Владимир Квитко
Амана звали Эйхман. Психология небанального убийцы

Известным и безвестным жертвам Холокоста, моим родным, убитым нацистами в Умани

© Владимир Квитко, 2023

© Издание, оформление. Animedia Company, 2023

Пролог

Еврейский народ не может, не хочет и не должен исчезнуть.

Теодор Герцль, основатель Всемирной сионистской организации

Есть в истории такие события, которые, свершившись, не дают покоя, вызывая интерес к себе как учёных, так и простых смертных. Почему это происходит? – Скорее всего, потому, что актуальность этих событий не исчерпана. Остаются белые пятна – вопросы, на которые не получено удовлетворительных ответов, многие из них остаются открытыми. К таким событиям, имеющим важное значение для новейшей еврейской истории, для истории государства Израиль, относится судебный процесс над одним из архитекторов Холокоста[1] («окончательного решения еврейского вопроса») в период гитлеровского режима в нацистской Германии – бывшим оберштурмбаннфюрером СС Адольфом Эйхманом. Суд над ним шёл в Иерусалиме в течение семи месяцев 1961 года. По приговору Верховного суда Израиля на границе весны и лета 1962 года Адольф Эйхман был казнён в израильской тюрьме за преступления перед еврейским народом, совершённые во время Второй мировой войны. Пепел, оставшийся после сожжения, был развеян над Средиземным морем в стремлении исключить его проклятое имя из списков ушедших в мир иной. Однако масштабы злодеяний, с которыми связано его имя, его роль в окончательном решении не дают забыть об этом уже десятки лет, вновь и вновь возвращают к этой зловещей фигуре специалистов из области юриспруденции, политологии, социологии, антропологии – и, несомненно, психологии.

Далеко не все материалы, добытые в ходе предварительного расследования, были опубликованы во время или после суда – многие по разного рода причинам остались скрытыми от глаз общественности и специалистов на долгие годы. Вместе с тем судебный процесс освещался в прессе, велись телевизионные репортажи с заседаний суда, который стал по-настоящему публичным. Записи заседаний рассылались по всему миру, 37 стран регулярно получали телевизионные отчёты. О том, как работала съёмочная группа, что переживали её члены, какие сложности пришлось преодолеть, чтобы снимать судебный процесс, – всё это послужило материалом для художественного фильма.[2]

Судебный процесс предоставил трибуну тем, кто молчал о пережитом нацистском кошмаре. Многие, в том числе израильтяне, впервые услышали из уст выживших в лагерях смерти об ужасах, которые испытали евреи Европы, о жертвах и их палачах. К числу наиболее или даже самых известных сообщений о ходе судебного процесса над Эйхманом относятся репортажи, которые принадлежали перу весьма авторитетной ученицы немецких философов Мартина Хайдеггера и Карла Ясперса – Ханны Арендт.

На судебном процессе Х. Арендт [Dr. Arendt] присутствовала как корреспондент американского еженедельника «The New Yorker». В течение месяца с февраля по март 1963 года в пяти номерах еженедельника публиковались её репортажи, которые впоследствии были оформлены в виде книги «Eichmann in Jerusalem: A Report on the Banality of Evil» (в переводе на русский: «Эйхман в Иерусалиме: Банальность зла»)[3]. Появление этой книги было подобно взрыву бомбы, ударная волна от которого продолжает распространяться и по прошествии почти шестидесяти лет.

Значение суда следует рассматривать прежде всего в контексте еврейской истории, хотя это событие было знаковым и для общечеловеческой истории, поскольку предметом судебного разбирательства стало покушение на человечность, жертвами которого оказались евреи. Иными словами, израильский суд расследовал преступления против еврейского народа, в которых обвинялся один из его палачей. При этом прежде всего не столь принципиально с этической точки зрения, – которая превалировала над юридической, – корректно или нет был построен судебный процесс, правильно ли с точки зрения мирового юридического опыта вели себя участники процесса. Речь, в первую очередь, идёт о беспрецедентном событии, о том, что впервые за 2000 лет евреи в своём возрождённом государстве судили одного из своих многочисленных гонителей и извергов. И не так уж существенно, что фактически исход суда, приговор обвиняемому не вызывал сомнения, был предрешён. По-видимому, отдавал себе в этом отчёт и Эйхман.

Внешняя, демонстративная сторона суда была весьма значима, поскольку в ходе публичного судебного разбирательства вскрывались факты Холокоста, которые в то время по разным причинам замалчивались в Израиле. В зале суда в Иерусалиме была вскрыта вся чудовищность преступлений нацистов против еврейского народа, ответственность за которые лежит не только на немецком народе, но и на тех народах, которые способствовали уничтожению евреев своей пассивностью, невмешательством или даже активной помощью нацистам.

~

В чём актуальность сегодняшнего обращения к суду над Эйхманом, к книге Ханны Арендт и полемике вокруг неё, длящейся годы, не утихающей и острой? Одна из причин, несомненно, состоит в том, что Арендт лишила исключительности монстров, чудовищ в человеческом обличье, совершивших невиданные злодеяния, продекларировав, что для того, чтобы быть злодеем, не обязательно нести в себе нечто ужасное, вселять своим видом страх и трепет, достаточно быть обычным человеком, средним по своим умственным способностям. Иными словами, Арендт имела в виду, что каждый из нас, живущих на этой планете, с равной вероятностью при определённых социальных условиях, например, при соответствующем политическом режиме, может стать злодеем, подобным Эйхману. Эта мысль, доведённая до обычных людей, способна устрашить каждого, но в то же время она лишает исключительности настоящих убийц, самой природой созданных для насилия над себе подобными.

Какой бы ни выглядела заманчивой, эксцентричной и даже красивой в своей парадоксальности концепция «банальности зла», она вызывает сомнения в своём адекватном отражении реальной жизни. По сути, она не подтверждена эмпирическими данными социальных психологов и исследователей в области психологии личности, т. е. теми, кого Х. Арендт так или иначе проигнорировала. Она стремилась при обсуждении многих вопросов настоящего и прошлого подняться над земным судом, принять роль объективного и невозмутимого судьи, Фемиды, которой чужда национальная принадлежность и тех, кто судит, и тех, кого судят. Для неё, вероятно, было важно сохранить беспристрастность, – каковая может быть, на мой взгляд, только иллюзорной, – и убедить свою аудиторию в этом. Правда и справедливость в её понимании, по-видимому, существовали в отрыве от реальности как некие абстрактные категории. Она сторонилась той реальности, в которой существовали настоящие жертвы и палачи, уничтожавшие обречённых ими на погибель именно по этническому признаку. По свидетельствам очевидцев, Х. Арендт фактически (т. е. физически) присутствовала только на первых судебных заседаниях. Она покинула Иерусалим за три дня до начала допроса подсудимого – не видела и не слышала ни Эйхмана в его дебатах с главным обвинителем, ни показания выживших в Катастрофе европейского еврейства. Таким образом, она была в плену своих представлений о сути происходящего, своего видения Эйхмана, который был для неё только живым доказательством истинности её концепции банальности зла.

Разумеется, процесс над палачом интересен не только Эйхманом как наводящей ужас исторической фигурой, и не Ханной Арендт с её трагической судьбой, и не спорами по их поводу, которые не утихают уже десятки лет. Если смотреть шире, перед нами предстаёт вечная проблема Добра и Зла. Жизненно важен для человечества ответ на вопросы о том, как распознать Зло, понять, откуда оно берётся, где его корни, как и почему проявляется в человеческих особях, и как выглядит Зло в человеческом образе.

Эйхмана судил земной суд и приговорил его к казни. Но его ждал и Высший суд, которого ему не дано избежать, перед которым не дано оправдаться. Вероятно, не случайно напрашивается аллюзия с произведением средневекового поэта и мыслителя Данте Алигьери «Божественная комедия». В своей поэме Данте описывает путешествие героя, которого по загробному миру сопровождает римский поэт Вергилий. Описывая Ад, он сообщает о так называемых кругах, в каждом из которых пребывают разного рода грешники. Нет сомнения, что место Эйхмана и ему подобных в Аду. Но в каком круге должно поместить Эйхмана? Есть ли ему место даже в Аду? В одном из девяти кругов – или для него должен быть уготован круг десятый, упущенный Данте, не предполагавшим возможность сотворённого нацистами зверства?

Предыстория суда над Адольфом Эйхманом является не только сюжетом для приключенческого фильма о его похищении из Аргентины, но и материалом для размышлений о природе Зла, об ответственности за содеянное, т. е. о том, что представляет вечный спор на тему «Кто виноват?»

~

Моё внимание к личности Эйхмана возникло прежде всего из интереса к теории и психодиагностической практике Леопольда Зонди[4], который странным и даже мистическим образом оказался связанным с Эйхманом. Занимаясь психологическим тестированием с помощью теста Зонди, буквально в первые годы моего знакомства с этой техникой я наткнулся на исторический эпизод, связанный с упомянутым тестом. Речь шла о тестировании нацистского преступника Адольфа Эйхмана. Разумеется, личность злодея привлекала внимание и исследователей различных научных дисциплин и направлений в попытках понять сущность и обнаружить истоки его дьявольских деяний. В связи с этим возникло имя Леопольда Зонди, который делал заключение относительно личности Эйхмана на основании анонимных протоколов тестирования с помощью разработанного им психодиагностического инструмента. В заключении, которое написал Л. Зонди после анализа результатов тестирования, однозначно утверждается, что тот, которого он тестировал заочно, – «преступник с неукротимой смертоносной ментальностью»[5]. Другими словами, некто, протоколы исследования которого были посланы учёному, являлся воплощением Каина. Но мы-то знаем, что это психологическое заключение относилось к Адольфу Эйхману.[6]

Кроме того, источник моей обсессии, моего бессознательного влечения к этой теме заключается в том, что корни здесь глубоко личные. Как и множество других еврейских семей, потерявших своих близких в огне Холокоста, мою семью не обошли утраты.

~

Понятно, что ответы на вопросы «За что?», «Почему именно евреи?» в общем виде имеют бесконечное число вариантов, версий, которые сами по себе небезосновательны. Многие из них содержатся, например, в объёмном трактате «Истоки тоталитаризма», представляющем собой серьёзное научное исследование, написанное Ханной Арендт. Эта её работа, вероятно, не имела столь же широкого круга читателей, как её репортажи из Иерусалима, поскольку была обращена к подготовленной аудитории.[7] Книга же «Эйхман в Иерусалиме», которая была скомпонована из её сообщений из Израиля, стала известной не только научному сообществу, но и людям, «которые читают газеты», т. е. разным слоям населения, до которых она донесла свои впечатления и соображения, возникшие на основе наблюдения за процессом в Иерусалиме.

Не раз перечитанная книга известного философа своим содержанием скорее вызывает у меня непонимание и несогласие с позицией автора, нежели отвечает на вопрос о том, что двигало Эйхманом в его служебном рвении, направленном на истребление еврейского народа. Интуитивно концепция банальности зла не показалась мне обоснованной, хотя, несомненно, выглядела броско и вызывающе. Сомнения в легитимности подхода Х. Арендт как философа к психологической проблеме побуждали меня заняться поиском материалов психологического обследования Эйхмана. К счастью, многие подобные материалы, в том числе и с Нюрнбергского процесса главных военных преступников, были опубликованы уже в начале XXI века. И самое главное, что среди этих материалов были протоколы психологического тестирования.

Имеет смысл сосредоточить внимание на рассмотрении проблемы, описанной в книге Ханны Арендт, как иллюстрации вполне конкретного случая. Как случилось, что реальный человек, который удостоился разных эпитетов, производных от слова «злодей», принял на себя миссию и осуществил её, спланировав и организовав массовые убийства в масштабах, которых человечество не знало на протяжении всей известной своей истории?

В данном случае мы видим олицетворение Зла в конкретной личности, о которой сейчас имеется достаточно много материалов для того, чтобы попытаться понять, что ею двигало. И следует подчеркнуть, что для последующих поколений не безразличен ответ на вопрос – являлась ли его личность уникальной или, как полагала Ханна Арендт, напротив, банально заурядной? Он был единственным и неповторимым в своём злодействе – или такие, как он, входят в число обычных людей? Ясно, что обозначенные вопросы находятся за рамками юридической системы, которую интересует только вопрос о подсудности обвиняемого и его виновности.

То, что я употребляю различные эпитеты по поводу личности Эйхмана, несомненно, показывает моё изначальное отношение к нему. Однако это не снижает мой исследовательский интерес к его психологическим особенностям и их связи с его практической деятельностью по умерщвлению евреев (на эзоповом языке нацистов это называлось особым обращением). В этой книге я обсуждаю главным образом психологические проблемы личности Адольфа Эйхмана, которые остались за скобками книги Ханны Арендт. Я подвергаю сомнению её формулу, изменив знак выдвинутого ею утверждения («банальность зла») на вопросительный («банальность зла?»).

С точки зрения исследователя судебный процесс над Эйхманом доставил нам большое количество эмпирических данных, которые могут быть использованы для глубокого изучения личности злодея. Не случайно к этой теме обращаются на протяжении уже десятков лет, поскольку ощущается её незавершённость. Множеством причин можно объяснить то, что не поставлена точка в изучении этой, безусловно, нетривиальной личности. В своей работе я стремился к этому, но абсолютно ясно, что исчерпал тему не до конца. Так что можно рассматривать её как ещё одну попытку, которая может быть интересна русскоязычному читателю, поскольку литературы по этой теме на русском языке немного, а если касаться психологических аспектов личности Эйхмана, то окажется, что такой практически нет.

По сути, поиск ответа на вопрос, кто такой Эйхман, разными исследователями (психиатрами, философами, юристами) весьма напоминает описание слона слепцами в известной притче. Разумеется, слепцы могли сделать это только по той части тела слона, которую они могли ощутить через прикосновение. Один, схватившийся за хобот, сказал, что это змея. Другой, обхвативший ногу, решил, что это дерево. Подобные ассоциации вызвали у оставшихся слепцов и другие «элементы» слона. Но в результате целостного представления о слоне они так и не получили. Нечто подобное зачастую происходит и с описанием личности конкретного человека. Каждая практическая или научная дисциплина описывает его по-своему и на своём специфическом языке. Так и с Эйхманом. Для юристов и многих людей он – подсудимый, обвиняемый, преступник. Для психиатров в первую очередь – человек с нелёгким детством. Для философа в лице Х. Арендт – типичный служака, конторская крыса, бюрократ. Как же из этих разных частей собрать целостный портрет Эйхмана?

Для решения этой задачи необходимо выйти за границы системы координат, задаваемой отдельными дисциплинами. Конечно, исследование человеческой личности в разных науках – вещь обыкновенная. Человек, без сомнения, является сосредоточием всевозможных описаний. Однако он в конкретном смысле представляет собой единичный объект, свойства которого по определению будут отличаться от человека, рассматриваемого на абстрактном уровне. Собственно, об этом говорил и Карл Юнг.

Надо найти точки соприкосновения всевозможных дисциплин или их общий источник, т. е. те свойства личности, которые являются общими для всех научных подходов. Возможно, в качестве одного из способов следует воспользоваться учением Ухтомского о доминанте[8] либо, что также легитимно, представить личность даже конкретного человека в виде мозаики.

Что такое доминанта? Очаг возбуждения, который притягивает энергию из других центров, усиливая этот очаг. Если человек одержим жаждой убийства, будучи генетически предрасположен к этому, то при определённых условиях открывается канал агрессии, которую он разряжает доступными средствами. Это может быть либо прямое умерщвление людей, либо отдача приказа другим, либо поощрение убийств, либо, как в случае с Эйхманом, организация процесса – по сути, смертельного конвейера. «Фабрика смерти» настроена была на всемерное повышение производительности и, страшно сказать, экономической эффективности. Понятно, что расстрелы слишком дороги (пули стоят денег), а «душегубки» (автомобили, использующие выхлопные газы, – своего рода газовые камеры) и газ циклон Б [Zyklon B][9] значительно дешевле… Производство с немецкой пунктуальностью и тщательностью употребляло в дело всё, что можно было извлечь из трупа: зубные золотые коронки, волосы для изготовления матрасов, человеческий жир – для мыла и т. д. Нельзя забывать и о том, что процесс начинался с лишения евреев собственности. У них отбирали дома, домашнюю утварь, произведения искусства, денежные средства, предприятия… Даже процесс изгнания евреев из Испании в конце XV века выглядел гуманнее. Однако следует отметить, что подобное было начато нацистами прежде всего в отношении евреев Германии, причём изгнание первоначально обозначалось как эмиграция, о чём свидетельствует даже название подразделения, в котором служил Эйхман, – эмиграционный отдел. Действительно, в первую очередь планировалось изгнать евреев, но реализовать этот проект в полной мере не удалось в силу невиданной солидарности стран мира, которые не желали принимать изгоев.[10] Для Гитлера и его команды это было зелёным знаком светофора – знаком дозволения окончательного решения еврейского вопроса. Поэтому неудивительно, что исполнители, реализовавшие его практически, могли осознавать величие своего дела – избавления человечества от евреев.

Да, нацистам удалось, при самом непосредственном и активном участии Эйхмана, уничтожить 6 миллионов евреев. Но, в отличие от других попыток истребить евреев, предпринимаемых многими народами на протяжении тысяч лет, эта акция завершилась созданием государства Израиль, восстановлением государственности евреев после 2000-летнего перерыва. За это была заплачена высокая цена, и не только человеческими жизнями. Нацистам и их пособникам фактически удалось уничтожить культуру европейского еврейства ашкеназов, идишистскую культуру. Обезлюдели еврейские местечки (штетлы[11]), идиш стали осваивать как иностранный язык… Непоправимый ущерб был нанесён и тем странам, откуда были изгнаны и отправлены на смерть евреи, хотя нет уверенности, что это осознали их жители. Многие из выживших в Катастрофе евреи не вернулись туда, где они родились и жили до нашествия нацистской чумы. Кто-то из них эмигрировал на Американский континент, а немалое их число составили еврейский интернационал в Израиле.

Эйхмана как объект исследования использовали и юриспруденция, и психиатрия, и психология, даже в некотором роде философия и социология. У меня нет оснований сомневаться в том, что Эйхман был осуждён и приговорён к смерти справедливо – в этом нет никаких сомнений – и законно с юридической точки зрения. Однако нет единства в понимании побуждающих сил, которые сделали из него организатора геноцида.[12] В поиске ответа на этот вопрос обсуждают материалы следствия и судебных заседаний, результаты психологической диагностики, которая проводилась во время предварительного следствия, а также свидетельства тех, кто был жертвами и коллегами Эйхмана. Можно сказать, что у портрета нацистского преступника было много авторов. Но получился ли портрет цельным и соответствовал ли он оригиналу? Об этом и пойдёт речь в последующих главах.

~

Образ Адольфа Эйхмана был растиражирован книгой Ханны Арендт «Эйхман в Иерусалиме»[13], которая в силу репутации и популярности автора стала, несмотря на критику, продолжающуюся более полувека, классической. Разумеется, портрет, который нарисовала Ханна Арендт, был создан, можно сказать, на основе первого впечатления, которое возникло у неё прежде всего из лицезрения Эйхмана в зале суда и чтения доступных ей в то время материалов. Так или иначе, но Ханна Арендт представила urbi et orbi своё видение зловещей фигуры архитектора Холокоста. И это её видение, увы, было чрезвычайно широко распространено и принято многими как истинный портрет Эйхмана, написанный пером авторитетного, не вызывающего сомнения в своей профессиональной компетентности автора. Но те характеристики, которые Ханна Арендт приписала Эйхману, плохо согласовывались с его практической деятельностью. Стремление как моё, так и многих моих коллег к обобщениям на основании некоторого эмпирического материала неистребимо. Однако следует себя сдерживать, полагая, что нет таких законов a priori, которые были бы абсолютными и универсальными. В силу этого в концепцию банальности зла Ханны Арендт Эйхман не вписывается, но это не значит, что нет тех, кто отвечает этому подходу.

Описание Эйхмана, полученное из рук Ханны Арендт, было не только ошибочным в большой степени, но и неполным, недостаточным для создания образа банального злодея. Не хватало информации о личности Эйхмана в годы его службы в гестапо, когда он был координатором «окончательного решения еврейского вопроса», а также в послевоенное время, когда он скрывался от преследования, как нацистский преступник, и в период иммиграции в Аргентине. Этим недостающим пазлом, как представляется, явилась фундаментальная работа доктора Беттины Штангнет[14], которая досконально исследовала эту часть жизни Эйхмана. Кроме того, для создания полного описания Эйхмана необходимо было учесть и мнение психологов, которые его обследовали на предварительной стадии подготовки к судебному процессу. Отчёт психологов не прозвучал на судебном заседании в Иерусалиме, но для написания полного портрета Эйхмана необходимо всё же обратиться к результатам психологической диагностики подсудимого. И абсолютно необходимым является самооценка самого персонажа, осмысление самим Эйхманом своей жизни и своих деяний, а также мнения тех, кто с ним сталкивался в различные времена и в различных географических точках. Среди свидетелей его жизни и карьеры были и друзья, часть которых предала его после войны, и враги – те евреи, кому посчастливилось уцелеть в индустрии смерти, созданной при его прямом участии.

Безусловно, чтобы нарисовать портрет злодея, необходимо обозначить не только фон, интерьер его существования, но и динамику событий, сопровождающих его с момента рождения. Забегая вперёд, не могу не заметить, что портрет Эйхмана в своей полноте более всего напоминает двуликого или, правильнее – многоликого Януса…

Разумеется, получив определённый генетический заряд от ближайших и отдалённых предков, любой из нас испытывает формирующее воздействие среды, которое мы принимаем сознательно или бессознательно, в большей или меньшей степени поддаёмся её влиянию. И, конечно, не стоит пренебрегать таким фактором как свобода выбора. Даже, если некто изначально получил от природы и предыдущих поколений в дар агрессивность, то это не означает, что ему суждено – или, как говорят, на роду написано – быть насильником или убийцей. Распорядиться своим генетическим наследством каждый может в силу разных обстоятельств и возможностей по-разному. Так, агрессивность может быть использована во благо людей и общества, если её обладатель выбрал стезю защитника (солдата, полицейского, охранника, телохранителя) или, например, врача-хирурга. В этих случаях врождённая агрессивность является необходимым качеством личности для эффективного исполнения профессиональной деятельности. Собственно, об этом говорил автор теории и практики Судьбоанализа Леопольд Зонди, которого я буду вспоминать не раз на страницах этой книги и судьба которого странным, почти мистическим образом пересеклась с судьбой Адольфа Эйхмана.

Как всякое жизнеописание, настоящее может быть построено либо хронологически, описывая эволюцию Эйхмана во времени и отмечая ключевые точки его биографии, либо тематически, останавливаясь на значимых для раскрытия личности материях. Мой подход основывается именно на выделении основных тем, которые, безусловно, имеют и временные характеристики. Необходимость учитывать при этом вектор времени жизни Эйхмана, который обусловливается именно тем, что попытка психологического анализа его личности будет искажённой и неполной, если рассматривать Эйхмана в отрыве от его социальной среды или если делать выводы на основании вырванной из контекста всего существования некой части.

Биография Адольфа Эйхмана многократно воспроизведена многими исследователями и им самим[15] – понятно, с различной степенью достоверности. Однако есть моменты, явления в его биографии, которые можно рассматривать как непреложные факты. Здесь я попытаюсь, следуя основным событиям в его жизни, отметить личностные черты, которые проявились в тот или иной период и в связи с конкретными событиями, аккумулируясь в целостную характеристику персонажа. Естественным фоном его личности, т. е. той сценой, на которой раскрывались те или иные его индивидуальные качества, является во многом его так называемая профессиональная деятельность на ниве смерти.

Можно разделить информацию, которую предоставил сам Эйхман, на два периода: «до» и «после». Первый такой материал опубликовал журнал «LIFE» в ноябре – декабре 1960 года[16], а именно примерно через полгода после похищения Эйхмана из Аргентины израильтянами. Это была исповедь – признание Эйхмана, в котором он описал свою жизнь того периода, когда он служил в СС в главном управлении имперской безопасности в тайной государственной полиции рейха (гестапо) в отделе IV B4. Эйхман дал в Аргентине в 1957 году интервью работавшему во время Второй мировой войны в отделе пропаганды Третьего рейха голландскому журналисту Виллему Сассену [Willem Sassen], который впоследствии и продал его текст журналу «LIFE». По-видимому, журнал либо опубликовал только часть, либо журналист передал только часть материала интервью. Однако статья в журнале выглядит, возможно, сокращённой, но вполне завершённой.

Огромное число источников изучила Беттина Штангнет. По её свидетельству только в конце девяностых годов в нескольких архивах появились доступные исследователям аргентинские заметки Эйхмана, стенограммы и записи с исправлениями, сделанными рукой Эйхмана, которые вместе с интервью Виллема Сассена в общей сложности насчитывают более 1300 страниц.

Расшифровки магнитофонных лент мемуаров Эйхмана в полном объёме были опубликованы только в 2018 году.[17]

Ниже я буду опираться на документальные свидетельства различных исследователей и собственные свидетельства Эйхмана в попытке растолковать не только то, что он хотел донести, наверное, до будущих читателей как своё завещание, но и то, что его сочинения говорят о нём самом. Здесь меня в меньшей степени интересует фактологическая сторона тех или иных событий. В большей степени представляют интерес те психологические характеристики Эйхмана, которые проступают через лес документов и описанных событий. Разумеется, не следует выпускать из виду тот психологический фон, который окрашивал его воспоминания. Мемуары Эйхмана, по сути, представляют собой разработку линии защиты для суда над ним, неизбежность которого он предполагал, вероятно, с момента, когда выплюнул ампулу с ядом в уборной американского лагеря для военнопленных немцев, и решил продолжать жить. Красной нитью проходит в его изложении идея о подчинённости, связанности бюрократическими путами, из которых не было выхода ему – ответственному и преданному служаке. И надо сказать, если в отношении судей его замысел провалился, весьма похоже, что Ханну Арендт он убедил, а через неё – многих.

Я взялся за работу над книгой, как мне казалось, с довольно прагматичной целью – исследовать психологию «банального убийцы», чтобы убедиться в ложности концепции банальности зла. Однако узкое исследование неожиданно оказалось невозможным без воссоздания, хотя бы в общих чертах, фона, на котором действовал Адольф Эйхман. И здесь меня подстерегала ещё одна неожиданность – обилие литературных источников, и не только более чем полувековой давности, но и совершенно свежих. Безусловно, это – показатель актуальности темы Холокоста, которая всё меньше живёт в душах спасшихся, поскольку, к сожалению, они неотвратимо уходят из этой жизни, и находит всё больше исследователей, поскольку тема Добра и Зла не может потерять свою актуальность.

Конечно, соблазнительно было бы описать подробно подобные приключенческому роману со злодеем в качестве главного героя жизнь и бытие Адольфа Эйхмана. Однако для меня его биография представляла лишь фон, на который проецировалась его личность. Превратности его Судьбы прежде всего интересны тем, что они демонстрировали те или иные яркие изменения в поведении, высвечивали те или иные особенности личности. Из мозаики событий, которые наложили отпечаток на Судьбу Эйхмана, можно будет попытать сложить портрет того, кого называют массовым убийцей, архитектором Холокоста. В этом состоит не только научный, но чисто обывательский, как бы сказала Ханна Арендт – банальный интерес: понять, кем был Эйхман, что им двигало. Возможно, что нам удастся продвинуться в понимании природы злодейства, которое преследует человечество со времён Каина.

Банальность зла?

В комедии самая умная роль – шута, ибо тот, кто хочет сойти за него, не должен быть дураком.

Мигель де Сервантес Сааведра

Эйхман в Иерусалиме

После написания фундаментального труда «Истоки тоталитаризма»[18], который принёс Ханне Арендт всемирную известность, история и случай, а может быть и Судьба, одарили её, как она, скорее всего, полагала, конкретным иллюстративным материалом. С его помощью можно было бы наглядно продемонстрировать правоту её подхода, утверждающего, что будущие убийцы и враги рода человеческого – вполне нормальные обычные граждане, которые в рамках выполнения своих обязанностей, исполнения долга будут с холодной решимостью убивать себе подобных. Понятно, насколько случай Эйхмана был ценен для Х. Арендт, поскольку в нём сошлись как её научные, так и личные интересы, о чём будет сказано ниже. Разумеется, случай пленения массового убийцы сыграл ей на руку, но она проявила и собственную инициативу, предложив себя в качестве репортёра еженедельника «The New Yorker» на судебном процессе над Адольфом Эйхманом в Иерусалиме. «Пребывание» на этом процессе, изучение доступных ей материалов и побудили Х. Арендт на основе своих репортажей написать книгу «Эйхман в Иерусалиме»[19], появление которой произвело ошеломляющий эффект. В своём труде Х. Арендт задела болевые точки еврейской темы, связанной с Холокостом: обвинила руководство европейских еврейских общин в сотрудничестве с нацистами, превратила массового убийцу в банального канцеляриста, бюрократа. Хотя после окончания войны на момент выхода в свет книги Х. Арендт прошло 17 лет, были ещё живы многие спасшиеся и спасённые в Катастрофе евреи из разных стран Европы, живые свидетели зверств нацизма, помнившие имя Эйхмана как палача еврейского народа. Поэтому книга получила резонанс не только в среде исследователей и историков, но и в обществе. Мнения по поводу труда и идей Х. Арендт были диаметрально противоположными. Понятно, что в отзывах, как положительных, так и отрицательных на «Эйхмана в Иерусалиме» рассматривались различные аспекты, связанные с темами Холокоста и окончательного решения, ролью еврейских организаций и уровнем их сотрудничества с нацистами.[20] Безусловно, имели место нападки и личного характера на автора книги. Один из крайне рассерженных рецензентов приводит даже такое обидное словосочетание: Ханна Эйхман.[21] К сожалению споры вокруг книги были зачастую скандальными.[22] Не остался в стороне от дискуссии, развернувшейся по обе стороны Атлантического океана, и государственный обвинитель на процессе Гидеон Хаузнер, который выступил в Нью-Йорке, «чтобы ответить на странную защиту Ханной Арендт Эйхмана».

