Фред Меррик Уайт
Судьба Лондона: катастрофы

Четыре белых дня

Повесть о Лондоне в тисках арктической зимы, показывающая опасность, которую может принести любая зима – голод, холод и пожар.

I

Редактор газеты "Дейли Чат" немного смутно понимал, зачем он вообще спустился в офис. Термометр опустился до 11°, и есть все шансы, что до рассвета температура упадет до нуля, а утреннюю газету нельзя заполнить сводками погоды. Кроме того, с севера от Трента ничего не поступало, кроме краткой информации о том, что телеграфная и телефонная связь там невозможна. Была сильная метель, выпал обильный снег, усиленный страшным морозом, и наступило безмолвие.

Завтра, 25 января, выйдет довольно скудная газета, если только Америка не воспрянет духом и не пришлет что-нибудь горячее. Газета "Лендс-Энд" часто оказывала такую помощь. Например, очередной статьей о "Тресте говядины и хлеба". Окажется ли Сайлас X. Бретт успешным в своей попытке перехватить мировые поставки? То, что год назад Бретт был помощником ломбардного маклера, не имело большого значения. То, что в любой момент он мог превратиться в авантюриста без гроша в кармане, имело еще меньшее значение. С точки зрения прессы он был хорош для трех колонок.

Пришел главный "подменыш", дуя на пальцы. Его замечание, что он промерз до мозга костей, не вызвало особого сочувствия.

– К завтрашнему дню мы станем похоронной газетенкой, – отрывисто сказал редактор.

– Так и есть, – бодро признал Гоф. – Мы нарисовали захватывающую картину непроходимой для судов Темзы – и хорошо, если так и будет после недели такой арктической погоды. В течение нескольких дней не было доставлено ни одной туши или мешка муки. В сложившихся обстоятельствах мы с полным основанием предсказываем хлебный и мясной голод. И мы, как обычно, высмеяли Сайласа X. Бретта. Но все равно, это плохая новость.

Редактор подумал, что ему пора идти домой. Но все же он задержался, надеясь на то, что что-нибудь да подвернется. Было уже немного за полночь, когда он начал улавливать признаки волнения, которое, казалось, кипело в комнате заместителя редактора. Снаружи послышался стук шагов. Как по волшебству, помещение стало гудеть, как улей.

– Что ты нашел, Гоф? – крикнул редактор.

Гоф ворвался в комнату с охапкой листков в руках.

– Бретт лопнул, – задыхался он. – Это настоящая находка, мистер Фишер. У меня здесь достаточно материала, чтобы сделать три колонки. Бретт покончил жизнь самоубийством.

Фишер выскользнул из своего пальто. Все приходит к тому, кто ждет. Он пробежался своим натренированным взглядом по разрозненным фрагментам, он уже видел путь к красивой проработке.

– Опасность из-за угла миновала, – сказал он позже, – но факт остается фактом – нам все еще не хватает припасов; в морях мало судов с провизией, и если бы они были рядом, то не смогли бы войти в порт, когда кругом лед. Не надо говорить, что Лондон на грани голода, но намекнуть на это можно.

Гоф подмигнул и удалился. Час спустя прессы уже вовсю лязгали и пыхтели. Последовали горячие сообщения о содержимом, и Фишер сонно пошел по снежной дороге Бедфорд-Сквер с ощущением, что в мире, в конце концов, не все в порядке.

Было пронзительно холодно, ветер поднялся с востока, голубое небо последних дней исчезло.

Фишер пошатнулся от ветра, который, казалось, вцепился в самую его душу. Добравшись до дома, он вздрогнул, свесившись над печью в холле.

– Боже мой, – пробормотал он, взглянув на барометр. – С обеда опустился на полдюйма. А на крыше такая глубина снега, что можно было бы лежать. Никогда не припомню, чтобы Лондон был под ударом настоящей метели, но сейчас она пришла.

Пока он говорил, порыв ветра, сотряс дом, словно от беспричинной ярости.

II

Вечером 24 января на Лондон обрушилась мощная снежная буря. Не было никаких признаков ослабления лютого мороза, но ветер внезапно переменился на восточный, и почти сразу же начался снегопад. Но пока не было и намека на грядущее бедствие.

Чуть позже полуночи подул штормовой ветер во всю силу. Снег падал в виде порошка, настолько мелкого, что его почти не было видно, но постепенно его масса становилась все глубже, пока к рассвету на улицах не образовался слой в восемнадцать дюймов. Некоторые магистрали, идущие против ветра, были выметены, как свежескошенное поле, в других сугробы достигали четырех-пяти футов в высоту.

Рвущий, ревущий, пронизывающий ветер все еще дул, когда наступил серый день. Мелкий снег по-прежнему звенел о стекло и кирпич. К девяти часам были оборваны сотни телефонных проводов. Снег и сила ветра рвали их на части. Насколько можно было выяснить на данный момент, то же самое произошло и с телеграфными линиями. К одиннадцати часам не было доставлено ничего, кроме местных писем, и почтовые власти уведомили, что ни одна телеграмма не может быть гарантирована в любом направлении за пределами радиуса. С континента вообще ничего не поступало.

Тем не менее, казалось, что причин для беспокойства нет. Снег должен был скоро прекратиться. В Сити не было абсолютно никаких дел, поскольку три четверти жителей пригородов не успели добраться до Лондона до двух часов дня. Час спустя стало известно, что с полудня ни на одной лондонской конечной станции не было запланировано ни одного поезда.

Глубокие разрезы и тоннели были одинаково непроходимы из-за снежных заносов.

Но снег должен был скоро прекратиться, так больше продолжаться не могло. И все же с наступлением сумерек снег продолжал падать все той же серой кружащейся пудрой.

В ту ночь Лондон был похож на город мертвых. За исключением тех мест, где сила шторма вымела целые участки, сугробы были высокими, в некоторых случаях они достигали окон второго этажа. В начале дня была предпринята слабая попытка расчистить дороги, но только две или три главные дороги, идущие на север и юг, а также на восток и запад, стали пригодны для проезда.

Тем временем мороз не ослабевал ни на йоту. Даже днем термометр устойчиво держался на отметке 15° ниже нуля, обычная твидовая одежда среднестатистического британца была не слишком подходящим материалом для защиты от такого ветра. Если бы не пронизывающий ветер, состояние вещей могло бы быть терпимым. В Лондоне бывали и более холодные погоды, если судить по градусам, но никогда не было ничего такого, что бы так трепало и сковывало. И все же мелкий белый порошок падал.

После наступления темноты переход с одной главной дороги на другую представлял собой настоящую опасность. Опоздавшие пробирались по своим улицам, не имея ни малейшего представления о местности, снежный покров был совершенно ослепительным. В укрытых уголках власти развели пылающие костры для безопасности полиции и населения. В течение нескольких часов на улицах не было видно ни одного автомобиля.

К концу первых 24 часов среднее количество выпавшего снега составило четыре фута. Узкие улицы были завалены белым порошком. Большинство улиц на южной стороне Стрэнда представляли собой просто серые крепостные валы. То тут, то там из верхних окон выглядывали люди и тревожно звали на помощь. Таково было зрелище, которое Лондон представлял на рассвете второго дня.

