Александра Власова
Живая вода

Серия

«РАКЕТНОЕ ЛЕТО»

Премия им. Рэя Дугласа Брэдбери

© Александра Власова, 2023

© Интернациональный Союз писателей, 2023

Об авторе

Я – Власова Александра, мне 23 года. Я филолог, блогер, писатель. Проживаю в Нижнем Новгороде.

Училась в школе № 127 Нижнего Новгорода. Окончила Школу искусств имени Хачатуряна по двум отделениям: фортепианному и художественному, с двумя красными дипломами. Призер многочисленных городских, общероссийских и международных конкурсов по фортепиано и живописи.

Печататься начала с 2014 года.

Этот год принес первые литературные награды: диплом финалиста литконкурса в номинации «Отражение», диплом победителя литературного конкурса «И творчество рождается во мне» в номинации «Ключи фантазии» и публикацию в коллективном сборнике участников. Опубликованы рассказы «Мур-мяуские истории», «Лисяндия, страна счастливых лис».

Публиковалась в журналах «Костер», «Вы и ваш ребенок», «Юный натуралист», «Маруся», «Литера Нова», «Светлояр русской словесности», «Новая газета в Нижнем Новгороде» (под руководством Прилепина), в сборниках «И творчество рождается во мне», «Земляки», «Нижний Новгород».

Окончила филфак ННГУ им. Лобачевского (кафедра русской литературы). С 2019 года начала сотрудничать с ЮНИЛАЙН, на постоянной основе публикуюсь в журналах «Тысяча советов кулинару», «Девчата». В 2019 году начала вести Дзен-канал «Сашины сказки», аудитория которого временами достигает 300 тысяч человек, и группу во «ВКонтакте» «Сашины сказки».

В 2019 году была написана первая книга «Былицы от Жар-Птицы», в 2021-м она вышла в издательстве «Кварц» тиражом 1500 экземпляров, который к настоящему моменту раскуплен, но так как издательство признало проект успешным, она переиздана. В 2022 году выпущен пробный тираж книги «Живая вода» самиздатом. Он был раскуплен за несколько месяцев.

В 2022 году написана серия рассказов про ведьму Алику (которая на самом деле психолог под прикрытием). Рассказы набирали более ста тысяч прочтений на Дзен-канале безо всякой рекламы.

В мае 2022 года был создан проект во «ВКонтакте» «Сказки ведьмы Алики». Это командная работа, в которой кроме автора принимают участие иллюстратор, корректор, редактор и таргетолог. Каждый рассказ представляет собой «магическую» консультацию, но неизменно оказывается, что жизнь человека идет не так, как ему хочется, не из-за страшных порч или проклятий, а из-за собственных ошибок или неправильных установок.

Про ведьму Алику пишется роман, он будет официально выпущен через издательство этим летом.

В 2022 году начала сотрудничать с Интернациональным Союзом писателей. Стала лауреатом второй степени в международном фестивале «Золотое перо Москвы» в номинации «Фантастика и фэнтези».

Предисловие

Слова чистого глоток

Говоря по чести, в последнее время нечасто, если не сказать весьма редко, при знакомстве с рукописью возникает ощущение радостного праздника. Счастливого, как в детстве, удивления от встречи с чем-то необыкновенным и даже чудесным. Именно такое чувство возникло у меня едва ли не сразу по прочтении двух-трёх предложений первого же рассказа молодого нижегородского писателя Александры Власовой. И особенно радостно, что светлое состояние это продлилось до последней страницы предлагаемой читателю книги!

В чём причина? Казалось бы, совершенно бесхитростные сюжеты. Вот, например, девочка, впервые увидев море и сразу восприняв его как нечто Одушевлённое, нечто Живое и Разумное, записалась к нему в друзья, а затем ежегодно – в течение одиннадцати лет! – стала приезжать к нему на свидание, делиться девичьими секретами. Ну и что? Каких фантазий в детстве не бывает? Да только дело не в фантазиях. Девочка выросла, как водится, влюбилась и… В присутствии жениха Море стало просто морем. Обыкновенным водоёмом, с которым и здороваться-то не обязательно. А дальше всё как в жизни – с женихом разбежались. А море?.. «Боюсь одного. Приеду – скажу: «Привет. Люблю. Скучала». А оно не ответит…»

Ну, так и про что это?

Как и в рассказе «Пианист», где удивительным образом возникает духовное родство между Музыкантом и старым, видавшим виды Инструментом, и даже в «Чёрном драконе», где некрасивая, уже ни на что не надеющаяся Дева, стоя над обрывом, мечтавшая быть похищенной Драконом и поначалу отвергнутая им, в конце счастливой, украшенной любовью жизни всё-таки садится на его спину, «и они умчались туда, где стоит величественный готический замок, пронзающий небо шпилями…». О чём всё это?

О жизни, о жизни – о чем же другом? —
Поет до упаду поэт.

Почти полвека назад написала Юнна Мориц. Вот и Александра, несмотря на кажущуюся фантазийность, придуманность её рассказов, пишет о Жизни. Но весь фокус в том, что видит она её в том ракурсе, с той чувственно-трепетной точки зрения, которую иначе как цитатой из её же рассказа «Божья искра» не объяснить: «…я вообще была натурой на редкость впечатлительной – в детстве плакала на мультике «Ну, погоди!», потому что было жалко волка, которого всегда бьют. Выросла – оказалось, это такой юмор.»

Что же касается языка, с помощью которого автор доносит до нас это жизненное видение, то, на мой взгляд, изящество его звукописи сложилось благодаря блестяще оконченным в детские годы фортепианному и художественному отделениям Школы искусств имени Хачатуряна. Оттуда – гармония и лаконизм, богатство обертонов и полутеней, бликов и отзвуков.

Белла Ахмадулина как-то сказала о поэзии Андрея Вознесенского: «Слова чистого глоток». С удовольствием готов переадресовать эти слова прозе Александры Власовой.

Думаю, познакомившись с этой книгой, читатель меня поддержит.

Михаил Лесин,

член Союза журналистов России,

Союза писателей Москвы.

Мое море

2008

Мне девять. Я увидела его впервые в жизни, оно меня тоже. Сказала: «Привет». Оно потянулось и игриво лизнуло мой палец. Это тоже было «привет».

Все говорили, что я превосходная пловчиха. Но я никогда не плавала, лишь гладила огромного ласкового зверя, он нес меня туда, куда мне хотелось. В тот год море украло у меня резинку для волос. Это чтобы мы с мамой вернулись вновь.