По словам Ирвинга Хау, редактора демократического социалистического журнала «Dissent», то, «что поражает человека при чтении "Эйхмана в Иерусалиме" – словно удар, так это открытое презрение, с которым она [Х. Арендт] относилась почти ко всем и ко всему, что связано с судом, высоколобая уверенность интеллектуала, смотрящего на этих грубых израильтян».[23]

Убийственная критика книги содержалась в статье Гертруды Изорски[24], написанной непосредственно по следам вышедшей книги Х. Арендт, на которую та не удосужилась, а скорее всего, не отважилась ответить ввиду отсутствия сильных аргументов, опровергающих критику. Г. Изорски не располагала таким полным собранием материалов и свидетельств как Б. Штангнет, что не помешало ей ударить по болевым точкам[25] работы Х. Арендт. Отмечу только некоторые моменты, на которые указала Г. Изорски.

Первый касается утверждения Х. Арендт о том, что Эйхман, прочитав труд основоположника сионизма Теодора Герцля «Еврейское государство», проникся его идеями. В своих воспоминаниях он даже говорит о тождестве нацизма и сионизма, причём не видит между этими двумя расовыми теориями существенного различия до такой степени, что бросает вскользь: дескать, если бы он не был нацистом, то был бы сионистом. В этом утверждении содержится только часть правды. Если придерживаться понимания сионизма как стремления евреев жить на своей исторической Родине – в Палестине, то нет сомнений в том, что в начальный период своей деятельности в еврейском отделе гестапо Эйхман способствовал эмиграции евреев, в том числе и в Палестину. И даже в конце войны, по соглашению с Рудольфом Кастнером, он разрешил отправку туда молодых евреев.

Но, конечно, называть Эйхмана сионистом абсолютно нелепо не только потому, что он не был евреем, а главным образом потому, что эмиграция, которой он содействовал, являлась насильственной, зачастую под угрозой отправки в концентрационный лагерь, что было равносильно смерти. Г. Изорски высмеяла утверждение Х. Арендт о том, что Эйхман обратился в сионизм, цитируя отрывок из доклада, подписанного им, о необходимости избежать создания независимого еврейского государства в Палестине:

Поскольку …программа о 50 000 евреев ежегодно [отправляемых в Палестину], главным образом, укрепит еврейство в Палестине, об этом плане не может быть и речи, чтобы избежать создания независимого еврейского государства в Палестине.[26]

Разумеется, абсурдно считать сионистом того, кто возражает против воссоздания еврейской государственности в Палестине.

Второй момент касается подвергаемого сомнению Х. Арендт антисемитизма Эйхмана, поскольку, по её мнению, «он, совершенно очевидно, не испытывал безумной ненависти к евреям, как и не был фанатичным антисемитом или приверженцем какой-то доктрины»[27]. Её утверждение основывается только на высказывании Эйхмана на суде перед теми, кто его обвинял и кого он хотел уничтожить. Вся биография Эйхмана говорит о том, что он был антисемитом: вступил в антисемитскую партию, карьеру посвятил окончательному решению. Мог ли он служить не один год в еврейском отделе гестапо с момента его создания, если бы не разделял известную линию партии, в которой состоял, по еврейскому вопросу? В конце войны Эйхман прощался с сотрудниками своего берлинского офиса такими словами: «…я с радостью сойду в свою могилу с сознанием того, что пять миллионов врагов рейха уже погибли как животные». «Враги рейха», а не «евреи», – сказал Эйхман. Этот текст он сопроводил таким замечанием: «Я произнес эти слова резко и с ударением. Фактически это дало мне необычайное чувство восторга, когда я думал, что таким образом ухожу со сцены».[28]

Г. Изорски в противовес Х. Арендт утверждала, что Эйхман являл собой пример «не банальности, а коварства зла». Эйхман был причастен, например, к такой иезуитской акции в ходе депортации евреев. Понятно, что единовременно из одного конкретного места невозможно было отправить в Освенцим всех евреев. И для того, чтобы избежать волнений, вызванных возможными слухами о судьбе депортированных в Освенцим, евреям по прибытии в концлагерь предлагали написать письма, открытки своим родственникам и друзьям. А затем, когда авторы этих почтовых сообщений были уже убиты, через некоторое время письма рассылались адресатам, создавая впечатление, что их близкие живы.

Большинство обвинений в адрес Х. Арендт касалось искажения фактов, неверной оценки роли еврейских организаций и их руководителей и даже сочувственного отношения к Эйхману. Серьёзнейшую работу по исследованию на обширном документальном материале из прошлого Эйхмана в досудебный период дала Б. Штангнет[29], которая фактически опровергла основные положения, заявленные Х. Арендт.

Третий момент связан с обвинением, выдвинутым Х. Арендт в адрес еврейских функционеров и руководителей общин на территориях, находящихся под властью нацистов. Х. Арендт обвиняла их не только в вынужденной кооперации, но и в добровольном сотрудничестве. Причём, как бы странно это ни звучало – она полагала это сотрудничество существенным фактором для окончательного решения. Существует огромное количество фактов, говорящих о героическом сопротивлении евреев в гетто, в концентрационных лагерях, в рядах бойцов партизанских отрядах. Там, где была хоть какая-то возможность сопротивляться нацистам, евреи демонстрировали свою решимость. Есть немало примеров того, как евреи сражались даже в безвыходных ситуациях – это и восстание в Варшавском гетто, и восстание и побег заключённых из лагеря смерти Собибор, и семейный партизанский отряд братьев Бельских, и сопротивление гетто Белостока и Вильнюса и т. д. – перечень может быть продолжен.

Но в то же время следует признать, что толика правды есть и в словах Х. Арендт. Прежде всего это касается связей еврейских руководителей гетто с нацистами. Главы юденратов гетто были пленниками, которым на каждом шагу грозила смерть, многие из них претерпевали сильные душевные муки, и, в конце концов, малое число из них выжили. Несомненно, были и такие члены еврейского самоуправления в гетто, которые сотрудничали с палачами, полагая, что те пощадят их. Но коллаборационистов было ничтожно мало. До некоторой степени Х. Арендт может быть права, например, в отношении контактов Рудольфа Кастнера с Эйхманом на заключительном этапе войны в Венгрии, а также с Куртом Бехером, представителем Гиммлера. Ещё одно возражение против тезиса о сотрудничестве с нацистами заключается в том, что немцы убивали евреев и без помощи еврейских функционеров. На оккупированной немцами территории Советского Союза до их вторжения не существовало еврейских общинных организаций, а те, которые достались в наследство от оккупированной советской властью Восточной Польши (1939), были уничтожены, а их лидеры убиты или репрессированы в ходе советской оккупации. В первые месяцы войны в «душегубках»[30] было убито полмиллиона евреев без всякого участия еврейских руководителей. По подсчётам Эйхмана, вне зоны его влияния были убиты зондеркомандами и полицейскими силами из местных жителей два миллиона евреев без всякого «сотрудничества» с оккупантами.

Сразу после выхода в свет книги Х. Арендт против неё выступил один из известных юристов, который участвовал в Нюрнбергском процессе и других процессах против нацистских преступников, – Майкл Анджело Мусманно [Michael Musmanno]. В своей статье в «New York Times Book Review» он писал: «Несоответствие между тем, что утверждает мисс Арендт, и тем, какие факты установлены, происходит с такой тревожной частотой в её книге, что вряд ли её можно принять в качестве авторитетного исторического труда». В последовавшей за этим полемике Мусманно выступил против причисления Эйхмана к сионистам:

… она говорит, что Эйхман был сионистом и помогал евреям попасть в Палестину. Факты, изложенные в решении, вынесенном районным судом Иерусалима, полностью противоположны. Ещё в ноябре 1937 года после шпионской поездки на Ближний Восток он сообщил, что о плане эмиграции евреев в Палестину не могло быть и речи, – это «политика рейха, направленная на то, чтобы избежать создания независимого еврейского государства в Палестине».[31]

Разумеется, были и положительные отзывы, в которых авторы восхищались Х. Арендт и именовали её книгу «шедевром исторической журналистики», в которой она проявила «героическое стремление к истине». Однако многие из комплиментарных рецензий грешат отсутствием конкретного разбора справедливых в своём большинстве претензий к автору нашумевшей книги, пренебрежением к оппонентам. В частности, один из таких отзывов о русском переводе книги был опубликован относительно недавно в журнале «Иностранная литература»[32]. Печально, что, по существу, этот лестный текст дезориентирует русскоязычного читателя, который не знаком с противоположными мнениями, имеющими под собой солидную доказательную базу. Важно отметить, что сторонники позиции Х. Арендт солидаризируются с ней во взгляде на личность Эйхмана. Другими словами, не столько нацисты виноваты, не столько Эйхман повинен в уничтожении миллионов евреев, сколько руководство еврейских общин. Возложение вины за случившуюся Катастрофу на самих жертв расценивается – и справедливо – как проявление еврейской самоненависти. Так что, если вглядеться в стройные и не очень ряды антисемитов зачастую можно разглядеть среди них… евреев!..

К сожалению, в море эмоций иногда терялся смысл дискуссий. Но если говорить о конструктивных моментах, направленных на выяснение истины, то в этом отношении следует отметить одно упущение, а именно малое число работ, посвящённых анализу личности Эйхмана – иными словами, научно обоснованному представлению о личности злодея. По-видимому, важно было бы отыскать такие личностные черты и свойства, психические комплексы, которые говорили бы о закономерностях проявления такого человеческого типа, например, как Эйхман. Неслучайный характер возникновения личности злодея мог бы помочь распознаванию потенциальных эйхманов на ранних этапах их развития, что, безусловно, имеет практический смысл. Своевременное выявление носителей «убийственной ментальности» могло бы позволить переориентировать их на те виды социально одобряемой деятельности, которые «поглощали» бы их природную агрессивность.

Стоит подчеркнуть, что я не пытаюсь казаться объективным даже, если бы желал этого. Моя позиция ясна: нет никаких сомнений, что Эйхман – преступник, массовый убийца моих соплеменников. Но он интересует меня как психологический феномен.

~

Весь период исследований специалистов различного профиля, посвящённых Эйхману, условно можно разбить на два этапа, в промежутке между которыми не прекращалась исследовательская работа и публикация статей на тему Холокоста. На практике первичная исследовательская ситуация[33] сводилась к противостоянию позиции Х. Арендт с её идеей о «банальности зла» и позиции тех, кто с ней не был согласен. Имелись мнения психологов, которые исследовали личность Эйхмана, полагаясь на собственный анализ результатов интервьюирования и психологического тестирования в ходе досудебного расследования, а также суждения тех, кто негативно отреагировал на некие аспекты её сочинения. На этом этапе отличительной особенностью дискуссии оказались эмоциональные реакции лиц, вовлечённых в обсуждение книги Х. Арендт и других работ, связанных с критикой её труда или посвящённых Эйхману. Второй этап, фактически отмеченный фундаментальным трудом Б. Штангнет, может характеризоваться как менее эмоционально насыщенный, поскольку новые данные, неизвестные ранее материалы снизили накал страстей. Как тут не вспомнить советского физиолога П. В. Симонова, который связывал эмоции с информацией[34]! Вторичная ситуация возникла после критического накопления фактического материала по прошествии многих лет, относительно недавно. Существенную роль в ней играют собственноручные записи Эйхмана, его выступления до и после суда, а также материалы из многочисленных архивов, которые собрала и систематизировала Б. Штангнет.

В данной работе у меня не было намерения заострять внимание на деталях полемики с Х. Арендт, которая, безусловно, важна, но в то же время отвлекает от намеченных к обсуждению психологических проблем, связанных как с её героем, так, по необходимости, и с автором книги. В этом разделе я уклонюсь от обсуждения многих поднятых Х. Арендт важных и актуальных и в настоящее время тем и выдвинутых тезисов и остановлюсь главным образом на психологических аспектах проблемы, обозначенной в её книге. Другими словами, рассмотрю, как она проявила себя в роли психолога, располагавшего некоторыми объективными материалами, данными собственного наблюдения за обвиняемым, сидевшим в стеклянной клетке. Приходится подчеркнуть, что речь идёт об Х. Арендт, которая взяла на себя не свойственную ей роль психолога, не имея ни соответствующей профессиональной подготовки, ни адекватного опыта. К глубокому сожалению, этот аспект был упущен в развернувшихся после опубликования книги ожесточённых дискуссиях. Многие рецензии грешат личными нападками, что, как представляется, вполне понятно, но не оправдано, хотя в тоне некоторых рецензентов можно как в зеркале увидеть и саму Х. Арендт, не дающую спуску своим оппонентам и громящую их с вершин своего высокомерия. То, что книга содержит много фактических ошибок, заставило сомневаться в профессиональной компетентности автора по отношению к поднятой ею теме. Однако парадокс атмосферы вокруг книги заключается в поляризации мнений. Общим, объединяющим враждебные полюса, является то, что книга Х. Арендт актуализировала реальные, по сути, вечные проблемы Добра и Зла и тех, кто является их носителями. Прежде всего, следует сказать, что её видение злодея не случайно дано таковым как в «Эйхмане в Иерусалиме» и других её книгах, выступлениях, интервью. Обратим внимание на такое её высказывание:

…само слово «варварство», которым сейчас частенько называют в Германии период гитлеровского правления, также служит искажению действительности: словно бы интеллектуалы, евреи и неевреи, удрали из страны, потому что она стала для них недостаточно «культурной», «рафинированной».[35]

Изучение многочисленных материалов приводит к неприятному выводу: действительно, многие интеллектуалы из сферы общественных наук и особенно технических дисциплин приняли или даже приветствовали нацистский режим. Когда я читал работы, в том числе и сочинения самого Эйхмана, связанные с периодом нахождения у власти Гитлера, то бросилось в глаза то, что на многочисленных ответственных постах в различных министерствах и ведомствах, в армии, в СС и СД находились люди с высшим образованием и докторскими степенями. Так, например, в СС офицеров с университетским образованием было 37,9 %, в том числе с докторскими степенями – 24,5 % от общего числа членов СС. В СД подобная картина: соответственно 36,9 % и 20,2 %.[36] К тому же – об этом будет сказано в другом разделе – интеллектуальный уровень нацистской элиты был весьма высок. Из этого следует вывод о том, что элита нацистского режима состояла из высокоинтеллектуальных и высокообразованных людей. В то же время есть основания полагать, что высокий уровень интеллекта и образованность не предполагают отсутствие антисемитских настроений у их обладателей.

Вероятно, здесь проходит красная линия в отношении Х. Арендт к утерянной ею Германии, к той интеллектуальной, образованной среде, которую она утратила, покинув родину. Приход нацистов к власти в Германии вынудил её эмигрировать в силу еврейского происхождения. И это, как представляется, было для неё настоящей трагедией.[37] Разрыв с привычной научной средой, с родным немецким языком[38], измены близких друзей, вставших на сторону нацистов, – вот те обстоятельства, которые, несомненно, травмировали её психологически и могли привести и к интеллектуальной деформации: либо к пересмотру некоторых взглядов, либо к упрямому продвижению уже сложившихся, несмотря на противоречия с реальностью, с фактами. Отторжение от немецкой среды произошло против её воли. Она пыталась после бегства из Германии, ареста, заключения в лагере интернированных лиц во Франции «прибиться к еврейскому берегу», сотрудничала с еврейскими организациями, готовила еврейскую молодёжь к эмиграции в Палестину, а во время Второй мировой войны даже призывала создать еврейскую армию. Однако эта попытка была кратковременной и, вероятно, всё же случайной, не отвечающей её духу и взглядам. Сионизм в его классическом виде был ей чужд. В одном из интервью по поводу полемики с её израильским другом, который упрекал её в отсутствии любви к еврейскому народу, она говорила:

…я никогда в своей жизни не «любила» ни людей, ни коллектив – ни немецкого народа, ни французов, ни американца, ни рабочий класс или что-то в этом роде. Я действительно «люблю» только своих друзей, и единственный вид любви, которую я знаю и в которую верю, это в любовь к конкретным людям. Во-вторых, эта «любовь к евреям» показалась бы мне, так как я сама еврейка, чем-то довольно подозрительным… Я не «люблю» евреев и не «верю» в них; я просто принадлежу к ним, как само собой разумеющееся, вне споров или дискуссий.[39]

При этом Арендт, не отказываясь от своего еврейства как от данности, оказалась «приписанной» к еврейскому сообществу, которого она сторонилась. И вместе с тем практически в каждой её работе совершенно не случайным образом возникала еврейская тема и отголоски судебного процесса над Эйхманом.

Представляется, что, разбирая в том или ином отношении работу «Эйхман в Иерусалиме», не может не возникнуть ощущение того, что эта тема для Х. Арендт имела глубоко личный смысл – и не только в научном плане, а в личностном, затрагивающем проблемы самого автора, ответом на которые в определённом смысле и была эта и другие работы. Во всяком случае, можно увидеть её духовные поиски, которые, вероятно, заключались в её, скорее всего, бессознательной и нерезультативной самоидентификации. Должно быть, ей было трудно примириться, понять или принять то, что она в изгнании, а другие остались. В Германии остались те, кто был родственен ей по духу, науке, мировоззрению. В её судьбе произошло расщепление, с которым она, как можно судить по её трудам, не примирилась. В привычной обстановке, в окружении немецкой интеллектуальной элиты она занималась философской наукой со своими учителями Мартином Хайдеггером [Martin Heidegger][40] и Карлом Ясперсом [Karl Theodor Jaspers][41]. В иммиграции же её занимали другие проблемы. Будучи философом по образованию, в последние годы своей жизни она так себя не именует. Фактически она пишет работы в области политологии и философские труды, смыкающиеся с психологией. «Эйхман в Иерусалиме» в большой мере является практическим или даже иллюстративным приложением к её фундаментальному труду «Истоки тоталитаризма». Личность Эйхмана для неё во многом подобна лабораторному препарату, который она изучала, не имея адекватных инструментов исследования, разве что кроме собственного разума, опирающегося на созерцание, могущего исказить действительность. Как известно, не только в физике, но и в психологии работает принцип неопределённости Гейзенберга. Речь, по сути, идёт о том, что в процессе психологической диагностики возникает пара «психолог и обследуемый субъект», зачастую опосредованная соответствующими инструментами, или тестами. Взаимодействие в этой диаде неизбежно приводит к взаимовлиянию, т. е. результаты тестирования зависят от названного взаимодействия. В нашем случае Х. Арендт, наблюдая Эйхмана, изучая связанные с ним материалы, так или иначе вносила в своё представление о нём свой личностный контекст.

Скорее всего, Х. Арендт не согласилась бы с таким суждением, но в её позиции по отношению к Эйхману, к еврейскому вопросу в целом проглядывает личная трагедия, связанная с её еврейством. Ведь именно её принадлежность к гонимой нации стала причиной её вынужденной разлуки с Германией, расставания с любимым учителем Мартином Хайдеггером, который был её научным руководителем. Между ними образовалась пропасть, возникшая потому, что он сблизился с нацистской идеологией. Как известно Хайдеггер после прихода нацистов к власти вступил в нацистскую партию, стал ректором своего Фрейбургского университета. После войны Хайдеггера за его пронацистскую деятельность даже на время отстранили от преподавания. Х. Арендт оправдывала своего учителя, рассматривая его сближение с нацизмом как ошибку – иными словами, не как преступление.

~

Многие из тех, кто участвовал в дебатах по поводу книги Х. Арендт, отмечают её сочувственное отношение к Эйхману. Она говорит о юридических ошибках в организации судебного процесса, о том, что Эйхман был неправильно осуждён, что он был неправильно понят, что ему просто «не повезло»… По-видимому, есть нечто, что позволяет говорить о некой связи между этими личностями, столь разными и непохожими, до некоторой степени антиподами. Но также можно предположить, что личностных различий между ними меньше, чем общих черт. Наверно, даже можно было бы обозначить их в одной плоскости как жертву и палача. Понятно, что в этом можно усмотреть намёк на «стокгольмский синдром»[42], который, кстати, до некоторой степени может служить объяснительным принципом отношения Арендт к Эйхману.

Для Арендт Эйхман являлся простым чиновником, служакой, для которого главным было выполнение приказа, полученного свыше. По её мнению, Эйхману было важно хорошо выполнить то, что ему вменили в обязанность, а содержание того, что он должен был делать, не играло особой роли. Из её заключения, сделанного на основании наблюдений в ходе судебного процесса, следует, что уподобиться Эйхману при определённых обстоятельствах может каждый. Фактически этот вывод был сделан на материале допросов Эйхмана на процессе. Опубликованные протоколы досудебных допросов в ходе следствия (следователь полиции – капитан Авнер Лесс)[43] говорят о том, что сам Эйхман продвигал именно ту идею, что он человек маленький, винтик в огромной машине и не может нести ответственность за результаты своей деятельности. Настоящим ответчиком за уничтожение шести миллионов евреев в концентрационных лагерях, газовых камерах, замученных, расстрелянных и умерших от голода и болезней, по мнению Эйхмана, является только один человек – руководитель Национал-социалистической немецкой рабочей партии, рейхсканцлер, фюрер и верховный главнокомандующий вооружёнными силами Германии, вождь немецкого народа Адольф Гитлер.

Х. Арендт уклонилась от всестороннего анализа личности Эйхмана, построив своё суждение о нём на весьма зыбкой почве – своём восприятии обвиняемого, сформированном в ходе судебных заседаний и при прочтении протоколов его допросов. Строго говоря, её наблюдение за процессом было поверхностным – большую часть процесса она отсутствовала. Она находилась на первом заседании 11 апреля, а 10 мая была уже в Базеле. Её не было на перекрёстном допросе прокурора Г. Хаузнера. Арендт пропустила дебаты, в которых участвовал Эйхман. Складывается впечатление, что её недолгое присутствие носило необязательный характер. Она отметилась на процессе, вероятно, заранее сформировав своё видение Эйхмана. Разумеется, поведение Эйхмана в ходе процесса менялось соответственно ситуации, что она не смогла увидеть. Её представление об Эйхмане было отрывочным, а недостающие элементы она восполняла своим воображением или даже заранее сформированным образом Эйхмана. При написании отчётов из зала суда Арендт пользовалась стенограммами. Нет сомнения, что живую речь, эмоциональные реакции участников процесса и зрителей не вмещает в себя сухая стенографическая запись. В силу этого, по существу, Ханна Арендт не была свидетелем процесса, наблюдавшим его вживую. Строго говоря, её книга скорее является художественным или философским произведением, а не документальным отчётом о происходящем в зале суда, каковым она и должна была быть.

При описании личности Эйхмана, к сожалению, Х. Арендт не избежала искушения подогнать факты под свои взгляды и представления или же (что также возможно) воспользоваться фальсифицированной информацией, предоставленной недобросовестными источниками. Она, конечно, знала о привлечении психиатров в качестве экспертов к судебному процессу, что было необходимо для удостоверения вменяемости обвиняемого. Однако и ей было важно получить доказательство не столько его пригодности к участию в суде, сколько его нормальности. Эйхман обязан был быть нормальным, чтобы соответствовать тому образу, который вписывался бы в концепцию «банальности зла». Вероятно, этим объясняется её ремарка о том, что полдюжины психиатров признали его нормальным. Один из них, по её словам, воскликнул: «Во всяком случае, куда более нормальным, чем был я после того, как с ним побеседовал!»[44] В то же время известно, что в ходе судебного процесса Эйхман был в контакте только с одним психиатром, Шломо Кульчаром[45], который проводил психологическое тестирование. К счастью, каждый эпизод процесса и досудебное расследование были строго документированы, хотя на момент написания книги «Эйхман в Иерусалиме» некоторые материалы и были закрыты для публики. Но всё же это не повод для фантазий, которые не являются столь уж безобидными.

Для Х. Арендт было совершенно ясно, что Эйхман – субъект с весьма скромными мыслительными способностями, которого по ходу изложения она наделяет соответствующими эпитетами: «клоун», «хвастун», «грешил бахвальством», «не способен взглянуть на что бы то ни было чужими глазами», «не способен мыслить», обладал «дырявой памятью». Обращала она внимание и на его низкий интеллектуальный и образовательный уровень. Однако «Критику чистого разума» И. Канта Эйхман читал, да и книгу Т. Герцля «Еврейское государство» – тоже, цитировал наизусть страницы из книги Adolf Böhm «Die Zionistische Bewegung»[46] [ «Сионистское движение»]. Пытался учить идиш и иврит. Писал методические пособия по еврейскому вопросу для коллег по службе и читал лекции. Как с этим быть?..

Х. Арендт называет Эйхмана ужасающе нормальным! При этом такое определение имеет для неё коннотацию характеристики человека, принадлежащего к низшим классам. Чувствуется даже некоторая брезгливость по отношению к Эйхману, связанная не с его преступной деятельностью, а с принадлежностью к презираемому классу. Понятно, что в рамках своей концепции Арендт не считала и не могла считать Эйхмана чудовищем, евреененавистником, человеком с потенциалом агрессивности, требующим разрядки. Для неё, вероятно, было немыслимым предположение о том, что Эйхман находится на противоположном полюсе по знаку, но не по значимости, – т. е. в некотором смысле является равным ей.

На основании чего Х. Арендт пришла к таким выводам? Она пишет о том, что читала все официальные документы процесса: стенограммы заседаний, распечатки магнитофонных записей досудебных допросов – в начале своей книги она перечисляет десять источников, использованных ею в процессе подготовки[47]. Свои выводы Арендт строила на материалах, которые судебные власти направляли представителям прессы. Из этих материалов видно, что Эйхман представлял себя в соответствии со своей линией защиты как обычного и даже маленького человека – того, кто выполняет чужую волю. Именно в этом он сумел убедить Х. Арендт, но не суд. Кроме того, Арендт была знакома, как видно из текста её книги, с опубликованной в конце 1960 года в двух номерах американского журнала «LIFE»[48] историей жизни, рассказанной самим Адольфом Эйхманом, которая лишь в малой степени отвечает аргументам в пользу подхода Х. Арендт.

~

Те материалы, где содержатся высказывания Эйхмана, она подвергла критике. Строго говоря, она им не доверяла, поскольку, по её мнению, он был хвастуном и обманщиком. Кстати, об этом говорили и его бывшие сослуживцы. Однако следует ли делать вывод о том, что Эйхман таковым был и в ходе судебного процесса? Он не мог не понимать, что решается вопрос о его судьбе, жизни или смерти. Разумеется, по всей видимости, он произвольно или непроизвольно пытался произвести хорошее впечатление на судей своей готовностью к сотрудничеству. Основной линией его поведения было стремление убедить всех в том, что он не может быть обвинён в инкриминируемых ему преступлениях, так как только выполнял приказы, которые ему отдавали настоящие виновники тех ужасов[49], за которые его судят. В своей книге Х. Арендт утверждает, что, кроме желания двигаться вверх по карьерной лестнице, у Эйхмана не было и следов антисемитизма или психологической ущербности личности. Подзаголовок книги отсылает читателя к идее «банальности зла», и это выражение приводится в качестве финальных слов последней главы. Так, Арендт приводит слова Эйхмана, сказанные им во время судебного процесса, которые демонстрируют отсутствие какого-либо пристрастия его к проводимым им преступным деяниям, отсутствие какой-либо меры ответственности за содеянное: ведь он лишь «делал свою работу»; «он выполнял свой долг»; «он не только повиновался приказам, он повиновался закону».

То, что он совершил, было признано преступлением, так сказать, в ретроспективе, сам же по себе он всегда был законопослушным гражданином, поскольку приказы Гитлера, которые он исполнял с присущим ему рвением, имели в Третьем рейхе силу закона.[50]

Разумеется, Х. Арендт – не адвокат Эйхмана, и даже считала справедливым смертный приговор ему. Но в её словах слышится, как ни странно, сочувствие к обвиняемому, который был доставлен в суд нелегитимным способом, нарушившим суверенное право Аргентины, и вина которого состоит в принципе только в том, что он был хорошим исполнителем преступных приказов. Своей точкой зрения Арендт преподносит совершенно иной взгляд на нацизм, деятелями которого являлись не чудовища в человеческом обличье, а нормальные в своей заурядности люди.

