и этим предлогом он злоупотреблял и перебарщивал самым нелепым образом. Хуже всего было, когда он, пренебрегши приглашением, написал хозяйке, что ему помешала оспа. Не лучше было и то, что он встретил ее на Пятой авеню на следующий день и решил, что все уладил, сказав, что приступ был легким, а выздоровление быстрым. Еще хуже был его отказ от приглашения на ужин 21-го числа, до которого оставалось три недели, на том основании, что в этот день он будет страдать невралгией. Но нет! При всем желании отдать Дамструтеру должное, следует признать, что он не очень хорошо справлялся с такими делами. Возможно, именно этот его маленький недостаток натолкнул его на мысль об очень любопытном препарате Хамелеоника, о котором он здесь дает нам некоторое представление.

*****

Я не очень хорошо разбираюсь в естественной истории, но полагаю, что не ошибусь, если скажу, что хамелеон – это небольшое маленькое существо из змеиного племени, обитающее в джунглях и примечательное, прежде всего, тем, что легко меняет свой цвет в зависимости от окружающей обстановки. На траве он становится зеленым, на стволе дерева – коричневым, а в угольном ящике – черным; таким образом он ускользает от зорких глаз своих преследователей, которые охотятся за ним с большим рвением, чтобы продать его за ту цену, которую за него заплатят.

Именно от этого хитроумного и незаметного зверька и получит свое название новый препарат "Хамелеоника" (когда он появится). Как хамелеон получает свой цвет из окружающей среды, так и Хамелеоника будет действовать по желанию человека, который ее проглотит. Она создаст для него видимость любой болезни, которую он по своим собственным причинам захочет на время перенести. Она не вызовет настоящей болезни, так как в этом случае реалистичность зашла бы дальше, чем нужно, но она будет имитировать ее в течение любого периода времени и с такой точностью, что обманет даже самых умных врачей.

Если вы спросите, кому нужен такой препарат, ответ прост – он нужен всем, кто в какое-либо время захочет от чего-либо избавиться; то есть он нужен всему цивилизованному миру. В мире не существует оправдания, которое было бы так убедительно, как оправдание в виде болезни, обоснованное должным образом. Стоит только подтвердить подлинность своей причины, и вы можете делать со своими делами все, что вам заблагорассудится, и никто не будет на вас сердиться, напротив, все будут с большим сочувствием относиться к бедному больному.

Это благо, которое Хамелеоника принесет миру, с нетерпением ожидающему ее появления, она подкрепит наши оправдания и придаст нам больше мужества, чтобы оправдываться. Ее давно хотели получить, и можно не сомневаться, что скоро мы ее получим. Природа может немного отставать от цивилизации, но все же она идет следом, и рано или поздно она предоставит требуемый предмет.

Однажды мы прочитаем в газетах, что охотник за орхидеями, занимаясь своим обычным делом в тропиках или где-то там, наткнулся на неизвестное до сих пор науке растение из рода пальм и сообщает, что оно обладает очень любопытными медицинскими свойствами. Об этом будет прочитан доклад в Медицинской ассоциации, и в научных журналах появятся интересные заметки о нем. Затем наступит обычный испытательный срок, пока будут проводиться эксперименты, и, наконец, лекарство поступит в продажу, и, хотя поначалу оно будет стоить дорого, сразу же будет пользоваться большим спросом.

Спрос на него легко понять. Как много случаев, в которых бесценным окажется флакончик "Таблеток Хамелеоники"!

Например, спустившись однажды утром к завтраку, вы обнаруживаете, что приходил джентльмен из полиции и оставил для вас уведомление на желтой бумаге, в котором говорится, что ваша страна требует, чтобы вы присутствовали в жюри присяжных. Официальная повестка в суд присяжных требует от вас немалых ухищрений. Если вы иностранец, или вам больше шестидесяти, или у вас есть справка от врача, или вы случайно умерли в то время, я полагаю, что вы освобождены от ответственности. В противном случае вы должны сидеть в жюри присяжных в течение недели или больше, и получать небольшую плату, из которой помощник судьи ожидает, что вы отдадите ему большую часть, потому что он ничего не сделал для вас, и, поскольку он также получает зарплату за то, что ничего не делает, естественно, имеет право на благотворительную помощь.

Вас раздражает, что вас втягивают в ссоры, которые вас не касаются. Если совершенно незнакомый вам человек был сбит грузовиком в спину на железнодорожном товарном вокзале, где ему в тот момент не было нужды находиться, грузовик был пущен в ход третьим лицом, которое могло быть виновно в небрежности, а могло и не быть, то кажется довольно тяжелым, что вы, в компании с одиннадцатью людьми, должны быть втянуты в дискуссию, изучать сложные планы железнодорожных подъездных путей, и к вам, как к представителю интеллигентных джентльменов, обращается адвокат, который, очевидно, не имеет в виду то, что говорит. Но вы должны пройти через это; система присяжных – это национальный бастион, и хотя в данный момент вы можете чувствовать, что могли бы обойтись меньшим бастионом, ваш единственный выход – смириться и покориться.

Будет большая перемена, когда природа, наконец, решится и подарит нам Хамелеонику. Тогда, когда джентльмен-полицейский оставит вам документ, он не будет вас страшить. В день, когда вы должны явиться в суд, вы возьмете таблетку хамелеончика и пошлете за своим врачом. Он обнаружит у вас все симптомы брюшного тифа, осложненного болезнью коленного сустава горничной, и выдаст вам соответствующую справку, освобождающую вас от участия в суде присяжных. Как только врач уйдет, симптомы исчезнут, повинуясь вашему желанию, и вы вернетесь к своим обычным делам. Возможно, из-за повсеместного использования хамелеоника количество специальных присяжных будет несколько ограничено, но это будет способствовать ослаблению духа сутяжничества, которого в наше время слишком много.

Вот еще одна иллюстрация. Вы играете в вист; ваш партнер – ваш дядя, который играет в хорошую строгую игру, имеет вспыльчивый характер и длинный кошелек, и всегда считал вас своим любимым племянником. Вдруг, как раз в момент розыгрыша, вы обнаруживаете, что проиграли. Хамелеоника спасла бы вас. Вы незаметно достаете из жилетного кармана таблетку и торопливо проглатываете её. Затем вам нужно будет только выбрать симптомы, достаточно серьезные, чтобы положить конец игре – бурный и пенистый припадок, в ходе которого карточный стол будет опрокинут, подойдет как нельзя лучше.

В настоящее время мы зависим от наших собственных усилий в области психиатрии, а это, в лучшем случае, очень рискованная деятельность. Вам нужно знать наизусть всю книгу симптомов; в наше время так много людей, которые посещали лекции по первой помощи и точно знают, как должен выглядеть обморок. На самом деле, вся система обмороков настолько дискредитирована плохо подготовленными любительскими выступлениями, что необычайно полезное искусство находится под угрозой полного исчезновения. В самом начале века с обмороками, пожалуй, немного переборщили.

Даже когда мы получим нашу "Хамелеонику", мы должны будем остерегаться чрезмерного увлечения какой-либо одной болезнью. Во время последних летних каникул у меня гостил мой племянник Августин, и каждое воскресенье он сопровождал меня в церковь. В первое воскресенье во время чтения ектеньи его охватила слабость, и он вышел. Во второе воскресенье сильная головная боль заставила его покинуть церковь сразу после начала первого часа; в третье воскресенье он вышел из церкви с кровотечением из носа во время песнопения перед проповедью. Конечно, это было немного грубовато, и было бы более убедительно, если бы его аппетит когда-нибудь был нарушен во время воскресного обеда, но в этом было нежелание художника переборщить с оправданием. Сейчас мы обучаем его для Бюро погоды. Конечно, продажа "Хамелеоники" мальчикам или девочкам была бы категорически запрещена – она могла бы воспитать их лживыми.