2009

Буйки для слабаков. И для того, чтобы на них качаться. Заплывали в грот. Как-то ночью море разоткровенничалось и показало нам планктон. Плавали на Адалары. Туристы не верили, что мы доплыли сами, сказали, что это невозможно. Все гадали, где припрятан катамаран.

2010

– Море-море, а сделай штормик! – попросила я.

Море лениво шлепнуло меня в ухо: «На тебе штормик, держи!»

– Это не штормик!

Море сделало вид, что не расслышало, но на всякий случай тихонько огрело волной по голове.

– Это все, на что ты способно? А я-то думала!

Море недовольно забурчало.

– А мне рассказывали, что ты – великая стихия! – продолжала дразниться я.

А волны становились все сильнее, сильнее…

В тот год на побережье Крыма я впервые вызывала шторма. Впервые побывала на верхушке. Волны.

2011

Каждый день просыпалась в морских поцелуях. Кожа ободрана о камни, как будто бы меня избивают. Но это неважно. Все неважно. Важно оказаться на самой вершине, оседлать огромного нежного зверя. Качнуться и посмотреть на небо. Что может быть прекраснее?

2012

Спасались от спасателей. Ну сколько можно с криками «Ребенок в шторме!» вытаскивать меня из воды? Нам же с мамой их потом самих спасать. Нам-то волны не причиняют вреда, а вот им…

2013

Оплывали Аю-Даг. По пути подверглись нападению диких медуз (их принесло очередным штормом). С криками «Акулы, акулы!» спасались от дельфинов. (Кто же знал, что они такие огромные, толстые и черные?) Море меня любит. Море выполняет любой каприз, я плачу ему взаимностью. Помню, все девочки в детстве мечтали о крыльях, а я – о хвосте, хотела стать русалкой. Может, это не случайно?

2014

Странное происшествие: невиданный ранее на этом берегу шторм. Снесло все: видеокамеры, фотоаппараты, шезлонги с берега и мой запасной купальник, что был оставлен на волнорезе в день отъезда. Выяснили, где волны выше. Вопреки законам физики, там, где плаваем мы с мамой. Смеялась как сумасшедшая, взмывая высоко-высоко. Старалась запомнить каждый миг, увезти его с собой в сухопутную, безмерную жизнь. Однажды я куплю домик тут, однажды я буду с морем каждый день. Мечты, мечты…

2015

– Море-море, тебе изменяют! Саша целовалась с мальчиком, я сама видела! – в шутку донесла на меня мама.

Море обиделось. Два дня не откликалось. На четвертый день простило, заиграло со мной вновь. Устроили примирительный шторм. Но его воды обидчиво похолодели. Или показалось?

2016

Спасатели стали хитроумнее. На этот раз, чтобы спасти нас с мамой, они преследовали нас на катере. Вплавь бы нас не настигли. (Сложно угнаться за теми, с кем дружит море.) Пришлось сдаться. Сделали выговор. Предупредили: еще раз мы попадемся – нас занесут в тетрадку как «плохих» туристов. Мне все равно. Мое море меня любит, я чувствую это! Почему же его воды продолжают становиться холоднее?

2017

Вода ледяная из-за дурной погоды (местные говорят, прошла «низовка»). Стала разговаривать с морем реже, осторожнее и не вслух.

– Мы просто шутили. Шторма – всего лишь совпадение, – все твержу маме и себе.

Действительно. Это все объясняется совпадением и моей детской фантазией. А как же иначе?

2018

Мне девятнадцать. Собралась замуж. Приезжала на море с женихом. Это был наш медовый месяц (мы решили провести его перед свадьбой). Море обрадовалось мне. А я с ним не поздоровалась. Стала серьезной. Почти взрослой. Почти женой. Я больше не разговаривала с волнами, я разговаривала с женихом (преимущественно мы ругались). Море загрустило и замолкло. Шторма не было ни разу. В тот год, впервые за десять лет, море у меня ничего не украло.

2019

С женихом разбежались сразу, как вернулись домой (и слава богу). Снова собираюсь на море. Боюсь одного. Приеду – скажу: «Привет. Люблю. Скучала».

А оно не ответит…

Пианист

– …Только рояль там плохонький. Совсем. Давно пора его выкинуть, да денег на новый нет. – Вахтерша замялась. – Сами понимаете.

Пианист поднялся на сцену.

«Ну-с, сейчас посмотрим… Напрочь разбитый. Руки скользят. Черт побери, в чем дело? Клавиши. Просто вдавлены, отполированы множеством пальцев. Что? Студенты отрабатывают технику на концертном рояле? Сколько ему уже лет? Почему нет ремонта? Конечно, завтра его подтянут, но все не то».

Пианист коснулся клавиатуры. Рояль насупился. Настоящего звука извлечь не дал, жадно зажал звук внутри. Пианист погрузился в него сильнее, утопил в нем пальцы. Тот зло громыхнул в ответ.

«Ну и как, справишься со мной? Попробуй озвучить зал, чтобы у всех не отвалились уши от грохота!» – гаркнул инструмент.

В первой октаве заедает фа диез. Во второй – до фальшивит и подозрительно напоминает кошачье повизгивание. И даже светлый этюд Шопена звучит как разваливающийся похоронный марш.

Это рояль нарочно. Боится. Не дает погрузиться. Защищается.

«Знаешь, мне тоже больно, – вдруг зачем-то признался Пианист на одной из трелей. – Я же не отыгрываюсь, уродуя Шопена!»

Рояль услышал. Тоже хотел что-то сказать, но…

– Репетиция окончена. Ждем вас завтра в полтретьего, – скучным голосом прервала их вахтерша.

– Но я даже не успел! Я же только начал…

– Быстрее нужно было. Мы и так дали вам лишние четыре минуты. За счет времени других участников, – сварливо пробубнила она.

Пианист уступил место вошедшей девушке с золотыми веснушками. Она не стала церемониться с инструментом. По ушам ударил грохот Листа. Исполнительница упивалась тем, что может так быстро и громко. И еще быстрее и громче. И еще. Она колошматила по роялю, как будто хотела выбить клавиши с корнем.

«Клавиатуру не сломай, девочка», – горько усмехнулся Пианист и вышел из зала.

* * *

На концерте рояль узнал руки Пианиста. И рассказал о том, что когда-то все было иначе. Когда-то на нем играли лишь на концертах. Играть на нем было честью для ученика.

«Какой бархатный звук. Это не рояль, это продолжение рук! Он как будто бы слышит, что я от него хочу! Где вы добыли такое чудо?» – восхищались лучшие пианисты. Однажды он даже стоял рядом со «Стейнвеем». Правда, на нем «Стейнвею» аккомпанировали, но все равно. Какая честь, какая честь! Он плакал о настоящем. Он радовался солнечным звукам, вспоминая прошлое.