Такой подход достаточно современен, что не означает, конечно, того, что с ним следует согласиться. По сути, она говорит о том, что базовые генетические и психофизиологические характеристики не оказывают практически никакого влияния на поведение людей. Определяющее влияние, как следует из её рассуждений, играет социальная среда. Именно эта среда повинна в том, что совершаются любые преступления, и даже такие чудовищные, как геноцид целого народа. Понятно, что деяния Эйхмана выглядят вынужденными, как действия послушного закону, действующему в нацистской Германии, бюрократа. Понятие индивидуальной ответственности нивелируется, поскольку подчинение закону гарантирует безопасность в конкретной социальной среде. Брать на себя ответственность, что-то решать самостоятельно становится нецелесообразным, невыгодным, несущим опасность наказания за ненадлежащее исполнение приказов и указаний. Доминирует при этом… можно, конечно, сказать: чувство коллективизма, но, по сути, – стадное чувство. Личность при таком взгляде на природу вещей всецело зависит от той среды, в которой родилась, живёт, действует. Таким образом, все люди тождественны друг другу: и нобелевский лауреат по физике, и чернорабочий, и балерина, и шофёр… Просто они оказались в определённом месте в определённое время… И из этого следует маниакальное стремление изменить несовершенный мир, в котором далеко не каждый становится Стивом Джобсом или Илоном Маском. Весьма соблазнительно переустроить мир так, чтобы бездельники и лодыри или неспособные к наукам учились в Кембридже и Оксфорде, свято веруя в то, что им удастся достигнуть вершин науки. Увы, в большинстве своём эти фантазии невыполнимы, недостижимы… Но ростки подобных мыслей можно видеть и в логике, которую демонстрирует Х. Арендт. Кажется весьма прогрессивной мысль о всеобщем равенстве, но следует раскрыть это понятие. Согласно Всеобщей декларации прав человека[51], «Все люди рождаются свободными и равными в своём достоинстве и правах», но никто не может, будучи в здравом уме и твёрдой памяти, декларировать равенство задатков, способностей, свойств темперамента и характера. Рождаются люди с разным генетическим багажом. Закономерно при этом рождение и гениев, и злодеев, а то и гениев злодейства. Однако попытки уравнять неуравниваемое не прекращаются, несмотря на то, что история уже показала, к чему это приводит. Но уроки истории как раз и заключаются в том, что их не учат, и с некой периодичностью приходится вновь садиться за парту и заново осваивать пройденный материал. За примерами далеко ходить не надо. Те, кто знаком с жизнью в ушедшем в небытие Советском Союзе и его историей, знают, к чему привели абстрактные призывы к равенству: к диктатуре, насилию над личностью, попранию человеческой свободы и прав. Ну, а если обратиться к такой классической модели свободы, равенства и братства, которую представила Великая французская революция (1789), то известно, что её итогами в немалой степени явились массовые казни с применением гильотины, изобретённой в то самое революционное время.

~

Обсуждая книгу «Эйхман в Иерусалиме», приходится всё время делать оговорки, поскольку нет уверенности в том, что замеченные неточности или фальсификации фактов, которые действительно имеют место, сделаны Х. Арендт намеренно. При этом она не снимает с обвиняемого вину за злодеяния, в которых он участвовал, и на тезис Эйхмана о том, что он был только винтиком, задаёт вопрос о его индивидуальной ответственности, который мог бы задать суд: «А почему, с вашего позволения, вы стали этим винтиком или продолжили им быть при таких обстоятельствах?»[52]

Х. Арендт не воспринимала Эйхмана как человека интеллектуального и образованного, который, например, знаком с философией. Однако в своих заметках он упоминал не только Канта, но и Ницше, Платона, Шопенгауэра и даже еврея Спинозу, ему было знакомо имя современного ему Мартина Хайдеггера (учителя Х. Арендт). Как мы знаем он «университетов не заканчивал», но многое осваивал самостоятельно. Тюремщик отмечал работоспособность Эйхмана, который в камере постоянно писал. На известных фотографиях из зала суда видно, что на столе, за которым он сидит в своей бронированной стеклянной клетке, большая стопка книг и документов. Следователь [Авнер Лесс], который допрашивал его в общей сложности около 300 часов, описывал его как «человека, сделавшего себя сам, с хорошими знаниями, очень умного, очень умелого… Он склонен прислушиваться к форме, которую принимает мой вопрос, и соответственно приспосабливается к нему».[53] Философия, по мнению Эйхмана, должна быть этнической. Она должна была обосновывать его действия, которые следуют внутреннему императиву, а не только приказам извне. Ему важно было дать обоснование морали, которая предполагает презрение ко всем другим человеческим существам, за исключением тех, к кому принадлежит и он, относящийся к высшей расе. Такая позиция, несомненно, оправдывает – в его собственных глазах – всю его человеконенавистническую деятельность. Поэтому совершенно не случайно его обращение к философии, как бы не шло это вразрез с оценкой его интеллигентности Ханной Арендт.

Напрашивается также вопрос, не подменяет ли Х. Арендт понятия образованности, культурности (в смысле владения информацией в областях искусства, обществоведения, политики) понятием умственных способностей? Прямо говоря в одном из интервью, что Эйхман дурак[54], она подчёркивает его низкий общий культурный уровень, отсутствие столь возлюбленной ею интеллигентности и употребляет по отношению к нему такой термин как «безмысленность»[55]. Но, как говаривал в мои университетские годы профессор, читавший курс высшей нервной деятельности: «И среди профессоров есть дураки, а какой-то крестьянин с ничтожным образованием может быть умён». Понятно, что вопрос в определениях. Вполне вероятно, что понимание Х. Арендт понятий, которые являются прерогативой психологической науки, отличается от определений, существующих в своём разнообразии, в рамках психологии, что не отменяет её возможной начитанности в области психологии. В глаза бросается тот непреложный факт, безусловно, противоречащий логике Х. Арендт, заключающийся в том, что Эйхман руководил немыслимым по своим масштабам производством смерти, беспрецедентным не только в смысле цели, но по географии, по сложнейшей логистике требующим координации и согласования деятельности с властными и исполнительскими структурами в разных странах Европы, оккупированных нацистской Германией. И, судя по результатам, он справлялся со своими обязанностями весьма и весьма успешно и, даже, как жутковато это ни звучит, творчески с точки зрения поставленной перед ним задачи, такой, как он её понимал. Он был близок к окончательному решению, к ликвидации биологической базы еврейства. Мог ли он быть недалёким, глупым? Ведь для того, чтобы достичь результатов, которыми он гордился или бахвалился, отправив на тот свет миллионы человеческих душ, без сомнения, надо являться как минимумом хорошим менеджером. По словам одного из ниспровергателей Х. Арендт, Эйхман был «человеком исключительной энергии, искушённым в искусстве коварства и обмана, умным и компетентным в своей области, целеустремлённым в своей миссии сделать Европу свободной от евреев (judenrein) – короче говоря, человеком, который идеально подходил для того, чтобы быть куратором большинства разделов нацистской программы уничтожения евреев».[56]

~

Если говорить об интеллектуальном уровне верхушки нацистской иерархии, то, как ни удивительно для некоторых, он был выше и существенно выше среднего уровня. Так, например, психологи оценивают IQ[57] Адольфа Гитлера как равный 125–141. В 1945 году американский армейский психолог Густав Гилберт [Gustav Gilbert], – который был свидетелем на процессе Эйхмана в Иерусалиме, – проводил психологическое обследование главных нацистских преступников на Нюрнбергском процессе. Одним из тестов, используемых им, был интеллектуальный тест Wechsler-Bellevue. Как результат тестирования подсудимых получены такие величины IQ[58]:

1. Шахт, Ялмар[59] 143

2. Зейсс-Инкварт, Артур[60] 141

3. Геринг, Герман[61] 138

4. Дёниц, Карл[62] 138

5. Папен, Франц фон[63] 134

6. Редер, Эрих[64] 134

7. Франк, Ганс[65] 130

8. Фриче, Ганс[66] 130

9. Ширах, Бальдур фон[67] 130

10. Риббентроп, Иоахим фон[68] 129

11. Кейтель, Вильгельм[69] 129

12. Шпеер, Альберт[70] 128

13. Йодль, Альфред[71] 127

14. Розенберг, Альфред[72] 127

15. Нейрат, Константин фон[73] 125

16. Функ, Вальтер[74] 124

17. Фрик, Вильгельм[75] 124

18. Гёсс, Рудольф[76] 120

19. Заукель, Фриц[77] 118

20. Кальтенбруннер, Эрнст[78] 113

21. Штрейхер, Юлиус[79] 106

Глядя на этот впечатляющий список оценок умственных способностей злодеев, возникает ощущение, что выражение злой гений имеет под собой реальную основу. К сожалению, я не располагаю оценкой IQ Эйхмана. Однако можно не без основания предположить, что она также была выше среднего уровня. Заслуги Эйхмана не были оценены желанным для него званием по меньшей мере штандартенфюрера (полковника)[80], но, судя по тому, что он с начала своей карьеры в СС главным образом занимался «одним делом», – еврейским вопросом, – дорос до начальника отдела IV-B4, подчинялся высшим лицам в нацистской иерархии (Генриху Мюллеру[81], Генриху Гиммлеру[82], Рейнхарду Гейдриху[83], Эрнсту Кальтенбруннеру[84]) – он был в нацистской машине истребления на своём месте, и далеко не винтиком, а скорее неким механизмом, способным принимать самостоятельные решения.[85] А поскольку высшие лица в нацистской иерархии имели высокоразвитые умственные способности, то нет сомнения и в том, что они подбирали подобных себе по уровню интеллекта подчинённых.[86]

Было бы опрометчиво говорить о неспособности Эйхмана мыслить. Он неоднократно проявлял изобретательность и находчивость в различных ситуациях. Так, по мере приближения советских войск к Будапешту немецкая артиллерия, позиции которой располагались рядом со станцией трамвая в восточной части города, осталась без снарядов. Боеприпасы находились в нескольких километрах от последней остановки трамвая на запад. Эйхман предложил генерал-майору Августу Зеендеру [August Zehender] «создать живую цепь из евреев, чтобы нести снаряды из склада и загружать их в трамваи на конечной станции на западе. Трамваи могли перевозить их через центр Будапешта к восточному концу линии, где его собственные подразделения могли переместить их на линию фронта». Идея Эйхмана сработала. Живая цепь длиной 6 или 8 километров переносила снаряды от депо до станции. Затем десятки трамваев, один за другим, мчались через Будапешт, чтобы встретить людей Зеендера на востоке. Орудия открыли огонь.

Однако самым впечатляющим примером умения мыслить стратегически является уход Эйхмана от преследования, осуществление обманных манёвров и распространение ложных слухов (например, о бегстве на Ближний Восток), эмиграция в Аргентину и жизнь в этой стране-убежище для многих нацистов. Причём, если бы не амбиции Эйхмана, стремление к публичности, желание оправдаться и стать глашатаем обвинения «ложных богов», предавших его, он мог бы спокойно умереть в своей постели – может быть, и не забытый своими жертвами и их потомками, но не найденный и не казнённый.

~

Вероятно, вольно или невольно Х. Арендт подгоняла образ Эйхмана под свою теорию, создавая клише злодея нового времени. В погоне за парадоксальной идеей Арендт не останавливается перед прямой фальсификацией фактов, приписывает Эйхману те черты, которые отвечали её концепции «банальности зла». Строго говоря, несмотря на то, что она выступала в своих публикациях как философ, интеллектуал, исследователь, с точки зрения методологии она оказалась совершенно беспомощной, хотя роль журналиста, весьма субъективно освещавшего процесс, она могла исполнять, если качество её репортажей удовлетворяло редакцию, пославшую её с этой миссией. Как известно, роль журналиста заключается в том, чтобы добывать и передавать информацию своей публике, давать как можно более всестороннее освещение затрагиваемых тем, а дело других, тех, кто получит этот материал, – анализировать, делать выводы. Что же случилось с Х. Арендт? Она вышла из роли. Все, кто обращаются к её работе, забывают, что её роль была журналистской, и только. И с этой ролью она не справилась. Она взялась интерпретировать обширный материал, который оказался у неё в руках, но распорядилась им не в поисках истины, а в интересах своей теоретической конструкции.

Одним из грехов Эйхмана Х. Арендт называла бахвальство, в качестве примера которого привела высказывание Эйхмана, в котором он выразил удовлетворение от сознания того, что «пять миллионов врагов рейха уже умерли, как животные».[87] Тем самым эти миллионы погубленных человеческих жизней он записал на свой счёт. А может быть, это не только хвастовство, но и гордость за «хорошо выполненную работу»? Трудно отрицать то, что он приложил свою руку к уничтожению миллионов евреев, был в числе тех, кто руководил этим преступлением против человечности. Мнение Х. Арендт выглядит довольно волюнтаристским, не подкреплено никакими доказательствами. Впечатление от Эйхмана у Арендт могло сформироваться под влиянием восприятия его как сидящего под стеклянным колпаком с неблизкого расстояния и в профиль. Да и наблюдение она вела не очень долго, поскольку посетила только несколько судебных заседаний. С точки зрения Арендт Эйхман был несомненной серостью; в нём, по её мнению, скорее можно было заподозрить не монстра, а клоуна.

Её раздражала его речь, которая была далека от академического немецкого языка, бывшего для неё весьма чувствительным местом, а также словесные клише, которые для неё являлись показателями его низкого интеллекта. По её мнению, протоколы допросов на предварительном расследовании показывают, что «каждая страница которых была прочитана, откорректирована и подписана Эйхманом, – настоящая золотая жила для психолога, достаточно мудрого, чтобы понимать, что ужасное может быть не только гротескным, но и просто смешным. Некоторые из комичных эпизодов переводу на английский не поддаются, поскольку юмор заключается в героической битве Эйхмана с немецким языком – битве, которую он упорно проигрывал». Одним из индикаторов невысокого интеллектуального уровня Эйхмана Х. Арендт считает его плохую память, которую называет «дырявой». Она полагала, что он не в состоянии припомнить факты, которые были документально зафиксированы. А может быть, как явствовало из протоколов допросов, память его была избирательна? Он «помнил» то, что хотел рассказать, или «вспоминал», когда ему предъявляли соответствующие документы… У Эйхмана, как следует из материалов допросов, не было серьёзных проблем с памятью, во всяком случаев таких, которые чем-то отличали его от обычных людей. В этом месте следует согласиться с Арендт, назвав Эйхмана банальным, хотя есть основания полагать, что его память была выше среднего уровня. Он излагал довольно подробно, с указанием географических названий, историю своей службы в СД и гестапо. В своей «Исповеди…», переведённой на английский язык, совсем небольшого объёма – около 40 страниц отдельного издания – Эйхман упоминает более 40 фамилий лиц с их должностями и полсотни географических названий соответственно ситуациям, для которых они релевантны.[88]

Память у всякого из нас избирательна, что естественно и присуще природе человека. В то же время не секрет, что память является прекрасным орудием манипулирования, чем, без сомнения, Эйхман пользовался. Кроме того, следует заметить, что память является коррелятом интеллекта и последующих профессиональных достижений, но в довольно ограниченной степени. Известен случай, который на протяжении многих лет отслеживали психологи, – журналист С.Ш., который обладал практически безграничной памятью.[89] Следуя логике Х. Арендт, человек с такой памятью должен был достичь вершин учёности. Однако волей обстоятельств и неких внутренних побуждений он стал известным мнемонистом, который выступал на эстраде.

При чтении записей допросов[90] складывается впечатление об Эйхмане как об умном, изворотливом человеке, который прекрасно помнил детали своей службы по прошествии более 15 лет. Как могла Арендт представить его тупым служакой, слепо повинующимся приказам своих начальников? Уничтожение такого немыслимо большого количества людей, собираемых со всей Европы, требовало своего организационного гения, злого гения – и он нашёлся. Вероятно, провидцем был Кальтенбруннер, определивший Эйхмана в ряды убийц. Из протоколов видно и то, что Эйхман не просто был исполнителем распоряжения нацистских верхов об окончательном решении, но проявлял инициативу. Он продолжал упорствовать, отправляя на смерть венгерских евреев даже тогда, когда получил приказ остановить этот процесс. Стало быть, он не был и беспрекословно послушным.

~

Одно из популярных объяснений мотивов, побуждающих Эйхмана к действию, с точки зрения Х. Арендт, заключается в том, что, будучи человеком недалёким, но исполнительным, всецело повинуясь выполнению приказов высших инстанций, Эйхман со всей душой отдавался делу, по отношению к которому у него не возникало никаких эмоций. По его словам, он не был антисемитом, что всё-таки сомнительно, как следует из воспоминаний тех еврейских активистов, которым лично приходилось иметь дело с Эйхманом. Можно было бы предположить, что исходя из такого видения его личности, Эйхман мог бы участвовать в злодейских делах по уничтожению любого народа, любой популяции. Так ли это? Действительно ли ему было безразлично то, что он находился в эпицентре «окончательного решения»? Арендт отвечает на этот вопрос положительно. В то же время сам Эйхман, пребывая в иммиграции, в интервью голландскому журналисту Виллему Сассену на вопрос о том, не сожалеет ли он о содеянном, ответил:

…чтобы подвести итог, …я должен сказать, что ни о чём не жалею.

…Я не унижусь и не покаюсь в любом случае. Я мог бы сделать это довольно легко в сегодняшних условиях. Было бы слишком легко сделать вид, что я внезапно превратился из Савла в Павла. Нет, я должен честно сказать, что, если бы мы убили все 10 миллионов евреев, которые статистики Гиммлера первоначально посчитали в 1933 году, я бы сказал: «Хорошо, мы уничтожили врага».[91]

Такой ответ, по меньшей мере, не свидетельствует о филосемитизме Эйхмана, и уж, во всяком случае, не говорит о его безразличии к еврейской теме. И важно отметить, как Эйхман говорит о евреях, с которыми нацисты вели «настоящую войну». Интересно было бы узнать, какие военные формирования представляли евреи, где были фронты, их армии и дивизии, танки и самолёты? Наверное, солдатами еврейских армий были и младенцы, вроде того ребёнка, кровь которого попала на одежду Эйхмана при расстреле евреев в Минске? Естественно, признание еврейства как врага, как бы снимало с нацистов моральную ответственность за истребление ненавистного народа – на войне как на войне. Известно, что в действующих армиях союзников воевали 1,5 миллиона евреев. Но их участие во Второй мировой войне было обусловлено агрессией нацистской Германии против стран и народов, а не агрессией евреев, направленной на уничтожение Германии и истребление её населения. В составе вооружённых сил союзников и Советской армии, в партизанских отрядах евреи героически воевали – по-другому они не могли, так как не могли рассчитывать на сдачу в плен, которая была бы для евреев явным самоубийством. Антисемиты считали евреев слабыми, трусливыми, не способными к сопротивлению. Они плохо учили историю: восстание Маккавеев в 166–160 годах до н. э., подвиг защитников Масады, которые предпочли смерть пленению римлянами в I веке н. э., вдохновляли защитников Варшавского гетто и тех евреев, которые сражались против нацистов.

Остаётся удивляться «проницательности» Х. Арендт, которая во время процесса только наблюдала Эйхмана, – и то только на нескольких первых заседаниях, – естественно, не имея опыта общения с объектом оценки. Фактически суть противоречия её позиции и позиции судей сводится к формуле: «слово против слова». Почему следует считать мнение и видение Х. Арендт истинным? Вероятно, она не располагала результатами психологической оценки Эйхмана. Кроме того, её несомненная компетентность и эрудированность в философии, увы, не даёт ей оснований для пренебрежительного отношения к значимости психологии в исследовании личности обвиняемого.

Познания в области психологии, которые демонстрирует Х. Арендт, весьма и весьма скромны, – либо она сознательно пренебрегла своими навыками в этой области в пользу продвигаемого ею тезиса о «банальности зла». Разумеется, что если бы она воспользовалась трудами её современников-психологов, то, возможно, мы не были бы свидетелями рождения такой формулы. Строго говоря, высказывая некие истины о личности Эйхмана, она проигнорировала тех, кто успешно занимался проблемами авторитарной личности[92], личностной агрессии и т. п.[93], что можно было использовать в попытке разобраться в том, кто такой Эйхман с социально-психологической точки зрения.

~

Кем же был для Х. Арендт Эйхман? Недоучкой, плохо образованным человеком, служакой, исполнителем, неспособным разумно мыслить, т. е., другими словами, человеком не её круга, тем, с кем ей, вероятно, не приходилось часто сталкиваться в повседневной жизни. Вот он и есть – тот объект её неудовлетворённости, вызванной фрустрациями, некий обобщённый субъект нацизма, т. е. тот, кто поломал её судьбу. Он по определению не может быть равным ей, поскольку в противном случае жизненный проигрыш говорит о её недостаточной разумности, чего нельзя допустить, так как результатом этого является падение самооценки. Вероятно, для Х. Арендт стать жертвой эйхманов было более приемлемо, нежели понести поражение от хайдеггеров.

Эйхман, по мнению Арендт, не способен был мыслить, не мог стать на точку зрения другого. Бесспорно, Х. Арендт более всего раздражает даже не это, а то, что Эйхман – из другой, неинтеллигентной среды, который как некий обобщённый образ вытеснил, выбросил её из горячо любимой Германии. Из той Германии, на которую она имеет больше прав, чем Эйхман. По отношению к Эйхману она допускает и сарказм, и насмешки, и высокомерие. Фигура Эйхмана у Арендт вызывает не естественный гнев, негодование по поводу его человеконенавистнической деятельности, а стремление всячески принизить его, изобразить ничтожной личностью, как бы сохраняя видимость объективности. Такая позиция автора репортажей, безусловно, вызывает недоумение и желание попытаться объяснить её. Высказывая своё мнение об Эйхмане, Х.Арендт невольно проникается сочувствием к нему:

Его надежды на справедливость не оправдались, суд не поверил ему, хотя он сделал всё, чтобы рассказать правду. Суд не понял его: он никогда не был евреененавистником, и он никогда не заставлял убивать ни одного человека. Его вина происходила из его послушания, а послушание всегда считалось достоинством. Его достоинством злоупотребили нацистские лидеры.[94]

Слово «достоинство» Х. Арендт употребляет и в описании финальной картины жизни Эйхмана: «Адольф Эйхман взошёл на эшафот с величайшим достоинством». По-видимому, подобные высказывания должны свидетельствовать о демонстрируемой автором объективности, что, впрочем, оказывается иллюзией. Ни о какой объективности в портрете того Эйхмана, которого она пишет, как кажется, с натуры, речь не идёт.

По-видимому, как ни странно это не звучит, Х. Арендт было важно убедить себя и других в том, что Эйхман – банален, примитивен, служака и канцелярская крыса. Вот каким оказывается симптомокомплекс организатора массовых убийств! Чего в таком подходе больше: высокомерия профессионального философа, для которого психология личности не заслуживает внимания в силу её несостоятельности как научной дисциплины, или мнения человека, для которого выдвигаемый научный подход имеет глубоко личный смысл – правда, не ясно, осознаваемый или нет?

Совсем не случайно Арендт в своих поздних работах возвращается к фигуре Эйхмана. Так, в первой книге трилогии «Жизнь ума», изданной за несколько лет до её ухода из жизни, она пишет о нём, по-видимому, подводя некий итог как своим мыслям о банальности зла, так и спорам со своими оппонентами:

Меня поразила явная мелочность того, кто всё это совершил, что не позволяло проследить неоспоримое зло его поступков до каких-то более глубоких корней или мотивов. Его дела чудовищны, но тот, кто всё это сделал, – по крайней мере тот самый, кто теперь стоит перед судом, – был вполне обычным человеком, даже банальным. В нём не было ничего демонического или чудовищного. В нём не было никаких признаков твёрдых идеологических убеждений или каких-то особенных злых мотивов. Единственная достойная упоминания черта в его прошлых поступках, как и в его поведении на суде и в ходе досудебного полицейского расследования, это что-то полностью негативное: это не глупость, но безмысленность.[95]

~

Серьёзным оппонентом Х. Арендт выступила Беттина Штангнетт]Dr. Bettina Stangneth][96], которая занялась проблемой Эйхмана значительно позже своей предшественницы и у которой было огромное преимущество, ведь большое количество материала стало доступным только в последние годы, после ухода из жизни Арендт (1975). Вполне возможно, что, ознакомившись с этим материалом, Арендт повременила бы со своим заключением по поводу Эйхмана. Б. Штангнет нашла много документов в немецких архивах, получила доступ к более чем 200 страницам из файлов немецких спецслужб, изучила личные документы следователя, допрашивавшего Эйхмана, и документы бывших нацистов, провела огромную работу в 30 архивах. В своём интервью[97] она утверждает, что «Х. Арендт обнаружила банальность зла, потому что Адольф Эйхман неохотно раскрывал внутренность своего аппарата убийства, даже когда он взял на себя второстепенную роль». В противоположность Х. Арендт она говорит, что «Эйхман мог думать, и его сочинения и речи являются доказательством этого… Он хотел выжить, и он верил в свою способность лгать, чтобы избежать смерти». Его жизнь, к счастью для человечества, не такая долгая (56 лет) даёт пример выживания в сложных условиях гонений и необходимости скрываться от правосудия многих стран с помощью эффективной адаптации, которая, по определению известного швейцарского психолога Жана Пиаже, говорит об интеллекте.[98] Ложь может быть прекрасным инструментом манипулирования. Ложь, безусловно, даёт власть над тем, кто в неё верит. Б. Штангнет ссылается на записку, написанную рукой Эйхмана в камере, которая была недоступна журналистам и публике в 1961 году. В ней можно найти намёки на то, что Эйхман наслаждался этим особым чувством власти, даже будучи обвиняемым. Услышав смертный приговор, он сказал своим адвокатам: «Я не ожидал, что они вообще мне не поверят» (оригинал: Ich habe nicht gedacht, dass man mir so gar nicht glauben würde)[99].

Если бы сам Эйхман и суд над ним происходили бы не наяву, не в окружении огромного количества фактов и свидетельств, а были бы плодом художественного вымысла, то конструкция Х. Арендт была бы органичной и внутренне не противоречивой. Искренне жаль, что мы продолжаем обсуждать произведение по названию документальное, а по существу, во многом фантазийное. Дело в том, что высокая репутация автора сослужила плохую службу тем, кто положился на неё как на гаранта качества при знакомстве с «Эйхманом в Иерусалиме». Возможно, большое число отрицательных рецензий вызвано разочарованием от несбывшихся ожиданий. Однако следует быть и благодарным Х. Арендт за то, что она в очередной раз, в немалой степени благодаря своей известности возбудила интерес к психологической природе Зла, побудила к исследованию личности Эйхмана как к одному из его ярких носителей. А кроме того, продемонстрировала возможности интерпретации поведения преступника подобно герою из известного советского комедийного фильма «Берегись автомобиля»: «Граждане судьи! Он, конечно, виноват, но не виноват…»[100] Она показала, что вполне можно манипулировать информацией, придумывать несуществующие «как бы факты» только для того, чтобы убедить других в правильности своего подхода. Иллюстрацию к чему-то подобному может дать также, по сути, похожий на суд над Эйхманом судебный процесс (конец 90-х годов прошлого века), рассматривавший «отрицание очевидного» – факта Катастрофы еврейского народа английским историком Дэвидом Ирвингом в иске против американского историка Деборы Липштадт.[101] Конечно, существуют другие научные методы диагностики и интерпретации личности и её поведения, другие объяснительные модели и для такого исторического персонажа как Адольф Эйхман.

~

Как было сказано, Арендт во всех своих сочинениях после издания «Эйхмана в Иерусалиме» обращается к суду над Эйхманом. В этой навязчивой идее, безусловно, кроется много личного. Возможно, она чувствовала некую незавершённость, которая и заставляла её возвращаться к этой теме. Также, по-видимому, закономерен её интерес к теме антисемитизма, которая в личностном аспекте раскрывается в её «Эйхмане в Иерусалиме». С чем всё это связано? Каковы причины и мотивы её поведения, например, в дискуссиях на эти темы? Вероятно, неслучайной является встреча этих исторических фигур в виртуальном пространстве вне времени. Через анализ написанного Х. Арендт можно попытаться раскрыть её личность и понять, насколько это возможно, в чём психологический смысл её репортажей с судебного процесса в Иерусалиме.