Я приветствую Хамелеонику. Во многих случаях в обществе я чувствовал потребность в каком-нибудь внезапном и безобидном недомогании и нашел бы этот препарат очень полезным. Но, в то же время, я не буду пытаться скрыть, что, даже если препарат используется с максимальной осторожностью и только тогда, когда это оправдано случаем, и никогда не используется детьми, он все равно может вызвать общее чувство недоверия и подозрения.

Например, наступает национальный кризис; по политическому поводу от министра ждут какого-то официального заявления. В последний момент он отлучается и присылает записку, в которой сообщает, что болен корью. Даже если болезнь абсолютно подлинная, двухцентовые оппозиционные газеты будут намекать на хамелеонику, а желтые журналы не побрезгуют использовать это слово. На светских раутах также вполне возможно, что хозяйка рискнет предположить, что свинка, из-за которой вы не смогли присутствовать на свадьбе ее третьей дочери (которой вы не сделали подарок), была приобретена у аптекаря в ампуле, цена которой – один цент.

Но мы должны принимать грубое за мягкое, и преимущества, которые мы получим от использования Хамелеоники, с лихвой перевесят это чувство недоверия. В конце концов, оно никогда не может быть больше, чем просто чувством, при небольшой осторожности всегда можно сделать доказательство невозможным. Нельзя было бы покупать таблетки открыто. Их отправляли бы по почте на вымышленное имя по заранее известному адресу, а после покупки их всегда держали бы под замком. Вам нужно будет только придерживаться своей версии, чтобы получить выгоду от сомнений.

Вернемся на минуту к нашему министру и предположим, что эта корь была лишь пустым и хамелеонским притворством. Если бы он выступил, избежав столь важной темы, или воздержался от выступления под любым другим предлогом, кроме здоровья, вполне возможно, что это могло бы означать войну; из двух зол надо выбирать меньшее. К тому же, если бы оппозиционные газеты не вели себя гадко в отношении хамелеоники, они бы вели себя гадко в отношении чего-нибудь другого. Они должны выполнять свой долг.

Я также должен признать, что возможно неправильное использование препарата. Но то же самое можно сказать о любом препарате из фармакопеи, или об электричестве, или о взрывчатых веществах. Мы не отказываемся от использования динамита, скажем, в горных работах, только потому, что парень, который возится с ним, может решить проблему, как оказаться в нескольких разных местах в одно и то же время. Что мы делаем, так это отбираем динамит у этого мальчика, тем самым предотвращая общее переустройство района.

Точно такой же ход мы должны предпринять и в отношении хамелеоники. Продажа его лицам моложе восемнадцати лет должна быть запрещена законом, а любое правонарушение в этой области будет сурово наказываться. Не следует допускать, чтобы таблетки попадали в руки молодежи, бесполезно скрывать этот факт, но "Хамелеоника" сделает их лживыми. Они будут уклоняться от уроков и избегать телесных наказаний, которые так необходимы для них, ловко придумывая себе ранний уход из школы.

Мы хотим, чтобы наши дети росли бесстрашно правдивыми и абсолютно честными. Не только продажа должна быть запрещена, но даже название хамелеоники никогда не должно упоминаться в их присутствии. Если все знания о чудесных свойствах этого препарата будут скрыты от них, у них не возникнет соблазна попытаться достать его, подкупив какого-нибудь бедняка, чтобы он приобрел его для них. Ничто не вызывает у меня большей неприязни, чем лживые дети. Вероятно, в данный момент в одном только Нью-Йорке насчитывается не менее четверти миллиона людей, которые даже сейчас, когда вы читаете эти слова, пытаются от чего-то избавиться; семьдесят пять процентов из них потерпят неудачу из-за отсутствия хорошей надежной болезни. Многие из них (и не из богатых людей) готовы заплатить золотом за пузырек "Таблетки Хамелеоника". И все же природа выжидает!

Тройной рентгеновский луч

Помимо неточных знаний прикладной механики, полученных при изучении различных моделей искусственных ног, я и не подозревал, что мой одноногий друг Дамструтер отличается научными познаниями. Даже после прочтения этой статьи я немного сомневаюсь в них. На самом деле я бы предпочел, чтобы его теория о Тройных рентгеновских лучах была передана эксперту. К сожалению, в то время, когда это меня осенило, данный выпуск только готовился к печати, и научный эксперт, которого обычно держат в офисе, уже ушел на обед. Возможно, я должен был подумать об этом раньше; редактор сказал нечто подобное, хотя и в более резкой форме. Однако, как бы то ни было, сейчас это уже не исправить. Поэтому я должен, в соответствии с требованиями закона, указать, что, хотя руководство принимает все меры к тому, чтобы поставлять продукцию исключительно лучшего качества, не дается никакой фактической гарантии относительно точного количества, если таковое имеется, чистой науки в этой статье, и что любой, кто ее читает, "ipso facto"³ считается отказавшимся от своих притязаний на научность установленной силы или чего-либо еще.

Природа ничего не дает, пока этого не захотят. Я слышал, как люди говорили, что они удивляются, почему рентгеновские лучи не были открыты раньше. Ответ прост: потому что рентгеновские лучи не были открыты. Те же эксперименты, которые открыли их нам, за несколько лет до этого не дали бы никаких результатов. Когда природа полностью готова, она идет дальше; когда она идет дальше, мы льстим себе, что сделали открытие. Но ни одно открытие никогда не может быть сделано за год до его осуществления. Поразмыслите над этим, и вы увидите, что это так.

Точно так же варвар никогда не смог бы открыть обычную фотографию. Тогда ее еще не было. Дни кремневого топора не были днями "Кодака". Даже если бы у варвара были все наши знания и все наши аппараты, он никогда не получил бы фотографии. Фотография, как мы ее сейчас понимаем, была вкладом природы в необходимость еженедельных газет и других проявлений цивилизации. Рентгеновские лучи были комплиментом природы нашему возросшему мастерству в области хирургии.

Улучшенные анестетики, асептические условия и наш общий прогресс в знаниях и умениях, наконец, убедили природу в том, что она может позволить нам иметь некоторые средства для обнаружения местонахождения перочинного ножа у мальчика, который случайно его проглотил. Совершенно очевидно, что рентгеновские лучи были бы обнаружены раньше, если бы они существовали раньше. Этой работой были заняты фотографы и электрики, все они были заняты, как пчелы, делая все возможное, чтобы найти новые хитрости. Но пока Природа не убедилась, что они нужны, не было никаких рентгеновских лучей, которые можно было бы обнаружить.

Одним из следующих подарков Природы миру станут тройные рентгеновские лучи. Мне кажется, что они должны появиться именно сейчас. Я могу ошибаться, но думаю, что какому-нибудь ученому стоит просто заглянуть и посмотреть, не появились ли они. В любом случае, их можно ожидать в ближайшее время. Тот же самый эксперимент, который не смог обнаружить их на этой неделе, может оказаться вполне успешным на следующей. Нельзя обнаружить то, чего еще нет. Достаточно подумать об этом, чтобы понять, что в этом есть смысл.

