Вальтер Литвин
Да запылают костры!

Пролог

Даль обернулась тёмно-серой вуалью дождя, тщетно пытаясь скрыть происходящее безумие. Полупрозрачные струи с каждым ударом сердца становились плотнее, пока наконец не слились в единую завесу. Но даже сквозь неё проступали картины приближавшегося кошмара… Грозовые цепи, неистово бьющие по древним кедрам и вершинам белокаменных башен. Дома и дворцы, рушащиеся от каждого содрогания земной тверди. И люди. Хрупкие фигурки, тщетно пытающиеся найти спасение от непогоды и неизбежно гибнущие от падающих камней или унесённые обезумевшими потоками рек.

Конец света, неоднократно предрекаемый юродивыми и уличными шарлатанами, наступил, когда его ждали меньше всего. Наступил, чтобы собрать жатву из миллионов душ.

Над потемневшей от скорби равниной раскатился хор безысходности.

Молодые чародеи самоотверженно встречали буйство природы; сверкающие волны их магических Абстракций расходились вокруг, сдерживая тряску и одаривая людей короткими моментами надежды. Цари и светлейшие князья на своих колесницах мчались прочь, но на пути их ждала гибель. Маги-дозорные стояли на вершинах башен и трубили в рога, снова и снова, направляя учеников, пока не оглохли от громовых раскатов.

Шаррукин Куова, верховный маг Круга и хранитель Киэнги, отвернулся от дождя, и его охватило отчаяние, ибо происходило то, чего он изо всех сил старался не допустить. Вот-вот цивилизация людей падёт. Сколько раз он предупреждал о последствиях?

От запаха соли и железа закружилась голова.

«Будь ты проклят… Ты погубил нас всех».

Куова стоял на верхней площадке башни Круга, с его губ рвались слова призыва. Огненноволосые старшие маги окружили его, не переставая дрожащими голосами выкрикивать защитные напевы. Благодарно кивнув, Куова обратился к Паутине Душ. Он попытался пробиться к другим хранителям, но все связи оказались разорваны. Кроме одной. Он сосредоточился на тонкой нити – и вскоре перед ним проявились знакомые очертания, а затем оформились в чёткий образ.

Чёрные глаза Атиметли, хранителя Халаппы, обычно тёплые и спокойные, смотрели с ужасом.

– Атиметли! – воскликнул Куова. – Хвала Солнцу, ты жив!

– Куова, – выдохнул беловолосый маг. – Неужели боги решили наказать нас?

Верховный маг горько улыбнулся и покачал головой.

– Не боги. Алчный Каренасс предал Круг, а вместе с ним и всё человечество.

– Ты предупреждал нас о его вероломстве, – прошептал Атиметли.

– Да. Да, но царям Эрдины не было до этого никакого дела. Они прельстились его сладкими обещаниями всемогущества, поверили, что тёмная магия земных недр сильнее магии небесных сфер. И вот эта сила теперь на воле.

– Что мы можем сделать?

Бросив взгляд на друга, Куова вдруг ощутил болезненный порыв сострадания. В гладко выбритом лице хранителя Халаппы удивительным образом сочетались грубость и правильность. Идеальный изгиб бровей, идеально очерченные скулы и, словно в насмешку над всем этим, крупный орлиный нос. Но контраст между тёмной бронзоватой кожей и белыми прядями волос, выбивающихся из-под роскошного тюрбана, притягивал внимание гораздо сильнее. Как и его голос: мягкий, бархатистый, но в то же время страстный даже в таких тяжёлых обстоятельствах.

«И как же прекрасна твоя беззаветная искренность. С ней ты мог бы вести за собой тысячи. Сотни тысяч!»

– Не мы, Атиметли. Я. Это моя вина, что предупреждениям Круга никто не внял. Мне эту вину и искупать.

– Нет… – едва слышно произнёс Атиметли.

– Прости меня, мой друг, но это всё, что нам остаётся. Сил моих и братьев хватит, чтобы запечатать разрывы, но не думаю, что кто-то из нас переживёт ритуал. Когда всё закончится, миру будет нужен новый проводник. Им станешь ты, Атиметли. Это будет твоя ноша.

– Позволь мне, Куова! Позволь я запечатаю мир. Если мне придётся пожертвовать своей жизнью…

– Я уже решил. Никто более тебя не любит человечество, поэтому именно ты должен стать новым верховным магом. Ты поведёшь людей к свету, когда рок минет нас.

– Разве я… достоин?

– Пообещай мне, – продолжил Куова, сделав вид, что не заметил неуверенности в словах старого друга, – что ты возродишь нашу великую цивилизацию. Так, что злодеяния Каренасса останутся в памяти лишь как дурной сон.

– Я обещаю. – Несмотря на выступившие слёзы, Атиметли улыбнулся. – Мой друг, мой господин.

– Как бы я хотел, чтобы до этого не дошло!

Улыбка сползла с лица хранителя Халаппы. Округлившимися от недоумения глазами он посмотрел на Куову.

– Видят боги, я совершил много ошибок. Если бы много лет назад я не позволил своей гордыне взять верх, если бы я уступил место верховного мага тебе, ничего этого сейчас не произошло. Я могу лишь надеяться, что через много лет люди простят меня, глупца.

– Не говори так. За долгие годы не было магистра мудрее и великодушнее тебя.

– Воистину, у тебя доброе сердце, Атиметли. Ах, если бы только у меня был второй шанс… я бы всё сделал по-другому.

Атиметли приоткрыл рот, но тут же закрыл и решительно кивнул.

– Я не подведу тебя.

Куова протянул руку, чтобы похлопать друга по плечу, но пальцы прошли словно сквозь дым. Тёмные глаза Атиметли побледнели, а вмести с ними во мраке начали таять его лицо и тело. Связь прервалась.

– Братья! – прокричал он, обращаясь к собравшимся вокруг дрожащим от потоков силы магам. – Час настал!

Шаррукин Куова, хранитель Киэнги, вновь обратил свой взор на город и раскинувшуюся за ним равнину. Теперь он видел это во всей красе. Ужас, обретший форму.

Люди бесновались. Расталкивая друг друга, они бросались под возведённые магами барьеры и вопили как дети. На горизонте возник смерч. Чудовищный вихрь необузданной чёрной энергии с льдисто-синими вспышками рвал небеса, обнажая пустоту за серым полотном туч. Он с оглушительным треском продвигался вперёд, оставляя после себя глубокие раны в земле, из которых фонтанами вырывалась пылающая кровь.

«Жив ли ты ещё? Видишь ли ты, какую силу освободил?»

Всё утонуло во мраке и грохоте, но до уха Куовы донеслись пронзительные рыдания и сдавленный голос.

– Я вижу смерть! – завопил старший маг.

Куова, раскрыв рот, повернулся. Маг сидел на коленях, худые пальцы крепко стискивали растрепавшуюся бороду.

– Амнану… – попытался позвать его Куова.

Колдовской вихрь медленно растягивался по всему горизонту. Он казался столь огромным, что рядом с ним даже горы Эзилкаша казались всего лишь крупными холмами.

– Посмотри! Неужели ты не видишь?!

Безумные глаза, опухшие и покрасневшие, настойчиво смотрели на него, словно требуя безоговорочной веры.

– Амнану! – закричал Куова, перекрывая кошмарный гул. – Приди в себя! Нам нужна твоя сила!

«Иначе не выживет никто…»

Другие маги Круга, не обращая внимания на обезумевшего брата, продолжали петь сдерживающие заклинания. Порывы ветра вокруг башни усилились. Они принесли с собой песок, который безжалостно бил в лицо и царапал кожу. Украшенные золотым шитьём одежды едва не рвались.

Но песнь продолжалась.

– Всё повторяется!

– Во имя святого Солнца, Амнану! Замолчи!

«Прости меня, брат…»

Лицо старшего мага нахмурилось, когда Куова положил руку ему на лоб. Рыжие косы опали на плечи, пальцы соскользнули и коснулись каменных плит. Толстые губы пропустили удивлённый вздох, и в следующий миг Амнану замертво свалился набок, рассыпавшись прахом.

Кисти рук хранителя Киэнги разгорелись от пришедшей извне силы. Он оглянулся по сторонам, заметил согласие и готовность на лицах людей. Исчез и его собственный страх. Куова ощутил невероятное облегчение и, словно всплывающий из-под воды пузырь, взмыл вверх. Братья последовали за ним.

Час настал… Настал!

Небо излило последние слёзы, и теперь отовсюду поднимались столбы дыма. Далеко внизу бушевал огонь. Куова обменялся взглядами со старшими магами Круга, убедившись, что каждый знает, что делать.

Вспышка. Из восьми пар сложенных рук вырвались белые лучи, разбрасывающие вокруг себя золотые искры, и вонзились глубоко в плоть убийственного вихря.

От столкновения брызнули ввысь алые и фиолетовые магические всполохи. Поток ответной волны накрыл Куову. Невидимый таран разнёс его защиту на осколки и едва не свалил на землю, однако он устоял. Римушу повезло меньше: на мгновение он вспыхнул с яркостью солнца, а затем осыпался золой.

Куова напел себе новый щит, хотя и не ожидал от него многого. Хватит ли его собственных сил, чтобы закончить начатое?

Паря среди дыма и искр, Куова приближался к чёрному смерчу. Он знал, что по всему миру таких возникло несколько, но этот был сердцем – алчным, жестоким и в то же время уязвимым.

Несмотря на усилившийся привкус крови во рту и болезненно колющее горло, Куова повысил голос, выпевая самые мощные Абстракции. Он хранитель Киэнги, Первой цивилизации. Он Шаррукин Куова, верховный маг Круга и наследник древнего рода. Он не позволит миру погибнуть из-за жадности какого-то колдуна-недоучки.

– Ко мне, братья!

Волны жара окутали его, и он прижал к лицу изодранный рукав. Невесть откуда в голове возникла мысль, что потом неплохо было бы искупаться. Смыть с себя произошедшее безумие.