Есть нечто, что в определённом смысле сближает эти фигуры. Что же общего между военным преступником Адольфом Эйхманом и известным философом Ханной Арендт? Некоторую пикантность этому сопоставлению придаёт тот факт, что Х. Арендт как еврейка, к своему счастью, избежала участи миллионов соплеменников, а Эйхман вложил немало энергии в их истребление. Разумеется, речь не идёт о тождестве между ними. Они из разных миров, их разделяют разные нормы и ценности. В данном случае речь идёт об общности психологической, о наличии сходных личностных черт. Думаю, что поиск в этом направлении может многое дать для понимания как личности Эйхмана, так и личности Арендт. Интерес к личностным особенностям Арендт может прояснить то, что проявилось в её книге о суде над Эйхманом – «подкрепление» выдвинутого тезиса о «банальности зла» различного рода интеллектуальными трюками. Создаётся ощущение, что книга, вызвавшая бурную реакцию, может быть лакмусовой бумажкой, сигнализирующей о серьёзных личностных проблемах её автора. В психологической диагностике есть направление, которое отвечает этой задаче.

Речь идёт о проективных методиках, которые позволяют на основании продуктов деятельности судить о личностных характеристиках человека: о его проблемах, о мотивах, об особенностях поведения, о привычных путях разрешения внутренних и внешних конфликтов и т. д. Суть подобных тестов сводится к тому, что испытуемому предлагается некий стимул в виде конкретного объекта, предполагающего многозначное его толкование. На основании письменного или устного отчёта психолог делает заключение о наличии конкретных личностных характеристик. Например, испытуемого просят нарисовать что-то (тест «Дом – Дерево – Человек»), написать рассказ по предъявляемой картинке, на которой имеются некие персонажи (Тематический Апперцептивный Тест – ТАТ), или предлагают описать то, что он видит при взгляде на чернильные пятна (тест Роршаха) и т. д. К слову сказать, такие тесты предлагались на психиатрическом обследовании главных нацистских преступников на Нюрнбергском процессе и при подготовке к суду над Эйхманом, и о них в соответствующем месте ещё будет сказано. В данном случае текст работы Арендт можно проанализировать как произведённый ею письменный продукт, который, безусловно, отражает её личностные черты. Но меня не интересует вроде бы напрашивающийся, исходя из сказанного, анализ личности Х. Арендт. Так или иначе, затрагиваю эту тему постольку, поскольку интересен вопрос о том, почему она представила Эйхмана таким, а не иным образом? И первое, что можно сказать: изображение ею Эйхмана послушным, слабым и не умеющим мыслить чинушей было, весьма вероятно, не случайным.

При сопоставлении двух фигур – уже исторических – бросается в глаза то, что оба, и Эйхман, и Арендт, весьма агрессивны. Разница только в том, что Эйхман во время судебного процесса тщательно скрывал свою агрессию, маскировал её, а Х. Арендт открыто её проявляла через демонстрацию своего превосходства по отношению к объекту оценки. Эйхман нашёл (или ему нашли) применение своей агрессии, став убийцей за канцелярским столом, а Арендт дала выход своей агрессии в высокомерии, сарказме, уничижительном отношении к Эйхману и своим оппонентам, в демонстрации своего права на истину в последней инстанции. Зачастую, например, в дискуссиях по поводу её книги рецензенты остро реагировали не столько на содержание, сколько в не меньшей мере на тот тон, который она позволяла себе по отношению к ним. Получить представление о её стиле общения можно даже из опубликованных в Интернете видеозаписей её интервью.

Другой момент – и для Арендт, и для Эйхмана была важна принадлежность к определённой среде, вне которой они себя чувствовали весьма некомфортно. Существенная разница состоит лишь в том, что Эйхман, вступив в нацистскую партию, и на службе в гестапо обрёл «свою» среду, свою деятельность, свою миссию, свою сверхзадачу в способствовании уничтожению еврейского народа и его биологической базы.[102] А Х. Арендт потеряла свою социальную среду, принадлежность к которой для неё была жизненно важна. Безусловно, она получила сильную психологическую травму, вынужденно покинув нацистскую Германию. В результате эмиграции были разрушены связи с её друзьями, коллегами по научной деятельности. Она была своей в научной и философской элите Германии, являлась ученицей Мартина Хайдеггера и Карла Ясперса. И вдруг… всё это благополучие, великолепие мысли, вся атмосфера, в которой ей легко дышалось, рухнуло. К тому же закончился и её роман с Хайдеггером. Травма, нанесённая её изгнанием из Германии, из культурного и научного сообщества, как представляется, не зажила, была открытой раной до конца её жизни. Хотя она и восстановила после войны контакты с Хайдеггером, но о возврате к прежним отношениям говорить не приходилось.

~

При обсуждении фигуры Эйхмана Арендт совершает методологическую ошибку, которой не избежал и тот, кто подвёл экспериментальную базу под её тезис о банальности зла – Стэнли Милгрэм[103]. Речь идёт о том, что на примере конкретной личности, даже такой как Эйхман, Х. Арендт делает широкое обобщение, экстраполируя своё видение Эйхмана на общество. Другими словами, личность не тождественна обществу (что действительно банально). Из этого следует, что закономерности, обнаруживаемые на макросоциальном уровне, «не работают» на микросоциальном уровне, т. е. на уровне конкретной личности и наоборот. Уместно здесь сослаться на мнение К. Юнга[104], которое он высказывает по поводу причинности явлений в природе:

Законы природы – это статистические истины, то есть они абсолютно верны только тогда, когда мы имеем дело с макрофизическими величинами. В царстве очень маленьких величин предсказуемость ослабевает, а то и вовсе становится невозможной, поскольку очень маленькие величины не ведут себя в соответствии с законами природы.

По сути, проблема, о которую спотыкаются многие исследователи, представляется как многократно описываемая специалистами из различных областей знания проблема соотношения части и целого. Один из выводов из обсуждения этой проблемы заключается в предостережении от обобщений по принципу подобия общества индивидууму. Другими словами, если, согласно Х. Арендт, некто, подобный Эйхману, бездумно способствует умерщвлению людей, то это не означает, что все или многие, оказавшись в ситуации Эйхмана, стали бы поступать как он, творчески и изобретательно действовать на конвейере смерти.

Арендт утверждает, что Эйхман не был евреененавистником, антисемитом (сегодня мы владеем информацией, опровергающей это суждение). Трудно сказать, из чего следует сей тезис, но из него вытекает вывод, что вовлечённость Эйхмана в конвейер убийств не имела этнической окраски. Он причастен к убийству миллионов евреев, но, следуя логике Х. Арендт, вместо евреев могли быть кто угодно, на кого указал бы руководящий перст.

Итак, подводя некоторый итог рассуждениям Х. Арендт о «банальности зла», прямой речью дадим сложившееся у неё представление об Адольфе Эйхмане, о его психологических характеристиках и особенностях поведения, т. е. о том, из чего складывается его психологический портрет кисти Х. Арендт. При этом оценим степень достоверности той или иной сентенции с точки зрения сегодняшнего знания:

• был вполне обычным человеком, даже банальным. В нём не было ничего демонического или чудовищного. В нём не было никаких признаков твёрдых идеологических убеждений или каких-то особенных злых мотивов.

– бездоказательное утверждение

• …Эйхман действительно следовал представлениям Канта: закон есть закон, и исключений быть не может.

– в основном это так

• Роль Эйхмана в «окончательном решении»… была страшно преувеличена – отчасти из-за его собственного хвастовства…

– по-видимому, нет

• …было видно, что этот человек – отнюдь не монстр, но трудно было не заподозрить в нём клоуна.

– монстр хорошо сыграл роль клоуна

• ему, вероятно, даже не хватило бы мужества убить.

– хватило бы не только мужества, но и военной подготовки

• …таких, как он, было много, и многие не были ни извращенцами, ни садистами – они были и есть ужасно и ужасающе нормальными.

– бездоказательное утверждение

• совершенно очевидно не испытывал безумной ненависти к евреям, как не был и фанатичным антисемитом или приверженцем какой-то доктрины. Он «лично» никогда ничего против евреев не имел; напротив, у него имелась масса «личных причин» не быть евреененавистником.

– бездоказательное и совершенно ошибочное утверждение

• производил впечатление типичного представителя низшего среднего класса.

– фиксация на социальном статусе

• доказал свою общественную активность вступлением в партию и СС…

– несомненно

• умел хорошо… делать две вещи: он умел организовывать, и он умел вести переговоры.

– абсолютно верно

• Бахвальство – грех, который всегда вредил Эйхману.

– и да и нет

• полная неспособность взглянуть на что бы то ни было чужими глазами.

– сомнительное утверждение

• …его неспособность выразить свою мысль напрямую связана с его неспособностью мыслить, а именно неспособностью оценивать ситуацию с иной, отличной от собственной точки зрения.

– если бы это было так, то он не сделал бы успешную карьеру в СС

• Эйхман – естественно, куда менее рафинированный и культурный персонаж…

– разумеется, в сравнении с д-ром Арендт

• …у него была очень плохая память… он не был в состоянии припомнить ни одного из хотя бы как-то документально зафиксированных фактов, которые могли бы подтвердить его невероятную историю…

– совершенно ошибочное утверждение

• Эйхман всегда относился к своим подчинённым с уважением.

– по-видимому, верно; более того на суде в Иерусалиме он никого из своих сослуживцев не предал, в отличие от последних

В нескольких словах описание Адольфа Эйхмана, которое Х. Арендт приводит в своей книге, можно подытожить в следующей психологической характеристике:

Человек без твёрдых убеждений, хороший исполнитель чужой воли, законопослушный, посредственный, неинтеллектуальный, необразованный, даже дурак, человек низшего сословия, не способный муху обидеть, карьерист, хвастун, где-то клоун, и совсем не антисемит. В общем-то – вполне нормальный, обычный человек, из каких в основном состоит человеческое общество.

Таким Эйхман и предстал перед многими читателями Арендт. И немало людей, заворожённых её авторитетом, приняли это описание личности злодея за истинное. Попутно согласились и с концепцией «банальности зла», фактически встав вровень с массовым убийцей, так или иначе оправдывая его. Есть основания полагать, что вольно или невольно Арендт подгоняла образ Эйхмана под свою теорию, создав клише злодея нового времени. Печально даже не то, что Арендт совершила серьёзную ошибку в трактовке личности Эйхмана, а то, что её ложное видение стало весьма популярным.

~

В своей книге Б. Штангнет упоминает, что у Х. Арендт было некое представление о личности Эйхмана, о котором она узнала в 1943 году, когда Катастрофа стала достоянием гласности. Своё мнение об Эйхмане она высказала в письме к подруге, Мэри МакКарфи [Mary McCarthy].[105] Она писала в 1960 году, т. е. до пленения Эйхмана и, естественно, суда над ним, что «из всех он был одним из самых умных». «Тот, кто отважится понять его, – писала она, – сделает большой скачок к пониманию преступлений нацистов». Мысль об этом, по-видимому, искушала её. Не отсюда ли её желание присутствовать на судебном процессе над Эйхманом? Она хотела своими глазами увидеть, убедиться в правоте своего предположения. Но Эйхман своим поведением на суде не дал ей этой возможности. И маятник качнулся в другую сторону – Х. Арендт признала Эйхмана человеком, который не способен мыслить, и, как она выразилась в одном интервью, дураком.[106] Её постигло разочарование, которое было естественным, поскольку судить о человеке заочно не рискуют, за редким исключением, даже опытные психологи.[107] К сожалению, она не предположила, что вполне возможно быть и умным, представляясь в то же время дураком. В её речи, произнесённой по случаю получения датской премии Леони Соннинга [Léonie Sonnings musikpris] за выдающийся вклад в европейскую культуру (1975), есть пассаж об этимологии слова «личность». Вспоминая историю, она говорила о римской маске, которая именовалась persona, и сказала: «Мы все – актёры на сцене мира, где нас признают в соответствии с тем, какую роль накладывает на нас профессия…» – практически словами У. Шекспира.[108] И далее: «маски или роли… можно менять…»[109] Применительно к анализу личности Эйхмана были все основания предположить ролевой подход, которым впоследствии объясняли некоторые особенности его личности и поведения обследовавшие его специалисты в Израиле и Беттина Штангнет.

Следует всё же признать, что первое предположение Х. Арендт об Эйхмане было ближе к истине. Арендт не распознала игры в поведении Эйхмана, которого она видела, по сути, мельком, посетив только несколько первых заседаний. Он провёл её, обыграл всех, кто рассчитывал увидеть в подсудимом в иерусалимском суде монстра, чудовище. Эйхман заставил поверить Х. Арендт – а вместе с ней многих и многих – в то, что он не убийца, а чиновник, ответственно и бездумно относившийся к своей работе, обычный человек, как все. Конечно, Арендт не располагала убедительным материалом для доказательства банальности личности Эйхмана, но, к сожалению, эту роль сыграл её научный авторитет, известность, вызванная в немалой степени изданной в 1951 году книгой «Истоки тоталитаризма». Во многом это явление подобно эффектам, зафиксированным в экспериментах американских психологов Соломона Эша[110], Стэнли Милгрэма[111] и Филипа Зимбардо[112] на комформность и подчиняемость авторитету. Другими словами, результаты экспериментов этих психологов могут быть спроецированы не только на Эйхмана, но и на саму Х. Арендт. К сожалению, именно её известность в научном мире сыграла злую шутку с её почитателями, которые доверились её наблюдениям, не смогли взглянуть критически на её выводы. Фактически её книга «Эйхман в Иерусалиме» опровергает её саму, и в этом трагедия исследователя. Отдельные люди, из тех, кто превозносит её труд как невиданное достижение, свою восторженность отнесли, по сути, к ней как к личности, а не к изложенному материалу, изобилующему массой ошибок и даже фальсификаций.[113] Не зная всей полноты картины жизни Эйхмана, Х. Арендт и не могла создать целостный образ человека, который заслужил проклятье за свою службу дьяволу. То, что в послесловии к изданной на русском языке книге «Эйхман в Иерусалиме»[114] говорится о её провале, это лишь констатация факта. Написавший его доктор Эфраим Зурофф[115] довольно резко отозвался о книге, обвинив Арендт в искажении исторических фактов и предвзятости. Его собственные исследования и практическая деятельность по теме Холокоста, несомненно, дают ему основания критиковать тех, кто повинен в этом, невзирая на заслуги и регалии.

Арендт исследовала высказывания и письменные документы Эйхмана, уповая на то, что существует положительная корреляция между тем, что и как он говорил и писал, и его личностной сущностью. Он сделал всё, чтобы навязать участникам и зрителям судебного процесса свою волю в понимании его мотивов и его действий так, как он желал. Она попала в его ловушку. Она не распознала в Эйхмане того, кем он был на самом деле, и выдала итог своего исследования за окончательный диагноз.

И всё же этот красочный портрет, безусловно, имеет право на существование. И он правдиво отражает образ того Адольфа Эйхмана во время его заключения в израильской тюрьме, роль которого выбрал истинный Эйхман, чтобы этим обличьем обмануть судей и снискать их расположение в надежде избежать смертного приговора. И надо сказать, если в отношении судей его замысел провалился, весьма похоже, что Ханну Арендт он убедил, а через неё многих.

Сейчас, по прошествии большого периода времени с выхода в свет книги «Эйхман в Иерусалиме», на основе огромнейшего и разнообразнейшего материала из большого числа источников видно, что Х. Арендт, столкнувшись с фактическим и живым до некоторого момента материалом, а не с философскими умозрительными конструкциями, привычными ей, потерпела фиаско в своём осмыслении личности одного из величайших злодеев всех времён. От неудач трудно застраховаться, но меня беспокоило то, что, несмотря на появление новых данных, анализ уже имеющейся информации, Арендт продолжала отстаивать свой подход, ссылаясь на то, что её неправильно поняли. Разумеется, неподготовленный читатель не поймёт многое из написанного Кантом или Гегелем, но в данном случае её сочинение было обращено к обычным, банальным людям, черпающим новости из еженедельника «The New Yorker», редакция которого послала её в Иерусалим за репортажами из зала суда. Поэтому изложение должно было быть ясным и понятным любому обывателю. Конечно, появление этого труда заранее настраивало тех читателей, кому было знакомо имя автора, на восторженный отклик, поскольку Х. Арендт была известна и даже знаменита. Однако ожидания в целом не оправдались. «Эйхман в Иерусалиме» вызвал обратный эффект. Не спасала положение и репутация Х. Арендт. Как говорится, «Платон мне друг, но истина дороже».

Понятно, что при жизни и тем более после неё Ханна Арендт была и остаётся феноменом – известным философом и политологом, снискавшим своими трудами признание и уважение в мире. Справедливые и несправедливые укоры, заслуженные и незаслуженные обвинения, конструктивная и неконструктивная критика – всё это, по сути, никак не смогло на неё повлиять… Она предложила парадоксальное объяснение злодейства, и не её вина, что реальность не согласилась с её версией.

Карьера как Судьба

Выбор делает Судьбу.

Леопольд Зонди, создатель Судьбоанализа, пассажир «поезда Кастнера»

Некоторые ступени карьеры ведут на виселицу.

Станислав Ежи Лец, польский писатель-сатирик

~

Для того, чтобы понять личность Адольфа Эйхмана, необходимо прочитать его жизнь с самого начала, т. е. представить его бытие как логически связанную цепь событий, которые вкупе с полученным им от предков, от Бога генетическим багажом и образовали феномен вселенского злодея. В основном большинство рассуждений, спекуляций на тему Эйхмана основывались на его образе, который получил известность из книги Ханны Арендт «Эйхман в Иерусалиме» и материалов судебного процесса. Сведения из прошлого Эйхмана зачастую были вкраплены в эту книгу только для того, чтобы проиллюстрировать уже законченную характеристику. Спекулятивные построения Х. Арендт отвечали её теориибанальности зла, но никак не отражали реальный феномен человека, сидевшего под стеклянным колпаком в зале иерусалимского суда, правдивой истории жизни которого она не знала. У меня нет сомнений в том, что понять движущие силы, раскрыть в данном случае личность конкретного нацистского злодея, невозможно без анализа его жизни, становления, превращения его из маленького мальчика в того, кого осудили и казнили евреи.

Биографии Эйхмана посвящены капитальные труды, основанные на документальных источниках, свидетельствах очевидцев, кропотливом поиске в различных архивах.

В год поимки Эйхмана вышла книга Квентина Рейнольдса «Министр смерти»[116], которую он написал на основе материалов двух израильских журналистов, которых он называет своими соавторами – Эфраима Каца и Цви Альдуби. Они долгие годы были «больны Эйхманом» и принесли Рейнольдсу собранный ими материал о жизни Эйхмана (более 800 страниц печатного текста). Среди материалов были и редкие фотографии. Так, на одной из них изображена встреча Гитлера в Вене после аншлюса Австрии (1938), на которой за спиной фюрера отмечена фигура Эйхмана.[117] Обращение журналистов было вызвано тем, что они рассчитывали на профессиональную помощь в систематизации материала. Рейнольдс прочитал текст и выразил сомнение в его подлинности, которое развеялось после заключения экспертов. При этом журналисты сказали, что многое из написанного – например, цитаты из его бесед с офицерами СС и коллегами – представляет из себя выдержки из мемуаров Эйхмана, к которым они получили доступ.[118]

Подробное описание жития Каина в образе Эйхмана дали два автора: Дэвид Сезарани и, несколько позднее него, Беттина Штангнет.[119] Их труды, основанные на множестве документальных источников, прослеживают жизнь Эйхмана от рождения до последних дней. Эта картина может быть источником психологического анализа становления злодея в сопоставлении с фактами его деяний. Сравнение документально подтверждённых реальных событий и мемуаров Эйхмана, безусловно, позволяет судить не только о степени его правдивости, но и о психологических особенностях его личности. Если ему, как и всем другим, Господь предначертал Судьбу, но оставил выбор, то почему Эйхман сделал выбор в пользу Зла? В поисках ответа я последую за названными авторами, впрочем, как и другими, дополняющими своей информацией их труды.

Дэвид Сезарани дал развёрнутую картину жизни Эйхмана «с младых ногтей» и до виселицы. Большая часть его повествования посвящена значимым периодам в биографии Эйхмана, а именно его предвоенной службе в СС и СД, возвышению его как эксперта по еврейскому вопросу и организатора депортации евреев, участию в геноциде еврейского народа вплоть до похищения Эйхмана в Аргентине и суда над ним в Иерусалиме.

Беттина Штангнет исследовала биографию Эйхмана с его ранних лет и до его похищения израильскими агентами и перемещения в Израиль. Она провела колоссальную работу, изучив огромное количество материалов. Итогом её работы стала книга «Eichmann Before Jerusalem» [ «Эйхман до Иерусалима»].[120] Среди множества документов были не только свидетельства тех, с кем он сталкивался по службе в СС, с кем он был в контакте, проживая в Аргентине, общаясь с бывшими коллегами, которых было немало в стране, в то время лояльной к бывшим нацистам, но и «прямая речь самого» Эйхмана. Несомненна, с моей точки зрения, научная состоятельность и правота Б. Штангнет, – являющейся, как и Дэвид Сезарани, по сути, оппонентом Х. Арендт и обратившей пристальное внимание на портрет Эйхмана в ранние годы его жизни. Тот, кого видела, как и многие другие, на суде в Иерусалиме Х. Арендт, отличался от того, кто щеголял в чёрной эсэсовской форме до поражения нацистской Германии в войне и в послевоенное время в штатском в роли Рикардо Клемента в Аргентине среди единомышленников. Поскольку книга Б. Штангнет была написана через полвека после работы Х. Арендт, в её распоряжении оказались документы и свидетельства, которыми не располагала (и не могла располагать, надо сказать, справедливости ради) Х. Арендт. Б. Штангнет проделала гигантскую работу в тридцати архивах, изучив тысячи страниц текстов, встретившись со свидетелями из прошлого Эйхмана, коллегами и многими другими, помогавшими в сборе необходимой информации. Нельзя не отметить и то, что Б. Штангнет немало времени потратила на расшифровку рукописных текстов и заметок Эйхмана, почерк которого активно сопротивлялся этому.

К тому же исследование Б. Штангнет, результаты которого отражены в её работе, не было поверхностным, а отличалось глубиной, гарантировавшей от поспешных выводов. Выводы, к которым пришла Б. Штангнет, резко контрастируют с заключением Х. Арендт об Эйхмане как о носителе стигмы «банальность зла». Знаменательно и то, что обоснованное мнение Б. Штангнет фактически совпадает с результатами обследования Эйхмана психологами, о чём речь пойдёт в другой главе.[121]

Надо отдать должное деликатности Б. Штангнет – нет у неё явной атаки на книгу Х. Арендт, хотя абсолютно ясно, что весь многостраничный труд историка, а не журналиста или философа, говорит о том, что факты опровергают теорию банальности зла. И эта деликатность – безусловно, одно из достоинств книги, которое подчёркивает высочайший уровень культуры общения в научном сообществе с коллегами. Само содержание книги обращено к читателю, который не может не сделать выводы самостоятельно. Другими словами, нет необходимости входить в заочную полемику – книга говорит сама за себя, будучи антиподом работе Х. Арендт не только по периодам «до» (Иерусалима) и «в» (Иерусалиме), но и по существу.

В книге Б. Штангнет меня прежде всего интересовали материалы, которые характеризовали Эйхмана как личность, говорили о его психофизиологических и личностных свойствах и особенностях. Именно они являлись объектом моего пристального внимания, именно под этим углом зрения я читал и перечитывал книгу Б. Штангнет. Понятно, что автор, будучи историком, не только излагала имевшие место события и их интерпретацию, но и не могла, что совершенно закономерно, удержаться от оценочных суждений и психологических характеристик. И надо отметить, что она сумела проникнуть до некоторой степени в психологическую картину личности Эйхмана. Совершенно обоснованно, в противовес «банальности зла» как объяснительного механизма, движущего им в злодействе, Б. Штангнет предположила, что Эйхман прекрасно владел искусством ролевой игры, в которой он был сам себе режиссёр и актёр. Именно благодаря этому дару он достиг известности в нацистской элите и влиянию в среде еврейских функционеров, сотрудничавших с ним.

Актёрское мастерство представило Эйхмана в глазах многих в ходе судебного процесса в Иерусалиме в виде недалёкого служаки, конторской крысы, слепого исполнителя чуждых ему приказов. Впечатление от Эйхмана в зале суда резко контрастирует с его образом как в годы до поражения Германии, так и после войны. Есть достаточно свидетельств того, что Эйхман был весьма амбициозен, стремился сделать карьеру. И совсем он не походил в те годы на тихого, вполне заурядного подсудимого, непонятно каким образом, оказавшимся на скамье в зале суда под тяжким обвинением. Но, возможно, выбор роли в этом случае был не совсем удачен – у него имелись все возможности для занятия активной атакующей позиции. Хотя абсолютно ясно, что любая его роль в «Эйхман-шоу»[122], любая тактика поведения в суде гарантировала только одно – смертный приговор.

~

Адольф Эйхман родился 19 марта 1906 года в Золингене, в Рейнской области. Отца звали Адольф Карл Эйхман, мать – Мария, урожденная Шефферлинг. Отец был дважды женат. Мать Эйхмана умерла, когда ему было 10 лет. От первого брака отца родилось пятеро детей, из которых Адольф был старшим по возрасту.

По словам Эйхмана, отец был строгим и педантичным человеком, требовал порядка и не терпел халатности. Он следил за детьми, за их личной гигиеной, проверял их и домашние задания. Он запрещал детям разговаривать за обеденным столом и легко раздавал пощёчины за непослушание. Было много ворчания и брани. Эйхман говорил об отце хотя и с уважением, но тем не менее с негативным оттенком, подчеркивая своё противодействие ему. Отец побуждал его читать немецкие классические произведения, которых было много в их домашней библиотеке, и мальчик не делал этого просто из духа противоречия. Эйхман был посредственным учеником, часто прогуливал школу и с трудом переходил из класса в класс. Однажды отец отвёл его на лекцию по половому воспитанию, где лектор выступал против греха мастурбации. Юный Эйхман возмутился тогда, сказав: «Где я и где тема?», и рассердился на своего отца за то, что тот привёл его туда. Отношения с отцом, безусловно, сыграли свою роль в формировании личности Эйхмана. По-видимому, он всю жизнь боролся с отцом в себе, доказывая свою силу, подвергая себя нелёгким испытаниям. Устоять, порой в нелёгких жизненных условиях, испытывая давление со стороны начальников, помогало ему состязание с образом отца, который проецировался на неблагоприятные обстоятельства его жизни. Он хорошо запомнил поговорку, которую услышал от отца: «Там, где есть более сильные люди, они никогда не будут на стороне более слабых».

Его отец служил бухгалтером в «Электрической трамвайной компании», а затем в 1914 году его перевели в Верхнюю Австрию, в город Линц на Дунае, где впоследствии до 1924 года он был коммерческим директором.

Второй раз отец женился на религиозной женщине-протестантке, и не в последнюю очередь его женитьба была связана с тем, что у него имелось пятеро маленьких детей. Отец был общественным пресвитером евангелической церковной общины в Линце. Повествуя в своих последних воспоминаниях о семье мачехи, Эйхман подчёркивает, что с ней в круг близких ему людей вошли и евреи: тёти, дяди, а потом и кузены. Эйхман даже дружил в начальной школе с еврейским мальчиком. Но всё же он был одинок. Среди друзей отца имелись евреи.[123] В своих воспоминаниях Эйхман делает акцент на том, что его семья была индифферентна к еврейской проблеме, по-видимому, полагая, что в какой-то мере это снизит градус антисемитизма, справедливо приписываемого ему. Однако еврейская тема детства Эйхмана имела и другую сторону, совсем не ту, о которой он рассказывал. Повествуя о себе как о человеке, положительно относящемся к евреям, он, безусловно, стремился улучшить свой образ, разрушить сложившееся представление о себе как о чудовищном монстре. По-видимому, эта попытка, как и другие, ему не удались…

Он был мальчиком со смуглой кожей почти семитской внешности. Сверстники из-за этого дразнили его: Der kleine Jude – «маленький еврей».[124] Несомненно, этот аспект сыграл свою роль в формировании его отношения к евреям. Он как будто побывал в шкуре еврея и всю оставшуюся жизнь желал из неё вылезти, смыть с себя «еврея». Участвуя через годы в истреблении евреев, Эйхман как бы убивал в себе еврея, который был ему ненавистен. Так или иначе, травма, нанесённая ему сверстниками в пубертатный период, вероятно, послужила неким катализатором его ненависти к евреям и предпосылкой его «успехов» в борьбе с ними как с врагами немецкой нации.

Подростком он вместе с другими ребятами издевался над одноклассником-евреем Ульрихом Коном, который через многие годы умер в концентрационном лагере – в определённом смысле по воле своего детского мучителя. Подобные инциденты имели не случайный характер, повторялись. Один эпизод, связанный с издевательствами, непременным участником которых был Эйхман, закончился трагически. Мальчика, которого подростки постоянно избивали не без поддержки учителей-антисемитов, однажды нашли повесившимся в своей комнате.[125]

Следует принять во внимание то, что антисемитизм Эйхмана, которого некоторые авторы не видят, проявился довольно рано и, благодаря особо благоприятным условиям для его легитимации, усилился в зрелом возрасте, принося его обладателю немалые дивиденды в виде карьеры и связанных с нею благ.