Что такое тройные рентгеновские лучи? Что они делают? Как следует из названия, тройные рентгеновские лучи намного сильнее обычных рентгеновских лучей. Они вообще являются более совершенной вещью. С помощью рентгеновских лучей можно обнаружить кости в руке или монетку в мешочке для пожертвований. С помощью тройных рентгеновских лучей вы сможете определить мысли в голове. Разве это не кажется целесообразным?

Я, конечно, не могу дать точный и подробный обзор того, как это будет сделано, но я думаю, что могу обозначить общие линии. Я обнаружил, что большинство научных экспериментов происходят по одной и той же или похожей схеме. Вы почти всегда начинаете с цилиндра. Лучшая наука, как мне кажется, особенно неравнодушна к цилиндру. Она поощряет выведение различных видов цилиндров, и если вам удается вывести особенно хороший цилиндр, вам разрешается назвать его своим именем. Если в мире существует хоть какая-то справедливость, цилиндр, используемый для производства тройных рентгеновских лучей, будет известен как цилиндр Дамструтера. Боюсь, что он будет очень дорогим.

Вам также понадобятся батарея и экран. Вы должны иметь батарею, чтобы избежать неприятных переживаний, в наше время электрики ожидают, что они будут присутствовать при каждом открытии, и им будет обидно, если их оставят без внимания. Экран поначалу будет очень простым, но в дальнейшем будут сделаны большие усовершенствования, и в конце концов он станет чудом изобретательности. Не стоит ожидать, что в своем последнем варианте он будет известен как "Улучшенный экран Дамструтера". Возможно, я не доживу до его создания, но, во всяком случае, я его предсказал.

Человека, чьи мысли должны быть прочитаны посредством тройных рентгеновских лучей, попросят занять удобное кресло и принять естественную и непринужденную позу. По одну сторону от него будут находиться цилиндр Дамструтера и батарея, они будут соединены несколькими изящными гирляндами проводов, обтянутых зеленым шелком, а завершит картину декора кусок трубки из индийской резины, заканчивающийся лампочкой. Вы, наверное, заметили, что во всех самых сложных изобретениях используются трубки из индийской резины. По другую сторону от субъекта находится чувствительный экран, на который записываются его мысли.

Оператор нажимает на кнопку, и в течение сотой доли секунды тройные рентгеновские лучи проходят через голову испытуемого и выводят запись его мыслей на экран. В первые дни использования тройных рентгеновских лучей запись, вероятно, будет выглядеть как нечто среднее между диаграммой шахматной задачи и планом Парижской выставки, увиденным сквозь туман. Но когда мы получим улучшенный экран Дамструтера, разница будет огромной, и запись будет выглядеть правильным и разборчивым шрифтом.

Было много великих изобретений, которые поначалу получили лишь скромный отклик у публики. Например, когда природа, понимая особые потребности высокоразвитой цивилизации, впервые подарила нам рентгеновские лучи, возникло всеобщее чувство нервозности. Мы боялись, что без нашего ведома или согласия могут быть сделаны снимки наших позвоночников и что частная жизнь наших внутренностей может быть нарушена взглядами любопытных и дерзких. Этот страх прошел, когда мы узнали, что рентгеновский аппарат – сложный и несколько громоздкий, и что у нас нет шансов быть застигнутыми им врасплох.

Подобное чувство нервозности, но гораздо более сильное, может возникнуть при использовании лучевых аппаратов тройного рентгеновского излучения. И конечно, если бы можно было получить скрытую и точную запись мыслей человека, как иногда получают скрытый снимок, возникли бы серьезные проблемы. Фактически, либо обществу пришел бы конец, либо владение аппаратом "Тройного рентгеновского луча" стало бы уголовным преступлением.

Как можно согласиться на то, чтобы тебя представили счастливой семье, и с таким лицом говорить обычные приятные вещи, когда твой собеседник может узнать потом, при проявке пленки, что на самом деле ты считаешь всех детей уродливыми, но не такими уродливыми, как их мать, и что самого хозяина ты с самого начала считал буяном? Дальше ничего не смогло бы продолжаться. Торговля стала бы невозможной, старые устоявшиеся дружеские отношения были бы разрушены, семьи распались бы.

Человек никогда не сможет с чувством уверенности продать лошадь своему лучшему другу, или присутствовать в качестве единственного наследника на похоронах дальнего и очень богатого родственника, или стать зрителем любительского театрального представления в рамках благотворительности. Все удобства и приятности жизни исчезнут. Чистая правда прекрасна в теории; она полезна в суде; о ней много говорят в стихах, но чистая правда в обществе разрушила бы само общество. В цивилизованной стране от человека ждут не больше, чем от голого человека обнажения своих убеждений.

Впрочем, для нервозности нет никаких оснований. Я в общих чертах описал аппарат излучения тройных рентгеновских лучей, и ясно, что его нельзя использовать тайно. Вы не можете держать цилиндр, экран, батарею и некоторые другие предметы в рукаве или в жилетном кармане. Короче говоря, тройные рентгеновские лучи будут неспособны к злонамеренным действиям. Но мало ответить на возражения, нужно показать положительные достоинства идеи, и в случае с тройными рентгеновскими лучами это несложно.

Как надежный детектор преступлений, он принесет обществу огромную пользу. Как редко мы задумываемся о том, чего стоит преступник. Я имею в виду не то, что он берет, люди, занимающиеся страхованием от краж со взломом, выяснили это за нас, а то, во сколько нам обходится обнаружение и доказательство его вины.

Сколько мы тратим на адвокатов, на чиновников, на судей? Тройные рентгеновские лучи снимут тяжелое бремя с наших плеч. Мы больше не должны слышать о длительных задержках, связанных с законом. Шестнадцатидневный суд стал бы забытым абсурдом. Нас больше не смогут ввести в заблуждение косвенные улики. Виновные больше не смогут скрыться благодаря хитрости своих адвокатов. Все решало бы одно короткое испытание. Каким бы сложным ни было дело, тройные рентгеновские лучи решат его за пять минут.

Можно возразить, что в этом случае большое количество людей, некоторые из них заслуженно, будут лишены средств к существованию. Я имею в виду, конечно, представителей юридической профессии.

В этом возражении гораздо меньше смысла, чем можно предположить на первый взгляд. С одной стороны, значительная часть юридической работы все равно останется. Мне также вспоминается, что сказал судья одному мошенническому, но весьма изобретательному джентльмену, прежде чем назначить ему срок, соответствующий закону. "Человек с вашими способностями, – сказал судья, – мог бы, если бы захотел, легко зарабатывать на жизнь честным путем".

То же самое, я имею в виду, что это похоже, произойдет с барристерами⁴.

Кроме того, мы не можем допустить, чтобы интересы одного класса перевешивали интересы человечества в целом. Тройные рентгеновские лучи, и в этом нет никакой ошибки, станут величайшим средством предотвращения преступлений, которое известно миру. Точное обнаружение с законным продолжением сделает больше, чем что-либо другое, чтобы заставить мистера Сайкса осознать греховность греха.

Арестованный по подозрению, он был бы помещен между чувствительным экраном и цилиндром Дамструтера, и хитроумные констебли обсуждали бы преступление в его присутствии. Их разговоры запустили бы в его голове цепочку мыслей; ему было бы бесполезно говорить, что он не будет думать о преступлении; он не мог не думать о нем. Эти мысли будут записаны на экране с помощью тройных рентгеновских лучей, и процесс завершится вынесением обвинительного приговора. Видите ли, в записи были бы указаны настоящие мысли мистера Сайкса, а не те, которые он хотел бы, чтобы мы думали, что он думал.