Лишь почти к полудню 26 января снегопад прекратился. В течение тридцати шести часов шторм безжалостно обрушивал свою силу на Лондон. Ничего подобного не было на памяти человечества, ничего подобного не было зафиксировано. Тонкая пелена облаков рассеялась, и солнце осветило сверкающую сцену.

Странный, неподвижный, причудливый Лондон. Белый безлюдный город с одинокими пешеходами, которые выглядели как-то неуместно в городе, где ожидаешь увидеть миллионы тружеников. И все же те немногие люди, что были здесь, казалось, не вписывались в эту картину. Скрип их ног по хрустящему снегу был оскорбительным, приглушенная хрипота их голосов раздражала.

Лондон проснулся в тревожном предчувствии грядущей катастрофы. К полудню из-за непрекращающегося мороза снег стал достаточно твердым для движения транспорта. Любопытное зрелище людей, вылезающих из окон своих спален и скатывающихся со снежных гор на улицы, не вызывало удивления. Что касается рабочих будней, то о них совершенно забыли. На время лондонцы превратились в лапландцев, первой и главной мыслью которых были еда и тепло.

Насколько можно было судить, полоса бурана шла с востока по прямой линии шириной около тридцати миль. За Сент-Олбансом снега было очень мало, то же самое можно сказать и о юге от Редхилла. Но сам Лондон находился в центре арктической, скованной льдом страны и был почти так же недоступен для внешнего мира, как и Северный полюс.

Практически не было никакой движущей силы, кроме подземных железных дорог, и большинство осветительных приборов было повреждено штормом; и последнее несчастье – мороз повлиял на газ, так что вечером Лондон практически погрузился во тьму.

Но главной нуждой многих тысяч людей было топливо. Уголь был на пристанях, но доставить его до места назначения было совсем не просто. Легкие сани и лошадь могли проскользнуть по замерзшему снегу, но тяжело нагруженная телега оказалась бы абсолютно не в состоянии двигаться вперед. Можно было бы что-то сделать с электрическими трамваями, но все подвесные провода были отключены.

Кроме того, большие зерновые причалы вдоль Темзы были очень низкими. Местных подрядчиков и торговцев нисколько не пугали капризы мистера Сайласа X. Бретта; они покупали впрок, будучи совершенно уверены, что рано или поздно их предусмотрительность будет вознаграждена.

Поэтому они торговали из рук в руки. Такой же политики придерживались и мелкие звенья оптовых торговцев мясом, которые снабжали мясом практически весь Лондон. Подавляющее большинство представителей трудящихся классов платят по американским ценам и получают американскую продукцию, огромное количество которой пользуется ежедневным спросом.

Здесь снова возник Сайлас X. Бретт. Опять оптовики отказались заключать контракты, кроме как на день.

И последнее и самое худшее: Темза – главная магистраль для поставок – единственный раз на памяти живых людей была скована льдом ниже Гринвича.

Лондон находился на осадном положении, таком же плотном и тяжелом, как если бы у его ворот стояла иностранная армия. Снабжение было прекращено и, вероятно, будет оставаться таковым еще несколько дней.

Цена на хлеб быстро выросла до девяти пенсов за буханку, а самое дешевое мясо невозможно было купить дешевле двух шиллингов за фунт. Бекон, мука и тому подобные продукты подорожали в соответствующем соотношении; уголь предлагался по 2 фунта за тонну, с условием, что покупатель должен доставить его сам.

Тем временем извне не поступало никаких радостных новостей – Лондон казался отрезанным от всего мира. Все было настолько плохо, насколько может быть плохо, но более рассудительные люди понимали, что дальше будет еще хуже.

III

Вид фигуры, ковыляющей по сугробам к окну спальни на Кеппел-стрит, не вызвал никакого удивления в груди непоколебимого полицейского. Это был единственный способ проникнуть в некоторые дома в этом районе. Однако чуть дальше тротуары были чистыми и твердыми.

Кроме того, фигура стучала в окно, а грабители обычно так не поступают. Вскоре спящий внутри проснулся. По отблескам масляной лампы он понял, что уже двенадцать.

– Что-то случилось в офисе? – пробормотал Фишер. – К черту газету! Зачем беспокоиться о публикации "Чат" в такую погоду?

Он скатился с кровати и распахнул окно, сквозняк ледяного воздуха на мгновение стиснул его сердце в смертельной хватке. Гоф вскочил в комнату и поспешил закрыть окно от ледяного воздуха.

– Почти пять ниже нуля, – сказал он. – Вы должны прийти в офис, мистер Фишер.

Фишер зажег газ. На мгновение он залюбовался фигурой Гофа. Его голова была замотана в тряпку, оторванную от старой куртки из тюленьей шкуры. С головы до ног он был закутан в овчину, снятую с туши животного.

– Эта шкура досталась мне от старого арктического путешественника, – объяснил Гоф. – Внутри она довольно засаленная, но не пропускает этот гибельный холод.

– Я же сказал, что не стоит возвращаться в офис сегодня вечером, – пробормотал Фишер. – Это единственное место, где я могу нормально согреться. Хорошая газета нам ни к чему – завтра мы не продадим и пяти тысяч экземпляров.

– Продадим и еще как, – нетерпеливо вставил Гоф, – Хэмпден, член от Восточного Бэттерси, ждет вас. Одна из ловких городских группировок зажала в уголь. В Лондоне около полумиллиона тонн, но в ближайшие дни ожидать новых поставок не приходится. Вчера вся партия была скуплена небольшим синдикатом, и цена на завтрашний день установлена на уровне трех фунтов за тонну – для начала. Хэмпден в ярости.

Фишер поспешно натянул одежду. Журналистский инстинкт пробудился.

У двери Фишер попятился назад, так как его обдало холодом. В двух пальто и с шарфом на голове холод, казалось, вытягивал из него жизнь. Луна сияла на стальном небе, в воздухе висели мелкие иголочки мороза, а на ворсистой груди Гофа лежал густой иней. Сады на Рассел-сквер были одним сплошным курганом, Саутгемптон-роу – одной белой трубой. Гофу и Фишеру казалось, что Лондон принадлежит только им.

Они не разговаривали, говорить было практически невозможно. Фишер, пошатываясь, прошел в свой кабинет и, запыхавшись, выпил бренди. Он заявил, что у него нет никакого настроения. Его усы болезненно свисали, как будто на их концах висели два тяжелых бриллианта. Прекрасная атлетическая фигура Джона Хэмпдена, члена парламента, яростно ходила взад и вперед по кабинету. Физическая слабость или страдания казались ему чуждыми.

– Я хочу, чтобы вы хорошенько это втерли, – кричал он. – Напечатайте об этом в завтрашнем "Чат". Это эксклюзивная информация, которую я вам даю. При правильном подходе в Лондоне достаточно угля, чтобы преодолеть этот кризис. Если с ним не обращаться должным образом, то несколько сотен семей погибнут от холода и голода. Государство должно иметь право конфисковать уголь в условиях такого кризиса и продавать его по справедливой цене, а при необходимости – раздавать. А сейчас у нас есть горстка богачей, которые хотят нажиться на великом народном бедствии. Я имею в виду Хейса, Рис-Смита и прочих. Вы уже сталкивались с ними раньше. Я хочу, чтобы вы призвали малоимущие слои населения не терпеть это отвратительное безобразие. Я хочу пойти завтра днем в Палату общин с тысячами честных рабочих людей за моей спиной, чтобы потребовать прекращения этого преступления. Никаких беспорядков, никакого насилия. Рабочий, который покупает уголь по центнеру, пострадает больше всех. Если же я добьюсь своего, он вообще не пострадает – он просто возьмет то, что ему нужно.