Эйхман вместе с семьёй по воскресеньям посещал церковь и Общество христианской молодёжи. Со временем он отошёл от этого Общества и примкнул к Молодёжному союзу, к группе «Юных туристов». Возможно, с тех лет у него появилась любовь к природе, туристским походам. О своём отношении к природе он в весьма поэтической манере пишет в мемуарах:

…враждебность к большим городам, …где взгляд не мог свободно бродить, где он постоянно встречал сотни и сотни углов, где земной запах росы никогда не поднимался с первыми лучами восходящего солнца, где никогда не было концертов с птичьим щебетанием, где только дневной график напоминал, что через пятнадцать минут наступит закат, и что затем нужно сесть в машину и проехать десять минут до привычного места наблюдения, а затем в течение пяти минут наслаждаться зрелищем светящегося красного заката Дающего жизнь.[126]

Впоследствии уже в Аргентине он прививал детям своё отношение к природе, к прогулкам по горам, верховой езде, рыбалке. Можно предположить, что его близость к природе была защитной реакцией на сложности во взаимоотношениях с людьми, – в первую очередь с отцом, – которые сопровождали его всю жизнь. Он избегал близких отношений с людьми – они были для него объектами манипуляций. Люди для него представляли опасность, поскольку они могли спровоцировать его на проявление запертой внутри агрессии, которой он страшился. Трудно или, скорее, невозможно сказать, осознавал он это или нет. Однако, как впоследствии становится ясным, его биография – это биография одинокого человека, не имевшего близких друзей, живущего своей внутренней жизнью, которой он мог поделиться, как он писал в воспоминаниях, например, с одинокой елью:

…каждое утро выходил из дома на полчаса-час раньше, чтобы пройти несколько километров и быть ровно в половине восьмого. Не ради прогулки, а потому, что там, на лесопилке, выросла ель, и именно эта ель посреди моря домов привлекала меня. В ней я увидел чешские леса, леса страны Mühlviertel; тихий, темно-зелёный шорох и бормотание. И после того, как я, как подобно дураку, проводил ежедневную утреннюю беседу с этой елью, я становился счастливее, внутренне веселее и свободнее. Я с радостью жертвовал этому своё утро. В течение трёх лет я разговаривал с ней, и она знала мою заботу, она знала мою радость и мою печаль, но в основном это была радость.[127]

Регулярного образования в полном объёме Эйхман не получил. До 4-го класса он учился в начальной школе в Линце, в которой незадолго до него отметился другой весьма известный персонаж немецкой истории и будущий объект его почитания и обожания – Адольф Гитлер. Учился Эйхман посредственно. В 15 лет после окончания училища поступил в государственное Высшее федеральное училище электротехники, машиностроения и строительства (Линц) и проучился в нём четыре семестра.

После того, как его отец открыл собственное дело – горнодобывающую компанию, – он прервал учёбу сына и пристроил его работать на себя. Однако бизнес отца не задался, его пришлось закрыть.

Затем вместо годичной военной службы Эйхман работал волонтёром в «Верхнеавстрийской электрической компании». Отработав два с половиной года, он устроился по протекции (близкий друг отца был генеральным директором филиала) разъездным уполномоченным компании «Vacuum-Oil» по Верхней Австрии. Ему было тогда 22 года. Эйхмана очень устраивала разъездная работа как по своему содержанию, так и по условиям, в основном связанная с пребыванием среди природы во время поездок. В этой работе он проявил себя как хороший организатор, обеспечивая строительство новых заправок и логистику нефтепродуктов.

Отсутствие успехов в учёбе и, как результат, отсутствие академического образования вызывают вопрос о противоречии формального образовательного уровня с карьерными успехами, организаторскими управленческими достижениями на зловещем поприще истребления людей. На протяжении всей службы его окружали как подчинённые, так и вышестоящие руководители с университетскими дипломами и докторскими степенями. Позволительно предположить, что Эйхман был весьма одарённым человеком. В дальнейшем он проявил способности к усвоению материала, изложению его на бумаге, публичным выступлениям. Об этом можно судить косвенно, поскольку в его карьере в СС он был высоко ценим своими руководителями и сотрудниками, многие из которых являлись образованными и высокоинтеллектуальными людьми.

В 1930 году он познакомился с бывшим офицером, который в то время служил чиновником в той же компании и ввёл его в клуб, где были врачи, актёры, бизнесмены из Линца. По-видимому, это был особенный клуб с существующими традициями. Практически сразу Эйхману дали понять, что в него закрыт вход для евреев – аналог будущих территорий, «свободных от евреев» – judenfrei.

Кроме того, он состоял в ассоциации монархистской партии, что послужило ему пропуском в «Немецко-австрийскую ассоциацию молодых солдат-фронтовиков». Почётное место в секции Верхней Австрии занимал отставной генерал-майор фон Иренвальд [von Ehrenwald], который впервые вложил в руки Эйхмана оружие. Члены ассоциации учились стрельбе в большом тире в окрестностях Линца, причём имели разрешение на стрельбу боевыми патронами. Разумеется, их политические взгляды, которые разделял и Эйхман, были националистическими.

В то время он обручился с дочерью старшего офицера полиции, дом которой находился напротив гостиницы «Märzen Cellar». В этой гостинице часто происходили собрания членов НСДАП [NSDAP]. В тогдашнем окружении Эйхмана их считали идиотами. Даже невеста Эйхмана, увидев марширующих с песнями коричневорубашечников, назвала их идиотами. В свою очередь на Эйхмана произвели впечатление порядок и дисциплина. И невеста вскоре оставила жениха из-за его восхищения этими марширующими. А интерес Эйхмана к этим «идиотам» возрастал. Вероятно, интуитивно он почувствовал близость к ним, основанную на его стремлении к организованности. Хаос вызывал у него страх, ощущение опасности. Возможно, поэтому он предпочитал Канта Шопенгауэру. Он должен был всегда наперёд знать, «что будет или кто будет». Ему было сложно войти в компанию, где находились незнакомые люди. Неизвестность пугала его. Его способности и тяга к упорядочиванию, к чёткой, регламентированной деятельности стали основой в его управленческой деятельности, которую он успешно осваивал на практике, даже не получив академическую подготовку.

~

По-видимому, нет ничего более важного, чем первый шаг в определении жизненного пути, в выборе своей Судьбы. Во многом именно он является определяющим в движение в некотором направлении. По сути, первый шаг, как бы он ни выражался конкретно, являет собой закладку краеугольного камня в основание жизни на долгие годы. Когда же Эйхман начал движение к своей цели, если она была у него? И действительно ли следует согласиться с Эйхманом в том, что он пришёл в национал-социализм случайно, согласившись с Эрнстом Кальтенбруннером, который привёл его в национал-социалистическую немецкую рабочую партию – НСДАП [Nationalsozialistische Deutsche Arbeiterpartei – NSDAP] и в СС [Schutzstaffel – SS – охранные отряды]. Конечно, свою роль в этом сыграл случай, но для Эйхмана это был счастливый, как впоследствии оказалось, случай, когда удачно совпали его природные побуждения к той деятельности, за которую он был проклят, и включение в структуры, которые дали ему возможность удовлетворить эти побуждения. Безусловно, для него была очень важна принадлежность к НСДАП и СС, которая работала на его амбиции, которая ввела его в круг посвящённых небожителей национал-социализма, присягнувших на верность Германии.[128] Кроме того, перспективная работа на ниве нацизма позволила Эйхману в дальнейшем облагородить, оформить идеологически многие стороны своей деятельности.

Как начинал Эйхман свой путь к виселице?[129] Возможно, с одного из собраний НСДАП в 1931 году, куда его пригласил гауляйтер Болек [Bolleck]. Дело происходило в Линце в Австрии. Эйхман запомнил, что ему сказал Эрнст Кальтенбруннер [Ernst Kaltenbrunner][130]: «Вы… Вы принадлежите нам!» По этому поводу Эйхман сказал следующее в кружке Сассена в Аргентине: «Затем он достал лист бумаги, заполнил его, и мне нужно было только подписать его. Я до сих помню, что я не задавал никаких дополнительных вопросов, а был счастлив и горд принадлежать, как и Кальтенбруннер, к СС».[131] Отец Кальтенбруннера и отец Эйхмана[132] были деловыми партнёрами в Линце, и поэтому, естественно, он и Эрнст Кальтенбруннер были хорошо знакомы. Странным кажется то, что через много лет на Нюрнбергском процессе Кальтенбруннер отрицал давние связи с Адольфом Эйхманом.

Так Эйхман вступил в НСДАП и СС. Это было 1 апреля 1932 года. Номер его партийного билета 889895; номер в СС – 45326. Именно эти номера он назвал своим похитителям-израильтянам, когда они идентифицировали захваченного как Адольфа Эйхмана. Понятно, что такие второстепенные членские номера не давали ему привилегий, которыми могли пользоваться ветераны нацистского движения. Однако судьба предоставила ему шанс стать уникальным, незаменимым, преуспевающим на своём поприще и даже известным.

Какое-то время Эйхман работал в «Vacuum-Oil» и нёс службу в СС. Зарплата позволяла ему угощать однопартийцев пивом и сигаретами. На работе он носил значок НСДАП. Но вскоре положение изменилось – 19 июня 1933 года НСДАП в Австрии была запрещена. Без связи с этим событием после пяти лет работы Эйхмана, как единственного холостого представителя фирмы и самого молодого работника, уволили. Своё увольнение он впоследствии объяснял тем, что «пострадал за веру» – за членство в нацистской партии и СС. Дальнейшая его «трудовая» карьера будет связана с национал-социализмом и начнётся в Германии. Хотя нечто существенное Эйхман вынес из жизни в Австрии. Как пишет Дебора Липштадт:

Антисемитизм был распространён в Австрии, и мало кто был от него застрахован. Для человека, выросшего в такой атмосфере, обвинение евреев в проблемах Германии имело смысл. Это точно соответствовало многому из того, что он слышал о евреях. Антисемитизм, возможно, не был в ДНК Австрии, но он определённо был в воздухе, которым дышало население.[133]

Удельный вес австрийцев по происхождению в карательных органах нацистской Германии был непропорционально высок по сравнению с их долей в общей популяции «великой Германии» (8 %): 14 % среди членов СС и 40 % среди персонала концентрационных лагерей.[134] Немало австрийцев было на руководящих должностях, начиная с Адольфа Гитлера, например: Эрнст Кальтенбруннер (начальник Главного управления имперской безопасности), Артур Зейс-Инкварт (последняя должность – министр иностранных дел Германии), Ханс Керрль (министр по делам церкви). Известный диверсант Отто Скорцени, вызволивший Бенито Муссолини после его свержения, также был австрийцем.

Эйхман отправился в Германию как обладатель германского паспорта и с рекомендательным письмом от германского консула, говорящим о том, что податель его был уволен из нефтяной компании из-за своего членства в СС, и письмами Кальтенбруннера, которые тот поручил передать гауляйтеру Болеку в Пассау. Вручив письма адресату, Эйхман пошёл служить солдатом. Он несколько преуспел в военной карьере: получил чин сержанта СС и даже медаль. Он и его подчинённые занимались, как бы сейчас сказали, мониторингом германо-австрийской границы. Приходилось выводить нелегально национал-социалистов, бежавших из Австрии, и действовать в обратном направлении – переправлять пропагандистские материалы в Австрию.

Прошло ещё немного времени, и в начале 1934 года Эйхман уже служил в австрийском легионе СС, в охране концентрационного лагеря Дахау, который буквально через несколько лет окажется в сфере его влияния. Он прошёл курс обучения стрельбе, был причислен к подразделению СС Sturm 13 и в силу крепкого здоровья был направлен в вооружённый патруль. Условия были довольно суровые, но главным образом Эйхману досаждал командовавший подразделением штурмфюрер (лейтенант). Однако все трудности службы не отвратили Эйхмана от национал-социализма, в котором он видел идею товарищества, готовности умереть за что-то великое.

В то время Эйхмана заметил офицер по фамилии Цикем [Zikem], который увидел в нём потенциал и рекомендовал направить его на учёбу в партийную школу в Восточной Пруссии. По-видимому, время, проведённое в школе, не прошло бесследно.

Можно полагать, что на том этапе Эйхман был захвачен романтикой национал-социализма и не мог предвидеть, к чему это очарование его приведёт. Но по прошествии десятков лет можно всё же увидеть некую логику Судьбы, в русле которой он оказался. Он, казалось бы, плыл по течению, но весьма вероятно, что совсем не случайно он оказался в компании нацистов. Дело не только в близости мировоззрения Эйхмана нацистской идеологии. По существу, он был нацистом задолго до вступления в нацистское движение. Вхождение в него дало легитимацию его взглядам, сформировавшимся в ходе его эволюции от монархизма к национал-социализму, в которой немалую роль играли и генетическая основа его личности, и социальная среда его жизни в Австрии в годы детства и юности, пропитанная духом антисемитизма.

С этим временем связан случай, нашедший отражение в его личном досье, содержание которого приводит Симон Визенталь [Simon Wiesenthal]. Рапорт офицера СС сообщал о драке, в которой участвовал Эйхман. Вот что об этом было написано:

Сегодня ночью в таверне Мюнхена произошла драка. Двое мужчин вошли в таверну и настояли на том, чтобы владелец поставил еврейские пластинки. Владелец отказался, и двое стали громко настаивать на своих требованиях. Присутствовал Адольф Эйхман, рядовой первого класса. Эйхман вмешался в дискуссию, высказав точку зрения владельца, возражая против исполнения этого типа музыки. Он напал на двух мужчин. Я, как офицер СС, наводил порядок. В то же время я проверил удостоверения личности участников драки, включая Эйхмана. Эйхман сказал, что он в отпуске, но я отметил, что, согласно его пропуску, его отпуск закончился за несколько дней до этого, и поэтому пропуск был недействительным.[135]

Этот эпизод не отразился на карьере Эйхмана – никакого взыскания он не получил, напротив – через месяц был повышен в звании. Вероятно, его действия были признаны правомерными с точки зрения эсэсовской морали. С юности прослеживается реальный антисемитизм Эйхмана, который впоследствии оказался встроенным в функциональные обязанности главного специалиста по окончательному решению еврейского вопроса.

Впоследствии комендант Освенцима Рудольф Гёсс [Rudolf Höß], к которому во время войны не раз наведывался Эйхман, вспоминал о встречах с ним:

…даже когда мы были совсем одни и выпивали, так что он был в своём наилучшем настроении, он говорил, что «одержим идеей уничтожить каждого еврея, которого он мог бы достать. Без жалости и хладнокровия мы должны завершить это истребление как можно скорее. За любой компромисс, даже за малейший, придётся потом с горечью расплачиваться».[136]

Служба в Дахау, по словам Эйхмана, удручала его своим однообразием. И он с радостью при первой возможности оставил её.

~

В конце лета 1934 года Эйхман был откомандирован в службу безопасности СД [Sicherheitsdienst Reichsführer-SS – SD], которой руководил Рейнхард Гейдрих [Reinhard Heydrich]. Это была в то время малочисленная служба, которая на деле являлась информационным центром партии. На момент прихода Эйхмана она насчитывала только 86 офицеров, не считая Гейдриха. Но, по сути, СД была закрытым элитарным клубом, членам которого позволялось многое из того, что не дозволялось другим, поскольку они занимались разведывательной деятельностью, были внутренней разведкой НСДАП. Люди СД не обязаны были участвовать в военных учениях. Им были разрешены запрещённые другим контакты, например, с евреями.[137] Не лишне заметить и то, что предметом деятельности СД была информация, а афоризм, который произнёс после битвы при Ватерлоо немецкий банкир еврейского происхождения Натан Ротшильд: «Кто владеет информацией – тот владеет миром», актуален во все времена.

Первым занятием Эйхмана была работа над картотекой масонов, а затем сбор артефактов лож «вольных каменщиков» (фартуки, медали, печати и пр.). Эйхман со временем довёл картотечную работу до такого совершенства, что ею пользовались многочисленные департаменты нацистской власти, заинтересованные в информации о конкретных людях, входивших в зону компетенции Эйхмана (масоны, евреи). Более того, на дело рук Эйхмана и его сослуживцев ходили посмотреть, как на экскурсию в музей. Забавный эпизод случился при посещении картотечного зала главным редактором газеты «Der Stürmer» («Штурмовик») Юлиусом Штрейхером [Julius Streicher]. Высокопоставленного посетителя попросили назвать кого-нибудь наугад. Из карточки, которую ему дали, явствовало, что его адъютант состоял в масонской ложе. Картотечное дело развивалось так успешно, что аппарат сотрудников возрос до 20–30 человек. Разумеется, параллельно рос и авторитет Эйхмана.

В своей деятельности Эйхман неминуемо сталкивался с государственными секретами, в том числе связанными с происхождением именитых нацистских деятелей и их окружения. Ему приходилось проводить специальные расследования, одно из которых касалось «некой особы», которую он именует «диетическим поваром фюрера».[138] Эйхман вспоминал об этом эпизоде:

Я до сих пор помню свою работу, касавшуюся очень секретного расследования на фоне работы диетолога фюрера… Оказалось, что диетолог в соответствии с расовыми Нюрнбергскими законами имел еврейское происхождение. В то время об этом было столько шума, что мой начальник попросил все документы по этому вопросу. Я больше никогда об этом не слышал. Единственное, что Гитлер женился на своём диетологе незадолго до своей смерти. Её звали Ева Браун.[139]

Это расследование должно было быть проведено «с максимальной скоростью, с участием как можно меньшего количества людей». Оказалось, что эта дама была любовницей фюрера и стала за 40 часов до совместного самоубийства его женой. Это была Ева Браун.[140] Эту информацию грифом «Совершенно секретно» немедленно закрыл шеф гестапо, группенфюрер Генрих Мюллер [Heinrich Müller]. Конечно, владение государственными тайнами возвышало Эйхмана в собственных глазах, питало его эго. Разумеется, близость к секретам повышала не только его самомнение, но репутацию и социально-психологический статус, влиятельность.

Однако похоже, что и картотечная работа не очень увлекала Эйхмана. Поэтому он согласился перейти в бюро, которое возглавлял фон Мильденштейн [von Mildenstein], занимавшийся еврейскими вопросами. Фон Мильденштейн дал новому сотруднику задание прочитать книгу Теодора Герцля «Еврейское государство»[141]. По прочтении этой работы Эйхман написал информационную статью для функционеров СС. Именно с этого момента началась карьера Эйхмана в СД как специалиста по всемирной сионистской организации. А после перевода фон Мильденштейна на другую работу его место занял Дитер Вислицени [Dieter Wisliceny], который и возглавил вновь созданный еврейский отдел. Основная его задача заключалась в поощрении и принуждении евреев к эмиграции из Германии, поскольку главная задача нацистов заключалась в очищении от их присутствия всей территории страны. Интуитивно понимая пути решения этой задачи, Эйхман наладил контакты с еврейскими функционерами как в Германии, так и за рубежом, стиль и характер которых, естественно, по-разному описывается им и его партнёрами.

К своей должности Эйхман отнёсся очень серьёзно. Он читал соответствующую литературу. Одной из книг была работа Adolf Böhm «Die Zionistische Bewegung» [ «Сионистское движение»] (1-й том), которую Эйхман знал настолько хорошо, что цитировал страницы наизусть.[142] Он писал большие статьи в журнал для руководителей СС и методические пособия по вопросам сионизма и еврейским проблемам, читал лекции. Он любил щеголять не только своей чёрной униформой, но и своим знанием иудаизма и сионизма. В это же время Эйхман изучал религиозную философию и даже пытался овладеть ивритом, правда, безуспешно. Однако он сумел создать впечатление, что знает не только иврит, но и идиш. Более того, вероятно, не без его участия распространилась ложная история его происхождения, что он якобы родился в Палестине. Эта легенда создавала иллюзию его «общности» с руководителями еврейских общин и работала на него на протяжении всей его службы в Главном управлении имперской безопасности. Этот миф даже послужил дымовой завесой в послевоенное время, направив взгляды его преследователей на Восток.

Активная интеллектуальная деятельность Эйхмана не может не вызвать удивления. Откуда взялась у него потребность в изложении мыслей на бумаге, в чтении? Он был не очень прилежным учеником в школе. Не любил читать, хотя в детстве отец пытался привить ему вкус к чтению. Но, занявшись еврейскими делами, начал покупать литературу и активно читать всё, что связано с еврейской темой: приобрел «Еврейскую энциклопедию» и много другой литературы, все еврейские газеты, какие мог раздобыть. Известно, что у него образование было далёким от университетского. И вдруг что-то с ним произошло или открылось в нём – возможно, под влиянием содержания той деятельности, к которой он был приставлен. Если же бросить взгляд лет на двадцать в его будущее, то можно увидеть сочинения Эйхмана, – если говорить, не касаясь содержания, о форме, о стиле изложения, о работе с различного рода источниками, – которые достойны, по моему мнению, во всяком случае университетского диплома (разумеется, моё суждение основывается на переводах с немецкого на английский язык). Кстати, как автор Эйхман был исключительно работоспособен и продуктивен. После него остались тысячи страниц, написанные за относительно короткий период. В то же время нельзя назвать Эйхмана теоретически подготовленным нацистом. Он был нацистом душой и делом. Но, по его словам, «Mein Kampf» [ «Моя борьба»] Адольфа Гитлера он не дочитал до конца.[143] Да и на вопрос о программе НСДАП, членом которой он был, на допросе дал ошибочный ответ, назвав 12 пунктов в ней вместо 25, хотя 4-й пункт имел непосредственное отношение к его практической деятельности. Да и вообще он не интересовался литературой о национал-социализме.[144] Как выясняется, для того чтобы быть истинным нацистом, нет необходимости быть подкованным теоретически, достаточно уловить дух нацизма. Эйхман тому – прекрасный пример. И ещё один важный момент для понимания подготовленности Эйхмана к занятию еврейскими делами – он не читал «Протоколы сионских мудрецов»[145], поскольку его начальник, фон Мильденштейн, сказал ему, что это чушь, хотя для многих антисемитов эта фальшивка неизвестного авторства была настольной книгой.

Известность и репутация Эйхмана росли с помощью Гейдриха. Еврейский отдел Эйхмана контактировал с другими отделами гестапо, различными департаментами, такими, как Министерство иностранных дел, Министерство торговли… В 1937 году Эйхман уже был «признанным экспертом по еврейскому вопросу». Об отношениях с евреями он высказывался следующим образом: «У меня они полностью в руках, они не смеют сделать и шага, не посоветовавшись со мной».

Осенью 1937 года Эйхман вместе со своим новым начальником Гербертом Хагеном [Herbert Hagen][146] отправился в Египет и Палестину. Нацистов интересовали проблемы легальной и нелегальной эмиграции евреев. Практически они проверяли возможности депортации евреев из Германии. Ко всему прочему они хотели увидеть «сионизм в действии». Но англичане не дали им разрешение на въезд в подмандатную Палестину, которую им удалось увидеть только из Хайфы. На этом этапе интересы нацистов и сионистов совпадали, как бы это кощунственно ни звучало. Нацисты хотели очистить Германию от евреев, а сионисты – увеличить еврейское присутствие в Палестине. На пути достижения этих целей стояли британцы, не желающие впускать евреев в Палестину и опасающиеся раздражать арабов эмиграцией евреев. Миссия Хагена-Эйхмана провалилась. Однако Эйхман отличался тем, что своё поражение мог представить как достижение, написав в отчёте, что имеются огромные возможности по созданию разведывательной сети на Ближнем Востоке.

Весной 1938 года нацистская Германия аннексировала Австрию, и Эйхмана отправили заниматься еврейскими делами в Вену. Он уже тогда уверовал в своё знание еврейской истории и сионизма, что и демонстрировал перед функционерами еврейских организаций. На многих из них он произвёл довольно яркое впечатление: «И тогда вошел Эйхман, подобный молодому богу; он был очень хорош в то время, высокий, чёрный, блестящий».[147] Он был, по сути, единовластным повелителем евреев Вены, без его соизволения руководители общины не могли и шага сделать, чем он весьма гордился. Все контакты с представителями еврейской общественности, и не только местной, но и мировой, осуществлялись только через Эйхмана.

Молва о нём быстро распространялась. С конца марта (1938) имя Эйхмана можно было найти в письмах и рапортах, написанных евреями как в Австрии, так и за рубежом. Он заявил всем, что «был избран руководить еврейскими делами в Вене». «Евреи смотрели на него и Гитлера как на двух Адольфов, совершивших Холокост».[148] Эйхман был лицом антиеврейской политики Гитлера, и не только для евреев. Гейдрих представил его высшим лицам рейха. По его словам, ему «никогда не приходилось долго ждать в приёмной Гейдриха. Хотя это было очень интересно, потому что там можно было встретить разных людей, и, если кто-то был замечен в приёмной Гейдриха… не имело значения, какой у него ранг, вы знали, что это важный человек». Нет сомнений в том, что Эйхман действительно был важным, видным чиновником. На Ванзейской конференции[149] Гейдрих официально назначил Эйхмана межминистерским координатором по «окончательному решению еврейского вопроса». Тем самым Эйхман достиг в своей деятельности высшей точки. Он был талантливым организатором, даже изобретательным в своей дьявольской деятельности по крупномасштабным перемещениям населения. Беттина Штангнет говорит, что «у него был талант организатора и талант создания того, что не имело прецедента, того, чего ещё не было». С этим трудно не согласиться – прецедентов тому, что он «творил и организовывал», в истории человечества не было.

Безусловно, отправка евреев за пределы рейха принесла нацистской казне немалые деньги. Здесь уместно напомнить об одной бизнес-инициативе Эйхмана, которую поддержал Гейдрих. Речь идёт об отправке примерно тысячи евреев на лайнере «Сент-Луис» [St. Louis] по маршруту Гамбург – Вест-Индия. Каждый из 937 пассажиров должен был заплатить за билет приличные деньги, а мог взять на борт только определённую сумму. Наличных не хватило, например, для того, чтобы сойти на берег на Кубе, так как требовалось иметь при себе 15 000 долларов, что эквивалентно приблизительно сумме в 280 тысяч долларов в 2020 году. Кроме того, из-за махинаций кубинских чиновников с туристическими визами они были аннулированы. Проект предусматривал и оплату возвращения, если судно будет вынуждено вернуться обратно. Впрочем, так и случилось. Ни Куба, ни Соединённые Штаты Америки, ни Канада, ни страны Южной Америки не дали убежище беженцам. Они вернулись в Европу, которая через короткое время была захвачена гитлеровской Германией. Только те немногие, кого приняла Великобритания, не испытали ужасов нацизма. Все другие, оказавшиеся в Бельгии, Франции и Голландии, прошли через концентрационные лагеря. Страны Западного полушария не прошли тест на человеколюбие. Евреи оказались никому не нужными, не достойными сострадания и милосердия. Мир отвернулся от них, а затем через два десятка лет стал выказывать сочувствие по поводу миллионов погибших евреев и ненависть к их палачам. Но счёт следует предъявлять не только конкретным исполнителям, но и их пособникам, которых, увы, всегда хватало. Безусловно, велика вина Великобритании, закрывшей Палестину для эмиграции евреев из-за опасения возможных осложнений с арабами и ставшей, по сути, соавтором Катастрофы.