И не будет никакой возможности осудить невиновного человека. Возьмем воображаемый случай Джонса и Джексона. Однажды поздно вечером на задворках улицы Бауэри полицейский находит тело Джексона. Рядом с ним стоит несчастный Джонс с ножом в руке. Как только Джонс увидел полицейского, он бросился бежать изо всех сил. Полицейский пускается в погоню и после продолжительной борьбы ловит его.

Медицинские свидетельства показывают, что рана, от которой умер Джексон, была нанесена каким-то подобным оружием, как нож, найденный у Джонса. Человек, который продал Джонсу нож в тот день, дает показания, что Джонс сказал, что хочет его купить, чтобы убить им человека, но что он не придал значения этому замечанию в то время, думая, что оно было сказано в шутку. Также показано, что между двумя мужчинами произошла ссора, и что Джонс угрожал Джексону расправой.

Джонс, защищаясь, утверждает, что угрозы в адрес Джексона он произнес в порыве гнева, но без серьезных намерений, что нож был куплен им для резки табака, и продавец был прав в своем первоначальном выводе, что он говорил в шутку, что нож был украден у него в публичном читальном зале, что впоследствии он нашел его на тротуаре рядом с телом Джексона и подобрал, и, наконец, что, увидев приближающегося констебля и осознав, насколько явные улики были против него, он потерял голову и попытался убежать. При плохом адвокате, здравомыслящих присяжных и вечно спящем судье вероятность того, что Джонсу когда-нибудь понадобится новая пара ботинок, кажется ничтожной, но с тройными рентгеновскими лучами, если его история окажется правдивой, его невиновность будет установлена сразу же.

И как полезны были бы эти лучи в обучении детей. Ни один мальчик не осмелился бы сказать неправду, если бы перед ним маячила вероятность проверки тройными рентгеновскими лучами. Он не только рано усвоит, что лгать безнравственно, но и что это бесполезно.

В действительности, некоторым из нас требуется целая жизнь, чтобы усвоить этот урок, и даже тогда мы не можем быть уверены, что действительно усвоили его.

1900 год

На повороте монеты

Кливленд Моффетт

По коридору, осторожно ступая, шли четыре санитара, придерживая носилки на двух больших колесах, которые бесшумно катились. Операция была закончена. На носилках лежала молодая женщина без сознания. Ее лицо было красивым, белым, как простыни, а голова была замотана бинтами. Она слабо дышала разомкнутыми губами.

Из операционной вышел хирург, закончивший свою работу, и с ним его ассистенты, молодые люди в блузах и черных шапочках, большинство из которых носили остроконечные бороды. От них исходил запах карболовой кислоты.

– Бедная девушка, – сказал один из них, глядя, как носилки поворачивают в одну из палат. – Интересно, заговорит ли она перед смертью?

– Для ее убийцы будет лучше, если она не заговорит, – сказал другой.

Затем они разошлись по своим делам. Последним пришел Огюст Кейсо, как всегда, спеша и не успевая. Он поздно встал, поздно добрался до больницы и не позавтракал. Среди всех студентов-медиков госпиталя Ларибуазьер не было никого более популярного, чем Кейсо, но ночные удовольствия Парижа часто заставляли его пренебрегать своими дневными обязанностями. В данном случае он не знал, кто была эта молодая женщина, которую он только что видел под скальпелем, и не представлял, как ее череп был раздроблен с такими страшными повреждениями. Он знал только, что она обладает удивительной красотой и обречена на смерть.

Он уже спешил в соседнее кафе, когда незнакомец, ожидавший у двери, коснулся его руки. Глаза мужчины были полны нетерпения, он говорил с плохо скрываемым волнением и казался человеком, который провел много часов без сна.

– Скажите мне, – сказал он, – она заговорила?

Кейсо покачал головой, подозрительно глядя на мужчину,

– Она будет жить?

– Бог знает, доктор вынул шестнадцать осколков кости из ее головы.

– Святая Матерь, шестнадцать осколков кости!

Кейсо шел по направлению к кафе, и мужчина последовал за ним. Его жажда информации выдавала интерес к этому делу, что говорило о каких-то особых навыках, и Кейсо стало любопытно.

– Вы хотите выпить? – спросил он, когда они заняли места за столиком.

Незнакомец заказал абсент и быстро осушил свой бокал.

– Я должен задать еще один вопрос, мой друг, – сказал он. – Скажите, где были раны на голове девушки – на затылке?

– Да, – подтвердил Кейсо, который заказал себе завтрак.

– А спереди, на лбу и на лице, их не было?

Кейсо покачал головой.

– Не было.

– Как странно, – пробормотал мужчина. – Она стояла лицом к нему, когда…

– К кому лицом? – резко спросил Кейсо, и этот вопрос, казалось, привел мужчину в чувство.

– Простите меня, я забыл, что вы не в курсе. Я так много пережил за последние двенадцать часов, что оцепенел. Вы верите в оккультные вещи, галлюцинации и так далее?

Кейсо был только на втором курсе, а лекции по галлюцинациям начинались лишь на третьем, поэтому он отвечал осторожно.

– Это зависит от обстоятельств, – сказал он с таким видом, будто хранил знания в памяти. Он спрашивал глазами, и впервые показалось, что он сочувствует. Мужчина заказал еще один абсент.

– Я расскажу вам об этом, – сказал он. – Я сойду с ума, если не расскажу кому-нибудь. Прежде всего, позвольте заверить вас, что обычно я самый спокойный человек в Париже, я никогда не сержусь, никогда не волнуюсь, но прошлой ночью…

Он сделал паузу, и по его телу пробежала дрожь.

– Но прошлой ночью, – ободряюще повторил Кейсо.

– Было около девяти часов, и я шел по улице Фонтен, сняв шляпу, потому что ночь была жаркой, и насвистывая, потому что дела шли хорошо. Видите ли, я бакалейщик на улице Четырех ветров. Когда я дошел до угла улицы Бреда, где я живу, я остановился в маленькой кондитерской, чтобы купить немного сладостей для моей жены. Затем я поспешил наверх, преодолевая по две ступеньки за раз, так как мне не терпелось ее увидеть. Наша квартира находится на пятом этаже, выходит на улицу Фонтен, вдоль окон идет балкон, где моя жена держит цветы. Там приятно сидеть летними вечерами, и я ожидал найти ее там.

– Представьте себе мое удивление, когда, открыв дверь, я обнаружил, что в квартире совсем темно, если не считать света маленького ночника из спальни в конце коридора. И вместо того, чтобы увидеть мою жену, бегущую ко мне навстречу, улыбающуюся, я обнаружил абсолютную мертвую тишину, неподвижность и темноту. В тот момент, когда я стоял с приоткрытой дверью и держал руку на ручке, на меня нахлынуло чувство страха, которого я никогда раньше не знал. Мне показалось, что в воздухе таится какая-то большая опасность, что рядом со мной находится какое-то злое существо. Это чувство было настолько сильным, что, поддавшись первому порыву, я вышел на лестничную площадку и закрыл за собой дверь.

– Однако через мгновение разум возобладал, и, стыдясь своей слабости, я снова открыл дверь, резко закрыл ее за собой и запер на двойной замок. Затем, повесив шляпу на крючок с одной стороны, я пошел по коридору. До спальни оставалось метров двадцать, и, уверяю вас, я никогда в жизни не испытывал таких мучений, какие испытал, делая эти несколько шагов. Сначала меня сдерживал страх за себя, но потом его вытеснил ужасный до тошноты страх за мою жену. Я понял, что именно ей грозит или уже угрожала опасность, ибо во мне росло убеждение, что я пришел слишком поздно. Когда я прошел половину коридора, я вцепился одной рукой в стену, а другую прижал к лбу, который пульсировал от страшных фантазий. Говорят, что утопающие видят странные вещи, когда наступает смерть, но ни один утопающий, я уверен, никогда не видел более отчетливого видения, чем то, что я увидел там о моей бедной жене.

