Татьяна Такушевич
13 мгновений войны

Посвящаю эту книгу моей мамочке – моему ангелу-хранителю

Предисловие

Несколько лет назад я оказалась на окраине маленького польского городка, находящегося практически на границе с Германией. На военном кладбище.

Забросило меня туда неслучайно – я искала могилу прадеда, отца моей бабушки.

История его гибели – практически семейная легенда. Он прошел всю Великую Отечественную войну – от звонка до звонка. И за два дня до ее окончания написал письмо домой. О том, что вот она – победа – практически в руках! И что вот-вот он вернется.

Но так и не вернулся.

А много десятков лет спустя правнучка по еле заметному документальному следу, словно по хлебным крошкам, попыталась найти место, где его похоронили.

Не нашла…

Чуть позже вторая бабушка рассказала мне невероятную историю возвращения ее отца с фронта. А затем описала еще несколько событий, которые она пережила во время войны. Которые помнила, хоть и была в то время маленькой девочкой.

Истории оказались настолько интересными и удивительными, что мне захотелось ими поделиться.

Так родилась идея этой книги.

И я стала искать тех, кто еще может рассказать о событиях той войны.

К сожалению, большинства моих героев уже нет в живых. Ате, кто еще с нами, были во время войны маленькими детьми, и воспоминаний, которыми они поделились, не так много. Некоторые же истории мне поведали потомки участников событий.

Конечно, во время написания книги мне приходилось додумывать многие детали, а иногда и смешивать несколько сюжетов в один, местами вводить дополнительных персонажей. В общем, в моей голове (или, скорее, сердце) рассказанные истории оживали, смешивались, обрастали подробностями и превращались в готовые новеллы.

И мне очень хочется верить, что эта книга оставит в сердцах моих читателей след – память о невероятных жизнях тех, кому пришлось пройти через ад войны.

Благодарности

Нет таких слов, которых хватило бы, чтобы поблагодарить тех, кто принял участие в создании этой книги: кто-то историей своей жизни, кто-то памятью о предках, кто-то поддержкой, кто-то вычиткой и редактурой. От всего сердца благодарю вас всех за вклад и поддержку!

На основе невероятных жизненных историй этих людей родились мои новеллы, за что им самый низкий поклон:

Якушева Алина Сергеевна,

Доста Юльян Иванович,

Доста Казимира Луцияновна,

Харитонович Анна Васильевна,

Харитонович Сергей Иванович,

Харитонович Светлана Сергеевна,

Харитонович Галина Сергеевна,

Якушева Пелагея,

Беленкова Валентина Кузьминична,

Якушев Александр Кузьмич,

Такушевич Иван Иосифович,

Заико Федор Иванович,

Заико Галина Романовна,

Титова Нина Ивановна,

Смирнова Раиса Даниловна,

Жук Антонина Ивановна,

Жук Николай Иосифович,

Череповицкий Люциян Иосифович,

Подгорнов Дмитрий Афанасьевич,

Подгорнова Екатерина Лукьяновна,

Подгорнова Анна Дмитриевна,

Подгорнова Клавдия Дмитриевна,

Алёхина Тамара Афанасьевна,

Алёхин Иван Иванович.

К сожалению, имена некоторых героев не дошли до наших дней, но их наследие останется бессмертным.

Отдельная благодарность тем, кто сохранил память предков и передал мне их истории:

Такушевич Иосиф Иванович,

Заико Алла Федоровна,

Ткачук Валерия Игоревна,

Кузина Мила,

Рыцарева Яна Сергеевна,

Матеева Дарья Андреевна,

Шуканова Татьяна Адамовна.

Огромное спасибо моему гуру, моему учителю, прекрасной писательнице и мотиватору – Ларисе Парфентьевой. Лариса, без тебя эта книга никогда не родилась бы. Ты поверила в меня гораздо раньше меня самой.

От всей души благодарю моего писательского ангела-хранителя Екатерину Марееву – моего первого читателя, хвалителя, ценителя, который был рядом на каждом этапе – от вдохновения и желания писать до пучины неверия в себя и приступов синдрома самозванца.

Самое огромное спасибо моим прекрасным феюшкам, таким же, как и я, начинающим писателям: Елене Галеевой, Миле Кузиной, Марине Лесняк, Анне Валерьевне, Елене Коваленко, Дарие Бикбаевой, Ксении Шараповой, Светлане Макаровой, Марине Зинкиной, Алине Козловой и Татьяне Плескуновой. Ваша поддержка, похвалы и замечания сделали свое дело и не дали остановиться на полпути – моя книга увидела свет!

Еще одна благодарность моим самым лучшим бета-ридерам: Екатерине Мареевой, Ольге Федоровой, Александре Счастной, Марине Чежеговой, Валерии Ткачук, Юлии Коховец, Елене Охрименко. Девчонки, огромное спасибо за вашу поддержку, редактуру и самые теплые и дорогие сердцу первые отзывы.

И конечно же, не могу не упомянуть и не поблагодарить мою семью – людей, которые поддерживали, помогали и верили в меня даже тогда, когда не верила я сама. Людей, благодаря которым я та, кто я есть. Очень вас люблю!