Пианист тоже многое рассказал роялю. О жене, которую никогда не увидит. О доченьке, похожей на светлого зайчонка. О человеческой любви.

Их души сливались в звучании Шопена, трепетали в его пассажах. Зрители не знали ни того, о чем пел рояль, ни того, о чем рассказывал Пианист. Но почему-то у многих в те минуты защемило внутри.

Аплодировали стоя. Дальше концерт не заладился. Играли отлично, с превосходной техникой, но так, что могли бы и не играть. Пианист ушел сразу после выступления. Не дожидался награждения, это было уже не важно.

Рояль остался. И с тех пор каждый день, умирая под ударами исполнителей, вспоминал своего Пианиста.

Портрет

Кисточка погружается в масло. И начинается магия. Штрих за штрихом оживает небо. Багровый, закатный перетекает в бархатисто-фиолетовый, ночной. Беру маленькую кисточку, присыпаю небеса нежными, чуть золотистыми звездами. Они танцуют, смешавшись с дождем и снежинками (снежинки для кого-то тоже звезды).

Пишу мост между двумя частями города. Между двумя частями жизни.

Пишу себя. Я в черном пальто, взлохмаченные волосы непокорно лезут из-под шапки. Даже немного похожа.

Пишу его. Кисточка испуганно замирает. И как-то сама передвигается чуть выше, на небо. Нужно подправить одну звездочку. Смазалась. Ой-ой, размазалась еще сильнее. Ух ты, красиво! Почему бы не сделать звездопад?

* * *

Вода под мостом должна быть темнее неба. Потратила три часа на воду. Устала. Сил нет. Начну писать его лицо сейчас – получится плохо. Не хочу все испортить. Откладываю работу.

* * *

Пишу его. Пишу его. Пишу его. Но кисть снова где-то вдалеке. Упоенно выводит лимонный свет фонарей. Блик от фар проезжающей мимо машины.

* * *

Все пространство заполнено, кроме… Не на что больше переключиться. Третий раз переписываю небо. Я допишу тебя. Завтра, мой милый, завтра, когда обида отпустит. Завтра, обещаю.

* * *

Карандашный контур лица почти стерся. Рядом со мной – белый призрак. Может, если закончу портрет сегодня, мне еще удастся что-то сохранить? Может, все, что происходит в последнее время, забудется, покроется новым слоем краски, как я покрываю ляпы светом от фонарей?

* * *

Портрет больше не нужен. Картина стоит в углу, на который я стараюсь лишний раз не смотреть. Фонари сияют в стену.

* * *

Шесть месяцев не притрагивалась к краскам.

Вновь непреодолимо тянет к маслу. Хочется начать новое полотно. Что-то внутри болезненно екает. «А ты уверена, что на этот раз сможешь довести работу до конца?» – ехидно шепчет внутренний голос.

Нервно щекочет в груди. Плохой из меня портретист. Напишу лучше фантастический пейзаж или дракона, красивого, сильного, несуществующего.

Я пугливо отвожу взгляд от картины. С несвершившимся поцелуем.

Кицунэ

– Хотел бы я хоть раз в жизни увидеть кицунэ, – мечтательно протянул профессор, глядя на ночной город.

– Кицунэ? – Жена была тут как тут. С двумя бокалами его любимого шампанского в руках. – Знаешь, твой семинар по японской мифологии прошел потрясающе, но не стоит сходить с ума! Сейчас двадцать первый век. Ты уже не маленький. Никаких волшебных лис не существует!

Профессор отхлебнул розового шампанского, отдаваясь легкому дурману. После семинара мысли то и дело возвращались в детство.

Когда родители хотели провести пару вечеров вдвоем, его отправляли к бабушке. У бабушки нельзя было бегать («Расшибешься же насмерть!»), прыгать (по той же причине), рисовать («О боже! Да ты все стены обляпаешь!») и даже строить дом из подушек (подушки – не игрушки). Зато можно читать и быть хорошим мальчиком (что для бабушки – синонимы). В семь лет он еще не был профессором, поэтому читать не особо любил. Но ту книгу почему-то прочел. Она валялась в коробке среди кукол и машинок, и лиса с обложки смотрела слишком грустно.

В ней говорилось, что та лиса влюбилась в юношу и, чтобы быть вместе, притворилась девушкой, пряча хвост под плотной юбкой. Она старалась делать каждый его день счастливее предыдущего, не было ни у кого во всем свете жены, столь преданной и заботливой. А дальше – все как обычно. Этим юношам в сказках, хлебом не корми, дай что-нибудь испортить! Он как-то ночью тянул-тянул одеяло на себя и перетянул, молодец какой. А под одеялом-то хвост. Он в крик, как девка. Лисица от ужаса, естественно, сбежала, лишь шерсть на подушке оставила. И больше никто ее не видел.

И что-то в этой истории его зацепило. Иногда профессор находил на подушке рыжую шерсть. Конечно, это кошка линяла, но ему нравилось думать, что это кицунэ забегала на часок, присматривалась.

«Наверное, тогда я и стал интересоваться мифами», – думал он, глядя, как огни светофора отражаются в лужах. Жена, чувствуя, что становится холодно, укрыла его ноги пледом, сама прижалась поплотнее, дразня еле слышным запахом корицы. Эти вечера на крыше придумала она. Как и пикники в лесу, и пленэр по субботам.

– Да ну этих кицунэ! – вдруг вырвалось у профессора. – Ты у меня самая лучшая женщина!

Он слишком увлеченно смотрел на дорогу, на звезды, на весь мир… чтобы заметить, как под ее юбкой прячется маленький лисий хвостик.

Два музыканта

Когда в метро слишком людно, сложно узнать друг друга. Но не слишком гитарно. Поэтому гитары друг друга сразу опознали и поздоровались, звонко поцеловавшись грифами.

– Куда прешь, баран?! – раздраженно завизжал кто-то. – Не видишь, я на концерт опаздываю! Хватит размахивать своим драным чехлом и… – Ругательство, уже вырывавшееся наружу, вдруг застыло, запнувшись о юношеский пушок. Из-за чехла выглядывало слишком знакомое лицо. Лицо человека, которому он был обязан всем. Лицо Учителя.

– Владимир Александрович? – смущенно пролепетал молодой гитарист. – Вы это… извините, я не специально! – Парень вмиг покраснел как пион и спрятался за гитару.

– Лёха? Да не прячься ты! Со всеми бывает, – добродушно улыбнулся Владимир Александрович.