К этому моменту Кейсо внимательно слушал.

– Она прекрасная женщина, прошу вас поверить, и я видел ее так же ясно, как вижу вас сейчас, распростертой на кровати, ее лицо было так же прекрасно, как всегда, в копне темных волос, только очень бледное. Но на ее затылке были раны, ужасные раны, от которых подушка окрасилась в пунцовый цвет.

– Но это было только видение? – спросил Кейсо.

– Да, видение. Дай Бог, чтобы у вас никогда такого не было. Я не мог пошевелиться, боялся заговорить. Казалось, я прикован к полу.

– Наконец моя воля победила, и я, пошатываясь, вошел в спальню. С каким-то жутким интересом я смотрел на кровать, вокруг которой были задернуты красные шторы. Сбоку от меня, на маленьком столике, горел ночник. Все в комнате выглядело как обычно, не было никаких признаков того, что пришла беда, но я не могу передать, с каким чувством я шагнул вперед и раздвинул занавески. Моя жена лежала там, очевидно, спящая, ее прекрасное лицо было повернуто ко мне, а подушка под ее головой была такой же белой, как и рука, которая ее сжимала. Со вздохом облегчения я опустился в кресло. В этот момент я был поражен, услышав за занавесками задыхающийся всхлип, а затем взрыв истерического плача. Поспешив к кровати, я просил жену успокоиться, уверяя ее, что я рядом, чтобы защитить ее.

– Наконец моя жена достаточно пришла в себя, чтобы объяснить свой испуг, насколько она была в состоянии это сделать. Она ужинала одна около шести часов, а около семи дала Амандине, нашей служанке, разрешение уйти на вечер. Затем она немного прибралась в квартире, а около половины седьмого устроилась почитать в комнате, где у нас библиотека. Окна этой комнаты выходят на улицу Бреда. Перед этой комнатой есть небольшой балкон, который заканчивается железной перегородкой, отделяющей его от балкона соседнего дома – №4. Любому человеку не составит труда перелезть через эту перегородку и перешагнуть с одного балкона на другой.

– Пока моя жена читала, она, должно быть, задремала, потому что вскоре, хотя она была повернута спиной к окну, ей показалось, что она увидела мужчину большого роста, который стоял на балконе снаружи и заглядывал в комнату. У этого человека были кустистые рыжие волосы и глаза бледно-голубого цвета – глаза, которые испугали ее. Вскоре он незаметно удалился, перелез через перегородку и заглянул в окно дома № 4. Снова отступил, как бы колеблясь, мрачно усмехнулся и бесшумно достал из кармана монету, покрутил ее в воздухе и ловко поймал в раскрытую ладонь. Затем, подойдя ближе к окну, чтобы было лучше видно, он кивнул, положил монету обратно в карман и тут же вошел в комнату, где сидела моя жена, легко пройдя через длинные створки распахнутого настежь окна.

– Моя жена, как завороженная, наблюдала за мужчиной, который не обратил на нее никакого внимания, но сразу же направился в спальню, а она в смертельном ужасе последовала за ним. Подойдя к кровати, он заметил, что шторы задернуты, и на мгновение остановился, оглядываясь по сторонам, словно в поисках чего-то. Возле камина лежала тяжелая медная кочерга, которую он поднял и вернулся с ней к кровати. Затаив дыхание, моя жена смотрела, как он откидывает занавески. Там лежала спящая женщина с отрешенным лицом, но моя жена решила, что это она сама. Она увидела, как мужчина поднял кочергу, чтобы нанести удар, на что женщина, лежавшая в кровати, обернулась и посмотрела в его сторону. В этот момент от ужаса у моей жены порвались путы в горле, и она громко закричала.

– Конечно, это была лишь фантазия, сон, если хотите, что-то нереальное, потому что в следующее мгновение она была одна в комнате. Но последствия были очень тягостными. Что бы она ни делала, она не могла выкинуть из головы лицо этого рыжеволосого убийцы с его бледно-голубыми глазами. Ей казалось, что он все еще находится рядом с ней с целью убийства. Напрасно с лампой в руках она обыскивала квартиру, пытаясь убедить себя, что там никого нет; напрасно закрывала и запирала окна, выходящие на балкон. Чувство беспричинного страха все еще преследовало ее, и куда бы она ни повернулась, ей казалось, что враг притаился за ее спиной, ожидая удобного случая, чтобы спрыгнуть или ударить.

– Наконец она легла в постель, надеясь, что сон принесет ей облегчение; но она не могла заснуть, не могла вывести свои мысли из нездорового круговорота, по которому они бежали. Так, встревоженная, беспокойная, с болью в сердце, она ждала моего прихода, и мой приход, увы, принес ей только новые страхи, потому что моя странная задержка у двери, я дважды открывал ее и закрывал, потом долгая пауза и молчание в коридоре, вместо веселого приветствия, которое я обычно делал ей, заставили ее увериться, что это вовсе не я, а какой-то чужак, пришедший причинить ей зло, какой-то ночной злоумышленник, возможно, тот самый человек, чьи глаза и огненные волосы так напугали ее в видении.

– Затем, поняв, что здесь находится ее муж, человек, который ее любит, и что никакой опасности нет, она разразилась истерическими рыданиями, от которых мне с таким трудом удалось ее избавить.

– Вы не даете мне позавтракать, сэр, своей странной историей, – сказал Кейсо. – И кроме того, я не вижу, какая связь между ней и молодой женщиной, которую только что прооперировали.

– Позвольте мне закончить, – сказал мужчина, – позвольте мне закончить. Всю ночь мы почти не спали, потому что наши страхи продолжали существовать, несмотря на то, что мы знали, что ничего страшного не произошло. Я усугубил ситуацию тем, что по глупости рассказал жене об испуге, который испытал, войдя в квартиру, и о своем видении убитой женщины. Вы, конечно, помните, что раны были на затылке, и вы сказали мне, что именно там они и были на самом деле.

– Именно там они были у женщины в больнице, но ведь она не ваша жена?

– Нет, слава небесам, но вы знаете, кто она?

– Нет, – сказал Кейсо. – Я пришел слишком поздно, чтобы узнать какие-либо подробности.

– Это Мари Ганьоль, которая занимала квартиру, примыкающую к нашей, в доме № 4 по улице Бреда.

– Боже мой! – воскликнул Кейсо.

В этот момент из больницы пришел один из студентов.

– Она мертва, – сказал он. – Она так и не заговорила. Но они собираются провести над ней важный эксперимент. Доктор Россо считает, что она закрыла глаза от испуга в тот самый момент, когда увидела убийцу, и с тех пор никогда их не открывала. Он собирается испытать свой новый аппарат для получения последнего изображения, записанного на сетчатке. Если ему это удастся, это будет новый успех для госпиталя и для науки.

– Господа, – внушительно произнес незнакомец, – если эксперимент доктора удастся, я от души верю, что это будет также триумф справедливости.

После обеда доктор Россо провел эксперимент, который увенчался большим успехом, это была одна из первых демонстраций возможностей цветной фотографии. На чувствительной пленке глаз мертвой женщины было зафиксировано четкое изображение мужчины необычной комплекции, который сжимал в руках поднятую кочергу. Волосы мужчины были рыжими, а глаза – бледно-голубыми.