Начало

В Беларусь война ворвалась внезапно. Вместе со свистом первой пули, разорвавшей мирную тишину воскресного июньского утра. В тот самый момент, когда ночная мгла тает. В тот самый момент, когда солнце теплится на горизонте осторожным белым ободком. В тот самый момент, когда юные капельки росы сияют, улыбаясь новому дню. В тот самый момент, когда жизнь крепко спит и не подозревает, что следующие 1418 рассветов будут смотреть на нее сквозь прицел винтовки…

Для жителей приграничных с Польшей белорусских деревень это утро казалось самым обычным. С рассветом все взрослые ушли в поле. В деревне остались одни старики да детишки.

Мальчишки носились по своим мальчишечьим делам – деревня была полностью в их распоряжении.

Только дед Егор, которому было уже лет сто, сидел на старом пне у забора да изредка покряхтывал на мальцов.

Часов в 7 утра, когда солнце уже совсем проснулось и разминало свои лучи перед жарким денечком, семилетний Юлик вышел на дорогу со двора. Его двухлетняя сестренка Женечка неуклюже срывала ромашки, растущие у забора, и складывала в кучку. Юлик очень хотел побежать за друзьями – играть в салки, ловить кузнечиков, прыгать через черную канаву да по деревьям лазить. Но надо было присматривать за этим кучерявым облаком в коротеньком зеленом платьице. Мальчик, конечно же, любил сестру. Но как же она мешала предаваться беспечным летним радостям!

Пока Юлик тихонько сетовал на свою непростую братскую судьбу, дорога вдруг загудела и стала слегка подрагивать. Неожиданный порыв ветра всколыхнул зеленое платьице и поднял в воздух несколько ромашек. Женечка обиженно заплакала, пытаясь удержать свои оставшиеся в кучке сокровища. Мальчик подскочил к сестре, чтобы помочь.

И тут по деревне прогудели первые немецкие мотоциклы.

Сперва радостные пацаны, друзья Юлика, даже бежали с ними наперегонки. Где это видано: такой диковинный механизм у них в деревне. Но вслед за механизмом на широкую деревенскую дорогу ступили сотни сапог. Они высоко вздымали пыль. Громко клацали металлом по камням. От них несло за версту. Несло свежевыделанной кожей и порохом… От них веяло необузданной силой и доносился странный говор.

Не наш.

Ни Юлик, ни его друзья, ни плачущая Женечка еще не подозревали, что именно таким теперь будет запах каждого дня. Каждого дня только что начавшейся войны.

Похоронка

«Жди меня, и я вернусь всем смертям назло,

Кто не ждал меня, тот пусть скажет: «Повезло».

Не понять не ждавшим им, как среди огня

Ожиданием своим ты спасла меня».

Константин Симонов

Шло лето 44-го. Недавно освободили Минск от фашистов. Пару месяцев назад Аннушка, молодая, статная женщина, четыре года выживавшая в оккупации с тремя малолетними детьми, получила похоронку на мужа.

Третью.

Первая пришла в декабре 41-го. Та зима была самой тяжелой. Люди все еще верили, что война вот-вот закончится. Было все еще трудно осознать, что происходящее с ними – реальность. Тот факт, что многие не вернутся домой, все еще казался непостижимым.

Тогда сердце женщины категорически отказалось принимать худую весть. Каждый день погибали тысячи, но только не ее Сережа. Он просто не мог оставить их с девочками. Галке не так давно годик исполнился, Але – три. Только Светочка, шестилетняя малышка, все еще помнила жизнь с папой и постоянно о нем спрашивала. И как объяснить ей, что отец больше не вернется? Как собственными руками запустить в чистое сердце родного ребенка эту тягучую, изматывающую, постоянно щемящую боль?

И Аннушка боролась с мыслями о смерти мужа. Не говорила детям. Верила и молилась, чтобы это была ошибка. В таком состоянии постоянного беспокойства и внутренней борьбы она прожила чуть больше трех месяцев.

И вот однажды, холодным, неуютным из-за мокрого снега и скрипучего ветра, мартовским днем почтальон принес заветный треугольничек.

Письмо от мужа!

Живого!

“Дорогая моя Аннушка, прости, что так долго не писал…”

Он был контужен, лежал в госпитале, потом добирался до своей части…

В военное время почта работала с серьезными сбоями. Иногда письма шли годами. Иногда терялись… Но самое страшное, даже получив заветный листок, никто не мог быть уверен, что отправитель все еще жив. Лишь знали, что он был в порядке месяц, полгода, а то и год назад. Это было невозможно осознать до конца.

Но каждая треугольная весточка, написанная на грязной бумаге огрызком карандаша, вселяла веру в будущее! И даже мелкий и мокрый мартовский снег, который еще секунду назад застилал глаза и заставлял морщиться, вдруг начинал радовать душу своими прикосновениям. Ведь каждая его капля на лице означала, что жизнь продолжается.

Вторая похоронка пришла летом 43-го.

Как же все ждали почтальона тогда, в ту войну! И боялись больше всего тоже его. Человек проходил мимо и спрашивал, не пришло ли ему что-нибудь. А получив отрицательный ответ, расстраивался и облегченно выдыхал одновременно.

Да, нет весточки от любимого, дорогого человека. Но и письма смерти тоже нет. А значит, есть шанс, что живой.

Когда получаешь вторую похоронку, становится страшно до жути. Однажды уже пережив все это, точно знаешь, что тебя ждет. Как, просыпаясь каждое утро, успокаивать себя? Одновременно и верить, и бояться. Как продолжать смотреть в глаза детям и говорить, что папа вернется, держа собственное сердце в кулаке и не позволяя себе раскисать. Ради них. Ради него.