В свою очередь, нацистскому руководству стало ясно, что у них развязаны руки – за евреев никто не заступится. С евреями можно не церемониться – таков был вывод из «плавания обречённых», как назвали впоследствии рейс судна «Сент-Луис». Так что в окончательном решении еврейского вопроса германские нацисты были не единственными виновниками. Стала видна безнаказанность – до Нюрнберга было далеко – за политику очищения Европы от евреев, включая их истребление. Да и строго говоря, впоследствии, если иметь в виду вину нацистов за окончательное решение еврейского вопроса, то Нюрнбергский трибунал должен был быть судом не только над главными нацистами, но и над их пособниками, которые вслух не назывались, поскольку сами были судьями («А судьи кто?»). Как известно, продолжить дело Гитлера – Эйхмана в послевоенное время вознамерился Сталин. «Дело врачей» (главным образом еврейского происхождения), убийство членов еврейского антифашистского комитета и другие антисемитские акции – по сути и по исполнению мало чем отличались от гонений на евреев в нацистской Германии. И, как венец всей антиеврейской кампании, подготовка к депортации евреев в «места не столь отдалённые». Слава Богу, случилось пуримское чудо – умер тиран, а с его смертью исчезла угроза истребления евреев СССР, но не ушла эпоха унижения и притеснения…

~

Стиль общения Эйхмана с еврейскими функционерами не отличался деликатностью. Так, например, бывший государственный контролёр, отставной судья, доктор Миха Линденштраус [Dr. Micha Lindenstrauss] вспоминал в своём выступлении перед 1200 австрийскими судьями более 60 лет тому назад, о том, как за полгода до начала Второй мировой войны Эйхман вызвал к себе делегацию лидеров немецких и австрийских евреев, в том числе и его отца Аарона [Aaron Walter Lindenstrauss]. Речь шла о репатриации евреев в Палестину, которой нацисты не препятствовали, а поощряли её. Однако тон, который избрал Эйхман, был оскорбительным и унизительным. Он кричал на отца Михи Линденштрауса: «Ты заплатишь своей головой, и вы все заплатите головами, если не уберёте отсюда евреев!» Точнее, он сказал не «евреев», а «ваше еврейское тряпьё».[150] Похоже, что подобное не раз случалось с Эйхманом, когда он имел дело с абсолютно зависимыми от него людьми, который распоряжался их жизнью и смертью. Бывало, что он распускал руки. Один случай рукоприкладства он упоминает в воспоминаниях, правда, придавая этому инциденту позитивную окраску – он с высоты своего положения снизошёл до извинения перед евреем, доктором Йозефом Лёвенгерцем [Dr. Josef Löwenherz], который был активным деятелем еврейской религиозной общины.[151]

По всей видимости, таким образом у Эйхмана прорывалась накопленная злость, которую он не всегда мог разрядить в/на своём ближайшем окружении. Объект, который оказался для него идеальным, – евреи, как с точки зрения его глубинной установки, нацистской идеологии, дающей возможность представить обращение с ними как заслуженное; а также выход его ярости был для него абсолютно безопасным, поскольку евреи находились в его руках в состоянии полной беспомощности. Он наслаждался властью над еврейскими лидерами подобно двоечнику, в руки которого волею Судьбы попали ненавистные ему учителя. Вряд ли всё-таки следует называть предложенный Эйхманом стиль взаимодействия сотрудничеством. Имея это в виду, надо внимательнее отнестись к порицанию еврейских функционеров общин и руководителей гетто, обвиняемых в сотрудничестве с нацистами. Хотя и здесь были редкие исключения.

Однако нельзя не сказать и об эпизоде, приведённом Квентином Рейнольдсом в книге «Министр смерти» и показывающем личность Эйхмана с совершенно неожиданной стороны. Эпизод был связан с могилой основателя сионизма Теодора Герцля, похороненного в Вене. К Эйхману обратились два видных еврейских функционера и попросили помочь перевезти в Рим останки Герцля или отдать приказ, чтобы не допускать надругательств над могилой. Эйхман сказал им, что Герцль ему знаком по книге профессора Адольфа Бёма. И Эйхман действительно помог – на следующий день издал приказ о наказании тех, кто посмеет осквернить захоронение Герцля. Через несколько месяцев десяти венским евреям [миньян – מניין] разрешили посетить могилу Герцля в тридцать пятую годовщину его смерти (1939). Единственный выживший из этой группы, доктор Даниэль Бруннер [Dr. Daniel Brunner], рассказывал, что когда они вошли на кладбище, то были поражены, увидев одиноко стоящего Эйхмана… Во время чтения поминальной молитвы [кадиш] Эйхман продолжал тихо стоять.[152]

До конца войны могила Герцля оставалась в порядке, а после окончания войны и создания еврейского государства в Палестине в 1949 году прах Герцля, в соответствии с его завещанием, был привезён из Вены и захоронен в Иерусалиме на горе, названной по его имени, горой Герцля.

Трудно заподозрить Эйхмана в благородстве по отношению к представителю презираемой и ненавистной расы. Но что же им двигало? Можно только выдвигать различные версии. Одна из них может показаться странной, но она основана на некотором отождествлении нацизма и сионизма. Для Эйхмана оба движения были подобны в том, что опирались на понятия «крови и земли». Для него олицетворением нацизма, безусловно, был Адольф Гитлер, – бескомпромиссный ненавистник евреев, непререкаемый и непоколебимый авторитет, под которого он строил свою жизнь. Такую же роль, как, вероятно, полагал Эйхман, для евреев играл Теодор Герцль. Но почему он не надругался «над трупом своего врага», если и не сам, то не дозволил бы другим? – Неясно… Спросить Эйхмана не успели. К нему было много вопросов, на которые в суде он не ответил. Именно это побудило известнейшего охотника за нацистами Симона Визенталя выступить против смертного приговора Эйхману – не из милости к злодею, а из-за того, что он был уникальным источником информации, которая могла бы заполнить многие пробелы в истории Холокоста.

Как совместить почитание мёртвого врага, ведь врагами были евреи, а стало быть, их «главный» – его главный враг? Вероятно, личность Адольфа Эйхмана не так банальна и проста, если можно увидеть такие отклонения от почти хрестоматийного образа злодея. Что кроется за этим символическим жестом при безусловной его иррациональности?

Эйхман возглавил Центральное управление еврейской эмиграции, что прибавило ему популярности в нацистских кругах. Фактически он централизовал все дела, связанные с принудительной еврейской эмиграцией. Управление располагалось во дворце Ротшильдов, чьё имя символизировало финансовую власть и богатство евреев, в котором для получения возможности эмигрировать евреи лишались всей своей собственности, обирались до нитки. Трудно назвать сотрудничеством необходимые контакты Эйхмана и его подчинённых с еврейскими функционерами. Однако, каким не может это показаться странным и невероятным, были и позитивные моменты. Так, Палестина нуждалась не только в рабочей силе, а в квалифицированных рабочих. По просьбе представителей еврейских лидеров Палестины нацисты организовали обучение промышленных и сельскохозяйственных рабочих. И тысячи молодых людей, получивших специальность, были переброшены в Палестину. Было ещё в тот период несколько эпизодов, когда Эйхман оказывал существенную помощь не только в легальной, но и в нелегальной эмиграции в Палестину. Понятно, что речь шла не об искренней помощи евреям, а, скорее всего, о стремлении насолить британцам. И ещё один важнейший момент следует подчеркнуть – принудительная эмиграция была серьёзной финансовой операцией Третьего рейха. При этом многое гестаповцы делали за взятки, но что касается лично Адольфа Эйхмана, то в этих деяниях, по свидетельствам его сотрудников, он не был замечен.

Известность, к которой стремился Эйхман, была чувствительным местом для молодого, – ему было на тот момент 32 года – амбициозного эсэсовца. Гейдрих приблизил его к руководству рейха из-за темы, которой занимался Эйхман, и его успехов в решении проблемы еврейской эмиграции. Отмечая его заслуги, Гейдрих даже называл его своим «маленьким премьер-министром».

Популярность Эйхмана со знаком плюс или минус в нацистской и еврейской среде как в пределах Германии и оккупированных территорий, так и за границей была елеем на его душу, требующую знаков признания, символов его власти, близости к высшим кругам нацистского руководства. Эйхман умело культивировал на разных уровнях представление о себе как о всемогущем, влиятельном и вездесущем служителе гитлеровского режима, используя для этого разные средства. Иногда присваивал себе авторство, как это было с проектом «Мадагаскар»[153]. В других случаях не опровергал созданный им миф о своём рождении на земле Палестины, о свободном владении идиш и ивритом. Разумеется, некоторые слухи рождались и из того факта, что он как «Царь евреев» мог казнить и миловать. Его жёсткость в достижении целей наводила страх не только на находящихся в его власти еврейских функционеров, но вызывала опасения и у его коллег. Маниакальная преданность приказу, а точнее, во многих случаях его интерпретации побуждала его иногда действовать наперекор мнению начальства, как, например, это было в конце войны в Венгрии, когда он нарушил приказ Гиммлера об остановке отправки евреев в Освенцим.

Задача Эйхмана в Вене заключалась в принуждении евреев к эмиграции, чтобы сделать Австрию Judenrein (свободной от евреев). При этом их лишали всего нажитого, заставляли расстаться с собственностью, подвергали многочисленным и разнообразным унижениям и оскорблениям в процессе прохождения бюрократических инстанций, необходимого для получения разрешения на выезд. Именно в это время об Эйхмане стало известно за рубежом как о притеснителе евреев. В Вене же он и заслужил прозвище Царь евреев. И это только одно из многих имён, которыми его наделяли в его настоящем и после его смерти: Калигула, Руководитель Холокоста, Великий Инквизитор, Инженер Геноцида Евреев, Бюрократ, Массовый Убийца… Он же называл себя «бладхаундом»[154]. Эти прозвища появились не во время процесса над ним, а значительно раньше: в пересудах коллег, в печатных изданиях. Для Эйхмана была важна публичность, а стало быть, он уделял внимание своему поведению на людях. Нельзя не согласиться с Беттиной Штангнет, которая подозревала его в наличии недюжинных актёрских способностей: «Эйхман исполнял новую роль для каждого этапа своей жизни, для каждой новой аудитории и каждой новой цели. Будучи подчинённым, начальником, преступником, беглецом, изгнанником и подсудимым, Эйхман всегда внимательно следил за тем, какое влияние он оказывает, и старался заставить любую ситуацию работать в свою пользу». Этот ролевой подход позволяет совершенно адекватно объяснить поведение Эйхмана в разных ситуациях, в различных сообществах. Он был каждый раз другим: с коллегами по службе в СС, с еврейскими функционерами, в лагерях военнопленных под чужими именами, в Аргентине среди своих единомышленников – и, разумеется, на судебном процессе в Иерусалиме.

По словам современников, он мог вызвать симпатию у окружающих людей, не исключая женщин. Несмотря на преданность жене, в разное время у него были любовницы: и в годы Третьего рейха, и в подполье, когда он скрывался от преследования, и в Аргентине. Все свои амурные дела он старался держать в секрете. «Эйхман не был садистским, похотливым зверем, каким его представила позже пресса, – писал Давид Сезарани, – и он, конечно, не был тупым клерком или бюрократом-роботом…»[155] Он не распространялся на интимные темы, не терпел непристойностей даже в мужских компаниях.

~

Именно игру Эйхмана и не поняла Ханна Арендт, попав в его ловушку, восприняв его таким, каким он хотел, чтобы его видели. Конечно, она была не одинока в своём заблуждении. Вероятно, в то время вследствие неполноты информации вполне приемлемым было принять точку зрения Арендт. Однако довольно скоро закрытая информация стала доступной. То, что увидела Х. Арендт, могло показаться сомнительным, требующим проверки доказательств. Теперь, во многом благодаря труду Б. Штангнет, общие контуры истории Эйхмана обозначены, недостающие звенья найдены. Круг замкнулся – до войны и во время неё, после войны и во время судебного процесса. Теперь, обладая относительной полнотой информации, можно заключить, что в нынешнюю логику не вписывается столь привлекательное своей парадоксальностью выражение «банальность зла». Во всяком случае, относительно Адольфа Эйхмана.

Х. Арендт анализировала речь и письменные документы Эйхмана, которые были в её распоряжении, «в предположении, что, если кто-то говорит или пишет, то только тогда, когда хочет быть понятым». Можно было бы уточнить или поправить: «хочет быть понятым так, как он хочет, чтобы его поняли». Она в самом деле попала в сети Эйхмана, не распознала в нём того, кем он был в действительности, и выдала итог своего мимолётного наблюдения за окончательный диагноз.

В своей деятельности Эйхман умело использовал прессу, в том числе и зарубежную, для давления на еврейских лидеров для ускорения депортации евреев. Его не смущало и то, что многие сообщения преувеличивали его роль в еврейских делах, поскольку это играло на его репутацию и соответствовало его интересам. Он всячески стимулировал свою популярность и способствовал ей. В некоторых случаях его связывали с делами, которые он не инициировал и не разрабатывал. Это касается, например, Мадагаскарского проекта. У Эйхмана был талант к саморекламе, что способствовало его популярности в нацистских кругах. Помимо того, что Эйхману нравилось быть в центре внимания, читать о себе в прессе, он и сам мнил себя пишущим человеком. В воспоминаниях он сообщал, что в мае 1942 года написал работу объёмом в сотню страниц под названием «Окончательное решение еврейского вопроса» и предложил её Гейдриху для публикации под его именем, но в июне Гейдриха в Праге убили английские агенты. В конце войны Эйхман сжёг эту рукопись. Однако сохранилась другая письменная продукция пера Эйхмана – рукопись под названием «Другие говорили – теперь я хочу говорить!», около ста страниц заметок и комментариев к книгам. По-видимому, существуют и другие авторские материалы, которые находятся в руках членов семьи Эйхмана. Для него содержание его записей, как можно предположить, в первую очередь служит цели самооправдания, обоснования правильности своих действий и поступков.

~

Он умело налаживал отношения с коллегами, а некоторых из них называл друзьями. В Аргентине он сблизился с голландским нацистом, служившим в министерстве пропаганды рейха – Виллемом Сассеном, доверительные беседы с которым носили откровенный характер, были записаны на магнитофонную ленту и послужили ценным источником знания о личности Эйхмана, о его службе в гестапо и послевоенной жизни в Германии и Аргентине. Большинство его бывших сослуживцев и тех, кто был близко с ним знаком, находился в приятельских или дружеских отношениях, впоследствии отказывались признавать эту близость. Понятно, что после разгрома нацистской Германии популярность Эйхмана стала опасна как для него, так и для тех, кто имел с ним контакты. Помимо того, он, не раскаявшийся в своих деяниях, оставшийся тем же оберштурмбаннфюрером СС, что и до 8 мая 1945 года, представлял угрозу и новой государственности в Западной Германии, привлёкшей на службу многих бывших коллег Эйхмана, о которых он мог рассказать много такого, что, вероятно, заслуживало вмешательства органов юриспруденции.

Эйхман обладал очень высокой самооценкой или же демонстрировал её как продукт реактивного образования. Он явно гордился своими достижениями, своим прошлым. По-видимому, в этом проявлялась сила его характера, которая помогла ему сыграть до конца, даже на эшафоте, последнюю роль – незаслуженно обвиняемого конторского служащего, диспетчера по пассажирским перевозкам, преданно любящего свои три главные страны: Австрию, Германию и Аргентину. Несомненно, он отличался и бахвальством, как правильно подметила Ханна Арендт. По-видимому, склонность к преувеличениям и даже ко лжи была устойчивой чертой его характера. Но всё же это было не пустое хвастовство – оно имело под собой некую реальную основу, а не было абсолютной ложью. В его выдумках всегда присутствовал элемент правды. Он сумел создать впечатление, что владеет ивритом и идиш, но в Израиле выяснилось, что он блефовал своим знанием еврейских языков. Работа над собственным имиджем позволила ему стать своего рода символом: евреи в нацистской Германии тогда ассоциировались с именем Эйхмана.

Влияние имиджа на впечатление, которое его деяния производили за рубежом, даёт красноречивый пример. В одной из лондонских газет в октябре 1941 года была перепечатана статья из шведского издания о перевозке 5000 берлинских евреев на восток, в которой, называя руководителем этой операции Эйхмана, «присвоили» ему звание группенфюрера СС (генерал-лейтенанта), тогда как его звание в то время было намного ниже – штурмбаннфюрер СС (майор). Вот что такое имидж!

Его заслуги в «окончательном решении» не оставались без внимания. Он довольно быстро рос в должностях, хотя и не достиг полковничьего звания, которого, как он полагал, заслуживал более многих. На одном из допросов капитан Лесс процитировал представление, в котором можно увидеть оценку «труда и доблести Эйхмана»:

Начальник полиции безопасности и СД, Берлин SW 11, от 9 октября 1941 г. – рейхсфюреру СС, главное управление кадров. По вопросу штурмбаннфюрер Адольф Эйхман, № в СС – 45326. Прошу присвоить штурмбаннфюреру Адольфу Эйхману с 9 октября 1941 г. очередное звание оберштурмбаннфюрера. Я предлагаю это производство на основании особенно успешных действий Эйхмана, который в качестве руководителя центрального отдела еврейской эмиграции имеет особые заслуги в деле очистки Восточной провинции от евреев. Благодаря деятельности Эйхмана сохранены для Германского рейха огромные ценности и имущество. Также отмечена работа Эйхмана в протекторате, которую он проводил инициативно и с требуемой твёрдостью… В настоящее время Эйхман ведает всеми вопросами по очистке и переселению. В силу важности этого круга задач, считаю повышение Эйхмана в звании целесообразным также с точки зрения интересов службы. Заместитель: подпись – Штрекенбах, бригадефюрер СС.[156]

~

В период, когда Эйхман находился в Вене, случилось событие, которое известно в истории как Хрустальная ночь [нем. – Kristallnacht], или Ночь разбитых витрин. Произошёл погром еврейских магазинов, зданий, синагог, сопровождавшийся битьём стеклянных витрин и окон (отсюда и название) на всей территории Германии и Австрии и в Судетской области 9–10 ноября 1938 года. Эта вакханалия была своего рода ответом «народных масс» на убийство польским евреем Гриншпаном [Grynszpan] в Париже советника германского посольства Эрнста фон Рата [Ernst von Rath].[157] Эйхман в то время находился в Вене, т. е. наблюдал творящееся безумство на улицах, но на допросе в Иерусалиме утверждал неоднократно, что не запомнил дату: «Это должно быть примерно… я думаю, осенью. Наверное, 1938 год».[158] Конечно, трудно поверить в короткую память Эйхмана. По-видимому, его «забывчивость», как, впрочем, и во многих других случаях следствия и судебного разбирательства, имела своей целью дистанцироваться, насколько это возможно было, от пассивного или активного участия в антисемитских акциях. Демонстрация плохой памяти в данном случае, конечно, не свидетельствует о вытеснении в подсознательное чего-то неприятного или опасного, а, безусловно, говорит о сознательном обмане.

Наверно, Эйхман не был в числе организаторов погромов. Более того, по-видимому, он не был заинтересован в возникших беспорядках, поскольку случившееся нарушало налаженную им работу по эмиграции евреев.

Хрустальная ночь стала своего рода водоразделом, разделяющим вегетарианскую [относительно] политику нацистского режима от людоедской практики массового уничтожения евреев. Вполне вероятно, что интуитивно Эйхман воспринял эту перемену как возможность для реализации своих спящих каинистских побуждений. Больше не требовалось во внутренней политике Германии изображать процесс избавления от евреев как цивилизованный процесс. Был отпущен тормоз, и заработала в полную силу машина уничтожения, топливом для которой были люди: дети и старики, мужчины и женщины, разных профессий и различного социального положения в прошлом. И этим машинистом, без усилий которого невозможно было совершить убийства в таких невообразимых масштабах, был Эйхман. В январе 1941 года руководителю имперской службы безопасности рейха и фактическому начальнику Эйхмана обергруппенфюреру СС Рейнхарду Гейдриху было предложено разработать проект «окончательного решения», но в то время это решение заключалось в депортации и ещё не означало геноцид. Эйхман планировал переселить 5,8 миллиона человек.[159]

В мемуарах Эйхман всячески пытается обелить себя. Он проводит ту же мысль, которую позже не без некоторого успеха будет внушать людям в ходе судебного процесса над ним. Во всяком случае, он старался создать такое представление о себе, которое Ханна Арендт восприняла как открытие. Он говорит о себе как о винтике в огромной машине. Он только выполнял приказы, которые отдавали другие – и они должны нести всю полноту ответственности за истребление миллионов человеческих душ. Его дело было маленькое – перевозить евреев, хотя он и определил адрес транспортировки – доставка к палачу. Он полагал: «…бессмысленно обвинять меня во всём Окончательном Решении Еврейского Вопроса, как обвинять чиновника, отвечающего за железные дороги, по которым ездили транспорты с евреями». Другими словами, он говорит о том, что не участвовал в массовых убийствах. При этом он не упускает возможности бросить камень в огород других народов, считая, что по части верности приказу немцы не отличаются от русских, американцев и израильтян. Исходя из этой логики, его, собственно говоря, не за что судить. Он даже иллюстрирует свои рассуждения, словно предвидя то, что его ждёт через три года, вопрошая: «Почему виселицу или тюрьму следует оставлять только для немцев?»[160] Ведь немцы такие же, как все… Ничем не отличаются. Так почему их судят? Он ведь никого не убивал. Тогда почему его называют именно массовым убийцей?

В марте 1939 года Германия оккупировала Чехословакию, а уже в июле того же года Эйхман открыл Центральный офис по еврейской эмиграции в Праге, куда перевёз и семью. Цель оставалась прежней – очистить от евреев теперь уже захваченную немцами новую территорию. Принуждение к эмиграции было довольно жёстким. Он делает всё допустимое и недопустимое – второго, безусловно, больше, – чтобы создать эмиграционные настроения у евреев, сформировать такие условия, при которых у них не будет иного выхода, как бежать куда глаза глядят, бросив всё и не считаясь с потерями, лишь бы сохранить свободу и жизнь. Как и в Вене, Эйхман принуждал евреев к переезду из периферийных мест оккупированной Чехословакии в Прагу. Таким же образом он поступал и в Вене, собирая евреев в центре и создавая невыносимые условия для проживания. Это делалось для того, чтобы как можно быстрее очистить от евреев протекторат Богемии и Моравии. Угроза заключения в концлагерь как альтернатива эмиграции действовала весьма эффективно.

Как вспоминал бывший в то время президентом Совета пражской еврейской общины доктор Клапка [Dr. Klapka], Эйхман прямо угрожал Совету: «Если вы не выгоните этих евреев из страны, то я прикажу арестовывать каждый день по триста человек и пошлю их в Дахау и Меркельгрюн[161], где они с бóльшим энтузиазмом отнесутся к эмиграции». В оккупированной Чехословакии возникли те же трудности с поиском конечной точки эмиграции евреев. Большинство цивилизованных стран отказались принимать беженцев, многие из которых не имели достаточных денежных средств и собственности для получения разрешения на въезд в страну-убежище. В этой ситуации Эйхман решил заставить богатых евреев оплатить эмиграцию своих бедных соплеменников.

Усилия Эйхмана по изгнанию евреев и лишению их гражданских прав были замечены как в еврейской среде, так и его начальниками и, несомненно, способствовали его карьере. По этому поводу он вспоминал как важный признак своего возросшего статуса то, что ему, в отличие от многих, не приходилось ожидать в приёмной Гейдриха.

~

С вторжения немецких войск 1 сентября 1939 года, как, впрочем, и советских двумя неделями позже, на территорию Польши, началась Вторая мировая война. Получив огромную территорию, которую нацисты лишат статуса государства и назовут генерал-губернаторством, в придачу к ней они получили и три миллиона польских евреев, от которых им надо было освободить и новые восточные земли. Вместе с этим естественным образом увеличился масштаб задач и прибавилось работы у Эйхмана и его сотрудников.

Первоначально речь шла об эвакуации евреев в болотистую местность на юго-востоке Польши, на границе с Советским Союзом. Эйхман даже говорил о создании «государства евреев». Подобная идея была не первой. Нацисты, пытаясь очистить Германию от евреев, первым делом предприняли усилия, чтобы вытеснить евреев за её пределы, используя давление как на евреев-жителей Германии, которых такие, как Эйхман, считали «гостями», так и на различные страны, предлагая им принять эмигрантов. Как известно, эмиграция тормозилась не в последнюю очередь нежеланием многих и многих стран принять эмигрантов, – а по существу беженцев, – что во многом и способствовало принятию Гитлером решения об истреблении евреев.

Крах эмиграционной политики нацистов в некоторой степени нанёс удар и по сионизму, который стремился направить потоки бегущих из Германии евреев в Палестину. Другими словами, до определённого момента цели нацизма и сионизма совпадали – перемещение евреев на их прародину, в Палестину. Разумеется, методы побуждения к эмиграции были разными. До поры до времени нацисты придерживались «гуманной» политики – вытеснение, но не истребление. Понятно, что в одностороннем порядке задачу освобождения германской территории нельзя было решить, так как требовалось согласие стран, которые согласились бы принять у себя евреев-беженцев из Германии. Увы, таких стран в огромном мире не нашлось, что подтолкнуло Гитлера наполнить новым содержанием используемое в отношении евреев словосочетание особое обращение, придав ему значение умерщвления. Своим молчаливым согласием страны мира[162] позволили Гитлеру перейти к практическому и радикальному окончательному решению еврейской проблемы. Гибель шести миллионов евреев в лагерях смерти, расстрельных ямах, гетто на совести не только гитлеровского режима, но и просвещённого мира, оставившему их на потребу палачам. Без сомнения, эта ситуация была серьёзным подкреплением для Эйхмана, подтверждением того, что он вовлечён в реализацию грандиозного плана вселенского масштаба – избавления человечества от евреев. Вполне можно было интерпретировать уничтожение евреев как проведение санитарной обработки здания мира от гнусных насекомых в облике евреев. Злая ирония состояла и в том, что для истребления людей в промышленных масштабах использовался газ, действительно предназначенный для избавления от вредителей в сельском хозяйстве.

Вся практика нацистов в отношении евреев и подлежащих уничтожению других народов была весьма утилитарной. Это и использование рабского труда заключённых концлагерей, и переработка человеческого тела как сырья для промышленности, и проведение невозможных в нормальной стране жесточайших медицинских экспериментов и антропологических исследований[163], и многое другое – всё, что возможно, «шло в дело». Стоит отметить ещё один удивительный момент. При том, что нацисты организовали производство по истреблению людей, они пытались сохранить лицо перед международными организациями. Это выглядит, с моей точки зрения, странно, поскольку преступления столь большого масштаба при всех стараниях, при всём желании попросту невозможно скрыть – слишком много свидетелей среди палачей и жертв… Однако в искусстве камуфляжа проявились способности Эйхмана. Одним из произведений его творческой мысли был лагерь Терезиенштадт в Чехии, который представлял из себя то, что привычно зовётся воспитанными русской культурой людьми «потёмкинской деревней». Этот лагерь первоначально предназначался для пожилых евреев, депортированных из Германии и оккупированных нацистами стран. Его назначением была пропаганда того, в каких прекрасных условиях живут евреи в созданном для них гетто. В 1944 году лагерь посетила комиссия Красного Креста, которой показали школу, больницу, театр, кафе, бассейн и детский сад.

В немалой степени отказ государств от приёма евреев послужил Эйхману аргументом в признании вины за Холокост не только немцев, но и людей других национальностей, по сути, молчаливо взиравших на уничтожение миллионов людей, на уход в небытие целого пласта европейской культуры. Но свою личную вину он так и не признал…

~

Известно, что нацисты оправдывали истребление евреев необходимостью санации, избавления от чуждых и вредных элементов, которые подобны зловредным насекомым. В январе 1939 года Гитлер сказал: «Если международное финансовое еврейство в Европе и за её пределами сумеет снова ввергнуть народы в мировую войну, результатом будет не большевизация земли и тем самым победа еврейства, а истребление [Vernichtung] еврейской расы в Европе».[164] Однако нацистская элита рассматривала евреев прежде всего как врагов, с которыми необходимо расправляться самым беспощадным образом во избежание тяжелейших последствий в случае их победы. Именно этой точки зрения придерживался Эйхман. Так, он полагал, что война велась в первую очередь между немцами и евреями, и объявлена была эта война именно евреями в письме Хаима Вайцмана [Charles Weizmann – חיים עזריאל ויצמן‏‎][165] премьер-министру Великобритании Чемберлену.[166] В этом письме говорилось не только о поддержке Великобритании в войне с нацистской Германией евреями Палестины и мировым еврейством, но и о готовности сражаться:

В этот час величайшего кризиса сознание того, что евреи могут внести свой вклад в защиту священных ценностей, побуждает меня написать это письмо. Я хочу самым недвусмысленным образом подтвердить заявление, которое я и мои коллеги сделали в последние месяцы, особенно на прошлой неделе: евреи поддерживают Великобританию и будут сражаться на стороне демократий.

Именно это заявление Вейцмана было расценено как объявление войны евреями Германии. По сути, оно было только поводом, своеобразным casus belli. Ну, а раз война объявлена, то на войне как на войне… Отсюда следовало моральное оправдание и обоснование убийства евреев – враг должен быть уничтожен. Справедливости ради следует отметить, что некоторые еврейские авторы прямо призывали к уничтожению и даже ликвидации Германии как государственного образования, к стерилизации немцев, чтобы предотвратить бедствия, происходящие от них в будущем, – уничтожить немецкий народ и избавить человечество от мирового агрессора.[167] Такого рода провокационные издания, безусловно, играли на руку геббельсовской антисемитской пропаганде, но даже Эйхман относился к таким антигерманским и антинемецким произведениям адекватно, именно как к агитационным подстрекательским материалам. Но при этом ему было абсолютно ясно, что евреи – враги. Именно так он называл их всех, без различия пола и возраста.