Два месяца спустя этот человек умер под гильотиной на площади Рокетт. Он был арестован, осужден и приговорен на основании единственного доказательства – пары безжизненных глазных яблок, подкрепленных показаниями женщины, которая никогда не видела его, кроме как в видении. Накануне казни он сделал полное признание. Он заявил, что убийство было случайным преступлением, продиктованным только лишь алчностью. На балкон, расположенный перед домами с номерами 2 и 4 по улице Бреда, он попал по веревке, свисавшей с крыши. Он заявил, что в течение примерно пяти минут, пока он стоял снаружи, он колебался, войти ли в квартиру дома №2 или №4. Решение он принял после того, как бросил монету.

1900 год

Перестановка желудков

Чарльз Миксер

Мой дорогой Эллиот!

С тех пор, как ты уехал куда-то со своей прекрасной невестой, около двух лет назад, наша переписка носила характер то озноба, то лихорадки, я обеспечивал озноб, а ты – лихорадку, причем с перерывами.

В течение последнего года я стал более неразговорчив, чем когда-либо, отчасти из-за стресса в моих чувствах и состоянии, а в остальном из-за желания не омрачать ваше очевидное счастье, ибо в любви вы никогда не были несостоятельны, как хорошо известно вашему другу.

Именно в это же время год назад заклятый враг человеческого комфорта, диспепсия, наложил на меня свою хватку и, да унесет ее чума, продолжает ее сжимать. Я прибегал, конечно, к нашим друзьям докторам, которых у меня было много, и многих из них вы наверняка знаете – слишком многих, без сомнения, и помощь, которую я получал, была нулевой.

Вы часто оказывали мне большую честь, называя меня самым искусно исполненным гурманом, которого вы когда-либо видели. Я никогда не спорил с вашим представлением обо мне, а после вашего отъезда даже подумал, что вы не совсем правы. Вы знали меня довольно приветливым, добродушным парнем, с бочонком юмора, который всегда был наготове для моих друзей, но, увы, через некоторое время бочонок иссяк, и на его месте появилась рюмка полыни. Я подумал, как долго мне будет позволено оставаться здесь, или, если следовать более близкой мне направленности мысли, как долго я буду вынужден это делать. Уверяю вас, я не хотел бросать свое увлечение гурманством, хотя, казалось бы, ничего не поделаешь.

Так вот, однажды вечером я сидел, грея голени перед камином, и мечтал о том, что могло бы случиться, если бы я женился на Этель, как вы советовали. Я мог бы стать, возможно, счастливым отцом для своих детей. Но этого не случилось, вместо этого я стал отцом мысли, идеи, откровения или чего угодно. Пока я размышлял, моя великая идея росла и росла в моей голове. Поскольку вы посвятили себя благородной профессии врача, я сразу же сделал вас крестным отцом этого творения моего мозга, и теперь вам, без сомнения, будет интересно узнать о его результатах, если вы еще не слышали о них. Моя идея была не что иное, как пересадка или обмен желудков, в котором я видел надежду на новое и здоровое существование для прежнего гурмана. Для осуществления моей идеи мне понадобилась помощь одного нашего знакомого, выдающегося хирурга. доктора Диксона, и еще одного человека, которого никто не знал. На следующее утро я обнаружил, что верю в этот план гораздо больше, чем накануне вечером, и это меня решило. Вы хорошо знаете о чудесных операциях доктора, и я знал, что он именно тот человек, который нужен для этой операции, если таковая вообще возможна. Я нашел его и с большой уверенностью изложил свой план. Не успел я закончить, как он вскочил на ноги и воскликнул:

– Боже мой! Я верю, что это возможно, но как вы можете найти другого человека?

Я признал, что это может оказаться затруднительно, но я подумал, что знаю подходящего субъекта.

– Увидьтесь с ним, – сказал он, – увидьтесь с ним, и если он согласится, то я это сделаю.

Вы знаете, что до того, как я отошел от дел, и мне осталось достаточно для нескольких жизней, я был президентом пароходной компании "Айленл Саунд". Среди грузчиков я знал одного Джерри Келли, крепкого, сильного, розовощекого парня, примерно моего роста и комплекции, образец здоровья и обладателя прекрасной жены и большой дружной семьи с детьми. Я знал его хорошо, так как часто давал ему поденную работу, когда судов не было. На следующий вечер я послал за ним, "так как у меня было для него дело". Я провел его в столовую, где на столе стояла отличная говядина, холодная капуста, бутылка виски и несколько других блюд. Думаю, он увидел их раньше, чем я.

– Ты ужинал, Джерри?

– Я полагаю, что да, – сказал он.

– Ты полагаешь, что да? Что ж, тогда давай ты оприходуешь все это, а потом заявишь, что ты уверен в этом.

– С большим удовольствием, сэр.

То, как он закончил эту говядину, сделало бы ему честь и я, глядя на него, зеленея от зависти, сказал:

– У тебя большой аппетит, Джерри?

– Такой большой, сэр, что я еще не видел его конца.

– И так всегда, Джерри?

– Я еще ни разу не терял его из виду, – пробормотал он с ртом, полным говядины.

– Еще один вопрос, Джерри. Бывает ли у тебя чувство дискомфорта после еды?

– Да, сэр, бывает, потому что мне нравятся большие порции, а в некоторые дни я получаю маленькие, именно после них у меня возникает то самое чувство дискомфорта, что не хватает еды.

– Я считаю, что ты здоров, Джерри, и желудком, и умом. Не жалейте грога, потому что у меня для тебя есть крупная работенка, и ты не прогадаешь.

– Что за работа, сэр? – спросил он.

– Понимаешь, Джерри, у тебя крепкий желудок, а у меня нет. У меня много денег, а у тебя нет. Я предлагаю обмен.

– О, не надо меня обманывать, сэр, – сказал он.

Тогда я рассказал ему о чудесных вещах, которые сделал доктор Диксон, и о том, как, по моему мнению, это можно осуществить, причем без ущерба для обоих. Вы поверите? Он, казалось, согласился с моей идеей.

– Это рискованная работа, если говорить в целом, и сколько она стоит, сэр?

– Двадцать пять тысяч, – сказал я.

– Ну и ну, – сказал он, – а как же Нора и дети, если…

– Джерри, – сказал я, – дело вот в чем, прежде чем мы начнем с доктором, я составляю завещание, в котором оставляю тебе двадцать пять тысяч долларов, на случай, если я умру; если я буду жив, я выплачу их тебе, если же ты умрешь, я выплачу их Норе, понимаешь?

– Понимаю, сэр, и ради Норы и детей, и ради вашей веры в вашего большого доктора, бегорра⁵, я попытаюсь это сделать, так я и сделаю, – и с этим мы пожали друг другу руки и, выпив за успех, разошлись.

Доктор, услышав все это, был готов и исполнил свою роль в Парковой больнице в присутствии избранных представителей профессии. Что касается результата – что ж, я пишу вам это и скоро вернусь к своей роли гурмана.

Джерри тоже в полном порядке, хотя он говорит, что у него нет аппетита, бедняга, и весел, как воробей. С его точки зрения, это неудивительно, ведь, послушайте! Сразу после того как он пришел в себя, он отправился к своему другу, еще более крепкому, чем он, и сумел заключить с ним такую же точно сделку за тысячу. Так что, если все пойдет хорошо, у Джерри будет желудок лучше, чем был когда-либо, и двадцать тысяч в банке. Что в конечном итоге станет с моим старым желудком, я сейчас не могу сказать, возможно, я смогу сообщить вам об этом позже.