Аннушка вынесла и этот удар. Не стала надевать траур. Никому не позволяла говорить о Сереже в прошедшем времени. И неимоверным усилием воли заставила себя верить: если один раз ошиблись, могли ошибиться снова. Там ведь страшная неразбериха. А он мог и в плен попасть. Как же страшно… Но главное, чтобы живой.

Ударили первые ноябрьские морозы. Ветер гонял в воздухе одинокие снежинки. Аннушка уже не бежала навстречу почтальону в надежде увидеть заветный треугольничек.

Тем утром она шла на работу, на фабрику, как всегда, спокойная, серьезная, собранная. Только глаза выдавали боль и переживания, душившие все сильнее.

– Аннушка, деточка, тебе письмо, – почтальон, дядька Кузьма, бородатый и подтянутый мужик лет 50, потерявший руку еще на Первой мировой, сиял, как новенький золотой червонец. – От него!

Гордившаяся своим самообладанием женщина упала на колени прямо на дороге. Колючий песок вперемешку с ледышками вчерашнего дождя, жег колени. Но она этого не ощущала. Дни страшной внутренней борьбы и терзаний вырвались потоком рыданий.

Дядька Кузьма подошел к женщине, присел рядом с ней, приобнял единственной рукой, по-отечески прижал к себе и поцеловал в лоб:

– Поплачь, девонька, поплачь, родная. Время сейчас такое. Поплачь. Всем тяжело. Поплачь. Живой. Живой твой Сережа.

Снова ранение. Госпиталь. Потерянные документы… И еще одна засечка на сердце, оставленная похоронкой. И все же в ее руках самый дорогой на свете, пропахший порохом и потом, измятый клочок бумаги, несущий успокоение и новую надежду…

И вот, почти год спустя, снова беда. Красивым и ярким майским днем. Когда сады цветут и разлетаются на ветру волшебными ароматами. Когда бабочки. Когда трава. Когда так хочется жить… Когда наши наступают…

Грустные глаза дядьки Кузьмы, упорно прячущиеся от ее взгляда. Ровнехонькая прямоугольная бумажка темно-желтого цвета с яркой синей печатью. Несколько строк, наполненных казенными словами. И бесконечная дыра в душе.

Аннушка не поверила бы и в этот раз. Да сосед, Гришка, служивший вместе с ее Сережей в кавалерийском полку, как раз вернулся с фронта из-за серьезного ранения и все подтвердил.

Один из боев стал для ее мужа последним. Он был убит и придавлен собственной лошадью.

И все же Аннушка не могла поверить, понять, принять. Нет, только не сейчас, когда победа кажется такой близкой… Можно уже дотянуться рукой…

Отпели. Отплакали. Но горевать было некогда. Разве что по ночам. При лучине. Когда никто не видит. Все еще не веря. Все еще заполняя образовавшуюся пустоту проблесками придуманной надежды. А днем нужно работать и девчонок поднимать: вон какие красавицы подросли. Жаль только, младшие отца не помнят совсем.

Было солнечное летнее утро. Аннушка ушла на работу. За главную на хозяйстве осталась старшая дочь, Светлана, а младшие играли во дворе.

Соседка, тетя Нюра, принесла жбанок свежего парного молока – такого душистого, густого, с пенкой и ароматом сухого сена – и поставила на стол, строго наказав девочкам до прихода матери ничего не трогать.

Но как только женщина скрылась за забором, Аля, средняя, оставила младшую, Галку, во дворе и тихонько прошмыгнула в дом. Она крутилась вокруг жбаночка и вдыхала мягкий, сладкий запах лакомства. Убедившись, что никто не видит, девчонка наклонила сосуд и уже готова была отпить немножко, как вдруг раздался стук в дверь.

В дом вошел высокий, красивый кареглазый мужчина в форме.

– Дядя, нашей мамы дома нет, – разочарованно буркнула Аля прервавшему ее подпольное занятие и вновь потянулась к жбаночку.

– Доченька! – девочку подхватили крепкие мужские руки. Она попала под шквал неистовых поцелуев и утонула в нежных объятиях незнакомца. А на нос ей упала мокрая капля, скатившаяся с ресниц мужчины. Аля отбивалась, не понимая, что происходит. Она была совсем малюткой, когда папа ушел на фронт, и абсолютно не помнила его лица.

Мужчина поставил девочку на пол и спросил, где ее сестры.

Аля еще раз недоверчиво взглянула на военного. Открыла дверь и вышла на улицу. Указала рукой на полянку, где под яблоней возилась маленькая Галочка, а сама побежала за дом, в огород.

– Света! Там какой-то дядя пришел! Говорит, что он наш папа. – Аля даже слегка запыхалась.

Ведро вывалилось из рук старшей сестры и покатилось по разоре. Она обернулась. Рядом с домом стоял папа, ее папа, с маленькой Галечкой на руках. Стоял такой красивый, сильный и, главное, живой.

– Папа! Паааапааа! Паааапочка!!!! – крик девочки пронзил летний воздух. Все замерло. Даже кузнечики на миг перестали стрекотать. – Пааааапочка! – через несколько секунд Светлана, рыдая и смеясь, снова обнимала отца.

На крик сбежались соседи. Кого-то послали за Аннушкой. Дом наполнился счастливым гамом и слезами радости.