Руководитель Главного управления имперской безопасности Рейнхард Гейдрих 20 января 1942 года созвал секретное совещание в Берлине у озера Ванзее, в котором участвовало около 60 руководителей различных министерств и ведомств, имеющих отношение к «еврейскому вопросу». На этой, так называемой Ванзейской, конференции пятнадцать высокопоставленных чиновников рейха (включая А. Эйхмана) обсудили «окончательное решение». Было решено, что «окончательное решение еврейского вопроса необходимо будет применить примерно к одиннадцати миллионам человек, распределенным между тридцатью четырьмя странами, некоторые из которых уже находятся под властью Германии, а остальные будут покорены». Именно на этой конференции Эйхман был назначен руководителем реализации этой программы. Это был его «звёздный час». Его эго было переполнено, амбиции удовлетворены (вероятно, только временно) – он реально стал повелителем всех евреев Европы, тем, от кого зависела их жизнь и смерть. Он мог казнить их или миловать – практически абсолютная власть над целым народом. За самоотверженную работу Гиммлер даже обещал Эйхману после победы рейха поместье в Богемии и звание мирового комиссара по еврейским делам.[168]

На конференции было объявлено о переходе «окончательного решения» из фазы эмиграции, депортации евреев в фазу «особого обращения», т. е. истребления евреев. Другими словами, период эвакуации-депортации евреев за пределы Великой Германии закончился. Судьба евреев, оставшихся в нацистском раю, была вполне определена – смерть в её различных формах: от пули, выхлопного газа в душегубках, в концентрационных лагерях от газа циклон Б и другими способами. В фантазии палачам и им многочисленным пособникам нельзя отказать. Для решения этой злодейской задачи требовалась сложнейшая логистика на огромной территории. Массовое убийство представляло очень непростую задачу, требующую согласованных усилий многих ведомств. И центральным лицом, координатором организованной практики умерщвления людей в невиданных в истории количествах, – речь шла о миллионах – был назначен Адольф Эйхман. Известно, что уничтожение евреев разными способами нацисты начали, по сути, с момента прихода к власти. Однако с Ванзейской конференции начинается плановое истребление евреев, если допустимо в данном случае сказать, в промышленных масштабах. Работы у Эйхмана прибавилось, и, надо полагать, эта ситуация ему нравилась.

Конечно, в Иерусалиме Эйхман пытался принизить свою роль в окончательном решении, приписывая себе чисто техническую роль – то секретаря, ведущего протокол конференции, то диспетчера, занятого планированием и отправкой транспортов с евреями в лагеря смерти. По сути, он не смог объяснить своё присутствие на совещании «высокого уровня», куда приглашались статс-секретари и которому была присвоена высшая категория секретности.

В ходе допроса следователь настойчиво пытался заставить Эйхмана произнести слово «убить». Эйхман пытался всячески увильнуть от этого. Но когда он оказывался в безвыходном положении, то буквально выкрикивал однокоренные со словом «убийство» слова. Что за этим стояло? Возможно, избегание «убийственных» слов как бы исключало из словаря и деятельности Эйхмана насильственную смерть – убийство. Отстранённость от нацистской практики умерщвления евреев, вероятно, была связана не только с последующим возмездием, но и с проявившимся во многих случаях страхом вида смерти и её неизбежных атрибутов: предсмертных криков, трупов, крови. Может показаться удивительным, что те, кто руководил производством смерти, страшились её вида. Тому много примеров. Тот же Генрих Гиммлер впал в обморочное состояние при посещении Освенцима, столкнувшись с практическими результатами своей деятельности. Казалось бы, тот, кто нацелен на убийство, должен был бы испытывать и демонстрировать если и не наслаждение, то, по крайней мере, удовлетворение от вида результатов своей работы. В чём же тут дело? Понятно, что однозначного ответа на этот вопрос не удастся получить. Однако можно попытаться дать вероятные и невероятные объяснения. Были ли такие субъекты садистами от природы?

Одно из объяснений может быть весьма банальным Нацисты, падающие в обморок при виде трупов, могли воспринимать задачу ликвидации евреев с целью очищения от них пространства Великой Германии достаточно абстрактно, достаточно формально. Для них важен был итог. Они решали абсолютно практические задачи. Было известно количество тех, кого надо устранить из списка живущих, и исходя из этого – средства реализации данной задачи. По-видимому, с этим отстранённым взглядом на практику массовых убийств связан и эзопов язык нацистов, называвших умерщвление «особым обращением». Причём этим языком они пользовались именно между собой. Так, например, Эйхман приводит высказывание Гейдриха на конференции, где он говорит не об убийстве, а об использовании евреев в качестве рабочей силы на Востоке – комментарий Эйхмана: «Так он это маскировал».[169]

Важно заметить, что нет документов, которые представляли бы собой предписания, совершенно однозначно требующие от исполнителей умерщвления евреев. Существуют только ссылки на устные указания, исходящие, прежде всего от Гитлера, а также от Гиммлера и Гейдриха. Правда, следует отметить, что многое в гитлеровской Германии делалось в соответствии с интуитивным пониманием подчинёнными указаний (даже не высказанных вслух!) своих начальников, – как говорится, «с полуслова» – что давало простор и демоническому творчеству. Другими словами, далеко не всегда те или иные действия функционеров нацистского режима обусловливались письменными приказами и распоряжениями.

Вообще есть некое противоречие в использовании нацистами особого языка, маскирующего чудовищные акции, проводимые ими, и их верой в тысячелетний Третий рейх. Если перед нацистами, в соответствии с их представлениями, была практически вечность, то к чему тогда маскарад, собственно говоря, кого и чего бояться? Предтечи нацистов не ломали голову над этими проблемами, не создавали декоративных концлагерей вроде Терезиенштадта, не устраивали спектаклей для Международного Красного Креста и тому подобное.

Роль координатора окончательного решения предполагала многосторонние контакты не только с представителями германских властей на оккупированных Германией территориях, различными службами и ведомствами в рамках СС и СД, но и контакты на международном уровне с дипломатическими миссиями и посольствами дружественных нацистской Германии стран. Требовались не только усилия, предполагающие прямое давление на тех, кто сопротивлялся Эйхману при выполнении его задачи, но и гибкость, настойчивость или упрямство, которых ему было не занимать. Известен эпизод, произошедший на территории бывшей Польши, когда генерал-губернатор Франк[170] отдал приказ об его аресте, вероятно, за слишком ретивое исполнение своих обязанностей: Эйхман хотел переместить евреев в генерал-губернаторство, что противоречило стремлению Франка сделать подведомственную ему территорию свободной от евреев. Несмотря на своё относительно невысокое звание, вредившее его амбициозности, Эйхман в рамках выполнения своих обязанностей имел контакты на очень высоком уровне. Те, с кем он общался, были значительно выше его по должностному статусу и званиям. Но на Ванзейской конференции он получил карт-бланш на принятие любых мер для окончательного решения.

С точки зрения географии в сфере его влияния находились как оккупированные страны Западной Европы и генерал-губернаторство, так и страны-сателлиты нацистской Германии. В то же время уничтожение евреев оккупированной территории Советского Союза не входило в компетенцию Эйхмана. Массовые акции на этой территории начались практически с 22 июня, даты вторжения немецких войск, причём истреблению евреев в немалой степени способствовало и местное население, чему есть немало свидетельств и посвящены многие исследования. Здесь изначально не планировалась эвакуация или депортация, а только уничтожение. В силу этого жертвы не были задействованы в логистике, подобной той, которую осуществлял Эйхман со своими сотрудниками. Не было необходимости в железнодорожном и автомобильном транспорте. Еврейский вопрос решался на месте. Действующие айнзацгруппы [Einsatzgruppen] – немецкие карательные отряды – вместе с полицейскими силами, состоящими из местных жителей, осуществляли на захваченной территории массовые расстрелы евреев. Нередки были случаи расправ местного населения над своими еврейскими соседями.

Безусловно, Ванзейская конференция сыграла свою чудовищную роль, как и исполнительный директор проекта «окончательного решения» – Адольф Эйхман. Он не добился полностью своей цели – ликвидации европейского еврейства, но во многом преуспел, утверждая, что «около шести миллионов евреев были убиты. …В различных лагерях уничтожения было убито примерно четыре миллиона евреев, а ещё два миллиона нашли другую смерть, причём большая их часть была расстреляна оперативными группами, айнзацкомандами полиции безопасности во время военной кампании против России».[171]

Истребление евреев шло планомерно, но бывали и серьёзные сбои. Самое известное событие такого рода относится к варшавскому гетто, где к началу 1943 года находилось 80 000 евреев. Гиммлер решил ликвидировать гетто. Евреи неожиданно оказали серьёзное вооружённое сопротивление. Для подавления восстания были вызваны войска с танками. Гетто держалось около месяца в апреле-мае 1943 года, но восстание было жестоко подавлено. Оно было безнадёжно, обречено на поражение, но показало героизм евреев, подобный подвигу защитников Масады, и, что очень было важно, продемонстрировало волю евреев к сопротивлению, которая могла проявиться в ходе окончательного решения. Оно послужило нацистам предупреждением, которому они вняли в Венгрии и которое принял во внимание Эйхман, будучи в Будапеште в последний год Второй мировой войны.

Доклад о подавлении восстания на 75 страницах в кожаном переплёте генерал-майор СС Юрген Штроп [Jurgen Stroop] преподнёс Гиммлеру, наверное, не отдавая себе отчёт в том, что написанное им станет письменным памятником героям варшавского гетто:

Сопротивление, оказанное евреями, можно было сломить только безжалостным и энергичным использованием наших ударных войск днём и ночью… Поэтому я решил уничтожить весь еврейский жилой район, поджёг каждый квартал… Затем евреи вышли из своих укрытий и землянок. Нередко евреи оставались в горящих зданиях, пока, наконец, из-за жары и страха быть сожжёнными заживо они не предпочитали спрыгивать с верхних этажей после того, как выбросили на улицу матрасы и другие мягкие предметы. Со сломанными костями они всё ещё пытались переползти через улицу в здания, которые ещё не горели… Чем дольше длилось сопротивление, тем жёстче становились Ваффен СС, полиция и Вермахт. Они не жалея сил выполняли свой долг… только благодаря непрерывным и неутомимым усилиям всех участников нам удалось схватить в общей сложности 56 065 евреев, уничтожение которых можно доказать. К этим следует добавить тех, кто погиб в результате взрывов или пожаров, но число которых невозможно установить.[172]

В генерал-губернаторстве окончательное решение было практически достигнуто. Было уничтожено 2,6 миллиона евреев. Только около 50 000 евреев остались в живых. Но и после войны польских евреев ждали нелёгкие испытания – антисемитизм не исчез вместе с поражением нацизма. Польское население в своём большинстве было заражено антисемитизмом, что проявлялось и в ходе оккупации немцами Польши и после войны.[173] До некоторой степени эта ситуация выглядит по меньшей мере странно. Немцы воспринимали поляков как низших существ, которых не считали за полноценных людей. Положение поляков во время оккупации было незавидным, но это не мешало им выдавать беглецов из лагерей смерти немецким властям (см. судьбу восставших лагеря Собибор). Разумеется, подобные отвратительные проявления ненависти к еврейскому народу не умаляют героизм тех поляков, которые с риском для своей жизни и жизни своих семей спасали евреев и заслужили звания Праведников народов мира – их было около 7000 человек.

~

На основании решения Ванзейской конференции в ведении Эйхмана оказались 184 концентрационных лагеря. Изначально было очевидно, что лагеря смерти не в состоянии умертвить миллионы людей обычным (стрелковым) оружием. Как бы цинично это ни звучало, но Эйхман и его соратники относились к массовому убийству как к технологической проблеме. Необходимо было принять такую схему умерщвления, которая обеспечивала бы максимум производительности. Понятно, что расстрелы были дороги и, как говорил Эйхман своему непосредственному начальнику группенфюреру Мюллеру, действовали отрицательно на солдат-исполнителей. Естественным было обратиться к опыту Первой мировой войны, во время которой для массового поражения противника использовались отравляющие газы. Выбор остановился на газе циклон Б – кристаллизованной синильной кислоте.

При непосредственном участии Эйхмана планировался лагерь Освенцим-Биркенау. Возможно, ему пригодились знания, полученные в техническом училище. Эти знания оказались ему полезны и в нелегальной жизни после войны. В Освенциме находились крупные предприятия военной промышленности такие, как «Deutsches-Aufrustungswerk», «Siemens» и «Krupp», на которых использовался рабский труд заключённых. Когда рабы не выдерживали напряжения, валились с ног, их отправляли в Биркенау, где были установлены пять газовых камер и находились четыре крематория для сжигания трупов.[174] Прах из крематориев сбрасывался в реку, а несгоревшие кости перемалывались и использовались как удобрение. Комендант Освенцима Рудольф Гёсс [Rudolf Hoess] гордился капустой, которую он выращивал… почти как император Диоклетиан. Он жил со своей женой, детьми и собаками в прекрасном доме примерно в пяти километрах от Освенцима, в котором его часто навещал Эйхман, где за бокалом вина они говорили по душам. Гёсс в своих воспоминаниях постоянно ссылался на то, что всё делал согласно приказам Эйхмана, что, по-видимому, не совсем так. Однако, сделав в тюрьме признание, что за время его командования Освенцимом было уничтожено 2,5 миллиона евреев, он не испытывал даже стыда. Хотя и были уничтожены все записи, нет причин не доверять Гёссу и Эйхману. Они-то были информированы о количестве истреблённых людей лучше всех в рейхе. Понятно, что Эйхман был вовлечён в дела всех лагерей смерти и рабочих лагерей, которые он инспектировал. Необходимо подчеркнуть, что он в большей степени был сторонником истребления заключённых, чем использования их как рабочей силы.

Один из выживших, чешский еврей Ян Юдак [Jan Judak] так описывает визит Эйхмана в лагерь:

Я находился в трудовом лагере на границе Моравии и Богемии. Мне тогда было 20 лет, и, к счастью, я был здоров. Нашим комендантом был гауптшарфюрер родом из Вены. В лагере было около 300 мужчин, которые работали на фабрике и были заняты на сельскохозяйственных работах. Однажды комендант созвал нас и сказал, что на следующий день к нам приедет очень важный чиновник и что мы должны привести лагерь в безупречный порядок. Он добавил, что, когда этот человек будет осматривать нас, мы должны быть весёлыми и чистыми; если он задаст нам вопросы, мы должны были отвечать, что с нами обращаются хорошо. Комендант нервничал; очевидно, если этот высокопоставленный посетитель обнаружит что-нибудь не так с лагерем, то он окажется на Восточном фронте.

На следующее утро в десять часов прибыл наш уважаемый гость. Это был Адольф Эйхман. Этому красивому, элегантно одетому офицеру СС в блестящих сапогах было около тридцати шести лет. Нас выстроили в ряд, и он нас осмотрел. Мы стояли по стойке смирно. По какой-то причине Эйхман остановился передо мной и спросил: «Вы отвечаете за свою рабочую группу?» и я ответил: «Да, оберштурмбаннфюрер». – «Сколько мужчин в вашей группе и чем они занимаются?» – «Мы строители, – ответил я. – Нас шестнадцать человек в отряде; пять приносят песок, четыре работают в самом здании, а остальные семь носят кирпичи». Эйхман продолжил: «Сколько из вашей команды сообщают о болезни каждый день?» Я ответил: «Очень редко кто-либо из наших людей сообщает о болезни». Эйхман спросил: «Вы довольны? Вам нравится еда?» Я, конечно же, соврал: «Мы очень довольны, оберштурмбаннфюрер, и еда у нас очень хорошая». Эйхман был очень приветлив и удовлетворённо улыбался моим ответам, которые, как я знал, хотел бы от меня комендант. Он прошёл по очереди, внезапно остановился и спросил: «Кто из вас говорит на иврите?» Многие из моих солагерников приехали из Восточной Европы и знали иврит, но никто не откликнулся; они боялись, что одно слово может означать смерть. Затем Эйхман взревел: «Вы самые глупые, отвратительные люди, которых я когда-либо видел. Возможно, вы хотели бы, чтобы такой немец, как я, научил вас вашему языку, ивриту». Я узнал много позже, что он знал только несколько слов на иврите, но, видимо, он просто хотел похвастаться перед нами. Затем Эйхман и комендант вместе отправились обедать.[175]

Как и во многих подобных случаях, Эйхман срывается на беззащитных людей, пользуясь своей безраздельной властью и, по-видимому, испытывая наслаждение от демонстрации зависимости от него, от каждого его слова или движения. Имеются воспоминания тех, кому пришлось столкнуться с Эйхманом. Они представляют несомненную ценность, так как описывают то впечатление, которое он производил. Это интересный материал для последующего сравнения с теми ощущениями, которые вызывал Эйхман, сидя уже в стеклянной клетке в зале иерусалимского суда. К вящему удовлетворению исследователей, сохранилось немало воспоминаний людей из различных социальных слоёв, различного происхождения и социального статуса о встречах с Эйхманом.

Норберт Вольхайм [Norbert Wolheim] родился в Берлине, закончил университет. Он не верил в то, что немцы могут сотворить с евреями нечто ужасное, и оставался в Германии до 1943 года, участвуя в работе Центрального еврейского комитета и работая на военном заводе. Он выжил в концлагере и после войны эмигрировал в США. В июне 1940 года его пригласили в гестапо. Четыре часа, которые он провёл там, он никогда не забывал:

Сначала они заставили меня подождать час; потом меня сфотографировали, а после этого мужчина лет тридцати двух открыл коричневую дверь и вышел из одной из комнат. Он сделал мне знак пойти с ним. Это был Адольф Эйхман. Дверь за нами закрылась, и я остался один с ним. На стене за столом висела большая фотография Гитлера. Он говорил очень вежливо и произвёл на меня хорошее впечатление – молодого, умного и работоспособного человека. Сначала он хотел, чтобы я рассказал ему о себе, а потом он спросил меня о моей работе в ЦК. Во время нашего разговора Эйхман достал из своего стола досье с документами и письмами. По прошествии некоторого времени он пробурчал: «Нам нужно будет найти решение еврейского вопроса».[176]

Тогда для Вольхайма эти слова не имели большого значения. Он думал, что у Эйхмана действительно были добрые намерения, что на этот раз на его пути оказался молодой умный немецкий офицер, который попытается найти приемлемое для немецких евреев решение. Вольхайм был разочарован. В 1943 году его отправили в Освенцим, и только тогда он понял, что на самом деле имел в виду Эйхман, говоря о решении еврейской проблемы.

Эйхман везде, где возможно, отрицал своё личное участие в убийствах, повторяя раз за разом, что он не убил ни одного еврея. Вероятно, существовал всё-таки один свидетель, о котором говорится в книге «Министр смерти», вышедшей в свет в 1960 году, т. е. в том году, когда Эйхман был похищен израильскими агентами из Аргентины. Этот человек, раввин, проживавший после войны в Филадельфии, остался анонимным.[177] Его повествование леденит кровь от ужаса… Несмотря на неизбежный натурализм привожу полное изложение. Итак, этот неизвестный рассказывает:

Весной 1943 года я видел, как палач Освенцима застрелил семимесячного ребёнка до смерти. Я видел, как Адольф Эйхман снял с пояса пистолет, пошёл, улыбаясь в сторону младенца, прижал ствол немецкого люгера к голове ребёнка, затем повернулся к эсэсовцу и говорит: «Вот способ, как сделать это».

Затем он нажал на курок. Полуголодный младенец перестал хныкать – ему было спокойно. Я знал об Эйхмане ещё до того, как большая часть мира начала осознавать, что этот безумец существует. Я впервые услышал о нём в Праге. Я был бизнесменом в тридцатых годах, и мне довелось побывать на собрании, на котором должен был выступить Эйхман.

После встречи меня представили Эйхману как «…важного еврея в общине».

Эйхман был любезен – неестественно любезен. Когда я отвернулся, я услышал, как он смеётся с одним из своих помощников. Он указал в мою сторону и засмеялся ещё громче.

Прошли годы.[178] Однажды утром 1943 года я услышал шум возле своего дома, подбежал к окну и заметил машину СС, вокруг которой сновало много немецких офицеров. Внезапно офицер в машине сделал знак одному из своих людей и указал на меня в окно.

Мгновение спустя в дверь постучали. Там стоял эсэсовец, схватил меня за руку и потащил на улицу.

Я всё время спрашивал: «В чём проблема? Пожалуйста, не тяните, я могу идти…»

Он продолжал чуть не тащить меня к машине с флажками на передних крыльях. Я стоял перед молодым офицером, когда он откинулся назад, улыбаясь. Его лицо выглядело знакомым, но я не узнал его.

Его улыбку сменил сердитый взгляд, когда он сказал: «Ты не помнишь меня – важный еврей».

Я признался, что не узнал его.

Он поднялся со своего места, подошёл к другой машине, жестом приказал эсэсовцу посадить меня в машину, затем вернулся к своей машине. Мне сказали, что этим офицером был Адольф Эйхман.

Примерно через полчаса мы подъехали к дому на окраине города. Эйхман вышел из машины, вошёл в здание и исчез. Через несколько мгновений эсэсовец жестом показал мне выйти из машины и последовать за ним.

Он провёл меня через ту же дверь, через которую прошёл и Эйхман. Внутри мы прошли через два других дверных проёма. Солдаты с винтовками охраняли каждый вход и выход.

Оказавшись в третьей комнате, мы вошли в огромную комнату. Это был офис Эйхмана. Он сидел за огромным столом из красного дерева, а на стене позади стола висела большая фотография Гитлера. По два солдата стояли у каждой двери, пока Эйхман отдавал приказы стоявшим перед ним эсэсовцам.

Он выкрикнул ещё один приказ одному из охранников у двери, и дверь распахнулась. Пятеро солдат привели двух мальчиков. Одному было тринадцать лет, а другому около восьми. Другой охранник вошёл из другой двери с маленьким семимесячным младенцем, который всё время хныкал. И ребёнок, и мальчики выглядели так, как будто они месяцами не ели полноценного обеда.

Эйхман повернулся ко мне и сказал: «Ты запомнишь меня после этого дня».

Затем он приказал одному из эсэсовцев «преподать этим евреям урок».

Я понятия не имел, что имел в виду Эйхман, но позже узнал, что два мальчика ударили одного из солдат, когда солдат ударил старую женщину прикладом своей винтовки.

Два мальчика молча стояли в ожидании своей участи. Один из эсэсовцев вынул изо рта сигарету и направился к восьмилетнему мальчику. Двое других эсэсовцев схватили мальчика и протянули ему руку на столе.

Затем эсэсовец прижал зажжённую сигарету к руке мальчика, и воздух наполнился запахом горящей плоти. Мальчик кричал, но сигарета была крепко прижата к его руке. Мальчик мотал головой во все стороны, его лицевые мышцы напряглись от боли.

Минуты через три ребёнок потерял сознание. Сигарету вынули, и один из солдат вынес мальчика из комнаты. Другой подросток попытался отодвинуться от своего охранника, но его удерживали.

Один из эсэсовцев щёлкнул огромной зажигалкой на столе Эйхмана и приставил иглу для обивки мебели к пламени. Он держал её там, пока игла не засветилась. Затем он подошёл к тринадцатилетнему мальчику и воткнул ему иглу в глаз. Ребёнок не потерял сознание, но продолжал кричать, когда его выводили из комнаты.

Эйхман откинулся на спинку своего огромного кожаного кресла и удовлетворённо улыбнулся. «Ты меня не забудешь, – мягко сказал он. – Ой, не бойся, мы не причиним тебе вреда. В конце концов, ты важный еврей», – с издёвкой добавил он.

Затем Эйхман повернулся ко мне и сказал: «Евреи – это бич земли. Их надо уничтожить. И единственный способ уничтожить их – это уничтожить всех молодых. Старые уничтожат сами себя».

Затем Эйхман кивнул другому эсэсовцу и указал на хныкающего младенца. Эсэсовец в нерешительности подошёл к ребёнку, нерешительно посмотрел на него, затем заговорил заикаясь.

«Простите, – он повернулся к Эйхману, – но я не могу. Это всего лишь младенец…!»

Лицо Эйхмана покраснело от гнева. «Немедленно доложи своему капитану».

Когда эсэсовец повернулся к двери, Эйхман сказал: «Но сначала подожди. Ты должен научиться не быть мягким – в конце концов, это всего лишь еврей».

Эйхман встал со своего места, расстегнул кобуру пистолета (рассказчик назвал тип оружия – Люгер) на ремне и, улыбаясь, подошёл к ребёнку.

Он повернулся ко мне и сказал: «А теперь смотри – ты никогда не забудешь меня, важный еврей».

Он прижал дуло пистолета к голове младенца и не раздумывая нажал на курок.

«Вот как надо это сделать». Он обратился к эсэсовцу: «Теперь иди и покажись своему капитану. У меня есть кое-что для тебя, что укрепит твои нервы».

Он держал пистолет так близко к голове младенца, что кровь забрызгала его пистолет. Заметив кровь, он бросил пистолет одному из своих эсэсовцев и сказал: «Почисти это» – и, указывая на кровь, которая покрыла пол, добавил: «И уберите этот беспорядок».

Затем он повернулся ко мне и сказал: «Мясом этого ребёнка будут кормить моих собак, а кости будут измельчены, чтобы сделать мыло и удобрения».

Мне удалось вырваться из-под стражи и броситься к Эйхману. Проворный, как кошка, он схватил ещё один пистолет, лежавший на его столе, и ударил меня по голове.

Меня вытащили из кресла, отвели к машине и отправили в Освенцим.

«Добро пожаловать в ваш новый дом, – насмешливо сказал один из мужчин, сидевших рядом со мной. – Тебе не будет одиноко – твоя жена и дети пробыли здесь почти час».

Позже я узнал, что он был прав. То, что мою жену, сына и дочь загрузят в печи концентрационного лагеря Освенцим, было лишь вопросом времени.

Я написал премьер-министру Давиду Бен-Гуриону, что готов добровольно дать показания на суде над Эйхманом; снова встретиться с этим палачом и сказать ему: «Этот важный еврей никогда тебя не забудет».

Эта жуткая история почему-то не появилась вместе с её источником на суде в Иерусалиме. В противном случае – если бы она заслужила доверие – она свела бы на нет все спекуляции на тему банальности зла. Как же к ней относиться? Поведение Эйхмана, с моей точки зрения, согласуется с аналитическими данными его психологического обследования в период проведения следствия в рамках подготовки судебного процесса. Действительно, здесь мы видим и садизм, «смертоносную ментальность» (по Л. Зонди) в действии; и самолюбование своей жестокостью, т. е. нечеловеческой силой, попирающей всевозможные моральные устои; и – пренебрежение к чужой жизни, отсутствие милосердия и снисхождения не только ко взрослым, но и к детям и даже младенцам. Так что с точки зрения логики вышеприведённая картина вполне укладывается в представление о личности злодея. Но было ли всё так, как описано, неизвестно. В то же время, чтобы нафантазировать подобное, надо обладать чудовищным воображением…

~

Эйхман вместе с Гёссом проработал все детали процесса[179]: от встречи прибывающих в Освенцим жертв оркестром узников в полосатых пижамах до отправления их на «санитарную обработку», умерщвления газом, отправки трупов в крематории и периодической замены команды уборщиков, которых отправляли по тому же маршруту. Эти уборщики не участвовали в умерщвлении своих собратьев, но после нескольких недель такой работы они отправлялись вослед им. Гёсс отмечал, что Эйхман не жаждал поменяться с ним местами, но был одержим идеей уничтожения евреев: «Без сожаления и хладнокровно мы должны завершить истребление как можно быстрее».

Эйхман отвечал за весь технологический процесс: не только за доставку до ворот лагерей смерти обречённых, но и за их последние в жизни шаги до газовых камер и крематориев. К сожалению, гитлеровская машина зачастую работала без письменных распоряжений. Другими словами, не оставляла улик, словно заранее предчувствуя, что призовут к ответу. Большую роль имели устные приказы и чутьё на невысказанные пожелания начальства. У Эйхмана эта функция была развита необычайно сильно, тем более что у него не существовало противоречий с намерениями высших лиц рейха.

Вначале тех, кто был приговорен к смерти в Освенциме-Биркенау, расстреливали в Брезинском лесу. Эйхман сказал Гёссу во время одного из своих официальных визитов в Освенцим: «Мы ожидаем большого количества людей, и технически будет очень сложно прикончить их, расстреляв. Крики женщин и детей мешают эсэсовцам в их действиях и доставляют неудобства».

Несмотря на всю свою занятость – Эйхман был очень ответственным и занятым службистом – он находил время, чтобы насладиться хорошим вином и уделить внимание женщинам, романы с которыми были практически обязательным атрибутом его разъездной жизни. Но также в его службе имелись дела, которыми он занимался не афишируя их. Так, он имел отношение к программе эвтаназии, которой подвергались и немецкие граждане, признанные неполноценными. В рамках этой секретной программы и были разработаны эффективные методы умерщвления людей, отсюда пошло использование автофургонов, в которых убивали людей угарным, выхлопным газом, а также более производительным средством – газом циклон Б. Есть основания полагать, что Эйхман знал о проведении чудовищных медицинских экспериментов над заключёнными. А в деятельности Страсбургского анатомического института, который занимался изучением человеческих черепов, он принимал участие, снабжая так называемых экспериментаторов жертвами, которые содержались в специальном лагере с газовой камерой, в соответствии с заказами – например, требовались скелеты и черепа «еврейско-большевистских комиссаров».