1900 год

Левитация Джейкоба

Клиффорд Говард

Окинув взглядом рекламные колонки журнала, я обратил внимание на следующее объявление, напечатанное мелким шрифтом и помещенное в неприметном месте:

"Хайрам Джейкоба

Почтовый ящик 975

Аннигилятор неугодных."

Я по природе не очень любопытный человек, но мне показалось, что в этой рекламе есть что-то очень необычное. Возможно, на других читателей оно не произвело такого же эффекта, но на меня оно точно произвело впечатление крайне своеобразное объявления. Я не мог избавиться от этой мысли, и чем больше я думал о нем, тем любопытнее мне становилось.

Но я никогда не трачу время на пустые рассуждения. Моя политика – докопаться до фактов. Я вырезал объявление и вложил его в письмо на имя Хайрама Джейкоба, попросив его предоставить мне полную информацию.

Прождав день, я получил ответ, написанный на пишущей машинке в традиционной деловой форме:

"Дорогой сэр! В ответ на ваше письмо от этого дня я хотел бы сообщить вам, что теперь я готов выполнять заказы на уничтожение человеческих особей. Пьяницы и никчемные старики и старухи – моя специальность. Особое внимание уделяется уничтожению личных врагов, денежных заемщиков, похитителей органов, злобных сплетников, скупых родственников и хронических больных наркоманией. Короче говоря, мой бизнес распространяется на всех людей, которые являются обузой для общества или чье существование мешает жизни, свободе или счастью других людей.

Я – первооткрыватель и единственный обладатель метода уничтожения, который не поддается выявлению. Это мгновенно, чисто, бесшумно и абсолютно точно. Он не оставляет после себя ни малейшей следа. Это аннигиляция, чистая и простая. Это я гарантирую. В случае с родственниками это избавляет от всех хлопот и расходов на похороны. Это очень важный пункт.

Мои условия – 500 долларов за каждый случай, наличными вперед. Скидка в двадцать процентов за двух человек в семье при одновременном заказе. Заказы выполняются в течение трех дней после получения, или деньги возвращаются. Специальные годовые тарифы на уничтожение бродяг.

Мои заказчики ничем не рискуют. Тем, кто опасается возможности разоблачения (хотя я гарантирую, что его не будет), не нужно раскрывать свою личность. Просто напишите имя и адрес того, кого нужно уничтожить, и отправьте вместе с банковским векселем по адресу…

Искренне ваш, Хайрам Джейкоб."

В этом письме была прямота, которая произвела на меня очень сильное впечатление. Очевидно, что человек был искренен, несмотря на то, что он опередил свое время на несколько поколений. Но особенно меня поразило то, что он говорил о своем методе работы. Абсолютная аннигиляция тела всегда считалась физической невозможностью, но здесь был человек, который утверждал, что открыл средство ее достижения и готов применить его на практике на благо человечества.

Как исследователь и искатель истины я счел своим долгом изучить этот вопрос более глубоко. Я потратил много тысяч долларов на научные эксперименты и исследования, и вопрос о пятистах долларах не представлял особых препятствий для того, чтобы убедиться в истинности заявления этого человека о его замечательном открытии. Более серьезным вопросом был выбор того, кто будет аннигилирован.

У меня на примете было довольно много мужчин и женщин, которые вполне отвечали этой цели. Трудность заключалась в том, чтобы сделать выбор. Было несколько человек, чей внезапный уход из жизни, как я знал, вызовет недоумение у их родственников. На самом деле, у меня самого была пожилая и неуравновешенная тетя, смерти которой с нетерпением ждали все члены семьи.

Она была беспомощным инвалидом, совершенно глухой и почти слепой, подверженной назойливым галлюцинациям, что соседи плюются в нее. В светлое время суток она мотала головой и жалобно бормотала, что она не на небесах, где, по ее мнению, ей самое место.

Все говорили? и говорили совершенно искренне, что это будет милосердие, если она умрет. Но всякий раз, когда у нее появлялись тревожные симптомы, предвещавшие скорый конец, спешно вызывали врача, и ее возвращали к жизни с большим вниманием и заботой.

Вероятно, тот же дух, который побуждал нас делать все возможное, чтобы продлить дни ее страданий, теперь удерживал меня от того, чтобы выбрать ее для передачи в руки Джейкоба. Кроме нее у меня было еще два или три родственника, которые по тем или иным причинам были бы более уместны на кладбище, чем в собственном доме, но у меня есть природная щепетильность по отношению к родственникам.

В то же время, избавление от члена семьи преследовало бы чисто личные цели, а это не являлось моей целью в данном вопросе. Я хотел просто провести научное исследование, вне всяких семейных или эгоистических соображений, и поэтому я решил выбрать кого-то, чье уничтожение не только послужит делу науки, но в то же время принесет пользу всему обществу.

По стечению обстоятельств, я выбрал Билла Тизера. Билл Тизер был отъявленным негодяем – крепко пьющим и азартным игроком, осужденным за ряд мелких правонарушений и постоянно подозреваемым в более крупных, обузой для общества, абсолютно никчемным и опасным элементом социума. Если когда-либо существовал человек, негодный для жизни, то это был Билл Тизер, и я почувствовал себя общественным благодетелем, когда сделал заказ на него в "Аннигиляторе неугодных".

Следующие два дня после отправки заказа я проводил время, следуя за Биллом Тизером по городу. Было важно, чтобы я был на месте, когда произойдет уничтожение, и, как следствие, большая часть моего времени была посвящена просиживанию в салунах. Это не лучшим образом сказалось на моей репутации, но я научился жертвовать многим ради науки, и когда прошел слух, что я пристрастился к алкоголю и был замечен в состоянии алкогольного опьянения на аллее Мертвецов, я принял свою участь с кротостью мученика.

Награда за мою бдительность и самопожертвование наконец-то пришла. Это случилось во второй половине третьего дня, и, наверное, не лишним будет добавить, что я никогда не забуду этот день. Это было вскоре после трех часов дня. Я шел по улице в деловой части города, следуя по следам подвыпившего Билла Тизера, который шел в нескольких футах впереди меня. Я как раз собирался двинуться вперед, чтобы убрать его с пути телеги, когда произошла удивительная вещь – Билл Тизер внезапно исчез.

Рука, которую я поднял, чтобы схватить его за плечо, провалилась в пустоту. Всего за мгновение до этого он был прямо передо мной. Я смотрел прямо на него. А теперь он исчез, как будто его и не было.

Эффект его исчезновения был похож на внезапно погасшую струю газа – сейчас вы видите ее, а теперь нет. Он просто исчез из бытия, мгновенно и полностью, без единого следа, без единого намека на то, что с ним стало.

Если бы я был единственным свидетелем этого чуда, я, вероятно, усомнился бы в своих чувствах, но то, что я видел, подтвердил водитель повозки, который был настолько подавлен страхом, что издал серию нечеловеческих криков, которые не только послужили его лошади предлогом для бегства, но и привлекли большую и любопытную толпу.

Улица в этом районе вымощена бельгийской мостовой. Я внимательно осмотрел брусчатку. Она была твердой и прочной. Не было ни колодца, ни канализационного люка, ни какого-либо другого отверстия, в которое могла бы упасть моя жертва.