ААлю с Галечкой, сидевших у порога, все еще одолевали сомнения:

– Аля, а этот дядя точно наш папа? – спросила маленькая Галечка.

– Говорит, что да, – пожала плечами Аля, втихаря поглядывая на военного.

Было страшно снова поверить. Что это папа. Их папа. Он вернулся. В третий раз обманув смерть.

Партизан

Я открыл глаза и увидел веревку, что должна была активировать мину. Она порвалась посередине. Поезд продолжал мчаться. На долю секунды я растерялся. Затем выскочил из своего убежища. Ухватился за обрывок веревки, зажмурился и дернул, что есть мочи.

* * *

Иосиф Иванович вернулся с работы. Удобно расположился в своем любимом кресле и стал пролистывать свежую газету.

Его внимание привлекла статья, в которой пожилой мужчина делился воспоминаниями о своем детстве, часть которого выпала на годы Великой Отечественной войны. Одна из историй была о взорванном партизанами немецком продовольственном поезде. Из вагона, который пострадал больше других, высыпалась огромная гора семечек, лакомиться которыми герой статьи и его друзья бегали еще недели две, так как жили в деревне неподалеку.

Иосиф Иванович поймал себя на мысли, что хорошо знает эту историю.

От отца…

…Когда пришла война, я совсем пацаном был – семнадцати лет. Уже не мальчик. Еще не мужчина. Легкий пушок над верхней губой пока и не думал превращаться в щетину, что безумно меня злило. Светлые и, как у любого пацана, растрепанные волосы. А в душе уже поселилась ненависть к врагу. Врагу, топтавшему родную землю. Врагу, убивавшему моих друзей. Врагу, испоганившему мою юность.

В армию меня не призвали. Да и кому призывать-то было? Нас оккупировали в самые первые дни. Опомниться не успели. Думать не думали, что война уже идет. Узнали по факту: немец въехал в деревню – вот и вся война. Уже потом начались расстрелы. Работоспособных, особенно мужиков, угонять в Германию стали. Дядьку Севу расстреляли, потому что отказался идти и оставить жену да пятерых детей. Даже глазом не моргнули. И я, полный жажды бороться с фашистами, сбежал из дома к партизанам.

В отряде меня сразу приняли. С одинаковым рвением я заготавливал дрова, помогал на кухне, собирал грибы, строил укрытия. Чуть позже старшие ребята стали брать меня в разведку, а затем и на задания. Сначала мелкие, а потом и самые ответственные.

Я же чувствовал себя в отряде, как рыба в воде.

С восторгом и благоговением внимал каждому слову командира, Степана Андреича, мужчины лет 45. Это был настоящий военный – вроде подполковник – но обсуждать эту часть своей биографии он не любил. Когда началась война, он как раз был в отпуске. Поехал к матери в деревню, которую немцы захватили без боя на третий день войны, о начале которой, как и у нас, местные жители и не подозревали.

Будучи отрезанным от своих, Степан Андреич собрал отряд из местных мужиков и ушел в лес. Он очень стыдился того, что оказался в глубоком тылу, поэтому и не любил говорить о своих военных званиях, умениях и заслугах. Но ко всем членам отряда относился со справедливой строгостью. Требовал четкого исполнения приказов, но ни одним бойцом зазря не рисковал. Все уважали его безмерно.

С юношеской пытливостью я ежедневно выслушивал медленные рассказы Семеныча, старика лет за 90. Тот присоединился к отряду, чудом спасшись, когда всю его деревню сожгли. Он помогал, чем мог. Где-то делом, где-то словом и стариковской мудростью. Я хвостом ходил за дедом, когда выдавалась свободная минутка, и с открытым ртом слушал его истории. Иногда истории повторялись, иногда забывались детали, но слушать их было настоящим удовольствием. А удовольствий, как известно, в войну не так уж много случается.

Боялся я больше всего особиста Гришку. Да и не только я. Его приставили к отряду гораздо позже. Когда удалось наладить какую-никакую связь между тылом и фронтом. Гришка, или Григорий Сергеич, как он любил, чтобы его называли, был всего на пару лет старше меня. Но уж слишком усердно исполнял он свои обязанности. Это был очень высокий парень – на пол головы выше любого в отряде – и поэтому всегда сутулился. А еще прямо на правой щеке у него было темно-коричневое родимое пятно размером с пятак, из которого торчало несколько черных волосков. И когда кто-то смотрел ему в глаза, взгляд все равно съезжал на это отвратительное пятно. Он это замечал и очень злился и обижался.

Со временем злость и обиды, видимо, переросли в неприязнь и подозрительность по отношению ко всем подряд. Гришка постоянно донимал нас расспросами, таскал на допросы после каждого задания, обвинял и угрожал. Все его сторонились. А он становился все злее…

Но в основном, ребята в нашем отряде были отличные. И я во всем старался от них не отставать.

А еще втихаря сох по красавице Валюше – нашей медсестричке – с забавными рыжими конопушками на лице и огромными зелеными глазами. Она как раз год, как отучилась в медучилище. Война застала ее на каникулах в родной деревне. Как и все мы тогда, Валюша мечтала попасть на фронт, но он был далеко, мы даже не представляли, насколько. Вот совсем молоденькая девчонка и присоединилась к отряду.