«А он все такой же, как прежде, – с теплом подумал Лёха. – Как будто эликсир молодости выпил! Совсем не стареет!» После неуклюжих объятий Лёха наконец услышал долгожданный вопрос. Ох, как он на него любил отвечать в последнее время!

– Ну, рассказывай, Лёха, как ты? Поигрываешь хоть?

– Не то слово! Я старался во всем быть как вы, занимался по шесть часов в день. Иногда мне хотелось расколошматить гитару о стену. Но вы можете мной гордиться! Сегодня меня пригласили играть в «Золотую гитару», – затараторил он, задыхаясь от волнения.

– В «Золотую гитару»? Дело хорошее. – Кончики усов Учителя чуть приподнялись кверху. – Молодец! А я вот тоже на концерт.

Лёха гордо приосанился, но вдруг заметил, что Учитель сжимает под мышкой раскладной стульчик. «Что это за концерты такие, где заставляют музыкантов с собой мебель таскать? Безобразие!»

Вышли на одной станции. Улица встретила ласкающим теплом. Владимир Александрович сделал несколько шагов от метро. И разложил стульчик.

– Как? Вы будете играть на улице? Прямо здесь?! Вы?! – Лёха возмущенно взмахнул руками, как курица-наседка.

– Ну да, – улыбнулся Учитель.

– В «Золотой гитаре» сегодня концерт. Вас что, не позвали?

– Позвали, – равнодушно пожал плечами Владимир Александрович. – Не пошел.

Под поток бесконечных и бессмысленных вопросов Лёхи («Как не пошли? Зачем не пошли?») достал гитару. Легонько провел по струнам. Гитара затрепетала, как девица под рукой любимого, и… запела. Берегитесь того, кто свободен, влюблен в гитару и жизнь! Он способен сотворить звук, от которого у каждого – мурашки. А на лице вместо привычной утренней усталости вдруг пробуждается что-то оставленное там, где еще не боялся чувствовать. Быстрее заткните уши, если хотите, чтобы все осталось прежним!

Подошла девчушка. Положила первую денежку, тихо прошептала: «Спасибо!» Бабуля, кряхтя, дала полтинник. Попытался не взять, но она улыбнулась: «Милок, играй, играй, я хоть живой себя почувствую!» Подбежали школьники, гремя мелочью. Хотели купить шаурму, но тут услышали…

– Ну вы это, держитесь! – смущенно пробормотал Лёха. – Я там за вас слово замолвлю!

Владимир Александрович кивнул. Спор не стоил того, чтобы прерывать мелодию.

– Совсем они там, в своей «Золотой гитаре», чокнулись! Такого музыканта не позвать! – зло бормотал Лёха. – И теперь он как последний попрошайка! Не дело, не дело! – Самому себе не признаваясь в затаенной гордыне. Выходит, он, как ни крути, превзошел своего Учителя. Стал выше, значимее, раз позвали его!

Лёха шел своей дорогой. Шел веселить элиту в элитный клуб.

А Учитель продолжал играть. Для каждого. Для себя. Для Бога.

Король

Король снова закашлялся. Колющая боль в груди не отступала, но он все же улыбался измученной, слабой улыбкой. Сегодня праздник, о котором он мечтал много ночей. Деревья расстилали перед своим владыкой остатки листвы золотым ковром, олени склоняли рога, зайцы и белки тянули ему лучшие лакомства, жаворонки запели славу (правда, король с тревогой замечал, что их с каждым днем становится меньше и меньше. Чувствуя слабость правителя, подданные-птицы покидали его земли).

Понравится ли здесь его возлюбленной? Она с трудом переносила живность. Она так и не влюбилась в терпкий запах трав и деревьев.

Король с беспокойством взглянул на небо. Священник-Луна уже вышел. «Что, если она не придет? Зачем ей нужен такой больной, угасающий?»

К его облегчению, вдалеке показался сияющий силуэт. В мантии, сплетенной из замороженных небесных жемчужин, она была еще прекраснее, чем в их последнюю встречу. Не было видно конца ледяному шлейфу. У владыки болезненно защекотало в груди. Король жадно припал к ее холодной руке, невеста лишь чуть улыбнулась, игнорируя недовольное перешептывание рябины с ясенем. Деревья не могли не заметить за изящными чертами высокомерие, властность.

– Согласны ли вы взять… – полилась с небес лунная музыка.

Кашель заглушил последние слова клятвы. Глаза нареченной холодно сверкнули.

– Согласны, – хором ответили жених с невестой.

– Тогда скрепите вашу клятву поцелуем.

Губы короля обожгло морозом.

– З… зи… – начал шептать он имя любимой, но встретил лишь насмешливый взгляд.

Холод вытесняет тепло. Холод повсюду. Холод…

Король пошатнулся.

На деву было страшно смотреть. Казалось, она только и ждала момента, когда он упадет на мгновенно подстеленное лесное покрывало. Бесцеремонно дернула мужа за руку. Король не двигался.

– Ваш король мертв! Теперь я ваша королева! Слышите?! Я?! – вьюгой завыла вдова, и сама Ночь вторила ее страшной песне.

Птицы взвились в воздух. Белки, кролики разбежались по норам, олени ринулись в чащу. Лишь немногие остались: вороны да волки. И те с опаской поглядывали на новую хозяйку.

– Ну, ничего, – зло зашелестел старый клен, – придет время – и ты на исходе своих дней, уже старухой, влюбишься. В зеленоглазого мальчишку в венке подснежников. И он займет твое место, ведьма! Так было и будет вновь. Я живу много циклов, мне ли не знать…

– Не смей! – взвизгнула королева морозным ветром. – Я отучу деревья перечить!

Ветер вырвал последний кленовый лист и угодливо бросил его к ногам госпожи. Зима победно улыбнулась, оглядывая свои владения. Лишь одно ей не давало покоя в час торжества. Образ юноши. В венке из первых подснежников.

Такие разные птицы, или Сказка о звездах

– Доброй ночи, доченька, – ласково прошептала мама и уже хотела потушить ночник, но дочка вздрогнула:

– Никакая ночь не добрая. Ночью страшно!

– Отчего же тебе страшно?

Девочка съежилась, кутаясь в одеяльце.

– Мне все снится, – неохотно призналась она, не выдержав пытливого взгляда, – что над окном кружит птица. Страшная, темная. Может, душу хочет украсть? Бабка Прокофья сказала – точно хочет. Черная птица – к беде. Бабка Прокофья сказала: «Черная птица – к горю!»

– Больше слушай бабку Прокофью. Она тебе еще не то расскажет. Раз черная, значит, к горю? – Мама покачала головой. Дочка все вздрагивала, со страхом поглядывая в окно.