~

Прибытие Эйхмана в марте 1944 года в Будапешт знаменовало фактически последний этап его миссии в окончательном решении. Можно сказать, что деятельность в Венгрии в определённом смысле была вершиной его карьеры. Его поведение отличалось открыто проявляемой агрессией в адрес евреев, достигающей прямо-таки маниакальной силы. Он грозил покончить «со всей еврейской грязью Будапешта». Угрожал убить «друзей евреев», таких, как «еврейский пес Валленберг»[180]. Выход Эйхмана на сцену в последнем акте страшной войны был явлением, когда он сбросил все маски. Не было смысла играть в дипломата с еврейскими функционерами. Дело шло к развязке. Многие из его коллег и начальников начали подумывать о своей возможной судьбе после крушения нацистской Германии. Нацисты стали готовить варианты на случай поражения, в чём уже мало кто сомневался. В это время появился проект «Кровь за товары». Попытки выторговать себе лучшие условия на возможных переговорах с союзниками по антигитлеровской коалиции вызвали, по всей видимости, распоряжение Гиммлера о приостановке депортации евреев в лагеря смерти. Нацистский режим медленно, но давал задний ход. А Эйхман, словно не замечал разрушительных процессов в руководстве рейха, неумолимой тенденции к военному краху, продолжал упорно реализовывать свою задачу, которая, как стало очевидным, имела глубокий личностный смысл – истребить как можно больше евреев. В этой ситуации трудно в нём увидеть «канцелярскую крысу», «убийцу за письменным столом». Он вышел из-за стола, чтобы обречь на смерть тех, кому удалось дожить до этого момента, но не посчастливится пережить войну.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Холокост (от англ. holocaust, из др. – греч. ὁλοκαύστος – «всесожжение»; иврит – השואה), или Катастрофа европейского еврейства – массовое уничтожение евреев Европы, этническая чистка территории Германии и оккупированных ею территорий от присутствия евреев.

Вернуться

2

Фильм «Шоу Эйхмана» («The Eichmann Show», 2015), режиссёр Пол Эндрю Уильямс.

Вернуться

3

Arendt H. Eichmann in Jerusalem: A Report on the Banality of Evil. – NY, 1963 (Арендт Х. Эйхман в Иерусалиме. Банальность зла. – М., 2008).

Вернуться

4

Леопольд Зонди [Léopold Szondi] (1893–1986) – венгерский и швейцарский психолог, создатель Судьбоанализа.

Вернуться

5

Цыганок И. И. Тест Сонди. Диагностика эмоционального состояния, влечений и потребностей. Методическое руководство. – СПб., 2007. – С. 114.

Вернуться

6

Понятно, что и Л. Зонди не остался в неведении. Через некоторое время ему сообщили о том, кем был обследованный им аноним.

Вернуться

7

Arendt H. The Origins of Totalitarianism. – NY, 1951.

Вернуться

8

Ухтомский А. А. Доминанта (сборник). – СПб., 2019.

Вернуться

9

По иронии судьбы, которой полна история, изобретателем газа (правда, для санитарной обработки, для уничтожения вредителей), которым были умерщвлены сотни тысяч, миллионы евреев, – стал еврей, лауреат Нобелевской премии Фриц Габер [Fritz Haber]. Впрочем, с точки зрения нацистов этот газ использовался по назначению, так как они считали евреев вредителями.

Вернуться

10

Стоит напомнить историю с пароходом «Сент-Луис», покинувшим Германию в мае 1939 г., спустя почти полгода после «Хрустальной ночи». На борту было 937 евреев, у большинства из них имелась виза на въезд на Кубу. За время плавания на Кубе сменилось правительство, отказавшееся принять беженцев. Соединённые Штаты также не приняли ни одного человека. Более того, как рассказывала одна из оставшихся в живых пассажирок, когда их судно приблизилось к территориальным водам Флориды, береговая охрана произвела в их направлении предупредительный выстрел. Кораблю пришлось возвращаться в Гамбург, а его пассажиров ждали концентрационные лагеря смерти.

Вернуться

11

Штетл (идиш ‏שטעטל‏‎ – «городок» или еврейское местечко) – небольшое, как правило, поселение полугородского типа с преобладающим еврейским населением в Восточной Европе в исторический период до Холокоста. (Википедия)

Вернуться

12

Геноцид (от греч. γένος – «род», «племя» и лат. caedo – «убиваю») – термин, придуманный в 1944 г. польским юристом еврейского происхождения Рафаэлем Лемкиным [Raphael Lemkin] для обозначения массового насилия, истребления, уничтожения этнической группы. Впервые этот термин был применён к евреям, целенаправленно умерщвляемым нацистами.

Вернуться

13

Arendt H. Eichmann in Jerusalem. A Report on the Banality of Evil. – NY, 1963.

Вернуться

14

Stangneth B. Eichmann Before Jerusalem. The Unexamined Life of Mass Murder. – NY, 2014.

Вернуться

15

Cesarani D. Eichmann: His Life and Crimes. – London, 2005; Cesarani D. Becoming Eichmann. Rethinking the Life, Crimes, and Trial of a «Desk Murderer». – Boston, 2007; Reynolds Q., Katz E., Aldouby Z. Minister of Death: The Adolf Eichmann Story. – NY, 1961; Eichmann A. My Role in the Final Solution. The Eichmann Tapes. – London, 2018; Eichmann A. False gods. The Jerusalem Memoirs. – London, 2015.

Вернуться

16

Eichmann’s Own Story: Part I // LIFE. – 1960. – Vol. 49. – No. 22, November 28; Eichmann’s Own Story: Part II // LIFE. – 1960. – Vol. 49. – No. 23, December 5.

Вернуться

17

Eichmann A. The Eichmann Tapes. My Role in the Final Solution. – London, 2018.

Вернуться

18

Arendt H. The Origins of Totalitarianism. – NY, 1951.

Вернуться

19

Arendt H. Eichmann in Jerusalem. A Report on the Banality of Evil. – NY, 1963.

Вернуться

20

Ezra M. The Eichmann Polemics: Hannah Arendt and Her Critics // Demokratiya. – 2007. – No. 9, Summer. – P. 141–169.

Вернуться

21

Ezra M. The Eichmann Polemics: Hannah Arendt and Her Critics // Demokratiya. – 2007. – No. 9, Summer. – P. 150.

Вернуться

22

Rabinbach A. Eichmann in New York: The New York Intellectuals and the Hannah Arendt Controversy // October. – Vol. 108 (Spring, 2004). – Р. 97–111.

Вернуться

23

Howe I. A Margin of Hope: An Intellectual Autobiography. – London, 1982. – Р. 271.

Вернуться

24

Ezorsky G. Hannah Arendt Against the Facts // New Politics. – Vol. 2. – No. 4. – 1963

Вернуться

25

Stangneth B. Eichmann Before Jerusalem: The Unexamined Life of a Mass Murderer. – NY, 2014.

Вернуться

26

Цит. по: Ezorsky G. Hannah Arendt Against the Facts // New Politics. – Vol. 2. – No. 4. – 1963.

Вернуться

27

Арендт Х. Эйхман в Иерусалиме. Банальность зла. – М., 2008. – С. 24.

Вернуться

28

Eichmann’s Own Story: Part II // LIFE. – 1960. – Vol. 49. – No. 23, December 5. – Р. 150.

Вернуться

29

Stangneth B. Eichmann Before Jerusalem: The Unexamined Life of a Mass Murderer. – NY, 2014.

Вернуться

30

«Душегубки» – газенвагены (нем. Gaswagen), мобильные газовые камеры, в которых жертвы умерщвлялись выхлопным или угарным газом.

Вернуться

31

Ezra M. The Eichmann Polemics: Hannah Arendt and Her Critics // Democratiya. – 2007. – No. 9, Summer. – Р. 143.

Вернуться

32

Например: Эпштейн А. Д. Ханна Арендт и суд над Холокостом // Иностранная литература. – 2009. – № 5. – C. 274–278.

Вернуться

33

Проблема, актуальная на период нахождения Эйхмана в израильской тюрьме. При этом позиция психологов, отражённая в соответствующем отчёте, в заседаниях суда не была озвучена.

Вернуться

34

Симонов П. В. Теория отражения и психофизиология эмоций. – М., 1970.

Вернуться

35

Арендт Х. Эйхман в Иерусалиме. Банальность зла. – М., 2008.

Вернуться

36

Boenhert G. C. A sociography of the SS officer corps, 1925–1939. – London, 1954.

Вернуться

37

Разговор с Гюнтером Гаусом. Телевизионное интервью Ханны Арендт (октябрь 1964 г.) // Социологическое обозрение. – 2013. – Т. 12. – № 1. – С. 3–23.

Вернуться

38

«…родной язык остаётся единственной надёжной системой координат» // Арендт Х. Ответственность и суждение. – М., 2013. – С. 36–37.

Вернуться

39

The Correspondence of Hannah Arendt and Gershom Sholem. Letter 133 from Arendt. – Chicago, 2017. – Р. 205–210.

Вернуться

40

Её связывали романтические отношения с Мартином Хайдеггером, которые она пронесла через всю жизнь.

Вернуться

41

Х. Арендт защитила докторскую диссертацию о понятии любви у Августина в Гейдельберге в 1928 г. под руководством К. Ясперса.

Вернуться

42

Стокгольмский синдром (англ. Stockholm Syndrome) – термин, популярный в психологии, описывающий защитно-бессознательную травматическую связь, взаимную или одностороннюю симпатию, возникающую между жертвой и агрессором в процессе захвата, похищения и/или применения угрозы или насилия. (Википедия)

Вернуться

43

Ланг Йохен фон. Протоколы Эйхмана. Магнитофонные записи допросов в Израиле. – М., 2002.

Вернуться

44

Арендт Х. Эйхман в Иерусалиме. Банальность зла. – М., 2008.

Вернуться

45

Шломо Кульчар (Dr. Shlomo Kulcsar) – психиатр, руководитель психиатрического отделения государственной больницы Тель-Ха-Шомер.

Вернуться

46

Böhm A. Die zionistische Bewegung. Band I. – Berlin, 1935.

Вернуться

47

1) Стенограммы процесса; 2) вступительная речь генерального прокурора; 3) заключение окружного суда; 4) апелляции защиты перед Верховным судом; 5) апелляционные слушания в Верховном суде; 6) распечатки магнитофонной записи предварительного допроса обвиняемого, который провела полиция Израиля; 7) данные под присягой письменные показания шестнадцати свидетелей защиты; 8) документы, представленные обвинением; 9) юридические материалы, представленные генеральным прокурором; 10) ротапринтные копии 70 страниц пометок, которые делал обвиняемый при подготовке к интервью с Сассеном.

Вернуться

48

Eichmann’s Own Story: Part I // LIFE. – 1960. – Vol. 49. – No. 22, November 28; Eichmann’s Own Story: Part II // LIFE. – 1960. – Vol. 49. – No. 23, December 5

Вернуться

49

Одним из важнейших следствий суда над Эйхманом было то, что он признал реальность геноцида еврейского народа, который осуществил нацистский режим Германии. Его свидетельство обезоруживает отрицателей Катастрофы.

Вернуться

50

Арендт Х. Эйхман в Иерусалиме. Банальность зла. – М., 2008. – С. 22.

Вернуться

51

Всеобщая декларация прав человека. Принята резолюцией 217А (III) Генеральной Ассамблеи ООН от 10 декабря 1948 г.

Вернуться

52

Арендт Х. Ответственность и суждение. – М., 2013. – С. 63. (Весьма похоже на диалог из пьесы Е. Шварца «Дракон»:

Вернуться

53

Stangneth B. Eichmann Before Jerusalem: The Unexamined Life of a Mass Murderer. – NY, 2014. – Р. 220.

Вернуться

54

Разговор с Гюнтером Гаусом. Телевизионное интервью. Октябрь 1964 // Социологическое обозрение. – 2013. – Т. 12. – № 1. – С. 3–23.

Вернуться

55

Арендт Х. Жизнь ума. – СПб., 2013. – С. 12.

Вернуться

56

Robinson J. And the crooked shall be made straight: The Eichmann Trial, the Jewish Catastrophe and Hannah Arendt’s Narrative. – NY, London, 1965.

Вернуться

57

Intelligence Quotient (коэффициент интеллекта) – нормативное значение равняется 100.

Вернуться

58

Zillmer E. A., Harrower M., Ritzler B. A. et al. The Quest for The Nazi Personality. A Psychological Investigation of Nazi War Criminals. – NY&London, 1995. – TABLE 3.2.

Вернуться

59

Рейхсминистр экономики.

Вернуться

60

Рейхсминистр иностранных дел.

Вернуться

61

Вице-канцлер Германии.

Вернуться

62

Главнокомандующий военно-морским флотом.

Вернуться

63

Дипломат.

Вернуться

64

Гросс-адмирал.

Вернуться

65

Генерал-губернатор (оккупированной Польши).

Вернуться

66

Чиновник министерства пропаганды, журналист, пропагандист.

Вернуться

67

Гауляйтер Вены.

Вернуться

68

Министр иностранных дел.

Вернуться

69

Начальник штаба Верховного командования вермахта.

Вернуться

70

Рейхсминистр вооружения и боеприпасов.

Вернуться

71

Начальник штаба оперативного руководства Верховного командования вермахта.

Вернуться

72

Рейхсминистр восточных оккупированных территорий.

Вернуться

73

Рейхспротектор Богемии и Моравии.

Вернуться

74

Министр экономики, президент Рейхсбанка.

Вернуться

75

2-й рейхспротектор Богемии и Моравии.

Вернуться

76

Заместитель фюрера по партии.

Вернуться

77

Гауляйтер Тюрингии.

Вернуться

78

Начальник главного управления имперской безопасности.

Вернуться

79

Главный редактор газеты «Штурмовик» («Der Stürmer»).

Вернуться

80

До конца войны он оставался в звании оберштурмбанфюрера СС (подполковника). Кстати, среди руководителей отделов 4-го департамента Главного управления имперской безопасности (гестапо) это звание было наивысшим, и его имели далеко не все начальники.

Вернуться

81

Начальник тайной государственной полиции (IV отдел Главного управления имперской безопасности) – Gestapo [гестапо].

Вернуться

82

Рейхсфюрер СС

Вернуться

83

Начальник Главного управления имперской безопасности, обер-группенфюрер СС, генерал полиции и войск СС.

Вернуться

84

Начальник Главного управления имперской безопасности, обер-группенфюрер СС, генерал полиции и войск СС.

Вернуться

85

Претензии Эйхмана на более высокое звание в его должности начальника отдела были нереальными. В отделах IV управления (гестапо) среди начальников отделов самым высоким званием было звание оберштурмбаннфюрера, в каком он и закончил свою карьеру в СС (среди немногих).

Вернуться

86

Кудряшова Л. Д. Психология и оценка личности. – СПб., 2007. – С. 58.

Вернуться

87

Eichmann’s Own Story: Part II // LIFE. – 1960. – Vol. 49. – No. 23, December 5. – P. 150.

Вернуться

88

1960. Eichmann’s Own Story: Part I // LIFE. –1960. – Vol. 49. – No. 22. November 28; Eichmann’s Own Story: Part II // LIFE. – 1960. – Vol. 49. – No. 23, December 5.

Вернуться

89

Лурия А. Р. Маленькая книжка о большой памяти (Ум мнемониста). – М., 1968.

Вернуться

90

Ланг Йохен фон. Протоколы Эйхмана. Магнитофонные записи допросов в Израиле. – М., 2002.

Вернуться

91

Eichmann’s Own Story: Part II // LIFE. – 1960. – Vol. 49. – No. 23, December 5. – P. 161.

Вернуться

92

Одним из тех, кого она проигнорировала, был Теодор Адорно [Theodor W. Adorno] – по причинам, как представляется, личного характера.

Вернуться

93

Адорно Т. Исследование авторитарной личности. – М., 2013; Rosenzweig S. The picture-association Method and its Application in a Study of Reactions to Frustration // Journal of Personality. – 1945. – Vol. 14, September. – P. 3–23; Rosenzweig S. Types of reaction to frustration; heuristic classification // Journal of Abnormal and Social Psychology. – 1934. – No. 29. – P. 298–300; Rosenzweig S. The experimental measurement of types of reaction to frustration // H. A. Murray (ed.). Explorations in personality. – NY, 1938. – P. 585–599; Rosenzweig S. Aggressive behavior and the Rosenzweig Picture-Frustration (P – F) Study // Journal of Clinical Psychology. – 1976. – Vol. 32. – No. 4, October. – Р. 885–891.

Вернуться

94

Поразительное единодушие! Эту же мысль предлагает Эйхман в своих мемуарах: Eichmann A. False gods. The Jerusalem Memoirs. – London, 2015.

Вернуться

95

Арендт Х. Жизнь ума. – СПб., 2013. – С. 12.

Вернуться

96

Stangneth B. Eichmann Before Jerusalem: The Unexamined Life of a Mass Murderer. – NY, 2014.

Вернуться

97

Frum D. The Lies of Adolf Eichmann // The Atlantic. – 2014. – October 8.

Вернуться

98

Пиаже Ж. Психология интеллекта. – СПб., 2004.

Вернуться

99

Frum D. The Lies of Adolf Eichmann // The Atlantic. – 2014. – October 8.

Вернуться

100

«Берегись автомобиля» (режиссёр Э. Рязанов, «Мосфильм», 1966).

Вернуться

101

На материале судебного процесса был снят англо-американский художественный фильм «Denial» («Отрицание», 2016).

Вернуться

102

В лагерях смерти было уничтожено полтора миллиона еврейских детей.

Вернуться

103

Милгрэм С. Подчинение авторитету. Научный взгляд на власть и мораль. – М., 2016

Вернуться

104

Юнг К. Г. Синхронистичность: акаузальный объединяющий принцип // Синхронистичность. Сборник. – М. – Киев, 1997. – С. 198.

Вернуться

105

Hanna Arendt to Mary McCarthy, June 20, 1960 // Arendt H., McCarthy M. Between Friends: The Correspondence of Hannah Arendt and Mary McCarthy, 1949–1975. – San-Diego, 1996. – P. 81–82.

Вернуться

106

Разговор с Гюнтером Гаусом. Телевизионное интервью. Октябрь 1964 // Социологическое обозрение. – 2013. – Т. 12. – № 1. – С. 3–23.

Вернуться

107

При подготовке к судебному процессу по просьбе израильского психиатра, привлечённого к суду, швейцарский психолог Леопольд Зонди обрабатывал протоколы своего теста «вслепую», не зная, о ком идёт речь, нарушив собственное правило – не делать подобное.

Вернуться

108

Весь мир – театр.

Вернуться

109

Арендт Х. Ответственность и суждение. – М., 2013. – С. 48–49.

Вернуться

110

Asch S. E. Effects of group pressure upon the modification and distortion of judgment // H. Guetzkow (ed.) Groups, leadership, and men. – Pittsburgh, 1951. – Р. 177–190; Asch S. E. Studies of independence and conformity: I. A minority of one against a unanimous majority // Psychological monographs: General and applied. – 1956. – Vol. 70. – No. 9. – P. 1–70.

Вернуться

111

Milgram S. Obedience to Authority: An Experimental View. – London, 1974.

Вернуться

112

Zimbardo P. G. Stanford prison experiment: A simulation study of the psychology of imprisonment. – Stanford, 1972.

Вернуться

113

См., например, статью: Эпштейн А. Д. Ханна Арендт и суд над Холокостом // Иностранная литература. – 2009. – № 5.– С. 274–278.

Вернуться

114

Арендт Х. Эйхман в Иерусалиме. Банальность зла. – М., 2008.

Вернуться

115

Эфраим Зурофф (Efraim Zuroff) – историк, руководитель израильского отделения Центра Симона Визенталя, деятельность которого направлена на защиту прав человека, на борьбу с антисемитизмом и изучение Холокоста. Известен своей активной деятельностью по розыску нацистских преступников.

Вернуться

116

Reinolds Q., Katz E. & Aldouby Z. Minister of Death. The Adolf Eichmann story. – NY, 1960.

Вернуться

117

Я обратил внимание именно на эту фотографию, поскольку нет материалов и свидетельств о контактах двух Адольфов – Гитлера и Эйхмана. На фотографии их разделяла пара метров…

Вернуться

118

Скорее всего, речь идёт о записях Виллема Сассена, часть из которых была продана журналу «LIFE».

Вернуться

119

Cesarani D. Eichmann: His Life and Crimes. – London, 2005; Cesarani D. Becoming Eichmann. Rethinking the Life, Crimes, and Trial of a «Desk Murderer». – Boston, 2007; Stangneth B. Eichmann Before Jerusalem. The Unexamined Life of Mass Murder. – NY, 2014.

Вернуться

120

Stangneth B. Eichmann Before Jerusalem. The Unexamined Life of Mass Murder. – NY, 2014.

Вернуться

121

См. Тесты Эйхмана.

Вернуться

122

В 2015 г. был снят фильм «The Eichmann Show» («Шоу Эйхмана») о съёмках репортажей из зала судебных заседаний на процессе над Адольфом Эйхманом.

Вернуться

123

Eichmann A. False gods. The Jerusalem Memoirs. – London, 2015. – Р. 28.

Вернуться

124

Reinolds Q., Katz E., Aldouby Z. Minister of Death. The Adolf Eichmann story. – NY, 1960. – Р. 61.

Вернуться

125

Op.cit. Р. 62.

Вернуться

126

Eichmann A. False gods. The Jerusalem Memoirs. – London, 2015. – Р. 78–79.

Вернуться

127

Op.cit. Р. 78.

Вернуться

128

«Германия превыше всего…» – первая строка немецкого гимна («Deutschland, Deutschland über alles…»).

Вернуться

129

Разумеется, речь не идёт о том, что мог иметь в виду такой литературный персонаж, как Козьма Прутков: «Первый шаг младенца есть первый шаг к его смерти».

Вернуться

130

Эрнст Кальтенбруннер, директор Главного управления безопасности рейха, преемник Гейдриха, который был убит в Праге 5 июня 1942 г. До 1933 г. Кальтенбруннер был адвокатом в Австрии. Он был повешен в Нюрнберге 16 октября 1946 г. после того, как Международный военный трибунал приговорил его к смерти.

Вернуться

131

Eichmann A. My Role in the Final Solution. The Eichmann Tapes. – London, 2018. – Р. 26.

Вернуться

132

Отец Эйхмана был убеждённым нацистом – он вступил в НСДАП в конце 1930-х гг.

Вернуться

133

Lipstadt D. The Eichmann Trial. – NY, 2011. – Р. 47.

Вернуться

134

Кружков В. Как Австрия победила нацизм // Журнальный клуб Интелрос «Международная жизнь». – 2019. – № 6.

Вернуться

135

Reinolds Q., Katz E., Aldouby Z. Minister of Death. The Adolf Eichmann story. – NY, 1960. – Р. 65–66.

Вернуться

136

Mann M. The Dark Side of Democracy. – NY, 2005. – Р. 244.

Вернуться

137

С апреля 1935 г. обычным членам НСДАП был запрещён контакт с евреями.

Вернуться

138

Вероятно, что Эйхман либо ошибся с профессией – Ева Браун была фотографом и фотомоделью, – либо в целях конспирации её ему так представили. Диетологом и поваром Гитлера до его последних дней была Констанция Манциарли.

Вернуться

139

Excerpts from the Prison Memoirs of Adolf Eichmann // The New York Times. – 2000. – March 1.

Вернуться

140

Eichmann A. False Gods. The Jerusalem Memoirs. – London, 2015. – Р. 123.

Вернуться

141

Герцль Т. Еврейское государство. Опыт современного решения еврейского вопроса; пер. с нем. – СПб., 1896.

Вернуться

142

Как тут не вспомнить высказывание Ханны Арендт о дырявой памяти Эйхмана.

Вернуться

143

На русском языке: Гитлер А. Моя борьба. – М., 1992.

Вернуться

144

Ланг Йохен фон. Протоколы Эйхмана. Записи допросов в Израиле. – М., 2002. – С. 39.

Вернуться

145

«Протоколы сионских мудрецов» – литературная подделка конца XIX в., созданная по заданию тайной полиции России с целью «доказать» существование еврейского заговора для достижения мирового господства. (Еврейская электронная энциклопедия)

Вернуться

146

Герберт Хаген, штурмбаннфюрер СС, был затем назначен командующим полиции безопасности в Париже во время Второй мировой войны. После 1945 г. заочно приговорён во Франции к смертной казни. В Кёльне в 1980 году приговорён к 12 годам тюремного заключения за участие в депортации евреев во Франции.

Вернуться

147

Stangneth B. Eichmann before Jerusalem. The Unexamined Life of Mass Murder. – NY, 2014. – Р. 9.

Вернуться

148

Segev T. Simon Wiesenthal: The Life and Legends. – NY, 2010. – Р. 12.

Вернуться

149

Так называют совещание, состоявшееся 20 января 1942 г. в берлинском пригороде Ванзее, на котором рассматривался вопрос распределения функций между различными ведомствами немецкого аппарата по истреблению евреев Европы.

Вернуться

150

https://www.netzulim.org/R/OrgR/Articles/Stories/Lindenshtraus.html.

Вернуться

151

Eichmann A. My Role in the Final Solution. The Eichmann Tapes. – London, 2018. – Р. 53.

Вернуться

152

Reinolds Q., Katz E., Aldouby Z. Minister of Death. The Adolf Eichmann story. – NY, 1960. – Р. 88–89.

Вернуться

153

План (возникший после поражения Франции) депортации европейских евреев на остров Мадагаскар, бывшую колонию поверженной Франции. К этому плану на заключительной стадии подключился Эйхман. В силу обстоятельств, связанных с невозможностью использования военно-морских сил для транспортировки евреев, этот план был отменён. Кроме того, изменилась и концепция «окончательного решения еврейского вопроса».

Вернуться

154

Bloodhound – бладхаунд, порода гончих собак, идущих по кровавому следу.

Вернуться

155

Cesarani D. Eichmann: His Life and Crimes. – London, 2005. – Р. 188.

Вернуться

156

Ланг Йохен фон. Протоколы Эйхмана. Записи допросов в Израиле. – М., 2002. – С. 145.

Вернуться

157

Эйхман проводил последний допрос покушавшегося на фон Рата.

Вернуться

158

Ланг Йохен фон. Протоколы Эйхмана. Записи допросов в Израиле. – М., 2002. – С. 56.

Вернуться

159

Mann M. The Dark Side of Democracy. – NY, 2005. – Р. 209.

Вернуться

160

Eichmann A. My Role in the Final Solution. The Eichmann Tapes. – London, 2018. – Р. 397.

Вернуться

161

Дахау [Dachau] и Меркельгрюн [Merkelgrün] – концентрационные лагеря.

Вернуться

162

И всё же среди них же именно Великобритания, запретив эмиграцию евреев в Палестину, отдала их в руки Гитлера, по существу, став соучастницей геноцида.

Вернуться

163

«Институт наследственности» Страсбургского университета запросил 115 скелетов для исследования. Эйхман организовал отбор этих евреев антропологом и отравление их газом. – См.: Lipstadt D. The Eichmann Trial. – NY, 2011. – Р. 107.

Вернуться

164

Mann M. The Dark Side of Democracy. – NY, 2005. – Р. 192

Вернуться

165

Президент Всемирной сионистской организации, первый президент государства Израиль.

Вернуться

166

Опубликовано в «Times» 6 сентября 1939 г.

Вернуться

167

Kaufman T. Germany Must Perish. – Newark, 1941.

Вернуться

168

Reinolds Q., Katz E., Aldouby Z. Minister of Death. The Adolf Eichmann story. – NY, 1960. – Р. 123–124.

Вернуться

169

Ланг Йохен фон. Протоколы Эйхмана. Записи допросов в Израиле. – М., 2002.

Вернуться

170

Ланг Йохен фон. Протоколы Эйхмана. Записи допросов в Израиле. – М., 2002. С. 60–61.

Вернуться

171

Там же. С. 110.

Вернуться

172

Reinolds Q., Katz E. & Aldouby Z. Minister of Death. The Adolf Eichmann story. – NY, 1960. – Р. 125.

Вернуться

173

Самый крупный погром евреев произошёл в июле 1946 г. в городе Кельце

Вернуться

174

Reinolds Q., Katz E., Aldouby Z. Minister of Death. The Adolf Eichmann story. – NY, 1960. – Р. 140.

Вернуться

175

Op. cit. P. 145–147.

Вернуться

176

Op. cit. Р. 152.

Вернуться

177

Op. cit. Р. 152–156.

Вернуться

178

Вероятно, свидетель ошибся со временем – прошли, скорее всего, месяцы или недели, поскольку вторая встреча состоялась в том же 1943 г.

Вернуться

179

Этот план фамильярно называли «план Эйхмана».

Вернуться

180

Рауль Валленберг [Raoul Gustav Wallenberg] – шведский дипломат, Праведник народов мира, спасавший евреев в Будапеште. После освобождения Венгрии от немцев был арестован освободителями и сгинул в советских застенках.

Вернуться