Мне она казалась невероятно красивой – с ярким румянцем на щеках, выцветшими на солнце золотистыми ресницами и огненно-рыжими волосами. Правда, почти всегда я любовался этой красотой издали. Но несколько раз решился собрать для нее букет из полевых цветов – она очень ромашки любила. Но не дарил, а тихонько приносил в женскую землянку и ставил в стакан у ее лежанки. А девчата потом долго гадали, кто же это такой скромный кавалер.

Моя жизнь была наполнена событиями и делами. Даже подумать было некогда обо всех ужасах и лишениях, которые принесла с собой эта страшная война. А может дело в молодости. Тогда все как-то легче переносилось.

Единственное, о чем забыть было нельзя ни днем, ни ночью, ни летом, ни зимой – это вши. К сожалению, от этих мелких бестий невозможно было избавиться, живя в лесу. Они кусались. Постоянно. А на месте расчесанных укусов появлялись ранки и язвочки, вызывавшие постоянный зуд по всему телу. А у нашей Валюши не было медикаментов, чтобы их обрабатывать. И если летом спасало озеро метрах в пятиста от лагеря, в котором можно было хорошенько помыться, то зимой становилось совсем невмоготу. По вечерам приходилось разжигать большой костер и развешивать над ним одежду. Вши от высокой температуры лопались, и пространство у костра наполнялось специфическими хрустящими звуками. А мы всем отрядом слушали тихую душевную музыку нашего гармониста Васьки, пели песни и делились историями из жизни.

“…Бьется в тесной печурке огонь,
На поленьях смола, как слеза,
И поет мне в землянке гармонь
Про улыбку твою и глаза…”[1]

– разносилось по лагерю. Пели все, но едва слышно, чтобы лесное эхо не подхватило и не донесло до чужих ушей.

Я очень любил наши посиделки. Они превращали непохожих друг на друга людей, выдернутых из своих, таких разных, жизней, в настоящую большую семью. И сидя у костра, мы, пусть ненадолго, забывали о том, где и почему находимся. Мы почти верили, что находимся там, где дом, с теми, за кого боремся. Иногда в тишину ночного леса даже врывались взрывы смеха, резкие, надломленные, какие-то нереальные. Будто заблудившиеся в этом глухом месте, потерявшиеся во времени и пространстве.

“…Ты сейчас далеко-далеко,
Между нами снега и снега,
До тебя мне дойти нелегко,
А до смерти – четыре шага…”

Наш партизанский отряд занимался подрывной деятельностью. Чаще всего мы минировали железнодорожные пути и подрывали немецкие составы, о которых узнавали наши разведчики. Обычно на задание отправлялся один или два опытных диверсанта. Реже группа, тогда брали с собой и молодых.

Я уже целых 7 раз бывал на подобных вылазках. И дважды мне доверяли подрыв, пусть и под присмотром старших. Я этим очень гордился. И все же мечтал получить свое собственное задание.

И вот одним из ярких солнечных летних дней 43-го меня вызывает к себе командир.

– Ваня, по разведданным, завтра в этом квадрате, – командир склонился над потрепанной желтовато-коричневой картой и указал мне на небольшую область, – будет проезжать товарный поезд. Отсюда это около 30 километров. Ты отправишься его подорвать. Опыта у тебя достаточно. Справишься?

Мне дали первое ответственное личное задание!

Кажется, душа моя куда-то взлетела и осталась там порхать. Я вышел из землянки-штаба и, высоко задрав подбородок, промаршировал через весь лагерь. Меня распирало от оказанного командиром доверия и очень хотелось покрасоваться. Я шел ровно, как полагается настоящему бойцу. А глаза цеплялись за всех, кто встречался на моем пути – уж очень хотелось, чтобы мой триумф увидела Валюша.

На задание предстояло идти одному. Я проснулся с рассветом. Оделся. Пятикилограммовую мину сложил в узел и прикрыл куском хлеба, шматком сала и цыбулей в рушнике. Для пущей маскировки положил сверху еще какую-то книгу – даже не знаю, откуда она взялась в нашей землянке.

Мы находились в глубоком тылу. Здесь молодому парню идти было опасно даже с пустыми руками. В любой момент можно было наткнуться на немецкий патруль или полицаев. И еще вопрос, что хуже. А попасть к ним в руки да с миной за спиной – неминуемый расстрел. Если же не выполнишь задание или эту самую мину потеряешь, расстреляют уже свои.

Сложно описать бурю чувств, овладевшую мной, как только я покинул лагерь. Это был целый букет из гордости за оказанное доверие, желания показать себя, страха перед встречей с врагом и волнения за успех операции. Я уже не раз бывал на подобных заданиях со старшими и точно знал, что и как нужно делать. Но никогда еще исход диверсии не зависел только от меня.

Я мечтал об этом так долго!

Ежедневно тренировался у нашего подрывника – одноногого Саньки. Где он потерял ногу, мы точно не знали – видимо, издержки профессии. Но был он мастер своего дела. Именно он решал, кому и когда предстояло идти на задание. И несмотря на то, что передвигаться ему приходилось на костылях, мужик был жизнерадостный и веселый. Знал много анекдотов. С радостью их рассказывал и смеялся вместе со слушателями. Причем делал это совершенно беззвучно. Поэтому вместо него постоянно смеялась его борода, подпрыгивая, подрагивая и даже слегка пританцовывая на широком загорелом лице.

И вот после стольких тренировок моя цель была достигнута – вот он, мой звездный час!