Глаза Фишера блестели в огне битвы. Он уже согрелся, и большая доза бренди сделала свое дело. В его руках была отличная и популярная партия. Беды от вьюги, снега и мороза было достаточно, но беда от нехватки угля была бы просто ужасной. С юридической точки зрения, не было никакой возможности помешать бандитам из Сити извлечь максимальную выгоду из своей добычи. Но если несколько тысяч рабочих в Лондоне решат, что им нужен уголь, ничто не сможет им помешать.

– Я сделаю все, что в моих силах, – воскликнул Фишер. – Я сниму пальто, чтобы работать – образно, конечно. Завтра в Палате представителей должно состояться увлекательное послеобеденное заседание. В целом я рад, что Гоф вытащил меня.

Газета "Чат" немного запоздала с выходом в печать, но, учитывая, что выпустить что-либо подобное в стране было невозможно, это не имело большого значения. Фишер и Гоф использовали свою возможность по максимуму. Уши господ Хейса и Ко, вероятно, будут трепетать от "Чат" уже утром.

Фишер закончил со вздохом глубокого удовлетворения. Закутавшись в шинель и шарф, он спустился на улицу. Холод ударил как никогда пронзительно. Запоздалый полицейский, настолько оголодавший, что почти лишившийся чувств, попросил бренди – чего угодно, лишь бы поддержать замерзшие тело и душу. Гоф, надежно укрытый своей гротескной дубленкой, уже исчез на улице.

– Заходите, – простонал Фишер. – Это ужасно. Я собирался домой, но, клянусь, я не могу даже смотреть на это. Сегодня ночью я буду спать у камина в своем кабинете.

Человек в синем медленно оттаивал. Его зубы стучали, лицо было жутко синим.

– И я тоже вынужден просить приюта, сэр, – сказал он. – Меня выгонят из полиции. Я потеряю свою пенсию. Но что толку от пенсии офицеру, которого подобрали замерзшим в Стрэнде?

– Это логично, – сонно сказал Фишер. – А что касается грабителей…

– Грабители! В такую ночь! Я бы хотел, чтобы улицы Лондона всегда были такими же безопасными. Если бы мне позволили развести огонь, сэр…

Но Фишер уже спал, пристроившись рядом с камином.

IV

Тревожное впечатление, произведенное специальным сообщением из "Чат", вскоре подтвердилось на следующее утро. На пристанях не было угля дешевле трех шиллингов за центнер. Некоторые из бедняков купили его по этой цене, но большинство отвернулось, бормоча о мести и глубоко разочарованное.

Куда бы они ни пошли, их ждала одна и та же история. Такой же стереотипный ответ был дан на Кингс-Кросс, Юстоне, Сент-Панкрасе и на Каледонской дороге. Ситуация внезапно стала опасной и критической. Угрюмый, мрачный, злобный поток хлынул обратно на запад и устремился к Трафальгарской площади. Было надето много овечьих шкур, так как идея Гофа стала популярной.

Каким-то таинственным образом стало известно, что Джон Хэмпден собирается выступить на массовом собрании. К половине второго Трафальгарская площадь и подходы к ней были заполнены. Немного позже появился Хэмпден. Было очень мало радостных возгласов и энтузиазма, так как было слишком холодно. Толпа не была склонна к беспорядкам, все, чего они хотели, это чтобы народный трибун указал им способ достать уголь – их единственную необходимость – по разумной цене.

Хэмпден тоже был необычайно тих и сдержан. В его речах не было той необузданной ярости, которая обычно сопровождала его выступления. Он призывал к спокойствию и благоразумию. Он пообещал огромному собранию, что до ночи он покажет способ достать уголь. Все, что ему требовалось, – это огромная организованная толпа у собора Святого Стефана, где он собирался практически сразу же начать задавать вопросы министрам о нынешнем кризисе. В газете был один вопрос, о котором он в частном порядке уведомил президента Торгового совета. Если из этого ничего не выйдет, он будет знать, как действовать.

Больше ничего не было сказано, но и этого было достаточно. Час спустя вокруг собора Святого Стефана собралась плотная масса людей. Но они были мрачны, молчаливы и организованны.

Для обычного дневного заседания Палата была заполнена до отказа. Когда свет упал на квадратное жесткое лицо Джона Хэмпдена, заунывный зануда, рассуждающий на какую-то банальную тему, разразился воем. Через минуту Хэмпден поднялся.

Он четко и ясно сформулировал свой вопрос. Затем он повернулся лицом к скромно удаляющимся мистеру Джону Хейсу и его коллеге Рис-Смиту, и в течение десяти минут они терзались под ударами его горькой язвительности. Насколько он смог понять из весьма туманного ответа представителя Совета по торговле, правительство было бессильно что-либо предпринять в этом вопросе. Кучка финансистов сознательно решила положить деньги в свой карман за счет большого несчастья, постигшего Лондон. Если только новый синдикат не сочтет нужным склониться перед общественным мнением…

– Это деловая сделка, – заикаясь, произнес Хейс. – Мы не уступим. Если правительство захочет выделить грант бедным классам…

Гневный крик заглушил это предложение. Все члены палаты приняли участие в горячей манифестации. Единственными двумя спокойными головами там были спикер и Джон Хэмпден. Первый лорд поднялся, чтобы плеснуть масла в мутные воды.

– Есть выход, – сказал он. – Мы можем принять небольшой законопроект, дающий парламенту полномочия приобретать все топливо и провизию для общественного благосостояния в условиях подобных кризисов. Это можно сделать по аналогии с законопроектом о динамите. Через два дня законопроект будет в своде законов…

– А в это время бедные слои населения окажутся замороженными, – воскликнул Хэмпден. – Лидер Палаты сделал все возможное, он позаботится о том, чтобы законопроект стал законом. После сегодняшней ночи рабочие Лондона будут готовы ждать, пока закон не даст им право забирать припасы без страха наказания. Но вы не можете наказать толпу, подобную той, что собралась на улице. Я собираюсь показать всему миру, чего могут добиться несколько тысяч решительных людей. Если два почтенных члена напротив хотят посмотреть, как это делается, пусть сопровождают меня, и я дам им личную гарантию безопасности.

Он махнул рукой в сторону Палаты представителей; он покинул свое место и вышел. Хейс поднялся, чтобы выступить, но его никто не слушал. Драматический эпизод подошел к завершению, а Хэмпден обещал еще один. Через несколько минут палата опустела. Снаружи стояла плотная масса молчаливого, терпеливого, дрожащего человечества.

– Чудесный человек, этот Хэмпден, – прошептал первый лорд президенту Торгового совета, – интересно, что он сейчас замышляет. Если бы эти люди там, снаружи, только знали о своей силе! Тогда у меня было бы больше свободного времени.