Яркие лучи слегка изогнутыми дугами вновь вонзились в чёрную ревущую стену, и та раскололась на несколько стройных колонн. Куова продолжал бить без перерыва. Прямо под него ногами выкипело небольшое озеро. Белые потоки подобно косам с ужасным треском прорезали колдовские вихри, а Куова пел громче и яростнее, пока не увидел последний оставшийся смерч. Ещё несколько магов погибли, а сам Куова стоял в небе на струях дыма и тяжело дышал. По лицу стекали кровь и пот.

Из-под земли начали вырываться пламенеющие синим столбы – последние судороги нечестивой энергии. Один из столбов зацепил его защиту, полностью разрушив её. Перед глазами возникли призрачные трещины.

Оставшиеся в живых маги Круга извергали энергии, наполняющие мир почти невыносимым звоном. Куова начал готовить завершающее заклинание, достаточно мощное, чтобы запечатать мир. Он вознёсся ещё выше в небо.

Всё вокруг превратилось в пульсирующую разноцветную сферу, растущую вокруг израненных золотистых рук. Сфера разрослась, она уже могла бы накрыть огромный город, но этого было всё ещё недостаточно.

Так тяжело… Где его братья? Нигсумму? Луга?

Из последних сил хранитель Киэнги прохрипел куплет. Сквозь тело просочились ослепительные струи магии, и Куове показалось, что часть пальцев на его ногах стала пылью. По лбу скользнул свет. Верховного мага, словно куклу, швырнуло в сторону.

Морозный кокон охватил его тело, а в следующий миг оно упало вниз, на руины города.

Глава I

Тонкий, словно звучащий из тростинки, свист ветра, прервавший убаюкивающий гул незримых волн. Давящая боль – будто виски стиснули ладони мстительного божества. Тело – невесомое, как в пустоте. Мысли перепутаны.

– Всё повторяется!

Ужас, поднявшийся из глубин. Голос прозвучал настолько близко, что, казалось, не ворвался извне, а долгое время выжидал внутри.

Сны возвращались.

Дремавшее сознание начало расшатываться от прилива образов: бесчисленные города, речи, пылающие от праведного гнева, и легенды о том, что было прежде. Серые когорты, марширующие по выжженным чёрным равнинам. Ползущие впереди них железные чудовища, гневно ворочающие плоскими головами и изрыгающие пламя из длинных носов. Закоченевшие руки, стискивающие полые посохи. Раскиданные в длинных глубоких ямах мёртвые тела.

А над всем этим – глаза, серые, точно металл, на покрытом ожогами и щетиной бледном лице. И гулкий голос:

– An Domhain bydd bodha.  – В отражении зрачков сверкнуло пламя. – O flaen an Naisunn is mho.

Куова очнулся, задыхаясь и глотая пыльный воздух, силясь найти точку разумного в мыслях. Он медленно, не веря в само своё существование, попытался покрутить шеей, согнуть-разогнуть пальцы. Тело нехотя поддалось. Приоткрыл глаза, но не увидел ничего, кроме влажных камней под собой и бледного света от грибов на стенах. Затем он почувствовал дуновение слабое подземного ветра.

Куда подевались его братья? В следующий миг перед глазами восстала картина вспыхнувшего огнём мага, и Куова тихо застонал. Вновь почувствовав себя слабым и невесомым, он, будто крючьями, вцепился пальцами в острые камни.

На его лицо капала вода – тёплая, хотя в воздухе явно ощущалась прохлада. Он, едва справляясь с собой, устроился поудобнее, чтобы капли омывали не только сухой лоб, но и саднящие губы. На вкус вода оказалась чуть сладковатой. Куова подумал мире, который останется, когда он наконец снова уснёт.

«Нет! Не время! Я должен видеть…»

Куова кое-как поднялся, совершенно обессиленный, и тут же врезался боком в каменный стол, но не упал. Переведя дух и проморгавшись, чтобы глаза привыкли к темноте, он обогнул стол, добрался до прохода и пошатнулся, едва не споткнувшись о выступающую ступеньку. Прислонившись лбом к холодной стене, он увидел выцветшие рисунки и покрытые пылью хвалебные надписи. Заметил опрокинутые на пол жаровни. Затем разглядел кости под полуистлевшими красноватыми тканями. Когда-то здесь был небольшой дворец…

Куова отвернулся и, держась руками за стены, поплёлся по коридору. Не зная, куда идти, он направился просто вперёд.

Выживший верховный маг и хранитель Киэнги брёл через развалины. Спотыкаясь, он поднялся по грудам обломков и в который раз поражённо огляделся. Насколько велика сила, разрушившая всё вокруг? Выжил ли кто-нибудь? Он наделся, что окажется не единственным, кто осмелился выбраться на поверхность.

***

Запечатанная неизвестно как давно каменная дверь содрогнулась от ударившего в неё потока силы. Два мгновения спустя она пошла трещинами и развалилась на обломки. Буквально вытолкнув себя наружу, Шаррукин Куова рухнул на четвереньки и зажмурился от яркого дневного света. Он насчитал не менее сотни ударов сердца, прежде чем смог увидеть свои исхудавшие пальцы, впившиеся в мелкую желтоватую траву.

За спиной возвышались руины дворца, но некогда величественные и яркие стены потускнели, поросли мхом. Подпираемые с разных сторон кривыми деревьями, они казались древними, словно с момента разрушения прошло не одно столетие.

«Что же произошло? Осталась ли ещё хоть одна душа на этой земле? Сила?»

В лицо подул прохладный ветер, но он ощущался пресным, будто тщательно очищенным от магии. Земля тоже не подавала признаков наполненности. Куова вытянул левую руку к солнцу, однако и этот зов остался без ответа. Бледно-оранжевый шар висел в небе, укрытый прозрачной мерцающей плёнкой, и, казалось, был безразличен ко всему, что происходило на земле. Мир оказался запечатан с обеих сторон. Такова цена спасения.

«Солнце оставило меня. Теперь я один».

Куова встал на ноги и нетвёрдой походкой направился прочь от дворца. Неживой ветер тщился ободрить его сладковатым ароматом степных цветов и коммифоры.

К вечеру Куова достиг того места, где расположились загородные жилища. За рядами беспорядочно построенных низкорослых каменных домов возвышался город, что некогда был известен ему под названием Алулим. Что удивительно, город не выглядел разрушенным, но Куова не узнавал ни одной постройки – серые и вытянутые, они не походили ни на что из виденного раньше. Сколько же времени прошло с момента его падения, что всё так изменилось?

«И всё-таки это мой Алулим. Я чувствую это».

Он прошёл мимо покосившихся домов и ступил на гладкую тёмно-серую дорогу. Сплошной камень.

Он шагал по широким проходам, под узкими окнами, за некоторыми из которых горели яркие, как маленькие солнца, огни. Он спотыкался, засмотревшись на очередное чарующее свечение, и спешил проникнуть в глубины странного города.

Улицы здесь лишь отдалённо напоминали знакомый Алулим, и от этого Куове было не по себе. Он остановился, прислонившись спиной к стене, пытаясь обуздать тревогу – и тогда увидел первых людей. Коротко подстриженные, будто рабы, и в странных облегающих одеяниях, они беззаботно прошествовали в нескольких шагах от мага, громко переговариваясь. Но Куова не мог разобрать ни слова…

«Это ведь всё ещё народ Киэнги. Как время могло настолько изменить их?»

Глубоко погрузившись в размышления, Куова свернул под арку между двумя домами и уселся на деревянную скамью. Усталый разум тут же потонул в дрёме.

Когда Куова пробудился, наступил день; высоко в небе вновь светило безразличное солнце. Людей стало больше, они шли по своим делам, с опаской поглядывая на одинокого человека в изношенной бирюзовой мантии. Только одна рыжеволосая девочка подбежала совсем близко, вложила что-то небольшое в его ладонь и моментально упорхнула прочь. Маленькая монета. До Куовы вдруг дошло, как он, должно быть, выглядит после долгого путешествия, и он коротко, но громко рассмеялся, приковав к себе ещё больше недоумённых взглядов.

Происходящее вокруг Куовы здесь и сейчас стало даже большей загадкой, чем увиденный образ человека с серыми глазами. Сидя на скамье, он пытался строить догадки и предположения, вспоминал старых врагов и знакомых, царей и тиранов из прошлого. Однако незнакомец по-прежнему оставался незнакомцем. По внешности и грубому отрывистому наречию можно было предположить, что он происходил из Эрдины. Вот и всё знание. А стоило Куове вернуться на улицы Алулима, как мир захлестнул его с новой силой, вырвал из мыслей. Он не мог заставить себя пошевелиться, а события проносились мимо, подобно степному ветру. Куова решил, что он сходит с ума, ведь окружение казалось совершенно чуждым и в то же время таким родным: и неумелые рисунки крылатых ирбисов на стенах, и молодой человек с золотистой кожей, глядящий на небо, словно возносил хвалу Солнцу; и доносившиеся издалека звуки базара, которые ни с чем не спутать.

Но вот за спиной раздался протяжный утробный рёв – и Куова отскочил в сторону, налетев на возмущённого прохожего. По дороге прогрохотала чёрная колесница, но без вола или коня, а движимая некой неведомой силой. Никто вокруг не придавал этому значения, а Куова потратил остаток дня, наблюдая за чудными и рычащими повозками, но так и не сумел разгадать их секрет. Эти творения поразили его до глубины души.

Утром следующего дня Куова проснулся от трескучего голоса над головой. Он резко поднялся и принялся тревожно озираться по сторонам, однако поблизости не было никого, хотя голос продолжал звучать. Неужто продолжение снов о неизведанном? Куова поднял глаза – и увидел на вершине невысокого столба два металлических цветка и осознал, что голос принадлежит им. Но разве возможно вдохнуть жизнь в то, что никогда не было живым? Их речь не отличалась от речи горожан – такой же таинственной и непонятной, хотя отдельные слова и конструкции казались знакомыми, что лишь запутывало сильнее. Вдруг голос умолк, а вместо него сквозь незримые рты зазвучала музыка. Время от времени одна мелодия сменяла другую, и это оказалось настолько чарующим явлением, что солнце вошло в зенит, когда Куова наконец продолжил свой путь.