А я будто бы струсил…

Нет, я все так же стремился бить врага, устраивать диверсии и защищать Родину. Но в тот момент мне очень захотелось развернуться и бежать обратно, в лагерь. Мне стало так страшно, что я не справлюсь. Одно дело, когда тебя контролирует кто-то из товарищей. А другое сам. Вдруг заблужусь.

Вдруг забуду что-то подключить. Вдруг опоздаю. Кажется, я никогда раньше не сомневался в себе так сильно, как в то утро.

Сколько сраму-то будет. Я представлял себе, как будет скалиться Гришка, узнав о моем провале, и начнет строчить свои писульки “куда следует”. Как расстроится и пожурит командир – а его доверие ох как не хотелось потерять. Как Семеныч подыщет подходящую историю в закромах своей почти вековой памяти и попытается успокоить. Как ребята будут насмехаться и ехидничать, называя Ванькой-партизаном. Но страшнее всего было представить разочарование в прекрасных глазах Валюши.

И все же, полный сомнений и внутренней борьбы, я продолжал свой путь. А лежал он через леса, поля, среди деревень. Тогда в редкой деревне не было немецких расположений. И то только если деревни находились настолько близко, что немцам достаточно было обосноваться в одной из них, чтобы контролировать все в округе.

Двигаться приходилось довольно медленно, чтобы не напороться на врага. И если в лесу деревья становились моими верными союзниками, то по полям приходилось ползти. В этот раз судьба оказалась ко мне благосклонна. Я издали увидел лишь один немецкий конвой, выезжавший из деревни, и вовремя затаился на опушке леса.

Ближе к вечеру я успешно добрался до железки.

Осталось самое главное – установить мину и подорвать ее.

С установкой проблем не возникло. А чтобы подорвать, нужно было изо всех сил дернуть за веревку, приделанную к мине. Я ухватился за ее свободный край и залег в лозняке метрах в тридцати от рельс.

Место было выбрано неспроста. Оно находилось в ложбине у пригорка. Ведь когда поезд катится вниз, остановить его невозможно, даже если немцы увидят опасность. Это увеличивало шансы успешного исхода операции. Любой ценой. Главное, чтобы до прибытия поезда мимо не прошел немецкий патруль и не наткнулся на меня.

Время ползло. Сложно было понять, 10 минут прошло или несколько часов. Мое сердце то отчаянно колотилось, то успокаивалось в предвкушении командирской похвалы за успешно выполненное задание.

От длительного бездействия мысли начали путаться, а глаза слипаться. Видимо, иногда я проваливался в тревожную дрему, где нежная рука мамы, взъерошив мне волосы и погладив по щеке, вдруг сменялась строгим взглядом и резким голосом командира отряда. Затем возникали острые глаза особиста Гришки, он что-то говорил-говорил-говорил, а его пятно на щеке так и притягивало взгляд. А вот борода одноногого Сашки отплясывала в беззвучном смехе, растворялась в воздухе и сменялась образом Валюши с ее очаровательными конопушками…

Вдруг видения пропали, и я подскочил!

Сгущались сумерки. Я явно ощутил, как земля задрожала.

Вот оно!

Сердце то замирало, прихватывая с собой дыхание, то скакало в груди, как кузнечик. Поезд вот-вот покажется на пригорке. Стучало уже везде: в висках, в груди, кажется, даже в пятках. В глазах яркие вспышки боролись с темнотой.

«Нужно успокоиться и взять себя в руки. Я смогу!» – нечеловеческим усилием воли я заставил свое сердцебиение уняться.

Вот он!

100 метров.

60.

30.

Нужно, чтобы мина была аккурат посередине тягача. Так вред для поезда будет максимальный.

Грохот колес поравнялся со мной, еще несколько секунд…

Я зажмурился и дернул за веревку изо всех сил.

Тишина…

Я открыл глаза и увидел, что веревка порвалась посередине. Поезд продолжал мчаться. На долю секунды я растерялся. Затем выскочил из своего убежища. Ухватился за обрывок веревки и дернул, что есть мочи.

Страшный грохот рубанул по ушам. Ударная волна подхватила меня и отбросила на что-то твердое. Сверху посыпался град. Наверно, я даже отключился.

Придя в себя, я понял, что что-то продолжает сыпаться сверху.

Зерно?

Откуда-то доносились крики. На немецком. Дышать становилось все тяжелее. Я попробовал пошевелиться. Вроде живой… Только в голове гром, скрежет и немецкая речь, а в глазах туман.

И груз сверху все тяжелее.

Я попробовал – семечки.

Я подорвал вагон с семечками, которые продолжали сыпаться и заваливать меня. Выбираться нельзя – немецкий говор совсем рядом. Сразу убьют. Мысли расползались, как скользкие улитки. Казалось, что невозможно собрать их в кучу, чтобы придумать хоть какой-то план отхода.

Нужно подползти к краю кучи, туда, где лозняк, чтобы не раздавило весом семечек и было, чем дышать.

Превозмогая жгучую головную боль, я кое-как переместился ближе к краю уже приличной горы семечек. Я высвободил голову. Теперь появилась возможность нормально дышать. А лозовый куст укрыл голову от врага. Слой же семечек, хоть и практически полностью накрывал меня, но с краю был уже не таким тяжелым.

Паника потихоньку уступила место здравому смыслу. Если немцы меня не обнаружат, то есть шанс выбраться из этой передряги живым. Главное – дождаться полной темноты и не выдать свое присутствие.

Я лежал, не шелохнувшись. Но внутри все бурлило.