V

Снаружи дома огромная толпа людей, молчаливых, мрачных и решительных, ждала Хэмпдена. По толпе пронесся глубокий ропот, когда те, кто стоял впереди, прочитали по лицу Хэмпдена, что его дипломатия потерпела неудачу.

Его упрямая челюсть стала более твердой, если это было возможно, в глубоко посаженных глазах появился блеск. Значит, жадные капиталисты собирались получить свой фунт плоти, они не постеснялись разжиреть на общественном несчастье.

Хэмпден стоял у перил Палас-Ярда и в короткой, отрывистой речи все объяснил.

Присутствовали только те, кто нуждался в угле. Но завтра, послезавтра и так далее придут другие. Тогда пусть идут и берут. Все должно быть сделано в идеальном порядке. На Кингс-Кросс, Юстоне, Сент-Панкрасе, на Каледониан-роуд были огромные запасы, достаточные, чтобы дать пару или около того центнеров на голову и оставить достаточно для нужд других. Пусть идут и берут. Пусть каждый настаивает на том, чтобы оставить после себя ваучер, подтверждающий, что он взял столько-то, или, если у него есть деньги, внести их там и сразу по обычной зимней ставке за центнер. Этот метод был бы грубым, напоминающим правило большого пальца, но он был бы гарантией честности и респектабельности. Военных в Лондоне было совсем немного, и против такой силы полиция была бы совершенно бессильна. Это должна была быть бескровная революция и защита прав человека.

Констебль шагнул вперед и тронул Хэмпдена за плечо. Большинство из тех, кто находился поблизости, знали, что произошло. Хэмпден был арестован за подстрекательство толпы к незаконным действиям. Он мрачно улыбнулся. В конце концов, закон нужно уважать. Без малейшего признака враждебности огромная масса людей начала расходиться. Они дружно повернулись лицом к северу. Северо-Западный район должен был быть захвачен.

– Полагаю, это дело может решиться залогом? – отрывисто спросил Хэмпден.

– При определенных условиях, сэр, – сказал инспектор. – Я должен буду предъявить вам официальное обвинение, а вы должны будете пообещать, что больше не будете принимать никакого участия в этом преступлении.

Хэмпден с готовностью пообещал это. Он выполнил свою часть работы так, что остальное не имело значения. Сейчас он выглядел усталым и изможденным, что и следовало ожидать, ведь он просидел всю ночь с несколькими десятками представителей трудового коллектива, планируя это мероприятие. Он сделал по этому поводу ремарку Фишеру, который стоял рядом, мысленно фотографируя великое событие.

Затем он нетерпеливо подошел к Хэмпдену.

– Мне нужны все подробности, – сказал он. – Я не был настолько глуп, чтобы считать, что все произошло спонтанно. Вы, должно быть, работали как лошадь.

– Так и есть, – признал Хэмпден. – Дело в том, что опасности, которые могут подстерегать лондонцев, давно стали моим любимым предметом исследования. И когда наступает такая вещь, будь то голод, наводнение или арктическая зима, мы непременно оказываемся под прицелом жадного капиталиста. И я знал, что правительство будет бессильно. Топливо, или его нехватка, было одной из самых первых идей, которые пришли мне в голову. Я выяснил, где хранятся большие запасы, и довольно точно определил, каковы нормальные складские резервы. Я закрепил эти цифры в памяти. Вы можете себе представить, насколько они были полезны прошлой ночью. В этой организованной толпе около двухсот представителей профсоюзов, и каждый из них точно знает, куда идти. Не будет ни толчеи, ни беспорядков, ни путаницы. И до наступления темноты каждый получит свой уголь.

Фишер следил за происходящим с глубочайшим интересом.

– Значит, вы собираетесь предоставить все остальное своим лейтенантам?" – спросил он.

– Обязательно. Через несколько минут я отправлюсь на Боу-стрит. Подстрекательство к грабежу, знаете ли. Не стоит беспокоиться – сотня человек здесь готовы внести за меня залог. На вашем месте я бы уже был где-то в районе Кингс-Кросс.

Фишер кивнул и подмигнул, укутываясь в свою дубленку. На нем была пара причудливых старых кавалерийских сапог, верхняя часть которых была набита ватой. Его голову и уши закрывал большой шерстяной капюшон, такой, какие носят старые горские женщины. Было много законодателей, одетых точно так же, но никто не смеялся, и никто, казалось, ничуть не уловил юмора ситуации.

– Пойдемте, – сказал Фишер Гофу, который пытался согреть кончик своего носа большой сигарой. "Жаль тратить весь этот альбом копий на газету, которая не будет издаваться массовым тиражом.

– Что может иметь тираж в такой мороз? – прорычал Гоф. – Как здесь пустынно! Страшно подумать, что человек может упасть на Трафальгарской площади среди бела дня и умереть от переохлаждения, но это так. Повесьте меня, если одиночество не действует мне на нервы.

Гоф задрожал, поплотнее натянув на себя овчину.

– Это становится кошмаром, – сказал он. – Скоро мы будем удирать от белых медведей. Мне не хватает атмосферы общительности. Давайте двигаться в том направлении, где находятся друзья Хэмпдена.

VI

Тем временем огромная толпа лондонских рабочих неуклонно продвигалась на север. Сотни телег были без колес, что, конечно, мешало продвижению, но в конечном счете экономило время, так как в каждой телеге было до дюжины человек, учитывая, что все соседи работали по принципу кооперации.

Постепенно строй начал дробиться и разворачиваться в определенных направлениях. Это стало похоже на армию, марширующую к заданным точкам по десятку или даже более проспектов. Было хорошо заметно, что среди этой толпы было несколько сотен человек, которые точно знали, куда идти, и у которых были инструкции относительно определенных целей.

Теперь они расходились во всех направлениях, спокойно, уверенно и решительно, охватывая широкую территорию от Каледониан-роуд до Юстона и от Финсбери-парка до Кингс-Кросс. Они шли так спокойно и организованно, что были слышны только хруст снега и тяжелое дыхание.

Возле Юстонского вокзала были встречены первые признаки противодействия. Восемьдесят полицейских преградили путь. Толпа сомкнулась. Здесь не было разгоряченной крови, лишь мрачная решимость с примесью сардонического юмора. Голову или две проломили ударами палок, но шансов было слишком мало. Через пять минут вся группа констеблей была разоружена, закована в наручники и уведена с собой в качестве почетных военнопленных. Возможно, их симпатии были на стороне толпы, потому что они не устроили ничего похожего на хорошую драку, как это обычно бывает.

У вокзала Кингс-Кросс скопилось еще больше полицейских, и здесь не обошлось без кровопролития. Но в непосредственной близости от места схватки находились тысячи людей, и белая пустота этого места стала черной от колышущихся фигур и шума суматохи, который разносился в разные стороны. Наконец полиция была отброшена назад, зажата между двумя значительно превосходящими силами и сдалась по доброй воле.

Победа оказалась легче, чем представлялось, потому что констебли явно не горели желанием выполнять стоящую перед ними работу. Не многие из них думали о своих собственных каминах и о том, что им будет полезнее оказаться в рядах своих противников.