Тем же вечером Куова присел на камень в саду, разбитом прямо посреди улицы, и стал наблюдать, как гонятся друг за другом стрелки на белом циферблате. Он сразу понял, что это часы, но – удивительно! – они не нуждались в солнечном свете. Стрелки показывали далеко за полночь, когда сну удалось оторвать его от этого завораживающего зрелища.

Новый день принёс с собой прорывающееся из недр разума отчаяние. Тело послушно выполняло любой каприз своего хозяина, но ощущалось при этом чужеродным, точно неудобные одежды. В тяжёлые минуты Куова попросту отдавал себя людскому потоку и, подобно выброшенной в реку дощечке, плыл по шумным улицам, не думая ни о чём и не глядя по сторонам. И лишь в редкие моменты он выныривал в охряных садах или узких проходах, чтобы, закрыв лицо руками, будто молитву повторять одну-единственную фразу: «Всё повторяется… Я вижу, всё повторяется».

Он бесцельно брёл по улицам Алулима. Его отчаяние перетекало в безумную апатию. В конце концов он перестал замечать прохожих; он сталкивался с ними, не обращая внимания на ответные толчки и гневную ругань. В поиске маленьких уличных фонтанов, из которых можно было напиться, потерял всякий смысл. Все потребности отошли на другой план, остались лишь тени города, воспоминания о прошлом и бегущие друг за другом часы.

«Зачем я здесь нужен?»

Когда солнце сползло до середины небосвода, он миновал несколько перекрёстков и садов и вышел на улицу, оживлённую и широкую, точно река. Здесь туда и обратно мчались десятки незапряжённых колесниц и огромных карет, от которых исходил плотный запах горьковатого масла. Куова вспомнил о себе и теперь пробирался между людьми с осторожностью, стараясь никого не задеть. Наконец он дошёл до конца улицы.

Впереди раскинулась площадь – таких огромных Куова никогда не видел прежде. Прямо посреди неё, окружённые мозаикой жёлто-красных гладких камней, вздымались останки величественной постройки. Не смея пошевелиться, Куова смотрел, как тонкие фигурки детей взбирались по высоким ступеням, сновали по древним террасам…

Белый зиккурат. Печальная и заброшенная обитель мудрейших жрецов Киэнги.

***

Полуразрушенный зиккурат казался древнее самой жизни. Верхние этажи обрушились под тяжестью лет, и наверняка ушлые дельцы и невежды при первой же возможности растащили плиты и кирпичи. Без цветущих на террасах садов и без храмовой площадки строение было подобно казнённому герою – раздетого, поверженного ниц и обезглавленного.

И всё равно один его вид вдохнул в Куову давно позабытое чувство. Коснувшись ладонью светло-серой стены, он вспомнил, как давным-давно, ещё будучи ребёнком, точно так же стоял перед зиккуратом.

Земля выскользнула из-под ног. Куова рухнул на колени и прижался лбом к стене. Занесённый оранжевым песком кирпич, казалось, безмолвно пел о дне, когда человечество стояло на пороге гибели. Римуш, Луга, старшие маги… быть может, их души навеки поселились в этом камне? Их и тысяч людей, которые не успели спастись. Словно древняя обитель стала памятником их жертве.

«Тебе тоже тут одиноко?»

Прогуливаясь по площади, Куова по-прежнему чувствовал на себе дыхание священных руин. Он осознал себя живым и подумал, что желает утолить свою жажду. Впервые за долгое время в голову пришла мысль, что можно попробовать что-нибудь купить в одном из шатров. За десять агоров, подаренных незнакомой девочкой, молчаливый торговец подал чашу с безупречно чистой пузырящейся водой. Куова маленькими глотками опустошил чашу и с любопытством отметил, что вода была сладкой и приятно щекотала горло.

«И вот, очередное чудо дивного города».

Он подглядывал за людьми, которые прохаживались рядом или отдыхали, развалившись на деревянных скамьях. В тихом углу заметил старика, умиротворённо сидевшего на земле с горящей свечой в руках.

«Это всё ещё народ Киэнги».

Куова почувствовал, как его дух воспрял, нашёл новый смысл. Встревоженное сердце объяла теплом надежда.

«Пусть мы говорим на разных языках. Но в нас течёт одна кровь».

К закату на столбах вокруг начали сами собой зажигаться огни. Куова огляделся по сторонам, задержал взгляд на молящемся старике, на веселящейся молодёжи. И решил узнать о людях побольше.

Он прошёл вдоль столбов и остановился возле скамьи, на которой устроились трое молодых людей и со страстью обсуждали лежавшую на коленях у одного из них связку роскошно переплетённых листов папируса. Куова поинтересовался содержанием записей. Ответом стали недоумённые взгляды. Сидевшая с краю девушка постучала указательным пальцем себе по лбу и что-то пробормотала. На удивление, одно из слов оказалось знакомым. «Бродяга».

Куова вздохнул. Без понимания языка и должного облачения у него не было ни малейшего шанса завести разговор. Вместе с ностальгией и грустной усмешкой в памяти всплыли картины, как он, Шаррукин Куова, встречает в мраморном зале колдунов из Эрдины, одетых в кожу и шкуры. Раньше всё было иначе.

Когда совсем стемнело, люди начали расходиться.

Неожиданно для себя Куова почувствовал болезненные спазмы в животе. Только сейчас он вспомнил, что с самого пробуждения в разрушенном дворце ничего не ел. Куова покинул площадь, свернул с главной улицы и начал петлять по узким проходам, пытаясь отстраниться от неприятного чувства, но голод продолжал терзать его тело.

Преображённый Алулим не смог свести его с ума, но станет ему могилой.

«Неужто боги решили так пошутить надо мной?»

Ноги отяжелели, но Куова продолжал идти. Многолетний опыт, мудрость и остатки магической силы потеряли всякое значение. В воздухе резко похолодало, звёзды в небе побледнели и расплылись. Куова свалился на землю, не дойдя всего пары шагов до маленького неказистого крыльца.

***

Когда он очнулся, то обнаружил, что лежит на мягком ложе и смотрит на серый потолок, покрытый тёмными пятнами. И он был не один.

– Гольяс, – медленно произнёс сидевший возле него мужчина и прижал правую руку к своей груди. – Урнунгаль Гольяс.

Человек, представившийся Гольясом, был не очень молод. Его худое лицо тут и там покрывали морщины, а когда-то ярко-рыжий цвет волосах значительно уступал седине. В ореховых глазах, однако, ещё жил огонёк, а рукам, казалось, никак не находилось покоя: они вечно что-то разминали, перебирали, хватали и в целом словно жили собственной жизнью. Сильнее необъяснимой беспокойности была, пожалуй, лишь общительность.

Овладеть новым языком оказалось проще, чем ожидал Куова: у него обнаружилось много общего с языком Киэнги. Так вскоре он узнал, что Урнунгаль Гольяс работает в городской библиотеке. Это не могло не вызвать удивления: несмотря на личный водопровод, прикрытые настоящими листами стекла окна, мягкие кровати и ряд приспособлений, несомненно, магического происхождения, жилище служителя храма знаний не выглядело роскошным. Двери и мебель могли развалиться в любую минуту. Вместо аромата благовоний в воздухе витал запах сырости. Также Куова выяснил, что жена библиотекаря оставила его четыре года назад, и тот в одиночку растил сына по имени Иона.

Лампа – так Гольяс называл висевшее под потолком маленькое солнце – заливало золотистым светом почти всю комнату, так что Куова мог в любое время погрузиться в чтение. Книги рассказали ему об истории края, разросшегося на месте древнего царства Киэнги и названного Кашадфаном, что означало «страна гор». Одно короткое писание было посвящено Спасителю – мифической личности, предотвративший конец света, который едва не свершился более полутора тысяч лет назад. Авторы, описывая житие Спасителя, создали такую запутанную историю из перемешанных друг другом фактов разных периодов и небылиц (одна, например, утверждала, якобы он упал на землю с Солнца), что Куова далеко не сразу сообразил, что таким образом пытались воссоздать его личность. На вопрос, как можно этому верить, сам Гольяс пожимал плечами и заявлял, что вера теперь служит интересам государства и мало кого интересует в чистом своём проявлении.

Раньше Гольясу приходилось разрываться между работой и воспитанием малолетнего сына, но с появлением Куовы всё изменилось. Куова проводил половину дня с Ионой и сумел быстро с ним подружиться: находить общий язык с детьми оказалось не в пример проще, чем с расчётливыми и амбициозными магократами. Порой достаточно было взглянуть на него, чтобы мгновенно понять, чего он хочет. Это весьма пригодилось, когда пришло время обучать Иону чтению, к чему у него обнаружился неподдельный интерес.

В качестве благодарности за приют Куова взял на себя и часть других повседневных забот. Он убирался в квартире (ещё одно странное слово, с которым оставалось лишь смириться), ухаживал за уличными растениями и через день занимался готовкой. Также ему пришлось серьёзно постараться, чтобы вспомнить плотническое ремесло, которому его учил отец едва ли не вечность назад. Жильё жреца знаний должно быть достойно своего хозяина, так сказал Куова, пресекая все возражения, которые могли последовать.

Гольяс старался не оставаться в стороне, но то и дело отвлекался. Что-то тревожило его. Лишь недели спустя выяснилось, что его донимали разбойники, с которыми наивный библиотекарь имел неосторожность сыграть в карты на деньги.

Порой Гольяс становился сам не свой – замыкался в себе и не обращал внимания ни на Куову, ни даже на сына. При стуке в дверь он бросал все дела и принимался судорожно искать место, где спрятаться. По утрам озирался на каждый шорох и даже несколько раз пытался неуклюже выбраться на улицу через окно. Иногда Гольяс возвращался из библиотеки бледный и взъерошенный, и тогда сразу становилось понятно, что лучше его не трогать. Он срывался на всех подряд, грубо обрывал любые попытки завязать разговор и отпускал язвительные замечания.