Тогда мама принесла топленого молока со вкусом теплых снов и любви, села рядом с малышкой и начала свою сказку.

* * *

Каждый из нас немного влюблен в небо. Хочет он этого или нет. Кто не любовался закатом, кто не пытался уловить запах луны, услышать тихое пение звезд? Ее любимый сходил по небу с ума.

– Улетим к звездам, – мечтал он, зарываясь носом в ее волосы. Волосы пахли вкусно – полынью и донником. – Ты одна меня понимаешь. Улетим?

Ее сердце стучало миллионами «да». «Но как же мама, бабушка и братик? – думала девушка. – Как они будут одни на земле, без меня?» Но потом решила: «Я смогу навещать их. Может быть, даже приручу маленькую симпатичную звездочку и принесу домой. – От этих мыслей что-то внутри улыбнулось. – То-то братик обрадуется…»

– Улетим, – кивнула она и тут же получила его поцелуй. И ей стало совсем все равно, куда идти, хоть на небо, хоть под воду. Лишь бы он дышал рядом, лишь бы он держал ее за руку, лишь бы целовал ее губы. – Улетим.

Вместе пошли к колдуну. Плата одна на двоих. Тот долго хмурился:

– Глупые, глупые людишки. Будут вам крылья. Из наилучшего бархата ночи. Но только птицы могут долететь до неба. Сможете ли вы стать птицами?

Дикая боль пронзила лопатки. Такая, что она закричала и потеряла сознание. Когда очнулась, не помнила ни семьи, ни друзей. Это знание не помещалось в крохотную птичью головку. Так что она была просто рада, потому что могла лететь рядом с тем, кого любит. Вместе с ним взмахивать крыльями. Счастье – видеть, как он мчится над облаками. Счастье – слышать, как он кричит, не в силах сдержать восторг!

Но небо не терпит соперниц. Он летел, упиваясь красотой звездопадов. Он слушал лунный призыв и почти не слышал ее влюбленного щебетания. Он летел все быстрей к звездам, игриво подмигивающим впереди, к кометам – огромным птицам, что носились по небу, размахивая великолепными огненными хвостами. Он уже не помнил, что когда-то летел не один. Не помнил, как пахнут ее волосы. Разве сравнятся с небесным земные донник и полынь?

Она отставала. Что-то не птичье тяжелило ее грудь. «Как же там мама? А братик? А бабушка?» – все думалось ей. И хотя она точно не могла сказать, кто это такие, от слов «мама», «бабушка» и «братик» становилось очень горько. Не птичьи имена, не птичьи лица, не птичьи мысли давили на крылья.

– Самозванка! Смотрите, смотрите! У нее человеческие глаза, – вдруг заверещала самая первая звезда, к которой она посмела приблизиться. – Не птичьи, не птичьи!

– Смотрите, смотрите, у нее человеческие губы! – подхватили кометы, преграждая путь злобным огненным войском. – Не птичий клюв, не птичий!

– Смотрите, смотрите, у нее человеческое сердце! – в ужасе завыла луна и содрогнулось небо. – Не птичье, не птичье!

Падать было не больно. Больно было то, что он обернулся, посмотрел на нее и закричал вместе с остальными: «И правда, все не птичье! Не птичье, не птичье!» Они кричали что-то еще, она уже не могла разобрать. Неслось лишь уханье, щебет и гогот.

* * *

– И как же? Она разбилась? – спросила малышка. Она так перепугалась, что даже немного расплескала молоко.

– Нет, конечно, – грустно улыбнулась мама. – В сказках так не бывает. Ее спас огромный лебедь, что вспомнил, как раньше был человеком. «Больше к Небу не летай, – велел он на каком-то надломленном человеческом. – Меня из-за тебя теперь к звездам не допустят. Я только все забыл, а тут ты…»

– А почему тогда она все кружит над нашим домом? – В голосе девочки больше не было страха. Птицу она совсем не боялась и даже хотела обнять.

– Потому что она все-таки осталась крылатой. Крылья появляются по ночам. И она по-прежнему кружит вокруг звезды, оберегая и защищая ее. Только ее звездочка родилась немного позже. Она настоящая, теплая, живая. И самая-самая любимая, – прошептала мама, зарываясь в ее волосы. Черные, как бархат ночи. Пахнущие то ли луной, то ли полынью.

Но малышка ее уже не слышала. Она сладко спала. Сказка развеется вместе с утренним туманом. Мама вернется с рассветом. Осторожно поцелует дочку в щеку, устало улыбнется и стряхнет со своего рукава остатки полуночных перьев.

Алая роза

В одной далекой-далекой стране, той, что на берегу изумрудно-чистого моря, жила колдунья. У нее было все: природный дар, знания, за которые многие колдуны и волшебники, не раздумывая, продали бы души, замок, заполненный самыми дорогими вещами на всем побережье. Но она так давно не покидала стены своей обители, так давно не общалась с людьми, что роскошь ее убранства уже несколько лет как переходила в вульгарность, а претензия на шик – в крикливость. Были у нее даже преданные поклонники, влюблявшиеся в ее портреты, нарисованные художниками, которых старая колдунья подкупала. Им казалось, что за стенами замка живет прекрасная черноокая волшебница, мудрая и нежная.

Так оно и было когда-то. Но время не щадит никого. Ее когда-то нежная кожа покрылась морщинами, волосы поседели, а сердце очерствело. В последние годы старуха была настолько капризной и злой, что не подпускала к себе никого, кроме одной служанки, Джорджианы.

Капризы своей госпожи Джорджиана сносила с покорной улыбкой, в ответ на ее придирки просила прощения, а незаслуженные обиды проглатывала, будто горькую таблетку.

Возможно, ее останавливала от своевременного бегства бедность, в которой девушка влачила существование. А может, на дне ее сердца еще жила жалость к одинокой старухе. Но чем покладистее становилась Джорджиана, чем ниже она опускала голову перед колдуньей, тем безжалостнее становились упреки озлобившейся госпожи. Не могла она простить Джорджиане ни идеально заправленные постели, ни вкусно приготовленный завтрак, а уж тем более что ее кожа была ровной, будто гладь молока в стакане, а волосы – яркими, словно огонь в камине.

Молодость – вот за что старуха ненавидела служанку больше всего. Когда один цветок зацветает, другой увядает. Это закон жизни, который колдунья не хотела принять.

– Собери мне букет прекрасных роз, – сказала ей старуха, – да смотри не вздумай заснуть.

Девушка вышла из покоев своей госпожи довольная. Задание казалось ей вовсе не сложным, а даже приятным. Нарвать букет цветов – что может быть проще? Джорджиана, привыкшая к черной работе, так обрадовалась, что не заметила коварной ухмылки своей хозяйки.