Получилось!

Я сделал это!

Сам!

Один!

Я уже представлял, как стою перед командиром и докладываю об успешно проведенной операции. А тот меня хвалит и даже, глядишь, орден на грудь крепит.

Первый!

Мой.

Собственный орден.

Я теперь настоящий диверсант!

А рядом стоит Гришка-особист и завидует. Где ему такой получить? Он ведь все время в штабе сидит, бумажки строчит да хорошим людям жизнь портит.

А какими глазами на меня Валюша смотреть будет! Я теперь не просто Ванька-партизан, я теперь для всех девчат завидный жених – настоящий диверсант. Герой.

В своих мечтах я, кажется, дошел до Москвы и поздравлений от самого товарища Сталина. Лично.

Как вдруг немецкая речь подошла совсем близко. Два фрица громко что-то обсуждали практически надо мной. Я, кажется, даже перестал дышать.

Вдруг послышались детские голоса – видимо, ребятишки из близлежащих деревень прибежали на разведку: так сильно громыхнуло.

Немцы пошли к ним.

Меня вдруг начало клонить в сон. «Главное, не отключиться, чтобы случайно себя не выдать». Я стал вспоминать школьные задачки по математике и решать их в уме, пересказывал себе истории, которые по вечерам у костра рассказывал Семеныч. Лишь бы не уснуть.

Немцы сновали вокруг. Что-то чинили. О чем-то спорили.

Сколько времени прошло, я не знал. Однако возня вокруг раскуроченного вагона прекратилась.

Я решил, что пора выбираться.

Очень медленно, с замиранием сердца, останавливаясь при каждом шорохе, я начал вылезать из-под семечек. Вот уже рука снаружи. Вторая. Спина. Потихоньку. Ползком, по траве, по лозняку я подобрался к самому лесу. Под покровом ночи меня не было видно.

Вот они – спасительные сосны! Вот она – жизнь! Я вдыхал свежий ночной воздух полной грудью. Как в первый раз, слышал звонкое пение птиц. И жил! Жил каждой клеточкой своего тела! Жил, как никогда раньше. А в памяти образ мамы и ее теплых и нежных рук сменялся прекрасными глазами Валюши и довольным лицом командира…

Я успешно выполнил свое первое настоящее задание!..

…И кто бы мог подумать, что через много десятков лет о подвиге, совершенном Ваней, напишут в газете, которую будет читать его сын, увидят внуки, расскажут правнукам. И потомки будут гордиться этим простым и смелым юношей, прошедшим всю войну и совершившим еще немало подвигов.

Валенки

Здравствуй, дорогой дневник. Две недели ничего не писала. В землянке, где мы оказались всей деревней, даже думать было душно и тесно, не то, что писать.

Землянка – наш старый колхозный хлев, тот, что в форме длинного склепа. Где до войны коров держали. Коров давно уже не осталось. Теперь там живем мы, когда приходят немцы и занимают наши дома.

В деревню пришел новый немецкий отряд. Полицаем деда Архипа, единственного оставшегося мужика, назначили. Да какой с него полицай!? Худой и сгорбленный старик с длинной седой бородой да дрожащими руками.

Девки снова обноски надели да лица сажей намазали, чтобы немец не приставал.

Отряд небольшой – человек 30–40. Всех деревенских сразу из изб попросили.

Даром, собрать вещи хоть дали – зима-таки, в домашнем платье не походишь.

И мы с мамкой собираться стали – одежду да немного еды в узлы.

Я из запечка валенки свои достала, надела их, тулуп, взяла узел с одеждой и двинулась к двери вслед за мамой. А один из немцев как вскрикнет:

– Halt!!!

И винтовку на меня наставил.

Я обомлела, узел выпустила, руки подняла.

Он снова что-то вскрикнул, насупил брови и указал дулом на мои валенки.

Я не могла пошевелиться.

Он снова что-то вскрикнул, взвел курок и указал на валенки.

Это был молодой парень, очень высокий, плечистый. В мирное время мы с девчатами назвали бы его красавцем. Но что-то с ним было не так. Может слишком крупный подбородок? Или чересчур высокий лоб? Но, скорее всего, его стальные серые глаза, которые смотрели на тебя, но будто не видели. Будто тебя не было. И дуло винтовки уставилось в стену.

Я дрожащими руками сняла валенки. Ни на секунду не возникало сомнений, что немец выстрелит.

Дуло указало на дверь, в проеме которой стояла мама. Мы, как можно скорее, вышли из комнаты. Я лишь успела обуть стоявшие в сенях прохудившиеся галоши и выбежала из дома. На улице мы присоединились к процессии соседей, движущейся в сторону землянки.

В галошах было жуть как холодно. Я забилась в уголок землянки и присела на ноги, чтобы отогреть их.

Где-то через час приковылял дед Архип.

– Хер офицер, эээээ, вызывает всех к церкви. Говорить будут. Давайте, девчата, эээээ, не супрутивляйтесь. Этот, кажись, спокойный, эээээ, поди, не станет лютовать, – пропел скрипучим голосом дед.

И мы пошли. На площадке перед церковью все сбились в одну бесформенную кучу. Глаза опустили и сжались – будто хотели стать невидимыми. И хотели ведь. Каждый раз, когда очередной офицер желал “знакомиться” с местными жителями и вызывал всех к церкви, кого-то обязательно расстреливали.