Наблюдая за этой нелепой игрой поведений, Куова узнал кое-что о пороках современного общества. Однако вскоре она ему наскучила. Очередным вечером он вышел на крыльцо вместо Гольяса, и у него состоялся непродолжительный разговор с непрошенными гостями. Его доводы были настолько убедительны, что те больше никогда не возвращались. Но особенно Гольяса удивило то, что для этого не пришлось прибегать к грубой силе.

***

Они сидели на кухне за столом, смастерённым Куовой, друг к другу лицом, держа в руках алюминиевые кружки с разбавленным пшеничным пивом. Горячая пища и алкоголь расслабили Гольяса, так что он не сдерживал себя в желании поболтать. Такое происходило в конце каждой недели: Иона укладывался в постель, а мужчины допоздна засиживались за беседой.

– Ты удивительный человек, Калех.

Так Куова называл себя в честь своего последнего слуги перед Гольясом и остальными, не будучи уверенным, стоит ли раскрывать о давнем прошлом то, что может показаться невероятным.

Он усмехнулся. Дожив до седин, Гольяс чудным образом не избавился от почти детской впечатлительности.

– За время нашего знакомства ты не раз повторял эту фразу, – заметил Куова.

– Когда я нашёл тебя, ты говорил на каком-то причудливом диалекте и опасливо косился на машины на улицах. Сегодня ты объясняешь Ионе грамматику и арифметику. И коль скоро меня уже целый месяц никто не тревожит, похоже, твой талант работы с деревом уступает лишь твоему таланту убеждать людей. Какие ещё секреты таятся в тебе?

Куова промедлил с ответом. Изменчивость настроения Гольяса временами ставила его в тупик. Перебрав с алкоголем, тот мог начать потешаться над его неведением, а в моменты фанатичного отчаяния едва не падал перед ним на колени и боготворил, не сдерживая эмоций. И тут в голову закралась мысль: «Ничто так не развлекает, как сказанная в шутку правда».

– Быть может, то, что я колдун из далёкой древности или переродившийся Спаситель?

Гольяс около секунды недоверчиво смотрел ему в глаза, а затем прыснул от смеха, зажав рот обеими ладонями, чтобы не шуметь. Куова засмеялся следом, чувствуя себя так, будто только что рассказал удачный анекдот. Успокоившись, библиотекарь дружески похлопал его по плечу, откинулся на спинку стула и протяжно отхлебнул из своей кружки.

– Я никогда не спрашивал, откуда ты пришёл. Ты был отшельником?

До недавних пор Куова старался избегать разговоров о своём происхождении, однако в копилке Гольяса собралось слишком много удивлений, чтобы он мог сдерживать нарастающее любопытство. Ничего не оставалось, кроме как скармливать ему тщательно отобранные зёрна истины.

– Не совсем. Но мой народ действительно жил уединённо, – признался Куова. – Мы почти не видели обычных людей.

– В горном кишлаке? – спросил Гольяс, свернув на тропу предположений. – Как вы выживали в такой изоляции?

– У нас было всё самое необходимое, хотя… Вряд ли можно сказать, что мы выжили.

– Что произошло?

– Катастрофа. В одночасье рухнул мой прежний мир, погибли все друзья, а я остался один.

Глаза Гольяса на миг округлились от ужаса.

– Ох, Калех, мне так жаль!

Куова наполовину наполнил свою кружку из кувшина, плеснул немного воды. За месяцы он научился разбавлять пиво так, чтобы оно сохраняло нотки вкуса и при этом не затуманивало разум.

«Разбавь трагедию скукой и безразличием – и она станет всего лишь ещё одним днём твоей жизни».

– Не стоит, – печально улыбнулся Куова. – Так или иначе, ещё долгое время я влачил существование в развалинах того, что когда-то звал домом.

– От одиночества и тоски можно сойти с ума…

Куова кивнул, как будто это были слова, которые хотел сказать он сам.

– И я покинул своё убежище, чтобы изучать мир, которого никогда прежде не видел.

– Надо же… А когда-то и я мечтал о путешествиях.

Гольяс говорил так, как если бы собирался поведать нечто совершенно новое. На самом деле он не раз хвастал тем, что в молодости объездил все самые крупные города Кашадфана. Видел разрушенные крепости времён цивилизации Киэнги. Ходил с караваном двугорбых верблюдов и полгода жил в ауле в степях. Куова не мог не признать, что лучшие годы библиотекаря оказались даже насыщеннее, чем его собственные. Но стоило ли слушать эти истории снова?

И всё же он отставил в сторону кружку и изобразил на лице заинтересованность, вперемешку с лёгкой растерянностью.

– Правда?

С улицы послышалось громкое тарахтение мотора, и Гольяс раздражённо закатил глаза. По его мнению, в поздний час на машинах разъезжают только чиновники и гуляки. Ни к первым, ни ко вторым симпатии он не испытывал. Хотя как-то раз признался, что будь на их месте, сам не сумел бы себя сдерживать. Впрочем, потухшее настроение моментально улетучилось с большим глотком пива.

– Ты не поверишь. – Губы Гольяса разошлись в широкой улыбке. – Хотел прогуляться по каждому континенту, узнать что-то о людях. Говорят, что в Улондомо у людей кожа что шоколад. Можешь себе представить? – Вдруг он помрачнел. – Но тут женитьба, сын, потом жена ушла, я постарел, а мечты так и остались мечтами.

– Но ведь ты учёный человек, Гольяс! – воскликнул Куова. – Я ни за что не поверю, что ты взял и похоронил свою тягу к незнакомому.

Гольяс в ответ хитро подмигнул. В ушах некоторых лесть звучит точно маленький секрет, который давно хотелось вытащить на поверхность.

– Ты прав. К нам в город часто приезжают гости из других стран. И если есть возможность, я обязательно стараюсь из кого-нибудь вытянуть хоть пару слов.

– И чем живут в мире?

– В Махатлане готовятся к очередной жатве, – произнёс Гольяс сдавленным шёпотом, словно ему неприятно было об этом говорить. – Так называют обряд жертвоприношения. Выше всех там живое божество, и раз в несколько десятилетий оно требует крови.

Куова вскинул брови.

– Прям божество?

Гольяс кивнул с таким видом, словно это всем известные сведения, которые не стоят особого внимания.

– Один раз заглянул ко мне парень – белый как бумага, черноволосый. Я узнал от него, как живут в Аредиане, даже пожалел его тогда. Страна разделена, деньгами можно разве что стены обклеивать, а императора с острова иначе как Попрошайкой не называют.

Он умолк, как будто почувствовал, что сам не верит своим словам.

– Но я никогда не забуду этот блеск в глазах и эту уверенную улыбку.

– Неужели ты, Гольяс, завидуешь тому человеку?

– А как же не завидовать, Калех?! Его народ словно живёт верой в будущее! С такой верой недалёк день, когда у них появится достойный вождь.

– Вера бывает разная.

Куова невольно задумался о людях, которых встречал молящимися на улицах возле огненных чаш или со свечами в руках.

– В Кашадфане о вере говорить не приходится. Всё продаётся, всё покупается. Церковь вторит президенту и правительству. Низшее духовенство недовольно, но первосвященник с наместниками держат их на цепи.

– Ты с кем-то делился своими тревогами?

– Наверное, в твоей общине книжников почитали как великих мудрецов. Но пойми, Калех, здесь, в Алулиме, я такой же маленький человек, как и многие кругом. Язык и вовсе лучше держать за зубами. – Он вздохнул и покачал головой. – Просто жизнь прожить – это уже можно считать удачей!

Гольяс замолчал, обречённо глядя в опустевший кувшин.

– Я хочу отдать Иону в школу, но и это задача не из лёгких. Тому заплати, другому пообещай, а потом они разводят руками и просят ждать. И так раз за разом.

– Но ведь ты не один с такой бедой. Если бы вы вместе…

– Говорю же тебе, Калех, бессмысленно кого-то просить, бессмысленно куда-то жаловаться. Страна летит в пропасть, а никому до этого и дела нет. Все живут одним днём.

Гольяс разочарованно махнул рукой.

– Куда ни глянь, везде упрямые старики, которым нужно лишь тёплое местечко и больше ничего. С такими не договоришься.

– Упрямые старики, да. А что же молодые люди? Я встречал некоторых, и они показались мне довольно рассудительными.

– Молодёжи не так уж много надо, – со странным сожалением в голосе произнёс Гольяс. – Она пойдёт за любым, кто даст им хлеб и понятную идею будущего.

***

Почесав заросший подбородок, Куова снял монокль и убрал его за отворот кафтана. Массово распространившиеся благодаря моде пиджаки казались чересчур тесными, так что он решил позволить себе небольшую дань древнему прошлому. Гольяс всего раз отметил, что подобное носят только священники и цирковые маги, но переубеждать не стал.

В остальном, за пару лет, проведённых в новом мире, Куова значительно переменился. Он охотно пользовался электричеством и водопроводом, последние новости узнавал из газет и радио, а куда не доставало времени дойти пешком – добирался на трамвае. Кроме того, он научился чувствовать энергию Солнца, хоть и значительно ослабленную магической завесой. Но в то же время в эфире стали ощущаться тревожные потоки. Куова пролистывал книгу за книгой, однако ответа о сути их природы не находил, кроме очередных сказок. Болезнь? Техногенное влияние?

От роя предположений и выводов начала трещать голова. Куова бережно расставил старые тома по полкам, постоял с минуту, убеждаясь, что ничего не забыл. И пошёл к выходу.

Двери библиотеки с пронзительным скрипом затворились за спиной. Подул холодный осенний ветер – и в памяти всплыли новые беспокойные образы. Мир в огне и человек с глазами цвета стали. Его слова в видении накрепко впились в разум, и Куова не успокоился пока не перерыл словари в поисках значения зловещей фразы.

В переводе с аредианского она звучала так:

«Весь мир склонится перед величайшей нацией».

Но кем был этот таинственный человек, явившийся в снах? Ни Гольяс, ни его товарищи из библиотеки никого не узнавали в могучем бородатом мужчине с бледной кожей и серыми глазами. Он мог бы быть аредианским тираном, но все знали, что правитель умирающей империи – дряхлый старик с печальными висячими усами. Впрочем, Куову это не обнадёживало. Желание тирана из тени до боли напоминало страсти предателя Каренасса.