Тем временем многие местные муниципалитеты убеждали призвать военных. Но они единодушно отказались делать что-либо подобное. Это был тот психологический момент, когда одно прикосновение природы делает весь мир единым. В Палате общин на мучительный призыв Хейса и его партнера военный министр холодно ответил, что не может вмешаться, если мэр того или иного района не обратится за помощью после прочтения Акта о беспорядках. Дело было в руках полиции, которая знала, как действовать в чрезвычайной ситуации.

Фишер и его коллега, которых толкали, пихали и добродушно подталкивали, в конце концов оказались за парой огромных ворот, которые открывались во двор сразу за Юстонским вокзалом. Там была большая квадратная площадка, а за ней – три небольшие горы угля, аккуратно сложенные привычным образом. Перед этим отрадным зрелищем спокойствие двух тысяч мужчин, совершивших вылазку во двор, было сломлено. Они вскинули руки, смеялись и ликовали. Они ворвались в офис крупной угольной компании, которая якобы была владельцем всего этого черного богатства, и потащили клерков во двор. Сзади раздавался треск и грохот телег без колес, которые тащили на себе.

– Нет причин для страха, – объяснил старший человек. – Мы здесь, чтобы купить этот уголь, по одному, по два или по три центнера, в зависимости от обстоятельств, и вы можете получить свои деньги наличными или ваучерами, как вам будет угодно. Но мы собираемся получить товар, и не беспокойтесь об этом. Просто постойте у ворот и взгляните на нас. Вам придётся считать на глазок, но это не будет для вас потерей. А цена – восемнадцать пенсов за центнер.

Три клерка неуверенно усмехнулись. В тот же момент такая же странная сцена разыгрывалась более чем на сотне других угольных дворов. Три или четыре сотни человек уже копошились над большой насыпью, раздавался треск и грохот, когда падали огромные глыбы, воздух наполнился грязным, зернистым черным порошком, и вскоре все лица были черными от него.

Очень скоро от угольных куч пошел непрерывный поток. Большой поток тележек с углем с хрустом катился по твердому, замерзшему снегу, запряженных одним, двумя или тремя мужчинами, в зависимости от груза, или от того, сколько человек сотрудничало, и по мере того, как они шли, они пели и кричали о своей победе. Это было беспорядком, это было неправильно, это было прямым нарушением закона, но человек устанавливает законы для человека.

Гоф и Фишер, пройдя вдоль Юстон-роуд, внезапно оказались в гуще взволнованной толпы. Двери пристани были выбиты, но в центре двора решительно стоял ряд людей, прикрепивших шланг к одному из водопроводов и бросавших мародерам яростный вызов. На мгновение возникла тишина. Мысль о том, чтобы быть облитым с головы до ног при термометре на нуле, была ужасающей. Эти люди встретили бы огонь, но подобная смерть, ибо это означало бы смерть, была ужасна.

– Неужели этот парень хочет, чтобы его убили? – воскликнул Фишер. – Если он это сделает, они разорвут его на куски. Я спрашиваю, сэр, вы с ума сошли?

Он импульсивно подался вперед. Ошибившись в его намерениях, человек со шлангом энергично повернул кран. Последовал яростный вой. Но драматический момент пропал, не появилось ни капли воды. Внезапный крик смеха раздался вовремя, чтобы спасти жизнь пожарному-любителю.

– Вода замерзла в магистрали, – раздался чей-то голос.

Все было так, как сказал голос. В мгновение ока все снова стало обыденным. Фишер же был очень серьезен, когда уходил.

– Это само по себе беда, – сказал он. – Вода замерзла в магистрали! К завтрашнему дню у нас не будет ни капли.

VII

На следующий день в Палате представителей шли жаркие дебаты. Было предложено ввести военное положение в Лондоне. Это был шанс для горстки чудаков и фанатиков не остаться без внимания. Это было вмешательство в свободу личности и все остальное. Дебаты продолжались и в десять часов, когда Фишер вернулся в пресс-центр. В одиннадцать один из ведущих зануд все еще продолжал говорить. Внезапно по палате пробежала нервная дрожь.

Унылый оратор сделал паузу – возможно, он немного устал от самого себя. Произошло нечто драматическое. Возникла та любопытная напряженная атмосфера, которая вызывает сдавливание груди и сжимание горла перед тем, как придет реальное понимание. Пренебрегая всеми правилами приличия, один из членов встал за креслом спикера и громко воскликнул:

– Отель "Сесил" горит! – закричал он. – Там все горит!

Фишер бросился с галереи во двор. Даже чопорный Демосфен потерял дар речи и поспешил покинуть палату. Не было нужды объяснять кому-либо, что означают масштабы катастрофы. Все знали, что перед лицом такого бедствия пожарная команда будет беспомощна.

На Стрэнде и на подходах к нему, на набережной и на мостах собралась плотная масса людей. Они были закутаны во всевозможные странные и гротескные одеяния, но, казалось, не обращали внимания на пронизывающий холод.

На Стрэнде было светло как днем. Огромный столб красно-белого пламени устремился далеко в небо, ровный гул от него напоминал шум прибоя на каменистом берегу. Постоянно раздавался треск, похожий на мушкетную стрельбу.

Великолепный отель, одна из самых ярких и заметных особенностей Стрэнда и набережной Темзы, был обречен. Время от времени падающие искры вспыхивали и задевали соседние деревянные конструкции, но все крыши вокруг были покрыты пожарными, которые сразу же тушили огонь. Тонны снега поднимались по пожарным лестницам и с помощью наспех сооруженных канатов, так что постепенно в соседних зданиях стало влажно и холодно. Если бы не это милосердное присутствие снега, южная сторона Стрэнда от Веллингтон-стрит до Чаринг-Кросс могла бы уйти в историю.

Как бы то ни было, если только не произойдет чего-то совершенно непредвиденного, страшная катастрофа была предотвращена. Пожарным еще многое предстояло сделать.

– Давайте вернемся в офис, – сказал Фишер, стиснув зубы. – Я бы продал все свое королевство за глоток горячего бренди. Надеюсь, к следующей метели мы будем более подготовлены. Я полагаю, что в Штатах они бы ничего такого не придумали. А у нас по ту сторону Эдинбурга нет ни одного достойного снегоочистителя.

– Мы ни к чему не готовы, – ворчал Гоф. – Если бы сегодня ночью был ветер, ничто не могло бы спасти Стрэнд. Катастрофа может повториться, более того, до рассвета наверняка случится пожар, полдюжины пожаров. Если бы подул сильный ветер, где бы был Лондон? От одной мысли об этом начинает кружиться голова.

Гоф ничего не сказал. Было слишком холодно даже для того, чтобы думать. Постепенно они вдвоем оттаяли перед камином в офисе. Вошла изможденная сотрудница с кучей листов. Гоф так же неторопливо перебрал их. Его глаза сверкнули.

– Боже мой, – выдохнул он. – Я надеюсь, что это правда. В Нью-Йорке уже второй день идут ливни. Мы должны держать ухо востро – сильные западные ветры с сильным понижением…

В течение следующих двух часов Фишер склонился над своим столом. Комната показалась ему намного теплее. Возможно, дело было в бренди. Он снял дубленку, затем шинель. Вскоре на его лбу появилась маленькая бисеринка влаги. Он немного отошел от огня. Он чувствовал удушье и слабость, ему захотелось на воздух.