Девушка вышла в сад и, что-то напевая, начала собирать розы. Выбирала самые красивые – едва распустившиеся скромные бутоны, ибо те, которых коснулись следы увядания, не устроили бы ее госпожу. Она брала лишь те, что находятся на пике своего расцвета.

То ли дала знать о себе усталость от ежедневной непосильной работы, то ли морок, пущенный колдуньей на собственный сад. Но Джорджиана зевнула, склонившись над очередным бутоном. «Я прилягу на одну минуточку… только на одну! Ни в коем случае не буду спать!» – пообещала она себе. Но только прилегла на мягкой траве и сомкнула глаза, как сон взял ее в свои объятия.

– Ага! Попалась! Лентяйка! Ты нарушила указ своей госпожи, – возликовала колдунья. И начала что-то нашептывать над мирно спящей служанкой.

* * *

«Я нарушила указ! Господи, что мне будет?! – подумала девушка, едва проснувшись. – Нужно поскорее собрать эти розы, чтобы отнести моей госпоже!» Но, к собственному ужасу, она не могла пошевелить ни рукой, ни ногой. А розы вокруг казались настолько огромными, просто исполинскими, что Джорджиана при всем желании не смогла бы их сорвать, а уж тем более – донести до дома.

То, что она сама стала розой, Джорджиана поняла лишь тогда, когда увидела злую ухмылку хозяйки, которая склонилась над ней.

– Поделом тебе! Нечего было дрыхнуть! Бездельница, – сказала колдунья, срывая алую розу.

Она принесла ее в ванную. Ощипывала лепесток за лепестком и кидала в мутную воду. Затем погрузила в нее свое огромное обрюзгшее тело. Она впитывала ее красоту, ее грацию, ее мысли и чувства, впитывая вместе с тем ее лучащуюся серебром душу.

Когда старуха выбралась оттуда, ее лицо сияло улыбкой Джорджианы. Ее седые волосы горели рыжим огнем Джорджианы. Ее мысли были мыслями Джорджианы. Ее скукожившаяся, будто иссохшее яблоко, душа была вытеснена более сильной душой – душой Джорджианы.

Слишком поздно старуха поняла, что старухи отныне нет. Это робкая Джорджиана вышла из ванны, тихо улыбнулась на скорчившуюся тень колдуньи на краю умывальни. Оглядела величественные покои.

«Надо, пожалуй, вытереть пыль, выкинуть половину вещей и устроить величественный прием», – подумала она, решив не сообщать никому, что у этого замка отныне новая хозяйка.

Ведь колдунью никто не видел много лет. А на портретах, которые она заказывала подкупленным художникам, на зрителей глядела великолепная молодая волшебница – с мудрыми нежными глазами, огненно-рыжими волосами, похожими на лесной пожар, чистой и ровной кожей, будто гладь молока в стакане…

«Замок большой, одной мне с ним не справиться, – подумала Джорджиана. – Нужно нанять служанку!» Но, взглянув на плавающие в ванне лепестки алой розы, решила: это не обязательно.

Анна и рождественский ангел

Снежинки кружились за окном, сияя, как маленькие звездочки. Анна вздохнула. Рождество встречать было негде и не с кем: единственный сын уехал вместе с невестой далеко-далеко, в блестящую Москву. С родителями? Так снова начнутся расспросы: «Не пора ли тебе, Анна, найти новую любовь? А может, есть кто-то, но ты от нас скрываешь? Так не таись, пожалуйста, ты – девочка взрослая, мы все поймем». С подругами? Та же история! Начнут вздыхать, давать непрошеные советы. И как им объяснить, что ей никто не нужен после ее Олега? Прошло уже пять лет, но до сих пор при упоминании его имени у нее стоит ком в горле. Когда Аня представляла, что кто-то другой займет его место, будет сидеть в его кресле, смотреть его телевизор, наденет его тапочки, возьмет его кружку, ее начинало трясти. Ей не хотелось ни свиданий, ни новой «притирки» к чужому, непонятному человеку. Анна вздохнула и включила телевизор. Какая-то певичка извивалась под музыку. Пела вроде по-русски, а так, что ни слова не разберешь. В Анины времена такого не было.

«Вот и вся жизнь пронеслась», – подумала женщина, зажигая праздничную свечу, и положила себе ложечку крабового салата. Зачем столько приготовила? Все равно к ней никто не придет. У нее была хорошая, насыщенная жизнь. Она работала учительницей литературы, старалась вести урок так, чтобы дети его любили. Иногда даже (Аня вспомнила это с улыбкой) исключала некоторые особо сложные произведения из программы и давала что-то попроще, потеплее, поближе ребятам. А как они обменивались с девочками книгами! Те приносили ей свои любимые, а Аня взамен – свои! Многие потом признавались, что только из-за нее и полюбили читать. Все выросли, стали чужими, непонятными ей блогерами. О старой учительнице вспоминали редко.

Она была мамой для Лёшеньки. Все для него, кровиночки, делала, и когда повзрослевший мужчина, в котором она с трудом узнавала своего мальчика, заявил, что ему нужно ехать в Москву – только там, мол, могут исполниться его мечты, – Аня не проронила ни слезинки, не сказала ни слова, только обняла его крепко-крепко и пожелала удачи. Слезы были потом, когда никто не видел. Она плакала не переставая два месяца. С работы шла – плакала, из магазина – плакала.

Один лишь муж Олежка остался с ней. Они были вместе со школы, она любила его до одури, ее бросало в дрожь от одного его взгляда. (Умеют ли сейчас так любить?) За годы их когда-то страстная любовь отполировалась до состояния нежной, всепонимающей дружбы. А потом и Олежки не стало… Аня мотнула головой, пытаясь вытряхнуть непрошеные воспоминания. Она помнила то утро до пугающих мелочей: ее Олежка встал, с удовольствием съел приготовленную Аней яичницу, выпил чаю, потянулся и умер. Анна кинулась к нему, не веря, что так может быть, – не в каком-то дурном фарсе, а в реальной жизни. Она не верила даже тогда, когда равнодушный врач вынес свое заключение.

За пять лет Анна высохла, приобрела несвойственную ей строгость. Закрылась. «Самое интересное – все, что я делала в жизни, я делала для других. Каждое мое действие было вызвано любовью – к ученикам, мужу, родителям, сыну… А сейчас я абсолютно одна, мне даже не с кем встретить Рождество… Что я сделала не так? Неужели моя жизнь уже прошла? Все было зря?»

Она не успела отругать себя за унылые мысли, как раздался звонок в дверь. На пороге стоял усталый мужчина. Почему-то с елкой, хотя Новый год уже давно закончился.