Возможно, его пробуждение не было случайностью. Если так, то понадобится много сил, чтобы остановить надвигающуюся тьму. И сил одного человека, пусть даже некогда великого мага, будет недостаточно. Нужно, чтобы целый народ был на его стороне. Но как убедить их?..

Из мыслей Куову вырвала волна едкого воздуха, от которого спёрло дыхание и занемели конечности. Он обернулся и увидел трёх человек в строгих мундирах и тёмно-серых плащах. Они шли по улице, не обращая ни на кого внимания и вполголоса переговариваясь друг с другом. Внешне они напоминали магов-адептов – ничего, чем можно было бы удивить, если бы не витавшие возле их пальцев дымчатые всполохи. Это не сила Солнца, вдруг понял Куова.

В душу начала закрадываться липкая и колючая тень ужаса.

Он отдёрнул взгляд от адептов, но даже так продолжал ощущать исходившие от них тёмные пульсации. Каким-то образом нечестивое колдовство, выпущенное на волю Каренассом осталось в мире и – хуже того – стало оружием.

«Неужели ты потерпел неудачу, Атиметли?»

Куова плотнее завернулся в шерстяную накидку и со всех ног поспешил домой.

Глава II

Куова, держа за руку Иону, шагал вслед за Урнунгалем Гольясом по улице с недвусмысленным названием Малая Храмовая. Рядом с ними неторопливо двигался людской поток, со всех сторон доносился типичный гомон выходного дня.

Гольяс перестал смотреть себе под ноги, будто считая шаги, и обернулся. На всём пути от дома Куова внимательно следил за перепадами настроения Гольяса. Гамма эмоций в голосе и жестах библиотекаря колебалась от наигранной расслабленности до неприкрытого волнения. Сейчас ему ненадолго удалось расслабиться. На лице даже появилась бодрая усмешка.

– Вот, пожалуйста. – Гольяс пытался сохранить легкомысленность в голосе. – Самое важное место в жизни каждого кашадфанца, в которое, тем не менее, ходят больше по привычке, чем по необходимости. Храм Спасителя, Калех. Ты хотел посмотреть на него – вот твоя возможность.

Он махнул рукой в сторону массивного здания с конической крышей.

«И это храм? – удивился Куова. – Похоже, и впрямь место для посвящённых».

Иона выскользнул из его мягкой хватки и, пробежав вперёд, принялся задорно скакать вокруг Гольяса. Проходившая мимо женщина одарила его неодобрительным взглядом и что-то проговорила неразборчиво.

Гольяс вздохнул и нахмурился, но улыбки сдержать не смог.

– Я знаю, Иона, что по сравнению с дядей Калехом я кажусь тебе домашним тираном, но всё же я попрошу тебя в храме вести себя посдержаннее. Не приведи Богиня, ещё опрокинешь что-нибудь…

Не говоря ни слова, Куова приобнял мальчика за плечо и потрепал по волосам. Иона скорчил обиженную гримасу, но вырываться не стал.

Даже в таких незначительных на первый взгляд вещах, как недовольство ребёнка, Куова научился видеть сигналы несовершенства общества. В своих повадках и взглядах на мир взрослые мужчины и женщины в большинстве своём напоминали всё тех же детей, только маскировались за звучными чинами, строгими нарядами и жизненным опытом. Опыт, как правило, заключался в том, что они с особой тщательностью искали способ заменить одну ложь на другую. И как самые настоящие дети радовались, когда им казалось, что они наконец докопались до правды. Занимаясь обучением сына библиотекаря, Куова решил, что обнаружил хороший рычаг контроля над интересом.

Приоткрыть для людей завесу над безобидной тайной – и они не усомнятся, что до того им нагло лгали. Затем они потребуют свежей и на этот рад однозначно подлинной истины.

«Что-то даже спустя тысячелетия не меняется».

– Ты хочешь сказать, – изобразив невинное удивление, заметил Куова, – что, если Иона уронит на жреца подсвечник, это не будет считаться благословением?

Иона от смеха чуть не покатился по земле.

– Скорее, первосвященник обратит суд против нас за порчу храмового имущества, – ответил Гольяс.

– Нас ждёт очередной час скуки, – раздосадовано пробубнил Иона.

Его слова стали для Куовы ещё одним свидетельством верности его недавних суждений. «Ты не один так считаешь, но другие так просто не признаются в этом вслух».

– Не впадай в отчаяние, мой юный друг, – ответил Куова. – Лучше думай о том, что часы имеют свойство заканчиваться.

Иона снова скорчил рожицу, но на этот раз в ней не мелькнуло и тени раздражения. В глазах сверкнул задорный блеск.

«Значит ли это, что ты готов мне подыграть? Или хочешь только понаблюдать?»

– Ах если бы, – вздохнул Гольяс. – Даже если и заканчивается, потом всё повторяется по новой.

«Всё повторяется…»

***

Пройдя через выцветшие дубовые двери, они миновали короткий тёмный коридор и, проскользнув под занавесью из плотной ткани, очутились в храмовом зале.

Взору предстали роскошные сапфирово-синие стены, украшенные десятками мозаик, которые изображали яркие сцены из кашадфанской мифологии. Под потолком висели трёхъярусные люстры из голубого хрусталя. Вокруг гладких толстых колонн, подобно золотым змеям, вились тексты молитв и заповедей.

Куова не слишком удивился разнице между фасадом храма и его внутренним убранством – это вполне соответствовало духу жителей Алулима. Люди здесь, следуя многолетнему этикету, всячески старались показать свои сдержанность и непритязательность, но после знакомства сразу сбрасывали маски и начинали соревноваться в роскоши и благосостоянии. Именно роскошь царила в храме, широкая душа обывателя, воплощённая в мраморе и хрустале.

В центре зала, выложенном узорчатой белой с золотом плиткой, собрались самые разные люди – мужчины и женщины, старики и дети, рабочие, мелкие торговцы и даже парочка солдат. Они толпились группками напротив трибуны, с которой, по всей видимости, вещал жрец. Все они были одеты скромно, что ещё больше принижало их на фоне окружающего великолепия.

Костяк современного общества. Плотный пучок прутьев в одной связке.

«Но даже стоя близко друг к другу вы не осознаёте своей силы».

Некоторые из людей, кто заметил появление Куовы, на время прекращали свои разговоры. Позабыв о приличиях, они открыто пялились на его одежды и пышную бороду, но, будучи застигнутыми, мгновенно тушевались, хоть и продолжали поглядывать украдкой.

Он привык к тому, что люди обращают на него внимание, но впервые за долгое время его разглядывало не менее сотни пар глаз. За несколько секунд ему удалось увидеть на лицах насмешку, удивление, интерес, даже робкое восхищение.

Куова выдерживал их взгляды с показным спокойствием, а сам скромно улыбался и кивал в ответ. Иона что-то шёпотом спросил у Гольяса, но тот лишь мягко дёрнул его за руку и потянул за собой.

Удовлетворив любопытство, люди отворачивались и, как ни в чём ни бывало, продолжали свои беседы. Гольяс поморщился и буркнул:

– Ну ладно, сегодня хоть есть где протолкнуться.

Куова хорошо знал, что библиотекарь по натуре – человек хоть и беспокойный, но внимательный ко всему. Одновременно с этим он чересчур серьёзно относился к тому, что кто-то может заподозрить его в слабости и неустойчивости. Чем больше творящиеся вокруг вещи переставали ему нравиться, тем явнее он демонстрировал небрежность.

– Тебя что-то беспокоит, – сказал Куова.

– Я был бы счастлив, если бы меня что-то успокоило, – тряхнув головой, ответил Гольяс. – Но как-то не выходит. Сперва ты расспрашиваешь каждого встречного о каком-то тиране, а потом одним прекрасным вечером возвращаешься сам не свой, начинаешь говорить о балансе сил, конце света и просишь отвести тебя на встречу со жрецом.

Его взгляд вдруг сделался сосредоточенным.

– Я не считаю тебя сумасшедшим, Калех, но почему так не могут посчитать другие?

Такой прямоты Куова от библиотекаря не ожидал и даже на мгновение замешкался. Однако он быстро вспомнил, что ничто так не расположит к нему другого человека, как будто невзначай упущенный миг неидеальности, способность усомниться в собственной правоте. Этим нежеланием быть всезнающим провидцем можно умело прикрываться, пока люди сами не потребуют от него стать чем-то большим.

– Возможно, я и в самом деле сумасшедший, – пожал плечами Куова. – По правде говоря, это был бы наилучший вариант.

Гольяс поджал губы и бегло окинул взглядом собравшихся.

– Что же, – вздохнул он, – раз так, то даже если жрец откажется с тобой разговаривать, здесь ещё много людей. Храм – то самое место, где гарантированно встретишь кого-нибудь из знакомых, а то и не одного.

В его словах звучало невысказанное опасение: будет лучше для всех, если пугающие истории не выйдут из этого тесного круга.

Библиотекарь осторожно указал на крупного мужчину со скрещенными на груди руками, который стоял у самого каменного ограждения.

– Вон, видишь того хмурого парня? Я обычно покупаю у него мясо, да и ты, наверное, пару раз точно его встречал. Он редко захаживает в храм, так что, видать, на баранье рагу на следующей неделе можно не рассчитывать. То ли с поставками беда, то ли ещё что… Эх, когда лавкой владел его отец, дела шли не в пример лучше. Но тогда и времена были легче. На самом деле, он хороший человек: едва справляется, но никогда не задирает цены.

Куова понял, к чему он клонит. Такой, стоит только завоевать его доверие и дружбу, будет слушать тебя часами.

Он оценил простодушное лицо мясника, чуть скошенный набок нос и широкий лоб, торчащие кверху золотисто-рыжие волосы. Мясник перехватил его взгляд, и его глаза слегка сузились. Здоровяк моргнул и чуть качнул головой, как будто нехотя приветствовал надоедливого знакомого. Он пытался выглядеть агрессивным.

«Ещё одна маска отчаявшегося человека».