Немного сомневаясь в собственном состоянии, он с чувством вины открыл окно. Холодный и свежий воздух оживил его, но это был не тот стальной, отполированный, убийственный воздух последних нескольких дней. Кто-то прошел по снегу внизу и заскользил по нему со специфическим звуком, напоминающим промокшую землю.

Фишер высунул голову из окна. Что-то влажное упало ему на шею. Он почти истерически закричал, зовя Гофа. Гоф тоже оказался без шинели.

– Я решил, что мне померещилось, – неуверенно сказал он.

Фишер ничего не ответил. Напряжение спало, он вздохнул свободно. А снаружи весь белый, безмолвный мир продолжал капать, капать, капать…

Четырехдневная ночь

История лондонского тумана, который на четыре дня превратил дневной свет в темноту.

I

Прогноз погоды для Лондона и Ла-Манша гласил: "Легкие воздушные потоки, в целом ясно, тепло". Далее в увлекательной колонке Хакнесс прочитал, что "условия над Европой в целом благоприятствуют сохранению большой антициклонической области, барометр над Западной Европой неуклонно растет, давление на море ровное, значения необычно высокие для этого времени года".

Мартин Хакнесс, бакалавр естественных наук из Лондона, вдумчиво прочитал все это и кое-что еще. Изучение метеорологических сводок было для него почти религией. В лаборатории в задней части его гостиной стояли всевозможные странного вида приборы для измерения солнечного света, силы ветра, давления атмосферы и тому подобного. Хакнесс надеялся, что в скором времени сможет предсказывать лондонский туман с абсолютной точностью, что, если подумать, было бы очень полезным делом. В своей причудливой манере Хакнесс называл себя специалистом по туманам. Он надеялся когда-нибудь зарекомендовать себя рассеивателем тумана, что в переводе означает "великий общественный благодетель".

Шанс, которого он ждал, казалось, наконец настал. Наступил ноябрь, мягкий, пасмурный и тяжелый. Уже прошли пара густых туманов, от которых Лондон периодически стонет и ничего не может сделать для их предотвращения. Хакнесс был достаточно зорким, чтобы увидеть здесь опасность, которая в один прекрасный день может обернуться страшным национальным бедствием. Насколько он мог судить по своим наблюдениям и показаниям, в ближайшие четыре с половиной часа Лондон ожидал новый густой туман. И если он не сильно ошибался, следующий туман будет особенно густым. Сидя за завтраком, он видел, как на Гоуэр-стрит собирается желтый туман.

Дверь распахнулась, и в комнату, даже не извинившись, ворвался человек. Это был маленький человечек с резкими, чисто выбритыми чертами лица, острым носом и вызывающим пенсне. Он не был похож на Хакнесса, если не считать его невозмутимой мечтательной манеры. Он размахивал бумагой в руке, как знаменем.

– Это случилось, Хакнесс, – воскликнул он. – Когда-нибудь это должно было произойти. Все здесь, в последнем выпуске "Телеграфа". Мы должны пойти и убедиться в этом.

Он бросился в кресло.

– Помнишь, – сказал он, – тот день зимой 1898 года, когда взорвалось нефтяное судно? Мы с вами вместе играли в гольф на поле Вестгейт.

Хакнесс с нетерпением кивнул.

– Я никогда этого не забуду, Элдред, – сказал он, – хотя и подзабыл название судна. Это было большое железное судно, и оно загорелось на рассвете. Ни от капитана, ни от команды не осталось и следа.

– Было совершенно безветренно, и эффект от этого огромного скопления густого черного дыма был потрясающим. Вы помните эту картину на закате? Это было похоже на полдюжины альпийских хребтов, нагроможденных один на другой. Зрелище было не только грандиозным, оно было ужасающим, чудовищным. Случайно не помните, что вы тогда сказали?

В словах Элдреда было что-то такое, что взволновало Хакнесса.

– Совершенно верно, – воскликнул он. – Я представил себе этот ужасный купол копоти, сажи, жирной субстанции, внезапно окутавший большой город туманом. Туман должен был прибить его и распространить. Мы пытались представить, что могло бы произойти, если бы корабль находился на Темзе, скажем, в Гринвиче.

– Разве вы не предсказывали густой туман на сегодня?

– Конечно, предсказывал. И недавний анализ показаний моих приборов только подтвердил мое мнение. Почему вы спрашиваете?

– Потому что сегодня рано утром вспыхнул пожар в больших резервуарах для хранения нефти, расположенных ниже по реке. Миллионы галлонов нефти должны сгореть дотла – ничто, кроме чуда, не сможет погасить огонь, который, вероятно, будет бушевать весь сегодняшний и завтрашний день. Пожарные бригады абсолютно бессильны – во-первых, жар слишком ужасен, чтобы они могли подойти, во-вторых, вода только усугубит ситуацию. Это один из самых больших пожаров, которые когда-либо были известны. Молите небеса, чтобы ваш туман не осел на дым.

Хакнесс отвернулся от недоеденного завтрака и с трудом влез в пальто. Здесь существовала опасность, о которой в Лондоне мало кто думал. На окраинных улицах газетчики кричали о пожаре на Темзе. Люди обсуждали катастрофу в спокойной душевной обстановке между обсуждением более близких личных дел.

– Всегда есть шанс, что поднимется ветерок, – пробормотал Хакнесс. – Если так, то хорошо, если нет… идемте. Мы отправимся на поезде с Чаринг-Кросс.

Немного ниже по реке завеса тумана рассеялась. Круглое солнце, увеличившееся в размерах, смотрело вниз на темную землю. На юго-востоке высоко в небо поднялась огромная черная колонна. Колонна казалась абсолютно неподвижной, она расширялась от чернеющего основания, как огромный гриб.

– Представьте себе попытку вдохнуть это, – пробормотал Элдред. – Только подумайте, какой там яд. Интересно, сколько бы эта плотная масса весила в тоннах? И это продолжается уже пять часов. Этого хватит, чтобы задушить весь Лондон.

Хакнесс ничего не ответил. В целом он желал только добра. Этот столб дыма будет подниматься еще много часов. В то же время перед ним открывалась прекрасная возможность. Он хотел провести определенные эксперименты, для которых все было готово.

Они добрались до места катастрофы. В радиусе пятисот ярдов стояла невыносимая жара. Никто, похоже, не знал причины катастрофы, кроме всеобщего мнения, что воспламенились нефтяные газы. И ничего нельзя было сделать. Ни один из механизмов не мог подойти достаточно близко, чтобы принести хоть какую-то пользу. Эти огромные цистерны и бочки, наполненные нефтью, должны были сгореть дотла.

Огненные языки пламени ревели и клокотали. Над пламенем поднимался столб густого черного дыма, лишь слегка отклоняясь к западу. Непроглядный мрак клубился над головой, словно туман. Если туман Хакнесса придет сейчас, это будет означать страшную катастрофу для Лондона.