– Я слышал, вам не с кем справить Рождество, – сказал он, – мне тоже. Можно пройти? Мне передали, что здесь готовят отличный крабовый салат.

Аня хотела захлопнуть дверь перед незваным гостем. Вдруг он какой-нибудь домушник? Ударит ее по голове – и прощай, вся бытовая техника. Ее с пяти лет учили не доверять незваным гостям. Но вдруг, вопреки любой логике, очень обрадовалась, ее бледные щеки впервые за пять лет зарумянились, а из глаз исчезла печальная пелена.

Они смотрели телевизор, наряжали елку. Напряжение, возникшее вначале, исчезло. Аня смотрела на светлое мудрое лицо гостя, и ей уже казалось, что она знает его всю жизнь. Ели салат. Не утратила она еще своего кулинарного мастерства!

– Вы устали? – спросила хозяйка гостя.

– Да. Только со смены.

– Сегодня?! В Рождество?! – ахнула женщина.

– Ага. Сегодня в нашем отделении самый пик работы! Меня ведь тоже сегодня никуда не позвали, – вздохнул он. – Как желание исполнять, так сразу нужен! А салатами угостить, – мужчина вдруг смутился, – ну, вы это сами понимаете! Ноль приглашений!

Они просидели вместе почти до самого рассвета. Ничего лишнего – всего лишь смотрели на снег, звезды, на то, как во дворе веселятся подростки, и говорили. Она о семье, сыне, Олежке, о своих ученицах (как у кого сложилась жизнь, Аня знала – внимательно за каждой следила). Он о работе – босс в последнее время стал хмурым, задумчивым (дурной знак), клиенты, как ни стараешься им угодить, недовольные – сами заказывают не пойми что, а потом еще обижаются: это исполнил не так, то не так! Сами назагадывают желаний, а потом жалуются: «И за что все это на мою голову?»

Потом Анна заснула, и гость исчез, будто и не появлялся вовсе. Женщина так и не поняла, кто это был, – ни когда нашла на диване, где мужчина сидел, несколько белых перьев (мало ли!), ни когда соседские подростки, перебивая друг друга, размахивая руками, рассказывали о том, что там, на крыше, след от крыльев, такой не оставит человек – теть Ань, ну поверьте! Наверное, это был всего лишь какой-нибудь добрый мужчина из старых знакомых. Узнал, что Аня остается на Рождество совсем одна, и решил нанести ей визит.

Но с тех пор в ее одиноком доме стало немного светлее. А полоумная соседка Клара, которая видела то, что не видят другие, еще полгода твердила: это был рождественский ангел. Слышите, рождественский ангел!

Призрак

Сколько я знала Валентину Ефимовну, она была настоящей леди, какими их изображают в старинных фильмах и книгах: идеальная осанка, точеная фигура, мудрый и строгий взгляд, исключающий всякое панибратство по отношению к ней. И хотя она была уже в летах, ни у одного из ее знакомых не хватило бы духу даже мысленно назвать ее старой: она была из тех редких женщин, что носят свои годы как украшение, с достоинством и даже некоторой величавостью.

Каждое лето она предпочитала жить в домике в деревне, оставив мужа, детей и внуков в городе. Валентина Ефимовна посвящала им осень, зиму и весну и считала, что обладает полным правом посвятить четверть года себе. Валентина была немного ведьмой, как, впрочем, и все женщины. Она любила гулять по лесу, собирать восхитительно пахнущие травы («Заговорю их, будут оберегами в дом!»). Любила читать, жадно глотая книгу за вечер. Любила сидеть в одиночестве и думать, глядя на то, как трещит огонь в печке. Валентине Ефимовне казалось, что нет более увлекательного занятия, чем просто сидеть и думать о том, о чем не успеваешь подумать в круговерти города, когда тебя никто и ничто не прерывает и не отвлекает.

Тот вечер протекал как обычно: Валентина Ефимовна сидела с книжкой в руках, кот Птолемей тихонько урчал на ее коленях, пока ее уединение не было прервано тихим покхекиванием.

– Что читаем? Неужели произведение Ольвиана Великолепного, дошедшее до твоих дней, потомок?

Валентина оторвалась от книжки. Рядом с ней сидел беспокойный дух. То, что он беспокойный, ведьма поняла по гневно растрепанным светлым волосам, высокомерному выражению утонченного лица и затаенной надежде во взгляде. «Ну скажи, что читаешь стихи Ольвиана! Тебе что, жалко?» – казалось, просил весь его облик. Ведьма встрече с духом не удивилась, с ней частенько такое случалось.

«Вообще-то я перечитываю учебник по физике за одиннадцатый класс. Там куча сведений по магии. Но как бы тебе сказать об этом помягче?»

– Вы незнакомы с творчеством Ольвиана Великолепного? – Дух недовольно нахмурился. – Нет, не спрашивайте, кто это! Вы не можете его не знать! Он был величайшим поэтом современности! Непризнанным и гениальным!

Ведьма хмыкнула. Ох уж эта мания величия у некоторых неуспокоенных. Похоже, кое-кто здесь присутствующий считает, что оставил в истории огромный след!

С того дня Ольвиан Великолепный поселился в ее избушке. Валентина его не гнала, так как вреда от него не было, да и пользы (что там сказать!), по-честному, тоже. С самого утра он бродил из угла в угол, кашляя и бормоча какие-то стихи. Вначале немного пугал кота Птолемея, но кот к нему тоже довольно быстро привык. Каждого духа на этой земле что-то держит. Кого-то – месть, кого-то – любовь, кого-то – страх, что его там дальше ждет что-то неизвестное. Ольвиан Великолепный был редким случаем. Его держали на этой земле стихи, созревшие в его душе, но не успевшие вырваться из искаженного предсмертной конвульсией рта. И теперь они пригвождали Ольвиана к этой земле, как тяжелые гири.

В моменты, когда его лицо озарялось вдохновением, он казался Валентине совсем молоденьким, почти ребенком. Как она ни сопротивлялась, к ее сердцу тянулись скользкие щупальца жалости. «Дура старая! Нельзя помогать всем и вся. Особенно без запроса. Сколько раз ты получала за то, что лезла не в свое дело! Сколько раз обещала больше не вмешиваться в дела духа иль человека!» Однажды, когда его бормотание стало совсем невыносимым, Валентина не выдержала. Спросила:

– Сколько тебе было лет?

– Не важно, сколько поэту лет, – он является рупором поколений! Его ртом говорят и древние старики, и только что родившиеся на свет младенцы.

– Двадцать пять – двадцать шесть? – перебила ведьма.