– Здравствуй, народ! – в центр площадки вышел довольно молодой офицер, статный, с приятным голосом. Он с интересом рассматривал толпу, пытаясь заглянуть в спрятанные от греха подальше глаза.

Обычно немцы с нами не церемонились – прикрикнут пару раз, что за любую оплошность расстрел и – марш в землянку. А этот будто даже извинялся:

– Мы прищель не убиват. Мы толко жить тут сколко неделя и уйти. Вы – друг. Мы – друг. Вы плохой делаль – мы наказаль. Вы не трогаль золдатэн, золдатэн вас не трогаль. Деревня – мир.

На моей памяти это был первый офицер, который не угрожал, а предлагал мирное существование.

“Но как же замерзли ноги…”

Я переминалась с одной окоченевшей ноги на другую – почти не чувствуя их.

А офицер продолжал что-то лопотать на своем ломаном русском…

– Езли золдатен делать плехо житель, житель идти ко мне. Я решаль. Вопросы?

Мои ноги замерзли так, что переминаться с одной на другую стало больно.

“Ах, идти к тебе!” – подумала я и то ли от холода, то ли от отчаяния сделала шаг вперед. Штук 10 винтовок тут же обратили свои взгляды на меня.

Я замерла. Руки вспотели несмотря на сильный мороз. Язык будто онемел от страха. Я тщетно пыталась открыть рот и не могла. В голове колотилась лишь одна мысль: “Это конец!” А глаза вцепились в глаза офицера, стоявшего всего в трех шагах от меня. И, Господи, как же захотелось жить!

Офицер подошел поближе и внимательно посмотрел на меня. Затем протянул руку, коснулся моего плеча, слегка улыбнулся и мягким голосом сказал:

– Фройлен говорит, я помогат.

И в этот миг я, наверно, впервые за всю войну почувствовала себя спокойно рядом с немцем. Ко мне вернулась способность двигаться и говорить:

– Гер офицер, как мы можем жить мирно, если ваши солдаты грабят нас? – я не узнала свой голос. Он был каким-то высоким, готовым лопнуть в любой момент, как натянутая струна. Думаю, каждый присутствовавший услышал. Нет. Всем телом ощутил возникшую тишину. Меня снова будто парализовало. Я зажмурилась.

– Мой золдатэн грабить? Кто?

Назад пути не было. Я осмотрелась – укравшего мои валенки не было.

– Его тут нет, – я посмотрела прямо в глаза офицеру. Я так сильно устала от постоянного страха, лишений и неизвестности, что просто перестала их ощущать. Я готова была бросить вызов всему – войне, людям, жизни…

Офицер подозвал одного из своих, что-то тихо ему сказал, и тот убежал.

– Что у вас украль?

– Валенки.

– Ест хорошо. Ждать золдатэн. – Офицер очень внимательно разглядывал мое измазанное сажей лицо, даже бросил взгляд на замерзшие без валенок ноги. Отвернулся и стал ходить взад-вперед по маленькой площадке.

Через 5 минут все немцы стояли ровным строем перед офицером.

– Кто украль? – обратился он ко мне.

Я стала одного за другим рассматривать солдат, пока не зацепилась за стальной, не видящий меня взгляд.

– Этот, – указала я на него.

– Ты уверень?

– Да!

Офицер по-немецки подозвал к себе моего обидчика. Пару минут что-то говорил ему на повышенных тонах. Солдат несколько раз дерзко что-то ответил, за что получил смачную пощечину. Ее звук даже несколько секунд перекатывался среди снежных сугробов на фоне абсолютного молчания толпы перепуганных и удивленных людей.

Офицер что-то сказал, и двое солдат увели немца. А двое других уже через несколько минут принесли мои валенки.

– Это твой валенки?

– Да… Спасибо.

– Народ! Больше не волновать. Золдатэн – не грабить. Иди домой.

Съежившаяся толпа зашевелилась и в молчании потекла в сторону общей землянки.

А я только теперь, держа в руках валенки, поняла, насколько опасным был мой поступок. Любой другой офицер просто расстрелял бы меня. Не раздумывая. А этот наказал своего.

Я впервые поняла, что некоторым врагам не чужда человечность.

И как же приятно было осознавать это, опуская ледяные ноги в любимые теплые валенки.

Расстрел

– Мама! Мама! Мааамочкаааа!!! – я, восьмилетняя девчонка, босиком бежала по леденящему стопы снегу. Легкое платьице развевалось на колючем февральском ветру. Слезы почти сразу застывали на немеющих от мороза щеках. Я бежала за немецким конвоем, уводящим мою маму в никуда.

Зима 44-го выдалась лютой: мороз -25, сугробы, сильный ветер. По вечерам мама укладывала спать моих младших братьев и сестер. А затем садилась при лучине у окошка и штопала прохудившуюся одежду. Я часто украдкой следила за ней с теплой печи. А иногда спускалась, садилась у ее ног и внимательно наблюдала за каждым движением умелых рук. Иногда помогала.

Очень я любила эти наши посиделки. Печка мерно потрескивала догорающими дровами. От нее по хате расползалось обволакивающее, согревающее и успокаивающее тепло. За окном бушевала вьюга, а тут было так тихо, так хорошо, так мирно… Казалось, что нет никакой войны. Что все это нам приснилось. Отблески лучины играли на мамином лице, склонившемся над работой.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Песня «В землянке», музыка К. Листова, стихи А.Суркова.

Вернуться