Куова ответил ему открытой улыбкой, от чего мясник опешил и чуть заметно качнулся назад. Стало понятно, что ему чаще приходилось сталкиваться с обвинениями и оскорблениями, если не с угрозами.

«И сколько ещё ты продолжишь унижаться перед окружающими, надеясь, что однажды всё изменится?»

– Выглядит крайне недовольным, – сказал Куова.

– Ну ещё бы… – пробормотал Гольяс и сдержанно кивнул мяснику.

Мясник издал звук, похожий на хмыканье, и отвернулся.

– А тот сварливый старик, – продолжал библиотекарь, кивая на лысеющего пожилого мужчину, стоявшего поодаль, – это наш аптекарь, с соседней улицы. То ли Сирван, то ли Сарбан – никак не могу запомнить. На удивление разговорчивый для человека, о котором почти никто ничего не знает.

Куова усмехнулся – последняя фраза хорошо подходила и ему самому.

– Если он не стоит за прилавком, то, наверняка, молится в храме.

«Он весьма искушён в вопросах веры», – вот что хотел сказать Гольяс.

Старый аптекарь не замечал их; вместо этого он с кем-то оживлённо спорил. Он то и дело взмахивал сухим костистым пальцем. Кожа на носу и щеках побагровела. Седые бакенбарды растрепались, делая старика похожим на худого голодного льва.

– Сейчас не слишком-то похоже, чтобы он молился, – лукаво заметил Куова.

– Этот из тех, которые никогда не будут довольны. Им и камни раньше не такие острые были, и ветры дули теплее. А браниться с кем-то для него сродни милому развлечению после тяжёлого дня.

Однако, глядя на него, Куова осознал, что дело куда глубже, чем просто скука и тоска по славному прошлому. Слишком уж часто в своей прошлой жизни он видел стариков с грозным голосом, но поникшими плечами. Людей, которые напоминали колесницы, внезапно лишившиеся упряжи, однако продолжавшие двигаться за счёт набранного прежде разгона.

«У него никого больше не осталось… Только вера».

Но было что-то ещё: угасающий взгляд, усталость в морщинах вокруг рта…

«И он теряет её. Слова жрецов для него пусты».

– О боги, – неожиданно скривился Гольяс, – видел, кто только что вошёл?

Он напряжённо смотрел в сторону входа для служащих храма, откуда только что появился человек: высокий мужчина в тёмно-сером одеянии адепта. Его длинные волосы были уложены назад, открывая высокий лоб, и напоминали густую каштановую гриву. В глазах плясали мрачные огоньки, а на обрамлённых щетиной губах застыла высокомерная усмешка. Вокруг рук пульсировало еле заметное тёмное марево.

– Колдун… – Куова стиснул ладони в кулаки и резко разжал.

Лицо Гольяса превратилось в безразличную маску.

– Именно. Это Абрихель, старший адепт Храма, один из ручных псов первосвященника. Если он приходит на службу, то за тем, дабы проследить, чтобы жрецы не позволяли себе отступать от канонов. Ух… выглядит так, будто выискивает себе жертву.

– Ты знаешь его?

– Он несколько раз приходил ко мне за книгами, – ответил Гольяс так, словно чувствовал себя виноватым за это. – У меня с ним проблем никогда не было, но лучше бы я с ним никогда не встречался.

– Он пугает тебя?

Гольяс распахнул глаза – словно и без вопроса всё было как на ладони.

– Он фанатик, Калех. За идею ни перед чем не остановится. Если у него был брат, то, почти уверен, он уже собственноручно убил беднягу. Во имя идеи, само собой.

Куова кивнул. «Если и предаст хозяина, то исключительно ради более праведной цели. Что почти невозможно».

Стараясь не поддаваться тревожным воспоминаниям, Куова перенаправил внимание на молодого человека в синей униформе жандарма. Он стоял в стороне от всех, вытянувшись в струну и заложив руки за спину. От него сложно было оторвать взгляд, и вскоре стало ясно почему: под шапкой вьющихся медных волос его глаза напоминали ярко-голубые кусочки льда.

– Этот юноша, – Куова ненавязчиво указал на парня, – кто он?

– Тот, голубоглазый? Это Артахшасса Тубал, из жандармского корпуса. Его приставили с год назад, чтобы присматривал за порядком. Не могу сказать, что он за человек, но плохого о нём никто не говорил.

– Артахшасса? Он из княжеского рода?

– Какое там… – покачал головой Гольяс. – Сирота. Одному Спасителю известно, скольких трудов ему стоило, чтобы пробиться в жандармерию.

По первому впечатлению Артахшасса держался с достоинством, словно не чувствовал ни капли сомнений в важности своей миссии. Однако приглядевшись Куова заметил, как подрагивали от напряжения его плечи; дежурная полуулыбка сквозила болью.

«Это не то, чем бы ты хотел заниматься, верно?»

Но было в его позе нечто большее, чем неестественность. Молодой жандарм постоянно переводил взгляд с места на место, но не так, как если бы желал охватить всё, а так, будто продумывал побег.

«Ты боишься людей и их ожиданий? Поэтому ты прячешься за строгой формой и видимостью силы?»

– Мне отчего-то его жаль, – сказал наконец Куова. «Наверняка он хотел бы всегда поступать правильно».

– Потому что ему нужно каждый день слушать болтовню жрецов? – подал голос Иона.

Гольяс тихо рассмеялся, но мальчик уставился на него непонимающе. «Но разве это не так?» – без слов вопрошали детские глаза.

– Дитя всегда зрит в корень, – сказал Гольяс и тут же вздохнул: – Что до жалости, то я разделяю это чувство с тобой, Калех.

– Почему?

– Потому что у нас не принято любезно ставиться к тем, кто отличается от большинства.

Куова почувствовал лёгкое разочарование банальностью ответа. Он покачал головой.

– А как по-твоему, – с усмешкой спросил он, – надо мной тоже будут потешаться?

Библиотекарь развёл руками.

– По логике должны были бы, но, думаю, не станут. В тебе есть какая-то сила, что-то…

Гольяс оборвался на полуслове, когда в храме внезапно воцарилось молчание. В зал вошёл полноватый человек в перламутровых одеяниях жреца. Он не подал виду, когда Абрихель отступил с его пути без особого почтения. На лице его отражалось ничем не замутнённое благоволение.

– Явился, – со странной смесью недовольства и облегчения буркнул Гольяс.

Жрец поднялся к трибуне и плавным движением пухлой кисти повелел всем опуститься на колени. Беззвучный приказ исполнили все, кроме Абрихеля, Артахшассы и Куовы, но последнего потянул за собой библиотекарь, стоило на лице жреца проявиться снисходительному негодованию. Куова неприятно ударился о мелкую плитку и склонил голову, однако продолжал наблюдать исподлобья.

– Проповедник? – шёпотом уточнил он у прижавшегося лбом к полу библиотекаря.

Когда новым взмахом руки жрец позволил прихожанам подняться, Гольяс буркнул что-то нечленораздельное и отчаянно взглянул на Куову.

– Да, – ответил он напряжённым голосом. – И из всех, кого я заставал здесь, этот самый жадный и чванливый… Боюсь, Калех, он к тебе не прислушается.

***

– Добрые люди, приветствую вас! – объявил жрец самым благожелательным голосом из всех, что Куова слышал за последние недели. – Приветствую вас в скромном храме Спасителя!

Он обвёл прихожан полным снисхождения взглядом. На один миг задержался на Куове, но даже не переменился в лице.

– Наша жизнь тяжела! – провозгласил наконец он. – Но это не повод сетовать на судьбу! Спаситель завещал нам, что нет воли высшей, чем воля Богини! Нет человека праведнее, нежели тот, кто склонится пред волей сверху! Мы же стенаем, когда думаем, что нас никто не слышит, клянём несправедливость мира. Мы жалуемся вместо того, чтобы прислушиваться. Разве не понимаете вы, что этот путь ведёт в никуда?

– Мы понимаем, – вполголоса проговорила какая-то женщина и несколько человек повторили за ней.

Жрец горько улыбнулся. На Куову столь грубая неискренность не произвела впечатления.

– Вы понимаете! – Он выбрасывал слова нарочито театрально, будто выступал на сцене. – Но вы понимаете сердцем, или только ушами?

Он выпростал правую руку из-под пышного рукава рясы и воздел к потолку толстый указательный палец. С задних рядов ещё доносились шёпотки, но жрец удовлетворился тем, что голоса спереди смолкли. Несколько секунд прошли в молчании. Затем неуклюже растопыренные пальцы жреца начертили в воздухе священный символ колеса.

– Скажите мне, люди, – спросил он, довольный тем, как прихожане внимают ему, – есть ли высшая добродетель в трудные времена, чем смирение?

Куова мягко шагнул вперёд и посмотрел в глаза жрецу.

– Свобода.

– Свобода? – переспросил жрец, повернувшись к нему. – Ты, видно, предлагаешь спустить всех псов с поводков?

– Нет. Я предлагаю расковать людей.

Жрец расплылся в улыбке, будто к нему на службу привели заблуждающегося юнца, наивного мальчишку, путающегося в собственных убеждениях. Куова уже понял, что тот уже настроился показать всем, насколько невежественен осмелившийся поспорить с ним бродяга.

– Разве эти люди скованы? – поинтересовался жрец.

– Ложь, прорастающая в храме, надёжнее любых оков.

Жрец приоткрыл рот от удивления.

– Но почему же ложь?.. Человек волен выбирать свои дороги, но над ним всегда будут стоять воля Богини, заветы Спасителя, долг перед государством…

Настал черёд Куовы чувствовать себя терпеливым наставником.

– И первосвященник?

За спиной послышались чьи-то смешки.

Жрец нахмурился и потупил взгляд. Куова предположил, что теперь он лихорадочно продумывал, как выпутаться из собственной паутины лжи или хотя бы соскочить с неудобной темы. Раздалось тихое постукивание пальцев по дереву, и жрец поднял глаза.

«Ты не можешь оступиться, – подумал Куова. – Слишком долго ты впитывал и распространял ложь, придуманную духовенством».