Дальше за городом, где вовсю светило солнце, люди наблюдали за этим огромным облаком с пугающим восхищением. С расстояния в несколько миль казалось, что все горные хребты мира навалились на Лондон. Туман постепенно распространялся вдоль южной части Темзы и на север до самого Барнета.

В этой неподвижности и мраке было что-то такое, что для Лондона не ассоциировалось с обычными туманами.

В конце концов Хакнесс повернулся, вспомнив о своем недоеденном завтраке и о том, что он уже два часа наблюдает за этим захватывающим зрелищем.

– Ты подумал о том, как выкрутиться? – спросил Элдред. – Что ты собираешься делать?

– Обедать, – отрывисто ответил Хакнесс. – После этого я собираюсь заняться своими делами в Риджентс-парке. У меня там есть аэроплан Гримферна и красивая теория о взрывчатке. Сложность в том, чтобы получить согласие властей на проведение экспериментов. Полиция категорически запретила эксперименты с взрывчатыми веществами, запущенными в воздух над Лондоном. Но, возможно, на этот раз мне удастся их припугнуть. Ничто не доставит мне большего удовольствия, чем увидеть, как поднимается ветерок, но, с другой стороны…

– Значит, сегодня вечером вы свободны? – спросил Элдред.

– Нет, не свободен. Но времени еще будет предостаточно. Я иду с сэром Эдгаром Гримферном и его дочерью к Ирвингу, если, конечно, кто-то сможет увидеть Ирвинга сегодня вечером. У меня есть шанс всей жизни, но я бы хотел, чтобы он уже миновал, Элдред, мой мальчик. Если ты придешь около полуночи…

– Обязательно, – с нетерпением сказал Элдред. – Я собираюсь участвовать в этом деле. И я хочу знать все об этой взрывной идее.

II

В этот вечер Мартин Хакнесс одевался менее старательно, чем обычно. Он даже забыл, что у мисс Синтии Гримферн было сильное предубеждение в пользу черных вечерних галстуков, и обычно он с большим почтением относился к ее мнению. Но сейчас он думал о другом.

Пока Хакнесс ехал по направлению к Кларенс-Террас, ничего аномального не наблюдалось. Ночь была желтой, более чем типичной для этого времени года, но никаких проблем с движением не было, хотя ниже по реке фарватер лежал под плотным слоем облаков.

Хакнесс жадно принюхался к воздуху. Он обнаружил или ему показалось, что обнаружил в атмосфере какой-то едкий запах. Когда кэб приблизился к Трафальгарской площади, Хакнесс услышал крики и голоса, поднятые в знак выражения недовольства. Внезапно кэб словно погрузился в стену тьмы.

Это было так стремительно и неожиданно, что подействовало с неожиданной силой. Лошадь, казалось, рысью бросилась в густую черноту. Стена сомкнулась так стремительно, скрыв за собой часть Лондона, что Хакнесс мог только смотреть на нее с открытым ртом.

Хакнесс поспешно выпрыгнул из кэба. Черная стена была такой громадной и непроглядной, что лошадь скрылась из виду. Машинально извозчик дал задний ход. Лошадь появилась перед кабиной с ослепительной быстротой фокусника. Со стороны Уайтхолла подул тонкий ветерок. Именно этот воздушный поток, попав в образующуюся воронку, рассекал туман по краю кромки.

– Не пью уже восемнадцать лет, – пробормотал извозчик, – так что все происходит в реальности. А что вы скажете по этому поводу, сэр?

Хакнесс пробормотал что-то бессвязное. Пока он стоял там, черная стена поднялась, как занавес на сцене, и он оказался под крышей фургона. В оцепенении он похлопал лошадь по боку. Он посмотрел на свою руку. Она была жирной, маслянистой и грязной, как будто он побывал в машинном отделении большого лайнера.

– Поехали как можно быстрее, – крикнул он. – Это туман, небольшой подарок от горящей нефти. В любом случае, сейчас его уже нет.

Действительно, черный занавес поднялся, но в атмосфере стоял запах горящей нефти. Фонари и витрины магазинов были забрызганы и заляпаны чем-то, что можно было принять за черный снег. Движение на улицах было на время остановлено, нетерпеливые пешеходы с тревогой и волнением обсуждали ситуацию, мужчина в вечернем костюме был занят тщетной попыткой очистить рубашку от черных пятен.

Сэр Эдгар Гримферн был рад видеть своего доброго друга. Если бы Гримферн был сравнительно беден и меньше увлекался стрельбой по крупной дичи, он, несомненно, стал бы большим научным светилом. Все, в чем была хоть капля приключений, увлекало его. Он с энтузиазмом относился к летательным аппаратам и вообще к аэропланам. В доме 119 по Кларенс-Террас были большие мастерские, где Хакнесс проводил много свободного времени. Эти двое собирались в скором времени поразить мир.

Хакнесс задумчиво пожал руку Синтии Гримферн. На ее симпатичном интеллигентном лице промелькнуло легкое недоумение, когда она заметила его галстук.

– На нем большая клякса, – заметила она, – и она сослужит вам хорошую службу.

Хакнесс объяснил. У него была лестная аудитория. Он рассказал о странном происшествии на Трафальгарской площади и величественной сцене на реке. Он наглядно изложил теорию, которую построил на этом. Весь ужин шла оживленная дискуссия.

– Мораль в том, что мы погрузимся в киммерийскую тьму, – сказала Синтия, – то есть если опустится туман. Если вы думаете, что вам удастся напугать меня и избавить от вечернего развлечения, то вы ошибаетесь.

По мере того как троица ехала в направлении Лицейского театра, туман становился все темнее и гуще. То тут, то там появлялись пятна темного едкого тумана, похожие на клубы дыма, в которых появлялись и исчезали фигуры, выныривающие с другой стороны, задыхаясь и кашляя. Эти клубы тумана были настолько локальными, что на широкой улице их можно было даже отчасти избежать. От одного фонарного столба к другому свисали клубы пара, воздух был наполнен неприятным тошнотворным запахом.

– Какая гадость, – воскликнула Синтия. – Мистер Хакнесс, пожалуйста, закройте окно. Я почти жалею, что мы вообще открыли его. Что это?

Под сиденьем кареты послышалось шарканье, раздался заливистый лай собаки: маленький фокс-терьер Синтии пробрался в экипаж. Это был его любимый трюк, объяснила девушка.

– Он обязательно вернется, – сказала она. – Ким знает, что он плохо поступил.

То, что Ким был забыт и позже обнаружен свернувшимся калачиком под креслом своей хозяйки, было мелочью. Хакнесс был слишком озабочен, чтобы почувствовать беспокойство по этому поводу. Он лишь осознавал, что электрический свет становится все тусклее и желтее, а между зрительным залом и сценой клубится коричневая дымка. Когда занавес опустился на третьем акте, едва ли можно было видеть весь зал. Два или три больших тяжелых пятна какой-то жирной субстанции упали на белые плечи одной дамы в кулисах, и ее спутник поспешно вытер их. Они оставили после себя длинный жирный след.

– Я едва могу дышать, – задыхалась Синтия. – Лучше бы я осталась дома. Электрические лампы уже наверняка погасли.