Я также не смог обнаружить ни малейших признаков человека. Не было ни следов крови, ни одежды, ни каких-либо отпечатков в пыли или на камнях – абсолютно ничего, что могло бы указать на место, где он исчез, или показать, как он ушел из жизни. Его больше не было ни душой, ни телом.

Сомнений быть не могло, я стал свидетелем явления, которое противоречило всем законам физики – полной и окончательной аннигиляции материи. Демонстрация была полной и не подлежала сомнению, но тайна ее была непостижима.

Объявление о том, что Билл Тизер пропал без вести и что не удалось найти ни одной подсказки о его местонахождении, привлекло лишь незначительный интерес общественности. Несмотря на историю его исчезновения, рассказанную пьяным извозчиком, было принято за истину, что он упал в реку, и полиция не предприняла особых усилий для его поиска, равно как и не сочла нужным упоминать о моей причастности к этому делу. Это был случай избавления от негодного мусора, и общественность была довольна, что все так и закончилось.

Но едва это происшествие ушло из памяти, как тайна, связанная с ним, возродилась в связи с другим удивительным и загадочным исчезновением. Отставной банкир, старик по фамилии Малдун, внезапно исчез однажды утром.

Он вышел из дома, чтобы зайти в дом друга, расположенный примерно в двух кварталах от него. Несколько человек отчетливо помнили, что проходили мимо него по улице, а один человек свидетельствовал, что остановился и разговаривал с ним у самого порога дома его друга. Это был последний раз, когда его видели. До места назначения он так и не добрался.

Пока полиция и общественность ломали голову в поисках разгадки этого необычного дела, я сразу же увидел в нем могущественную руку таинственного Джейкоба. Очевидно, он нашел себе еще одного клиента, так как я не счел нужным сделать ему второй заказ, поскольку он полностью убедил меня в своих способностях аннигилятора. Моим главным желанием теперь было узнать его секрет, но в нем было что-то настолько ошеломляюще чудесное и непостижимое, что я не мог даже предположить возможный метод его работы.

Затем, примерно через неделю после аннигилирования почтенного Малдуна, общество было повергнуто в замешательство аналогичным исчезновением пожилой дамы. Ее случай был еще более примечательным, чем предыдущие. Она была инвалидом (была таковой уже пятьдесят лет), и ее медленно катали вверх и вниз по солнечной стороне улицы возле ее дома, как вдруг она и все ее сопровождение – кресло, сиделка и прочее – исчезли с лица земли.

Можно легко представить, что моя любящая науку душа была взволнована до глубины души этой демонстрацией чудесной силы Джейкоба; и хотя, конечно, я согласился с мнением общества, что это был очень бесславный способ для этой измученной жизнью дамы уйти со сцены, я был слишком глубоко впечатлен научной стороной дела, чтобы уделять много внимания его сентиментальной стороне.

Но мои чувства по этому вопросу были очень резко изменены ошеломляющим и совершенно неожиданным событием. Я получил следующее письмо от Хайрама Джейкоба:

"Дорогой сэр! Ваши отношения с некой молодой леди, которую я не имею права называть по имени, являются причиной большого несчастья для одного из моих заказчиков От его имени я настоятельно прошу вас полностью прекратить ваше общение с упомянутой молодой леди до 20-го числа."

Я не из тех, кто легко пугается, но перспектива лично испытать полное уничтожение была мне отнюдь не по душе. Не могло быть никаких сомнений в том, что смысл письма был именно таким. Какой-то трусливый соперник за руку Хелен Бейкер, очевидно, сделал для меня заказ у загадочного Джейкоба. К сожалению, у мисс Бейкер было столько поклонников, помимо меня, что я не знал, кого из них обвинить в этой злодейской угрозе, к тому же у меня не было финансовой возможности, чтобы отомстить оптом, сделав заказ на уничтожение их всех.

В то же время я не собирался становиться жертвой, и уже через час после получения письма я вызвал мисс Бейкер с предложением, которое обдумывал уже некоторое время, когда я уходил, я называл ее Хелен, и мы поцеловали друг друга на прощание.

Я упоминаю об этом не столько для того, чтобы показать, что мисс Бейкер предпочла меня своим многочисленным ухажерам, сколько для того, чтобы продемонстрировать, что я не трус.

Я знал, что было бы бессмысленно и бесполезно привлекать внимание полиции к письму Джейкоба. В нем не было реальной угрозы насилия; и если бы я объяснил, кто автор письма, объявив его уничтожителем Билла Тизера, доказать это было бы невозможно. Кроме того, если бы я каким-то образом смог доказать это утверждение, это неизбежно вовлекло бы меня в это дело, и мне бы пришлось предстать перед судом. Я был бы признан виновным не меньше, чем сам Джейкоб, а может быть, и больше, и это означало бы позорное окончание моих дней на конце веревки. Между этими двумя вариантами я предпочитал чистое, легко осуществимое уничтожение.

Что касается отказа от Хелен, то об этом не могло быть и речи. Я был помолвлен с ней, а я особенно тщательно слежу за выполнением своих обязательств. Мой соперник должен был видеть, что я не из тех, кого можно запугать, и, кроме того, я твердо решил, что ему не удастся осуществить свой преступный замысел.

Я решился на встречу с Хайрамом Джейкобом. Я чувствовал, что если мне удастся связаться с ним, то я смогу уладить дела к нашему взаимному удовольствию, как между учеными братьями. Гордость не позволила мне написать ему, так как я не хотел ставить себя в положение молящего о пощаде.

Я уже предпринимал несколько попыток найти его, поскольку мое любопытство побуждало меня узнать у него разгадку его удивительной тайны, но все мои усилия в этом направлении оказались тщетными. Вне своего почтового ящика он, казалось, не существует.

Так как теперь дело приняло более серьезный оборот, я посвятил все свое время и энергию его поиску. До назначенной даты моего уничтожения оставалось пять дней. Три из этих дней я провел в почтовом отделении, с раннего утра до поздней ночи наблюдая за ящиком 975.

Но несмотря на мою бдительность, только после того, как я затратил столько времени, мне все же удалось выяснить, кто забирает почту из этого ящика. И только благодаря счастливой случайности я сделал это открытие. Во время своей медленной прогулки по вестибюлю я неожиданно повернулся и застал невысокого человека за тем, как он брал письмо из ящика № 975. Он открыл и снова закрыл ящик так быстро, что, задержись я на пятнадцать секунд дольше, я бы его не заметил.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Миссии зенаны были просветительскими программами, созданными в Британской Индии с целью обращения женщин в христианство. С середины 19 века они посылали женщин-миссионерок в дома индийских женщин, в том числе в частные дома, известные как зенана, которые представителям мужского пола не разрешалось посещать. Постепенно эти миссии расширились от чисто евангелической работы до предоставления медицинских и образовательных услуг.

Вернуться

2

Фраза основана на известной английской идиоме "to dine with Duke Humphrey", что означает "остаться без обеда".

Вернуться

3

Латинская фраза, непосредственно переводимая как "самим фактом", что означает, что конкретное явление является прямым следствием, результирующим эффектом рассматриваемого действия, а не вызвано предыдущим действием. Это термин искусства, используемый в философии, юриспруденции и науке.

Вернуться

4

Барристер (англ. barrister от bar – барьер в зале суда, за которым находятся судьи) член одной из двух существующих в Англии корпораций правозащитников, (Вторая корпорация – солиситоры.) Термин появился в XV в. и означал "допуск к судебному барьеру", т.е. право быть выслушанным судом в интересах своего клиента.

Вернуться

5

(ирландское) клянусь богом!, ей-богу!

Вернуться