– Ах, ну да, – со снисходительной улыбкой сказал жрец. – Конечно-конечно, люди должны быть свободны, должны проявлять себя… Но все мы знаем, к чему это приводит в действительности, не правда ли?

Куова промолчал. Он позволил себе пропустить ход, от чего на лице жреца отразилось ликование:

– Вот на юге, например, некий народ решил взять в руки оружие и отгородиться ото всех в горах. Они убивают всякого, кто покажется им на глаза.

Вновь Куова ничего не ответил. В некоторых спорах достаточно было выждать, чтобы оппонент сам загнал себя в ловушку.

– Такова твоя свобода. И вот скажи на милость, что заставило их избрать путь жестокости и бессмысленного кровопролития, как не отказ от смирения?

– Дело не в смирении, – покачал головой Куова.

– Тогда почему они предпочли отвернуться от нас?

Тишина.

– Так почему же?

Теперь ответа ждали все без исключения.

– Я думаю… – он на секунду задумался, подбирая слова, – это от недостатка веры.

– Вот и я об этом! – подхватил жрец. – Именно об этом я и говорю! Неверие не позволило им впустить в свои сердца смирение, и оттого…

– Им не хватило вашей веры.

– Что-что? – ошарашенно переспросил жрец. – Я не понимаю, о чём ты говоришь.

Щёки жреца побледнели, и Куова позволил себе незаметно возгордиться эффектом сказанных слов. Он не мог позволить себе большего, пока в зале находился куда более опасный противник. Абрихель не вмешивался, но взгляд его уже сделался убийственным. В воздухе повисло леденящее напряжение.

– С нас хватит! – рассержено бросил мясник. – Этот человек говорит, что веры у тебя меньше, чем золота в одежде.

– Не простакам вроде тебя рассуждать о вере! – подался вперёд жрец.

– И не продажным дельцам вроде тебя! – с несвойственным для него энтузиазмом выпалил Гольяс.

Старый аптекарь повернулся к Куове:

– Мил человек! Так, по-твоему, Спаситель не завещал нам падать на колени, чуть ветер дунет?

– Кого ты слушаешь? – проскрежетал жрец. – Ты первый раз в жизни его видишь!

– Ну это определённо всё меняет! – съязвил в ответ Гольяс. – Я вот не впервые вижу, как ты говоришь о вере и добродетели. А сколько ты месяц тому с меня содрал за то, чтобы, простите, люди, сыну моему кусочек кожи отрезать? Что же ты о своих добродетелях умалчиваешь?

– Да за бесплатно тебя похоронили бы раньше! Вот какова твоя благодарность, книжник?!

– Головной верблюд задаёт темп каравану, – подловил его аптекарь. – Как на брюхо завалится, так ещё долго остальные на месте топтаться будут.

– Какой верблюд?! Какой караван?! Я говорю, что нечего слушать кого попало! Неужели не понятно?

– Да уж понятно! – бросил мясник. – Тебя мы тоже знать не знаем!

Приглушённый смех сменился откровенным улюлюканьем.

– Храм Спасителя – не место для шутов и смутьянов, – раздался жёсткий голос, и все мгновенно замолчали.

Куова понял, что всё это время Абрихель подмечал слабости обоих оппонентов, а теперь наконец сам вступил в игру. Все застыли, ожидая, что он скажет.

– Вы собрались порассуждать о вере, о свободе, – продолжил он полным презрения тоном. – Что вы знаете о свободе? Свобода – это не вечная беззаботность и благоденствие. Это бремя веры в то, что в нужный момент сможешь остановиться перед соблазном.

Он подплыл к ограждению и удовлетворённо усмехнулся, когда прихожане в страхе отпрянули от него. Прошёлся вдоль, ведя длинными пальцами по бледной каменной поверхности.

– Всё, что этот бродяга вам наговорил – пустой звук, – заключил Абрихель. – Если дать каждому волю, то в конце пути нас будут ждать хаос и отчуждение.

Он бросил пренебрежительный взгляд на жреца, так что тот поспешил спрятать трясущиеся руки в рукавах. Потом пристально взглянул на Куову; в светло-карих глазах сверкнула искра гнева.

– Задайтесь вопросом, – сказал он. – Спросите себя, для кого вы только что послушно раскрыли уши? Неужели вас не смущает, что нынче кто угодно может войти в храм и начать поносить его? Вы так наивны, чтобы думать, что, надев наряд фокусника, кто-то имеет право подвергать сомнениям веру? Что ему лучше первосвященника знать, что завещал нам Спаситель?

Абрихель перевёл взгляд на Гольяса.

– Я вижу, Гольяс, ты заводишь себе странных друзей. Может, ты поведаешь, почему он достоин хоть слово сказать?

Воцарилась мёртвая тишина, люди вокруг даже дышать старались тише.

«Твоё главное оружие – страх, Абрихель? А может быть, и твоя главная слабость…»

– Может, дядюшка Калех прав? – вдруг пропищал Иона. – В жёлтом «Писании» о смирении ничего нет. Только что Спаситель очень любил сушёный инжир.

Прихожане с облегчением рассмеялись.

– Давайте сравнивать детские книжки со Священным Писанием, – фыркнул Абрихель.

– Что то книжки, что то, – отпарировал Гольяс. – Все написаны руками смертных.

– Не всё так просто, сынок, – вмешался старый аптекарь. Он ещё колебался в выборе стороны. – Тех смертных мы знаем, так познакомиться бы и с этим.

Взгляд Гольяса буквально кричал о глупости затеянного, но всё-таки он нашёл в себе силы взглянуть в глаза Куове.

– Ты ведь… расскажешь им?

Пока длилась перепалка, Куова внимательно наблюдал за колдуном, сдерживая напряжение. Теперь, когда все взгляды устремились к нему, он одарил Абрихеля насмешливой улыбкой и встал в центре небольшой группы прихожан.

***

– Я понимаю, вы хотите знать обо мне больше, – медленно начал Куова. – Убеждаете себя, что охотнее поверите слову близкого приятеля, чем незнакомца, стоящего за трибуной. Что же, я человек простой и бесхитростный. – Он помолчал и смущённо улыбнулся. – Ну ладно, немного хитрости никому не помешает, иначе ведь на ярмарке в День Перерождения разориться можно! – По залу прокатились приглушённые смешки. – За стакан горячего лимонада торговцы просят целый ильташи! Обычно мне удаётся сбить цену до сорока агоров, но потом я задумываюсь: что движет этим человеком? – Он выдержал паузу. – Простота. Маленькие земные желание. И оказывается, что торговец – пусть бесчестный, неправедный, но простой человек. Как и уважаемый жрец, забывший о заветах Спасителя, чтобы не нуждаться в деньгах и тёплом крове. Как и я. И даже сам Спаситель, если приглядеться, тоже окажется простым человеком.

– Только ты не Спаситель, – резко заметил Абрихель. – Придержи свою заносчивость.

– Кто бы говорил! – яростно крикнул мясник. – У самого-то под рёбрами один большой кусок высокомерия!

– Ну уж нет! – ревностно выпалил Абрихель. – Моё сердце принадлежит народу Кашадфана. Ему я служу! А этот человек – шарлатан.

– Неужто судишь по одежде? – подловил его мясник, решительно шагнув вперёд. – Чем же ты лучше?

– Я не такой как он! – отрезал Абрихель. – И это не имеет значения. Лучше задайтесь вопросом, что этот фигляр скрывает от вас.

Мясник встал, широко расставив ноги, прямо напротив колдуна. Он выглядел здоровым и разъярённым, точно бык.

– Пока мы слышим только твоё слово против его.

– У-у-у, – издевательски завыл старый аптекарь, – ну уж колдуну-то скрывать нечего!

– Тебе не понять, болван! – громко зашипел Абрихель. – Я хожу тропами, которые ты даже во снах не увидишь!

«И это всё, – догадался Куова. – Нет никакой святой идеи. Он опирается не столько на слова первосвященника, сколько на своё колдовство. То, что позволяет ему по-настоящему чувствовать за собой силу…» Только сейчас Куова заметил неровную осанку колдуна, его подрагивающие веки и неестественно напряжённые мышцы возле правой скулы. Без тёмной магии он был бы обычным человеком, в расцвете сил страдающим от болезни. С ней – живым бичом вероотступников.

– Я пытаюсь добиться ответа от вас, – всё больше распалялся Абрихель, – какое право имеет проходимец вещать о заветах Спасителя?

– Но нас заботит другой ответ! – неожиданно воскликнул Гольяс. – Ответ, почему искажающий реальность колдун говорит нам об истине.

И тут же бросился за спину Куовы, когда колдун метнул в него хищный взгляд.

– Да ты совсем из ума выжил со своими пыльными книжками! Сколько лет я служу первосвященнику? И теперь ты заявляешь, что мне нет веры?!

– Это ты из ума выжил, колдун, – процедил мясник. – Скоро того, кому будет хватать ильташи, чтобы купить у меня кости, можно будет звать зажиточным. А ваша братия призывает подчиниться и кормиться вашей ложью! Да в задницу себе её засуньте!

– Вот как? – вкрадчиво переспросил Абрихель, став вдруг воплощением спокойствия. – Я лгу? А чем ты подкрепишь своё обвинение, мясник?

– Уж искренность от вранья я отличить смогу! Я видел, как бьются свиные сердца. Прямо как твоё, колдун.

Абрихель некоторое время помолчал, придерживая гнев и тщательно взвешивая свои следующие слова. Куова понял, что колдун пусть и не блестяще контролировал свои эмоции, но играть на них долго – бесполезно.

– Так значит теперь твоим ртом говорит Спаситель? Не многовато ли толкователей Его заветов в одном храме?

Вперёд выступил старый аптекарь, который почти всё время перепалки стоял позади.

– Раз богам не интересен наш спор, пусть его рассудит тот, кто стоит в стороне, но на земле.

Старик остановил взгляд на стоявшем в стороне Артахшассе.

– Что насчёт вас, юноша?

Молодой жандарм вытянул голову так, что жилы на его худой шее натянулись. Теперь он на время стал новым центром внимания. На его лице впервые чётко проявилась неуверенность. Тем не менее, Куова осознал, что именно этот парень станет ключевым персонажем в его представлении.