Но лампы были погружены в клубок, который с каждым мгновением становился все плотнее и плотнее. Когда занавес снова поднялся, было лишь небольшое движение сквозняка из глубины сцены, и вся она была затянута небольшим коричневым облаком, которое не оставляло абсолютно ничего для обзора. Теперь невозможно было разобрать ни слова из программки, даже если поднести ее близко к глазам.

– Хакнесс был прав, – прорычал Гримферн. – Нам лучше было остаться дома.

Хакнесс ничего не сказал. Он не гордился точностью своего прогноза. Возможно, он был единственным человеком в Лондоне, который знал, что представляет собой вся тяжесть этой катастрофы. Стало так темно, что он мог видеть не более чем слабый отблеск своей прекрасной спутницы, что-то падало из мрака, как черный лохматый снег. Когда пелена на мгновение приподнялась, он увидел, что изящные женские платья совершенно заляпаны густой маслянистой жижей. Запах нефти был удушающим.

Сзади раздался испуганный крик, а из-за стены из черного дерева донесся вопль: кто-то упал в обморок. Кто-то говорил со сцены, чтобы остановить то, что могло обернуться опасной паникой. Еще одна мрачная волна заполнила театр, а затем он стал абсолютно черным, настолько черным, что спичку, поднесенную на расстояние фута или около того от носа, нельзя было разглядеть. На Лондон обрушилась одна из египетских казней со всеми ее ужасами.

– Давайте попробуем выбраться, – предложил Хакнесс. – Идите тихо.

Остальные, казалось, руководствовались той же идеей. Было слишком темно и черно для такой спешки, так что об опасной панике не могло быть и речи. Медленно, но верно модная публика достигла вестибюля, холла и ступеней.

Ничего не было видно, ни проблеска чего-либо, ни шума транспорта. Ангел-разрушитель мог бы пройти над Лондоном и уничтожить всю человеческую жизнь. Масштабы катастрофы напугали миллионы лондонцев, когда она обрушилась.

III

Город слепых! Шесть миллионов человек внезапно лишаются зрения!

Эта катастрофа кажется невероятной, кошмар, порождение больного воображения, и все же почему бы и нет? При благоприятных атмосферных условиях, что-нибудь грандиозное в виде пожара, и готово. И где-то там, в закромах природы, находится простейшее лекарство.

Подобные мысли мелькали в голове Хакнесса, когда он стоял под портиком Лицейского театра, совершенно беспомощный и безучастный в данный момент.

Но тьма была гуще и чернее, чем все, что он когда-либо мог себе представить. Это была абсолютная тьма, которую можно было чувствовать. Хакнесс мог слышать тихое чирканье спичек повсюду вокруг себя, но нигде не было ни проблеска света. Атмосфера была густой, удушливой, маслянистой. И все же она была не настолько удушающей, как это представлялось пылкому воображению. Сама темнота наводила на мысль об удушье. Тем не менее, здесь был воздух, знойный легкий ветерок, который приводил в движение муть и милосердно приносил из более чистых мест кислород, делающий жизнь возможной. Воздух, слава Богу, был всегда, до конца Четырехдневной ночи.

Некоторое время никто не разговаривал. Не было слышно ни единого звука. Странно было думать, что в нескольких милях отсюда земля может спать под ясными звездами. Страшно было подумать, что сотни тысяч людей, должно быть, стоят, потерявшись на улицах, и в то же время находятся рядом с домом.

Неподалеку заскулила собака, ребенок слабым тонким голосом крикнул, что потерялся. Встревоженная мать позвала в ответ. Малышка была потеряна в первой волне этой ужасной тьмы. По счастливой случайности Хакнессу удалось найти малышку. Он почувствовал, что ее одежда была богатой и дорогой, хотя на ней была все та же жирная слизь. Он подхватил ребенка на руки и закричал, что она у него в руках. Мать была рядом, но прошло целых пять минут, прежде чем Хакнесс наткнулся на нее. Что-то скулило и барахталось у его ног.

Он позвал Гримферна, и тот ответил ему прямо в ухо. Синтия плакала жалобно и беспомощно. Некоторые женщины были не в себе.

– Ради всего святого, скажите нам, что мы должны сделать, – взмолился Гримферн. – Мне кажется, что я хорошо знаю Лондон, но я не могу найти дорогу домой в таких условиях.

Что-то лизало руку Хакнесса. Это был пес Ким. Оставался один шанс. Он разорвал свой платок на полоски и связал их в узел. Один конец он прикрепил к ошейнику маленькой собачки.

– Это Ким, – объяснил он. – Скажи собаке "домой". Есть шанс, что он приведет вас домой. Мы удивительные существа, но одна разумная собака сегодня стоит целого миллиона. Попробуйте.

– А куда направитесь вы? – спросила Синтия. Она говорила громко, потому что раздался шум голосов. – Что с вами будет?

– О, со мной все в порядке, – сказал Хакнесс с напускной веселостью. – Видите ли, я был совершенно уверен, что рано или поздно это случится. Поэтому я придумал, как справиться с трудностями. Скотланд-Ярд выслушал, но все равно счел меня занудой. Вот в такой ситуации я и оказался.

Гримферн прикоснулся к собаке и подтолкнул ее вперед.

Ким залаял и заскулил. Его мускулистое тело напряглось на поводке.

– Все в порядке, – крикнул Гримферн. – Ким все понял. Этот его причудливый маленький мозг стоит самого лучшего интеллекта в Англии.

Синтия прошептала слабое пожелание спокойной ночи, и Хакнесс остался один. Когда он стоял в черноте, чувство удушья было непреодолимым. Он попытался закурить сигару, но у него не было ни малейшего представления о том, горит она или нет. У сигары не было ни вкуса, ни аромата.

Но стоять здесь было бесполезно. Он должен пробиваться в Скотланд-Ярд, чтобы убедить власти прислушаться к его мнению. Не было ни малейшей опасности попасть в пробки, ни один здравомыслящий человек не поехал бы на лошади в такую непроглядную темень. Хакнесс брел по дороге, не имея ни малейшего представления о том, на какую сторону компаса он направлен.

Если он сориентируется, то все будет в порядке. В конце концов он вышел на улицу Стрэнд, натолкнувшись на кого-то, он спросил, где находится. Хриплый голос ответил, что, по мнению его хозяина, он находится где-то на Пикадилли. На улицах стояли десятки людей и отчаянно переговаривались, абсолютно незнакомые люди цеплялись друг за друга, просто нуждаясь в компании для поддержания истрепанных нервов. Самый взыскательный завсегдатай клуба скорее стал бы болтать с самым отъявленным хулиганом, чем иметь в компании свои собственные мысли.

Хакнес прокладывал себе путь. Если он терял ориентацию, то прибегал к простому эксперименту – стучал в первую попавшуюся дверь и спрашивал, где он находится. Прием не всегда был восторженным, но сейчас не время для красивых выражений. Всех сковывал смертельный страх.

Наконец он пришел в Скотланд-Ярд, когда часы возвестили, что уже половина первого. Призрачные чиновничьи голоса подсказали Хакнессу дорогу к кабинету инспектора Уильямсона, суровые служащие подхватили его под руки и повели вверх по лестнице. Он в растерянности опустился на стул и сел. Из черной пещеры космоса заговорил инспектор Уильямсон.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.