– Может быть, спросить у этого человека, – несмело предложил Артахшасса, – на чём лежит его знание?

Куова одобрительно посмотрел на жандарма, в его полные ожидания голубые глаза.

«Задать правильный вопрос – большего я бы у тебя и не попросил».

– Я пришёл издалека, – Куова решил начать свой рассказ с короткого ответа.

– Так вы чужестранец? – удивился Артахшасса. По его беспокойному взгляду было видно, что он не знает, проблема это или преимущество. – Вы принесли с собой верования другого народа?

– Я несу с собой не верования, юноша, но всего лишь слово. Мой народ очень стар, он берёт начало в предгорьях Эзилкаша. Именно там, в одном из кишлаков, я вырос…

– Кишлаков? – презрительно перебил Абрихель. – Мы будем слушать деревенскую байку, чудесно!

– Господин Абрихель, где ваше терпение?! – возмущённо воскликнул старый аптекарь.

– Из-за череды трагических событий, – продолжил Куова, – мне пришлось оставить горы. Когда лишаешься дома, свобода становится непосильным бременем. Так что я отправился искать новое пристанище. То, что я увидел в дороге, по-настоящему меня поразило.

– Поразило? – переспросил Артахшасса с любопытством. – Но что именно?

– То, каким прекрасным может быть мир, которого никогда не видел.

– И я так считаю, – сказал Артахшасса, и его лицо озарила улыбка.

Куова обернулся на Гольяса, обвёл глазами лица прихожан и вернулся к Артахшассе.

– Так ли это, юноша? В чём-то уважаемый Абрихель прав. Я говорю загадками, и может сложиться впечатление, словно я пытаюсь вас запутать. Да, мой путь до Алулима был длинен. Иногда мне кажется, что этот путь занял не одну тысячу лет. Но в дороге я кое-что посмотрел, узнал о жизни многих людей. Вы, наверное, ничего не знаете о том, как живут за пределами столицы. Впрочем, я когда-то тоже не знал, что происходит за пределами родного кишлака. И вот, явившись к вам, я вижу все эти величественные здания, машины, свет чуть ли не на каждом шагу – это ли не дар Спасителя? Что если это Его воля коснулась рук тех, кто создавал всю эту красоту? Или нет. Быть может, Спаситель лишь открыл нам дорогу и, как понимающий отец, предоставил нас самих себе, но не переставал наблюдать? В своём путешествии я понял главное: истина не может быть однобока, она складывается из самых разных граней, а не диктуется указом одного человека.

Наступила тишина: все обдумывали услышанное. Затем старый аптекарь воодушевлённо потряс над головой скрюченным пальцем.

– Вот уже сорок годков я каждую неделю прихожу в храм, и всё меня пытаются вести как слепого барана. И меня уже порядком утомили субчики, считающие себя непогрешимыми. Проходимец, фокусник, шарлатан – плевать! – этому человеку, как по мне, веры больше.

Он обратился к вжавшемуся в трибуну жрецу и неодобрительно покачал головой:

– А ещё святоши! Стыдно должно быть!

Гул в храме вновь начал нарастать.

– Вот именно, стыдно! – громко провозгласил мясник. – Вы и есть самые что ни на есть настоящие шарлатаны! Вруны!

Вслед его словам посыпались смешки, завывания и неприкрытые оскорбления. Куова понимал, что, если это не прекратить вовремя, дело может дойти до рукоприкладства. Если только стражи порядка не подоспеют раньше. Он взглянул на тревожную кнопку по левую руку от жандарма.

Артахшасса колебался. Куова перехватил его взгляд поверх толпы. Пожалуй, если в храме и был по-настоящему благочестивый человек, то никто иной, как этот молодой жандарм. Но, всю жизнь стремясь поступать правильно, сейчас он, похоже, не знал, какое решение будет верным.

– Добрые люди, прошу вас, – незначительно повысил голос, но добавив в него умиротворяющие нотки, произнёс Куова. Прихожане умолкли. – Мы приходим в храм за ответами, а не ради оскорблений.

Он воспользовался привычными словами, которые ожидаешь услышать в храме, но в то же время ни к чему не обязывающими, а потому не вызывающими отторжения. И вот ему доверяют уже малость больше, нежели крикливому жрецу.

– Вы не должны думать, будто я смогу провести вас за руку к ответу. Ответы в каждом из вас, стоит лишь прислушаться. Но… вы сомневаетесь. Как посмел я заявить, что Спаситель – такой же простой человек, как и мы с вами?

Он пожал плечами и неловко улыбнулся.

– В нашем кишлаке за такое бы изгнали.

Раскатистый смех. Беззлобной шуткой Куова подкрепил свой тезис всеобщего равенства, показал, что над ним можно посмеяться точно так же, как всего несколько минут потешались над жрецом, разбрасывающимся заумными фразами. Более того, он позволил усомниться в своей правоте, но с тем лишь расчётом, чтобы слушающий сам решил, что любые сомнения тут – беспочвенны и даже несправедливы.

– Пожалуй, я действительно бродяга, и поручиться за меня некому, а уж за мои слова – тем более. Так обратимся же к священным истокам истории! Когда мир накрыла собою тьма и начала терзать его, князья и пастухи с одинаковым рвением бежали из городов, надеясь спастись. В пещерах и подземельях дворцов цари, звездочёты и горшечники одинаково стояли на коленях и напевали одинаковые молитвы, ожидая конца.

Он дружески дотронулся до плеча стоявшего рядом мужчины, заглянул в глаза застывшей поодаль пожилой женщине, сдержанно кивнул двум недоумевающим в толпе солдатам. Он был как будто одним из них – звездочёт среди ткачей и кузнецов, плотник среди царей и жрецов.

– Но Спаситель не отвернулся от человечества, не позволил себе убежать, едва завидев гибельный лик, – продолжал Куова. – И своей жертвой он поставил себя в один ряд с простыми людьми и – того больше – уравнял в праве продолжать жить и слуг, и царей…

Куова резко умолк и взглянул на Артахшассу. Он видел понимание на его лице и хотел, чтобы тот сам завершил его мысль.

– Но это значит, – почти прошептал Артахшасса, широко распахнув глаза, – что все люди равны как братья.

Прихожане ответили одобрительным гомоном.

– Так что, парень? – нетерпеливо спросил мясник. – Кому нам верить?

– Да как можно вообще такое спрашивать?! – потеряв самообладание, вскричал Абрихель. – В стенах храма Спасителя лишь слово первосвященника и верных ему непогрешимо!

Колдун намеревался зацепиться за казавшуюся надёжной догму и вернуть себе инициативу. Однако лишь ускорил ход событий.

Артахшасса обернулся к колдуну и вновь вытянулся, поднял подбородок и расправил плечи.

– В стенах храма Спасителя… непогрешимы лишь… – Он нервно сглотнул. – Лишь заветы Спасителя.

По всему залу и до самых дальних уголков храма раскатилась волна аплодисментов. Столь неуместная выходка разозлила служителей, но они уже ничего не могли поделать. Люди держались от проявления агрессии, но выкриками и хлопками явно давали понять, что более не намерены их слушать. Кто-то уже начинал расходиться, им не терпелось сообщить друзьям и соседям вести о небывалом.

Куова смотрел сквозь мельтешащие фигуры, как искривилось лицо жреца-проповедника. Спотыкаясь и подбирая на ходу полы роскошной рясы, он под насмешки прихожан засеменил прочь из храма.

Куова видел налившиеся злобой глаза колдуна, уставившиеся на растерянного Артахшассу. Потом развернулся и пошёл вслед за жрецом.

Что дальше?

Произошедшее в Храме Спасителя точно не останется без ответа.

Прежде чем выйти за дверь, Абрихель обернулся к Куове. Его глаза едва не пылали от гнева.

«Я задел его самолюбие, и теперь он не остановится, пока не добьётся возмездия. Мне придётся быть настороже».

Куова оглянулся и увидел Гольяса, изо всех сил пытавшегося собраться с мыслями. Иона скакал рядом и то и дело дёргал отца за рукав, даже не думая скрывать неописуемый восторг от увиденного.

– Что… что ты сделал с этими людьми, Калех? – ошеломлённо спросил Гольяс.

– Я показал им простую и понятную идею.

Глава III

Начались преобразования.

Никогда ранее Куова не имел проблем с законом. Он наблюдал за вынесением приговоров, несколько раз был судией – внутренние дела Круга порой требовали вмешательства верховного мага. Но никогда ему не приходилось быть в роли судимого: на запястьях не защёлкивались металлические браслеты, на спину не опускался жезл жандарма, чужой голос не выносил решение.

Однако не обошлось без приятных удивлений. Вместо того, чтобы заковывать осуждённых в кандалы или бросать в яму, их запирали в небольших камерах. Несмотря на сырость и прохладу, Куова счёл камеры более пригодными в качестве келий для медитации и размышлений. Чем он и занимался чуть менее трёх отведённых ему недель, продумывая дальнейшие шаги. Аскетичная обстановка пришлась ему по душе.

Конечно же, в будущем этим можно воспользоваться.

Освобождение пришло морозным весенним утром – площади и улицы покрывал тонкий слой снега, хотя обычно в такое время года в Алулиме наступал сезон таяния. Храмы для Куовы теперь были закрыты, так что он проводил время на площади зиккурата в обществе Гольяса, Ионы и знакомых с проповедей, которые успел навестить до ареста. Наиболее частым гостем оказался мясник Гафур, при каждой встрече не перестававший восхищаться оригинальным мировоззрением Куовы. Были и другие, но чаще всего они часок-другой стояли молча рядом и уходили, чтобы спустя день вернуться снова.

Куова решил подразнить их интерес.

Одним вечером, спустя несколько дней после выхода на свободу, Куова сидел под деревянным навесом и терпеливо объяснял мяснику правила невша, «царской игры». Иона сидел рядом и с любопытством наблюдал, как белые и чёрные фишки движутся по треугольникам, а затем наконец набрался смелости спросить, за что «дядюшку» осудили на заключение.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.