– Двадцать один год, – помолчав, признался призрак. – Чахотка. Она в тот год многих унесла.

Валентина почувствовала, как у нее что-то дернулось в области груди. Ее внуку столько же.

– Ладно, – неохотно сказала ведьма, – считай, тебе повезло. У меня есть на тебя немного времени. Буквально пара месяцев. Давай осуществим то, что ты не успел.

Ольвиан просиял. Но через секунду замялся:

– Знаешь, я не уверен, что у меня все получится. В конце концов, может быть, я был не так уж талантлив. Раз меня не заметили.

– Меня не волнует, что ты там думаешь, – Валентина Ефимовна ни разу за последние двадцать лет ни на кого не повысила голос, но когда она злилась, даже Верховная Ведьма ковена не решалась с ней спорить, – надиктовывай давай!

И начался самый странный период в ее жизни. Каждый вечер Ольвиан брал перо (ручки он считал чем-то чудным и почему-то их презирал, а когда Валентина хотела включить ноутбук, он зажужжал и загорелся синим, Ольвиан забился в дальний угол избы, решив, что этот диковинный зверь – изобретение самого Сатаны). Валентине пришлось попросить внучку найти перо, чернила и привезти все это из города. Лиза, конечно, решила, что бабушка чудит, но Валентину очень любила и давно привыкла к ее странным просьбам, поэтому исполнила и эту.

Валентина не помнила сам процесс написания. Она садилась за стол и начинала писать слово за словом, слово за словом, не понимая, что пишет. Ее сознание как будто отключалось на пару часов, а когда она вновь «возвращалась», перед ней лежали исписанные незнакомым (довольно корявым, между прочим) почерком листы. Довольный Ольвиан смотрел на нее с печки светящимися от удовольствия глазами. В эти моменты его чахотка, казалось, совсем отступала: он почти не кашлял, его щеки наливались здоровым румянцем, как у мальчика, вернувшегося с зимней прогулки.

Хорошие ли стихи он писал? Валентина Ефимовна не знала, она разбиралась в целебных травах, человеческих болезнях, а вот в стихотворениях – нет. Ей они казались искренними, хотя немного устаревшими и… Неактуальными, что ли. Вот кому в наше время интересны балы? И разве сейчас кого-то впечатлишь описанием враждебной атмосферы в литературных салонах? О кознях литераторов, кажется, Булгаков уже все написал! А язык! Да сейчас никто так не говорит.

– Сейчас нет слова «бесстудный», нужно – «бесстыдный», – попыталась как-то донести свою мысль Валентина.

– Замолчи, ведьма, ты ничего не понимаешь в высоком искусстве!

Ведьма не видела поэта, но знала, что он высокомерно-картинно вскинул голову, задрав подбородок – так, что лунный свет пафосно забликовал бы тонкой мерцающей линией на его коже, подчеркивая очертания его горделивого профиля. Если бы Ольвиан, конечно, еще обладал плотью.

Однажды Ольвиан явился к ней во сне в старомодном цилиндре с пером. Заявил, чтобы она переписала все покрасивее и отвезла издателю. Пора представить его творения на суд Валентининых современников! Интересно, достойны ли они оценить высокую поэзию? Или окажутся такими же недоумками без вкуса, как и представители его поколения?

– Издателю не повезу, – отрезала ведьма, – мы сделаем иначе. Хочешь, я опубликую твои стихи так, что их сразу увидит весь мир? Не боишься? – посмеиваясь, предложила она.

Ольвиан Великолепный побледнел еще сильнее (если так можно сказать о призраке). У него задергался глаз, но дух призвал все свое мужество и решительно кивнул.

«Ну держись, поэтишка», – думала Валентина. Помнится, внучка как-то выложила в интернет свою повесть, а потом плакала от нападок этих… как она их называла? (Валентина поморщилась, пытаясь вспомнить современное слово.) Хейтеров. А этому Ольвиану уж точно достанется.

– Не опубликуешь стихи – не уйду, – заявил ей призрак тоном капризного мальчишки.

– Ладненько, будь по-твоему.

К ее удивлению, стихотворения Ольвиана людям понравились. Почта Валентины с этого дня ломилась от писем.

«Знаете, я вообще-то ненавижу стилизацию, но тут ощущение, что поэт сам пережил это!» «Что за Ольвиан, в каком веке он жил?» «Почему его нет среди русских классиков?» «Бред какой-то, но я читал и проживал то же, что автор. Никогда такого не было. Что со мной?»

Валентина зачитывала эти отзывы вслух, тактично минуя комментарии «ерунда» и «бред». Ольвиан радовался как ребенок.

– Смотри, стихотворение прочитали пять тысяч человек! Я знаменит, знаменит!

– Ты молодец, – хвалила она, умолчав, что по сравнению с охватами блогеров это не такое уж выдающееся достижение.

Однажды утром они обнаружили на почте предложение от издателя. Тот отдавал должное наблюдательности и таланту юного дарования (Валентина позаботилась о том, чтобы везде указать его возраст: «Ольвиан, 21 год») и предложил им издать книжечку. Маленькую, тоненькую, всего пятьсот экземпляров. Ольвиан забегал по потолку от радости, обнял недовольного кота и неожиданно для себя самого от души поцеловал Валентину в щеку.

Ведьма могла бы сказать ему, что мир изменился и сейчас пятьсот экземпляров – не такой уж гигантский тираж, как Ольвиану кажется. Что эта книжонка растворится в гигантском потоке выпускаемой литературы.

Но Валентина опять промолчала.

В тот день она выпила бокал вина и еще один бокал поставила ему на печку. Никогда очертания Ольвиана не были настолько плотными.

– Там дядя, дядя! В том углу дядя, – заметила поэта соседская девочка, забежавшая к Валентине Ефимовне за мукой.

– Ты знаешь, мне кажется, что я никогда не жил. Я имею в виду – не жил по-настоящему до сегодняшнего дня. Даже когда был живым в общепринятом смысле этого слова. Спать хочется, – сладко протянул Ольвиан.

И, свернувшись у камина (так пафосно он почему-то называл печку), как котенок, тихонечко засопел. С каждым вдохом он становился все меньше и меньше, пока не стал совсем маленьким десятилетним мальчиком. Мальчиком, который видел прекрасное там, где остальные люди лишь проходили мимо, и мечтал однажды стать Настоящим Поэтом.

На следующее утро Ольвиана на печке не было. Жизнь пошла привычным чередом: вскоре навестить Валентину приехал муж и забрал ее в город. Внучки за лето успели подрасти: старший закончил институт, младшая перешла в десятый класс школы.

Ольвиан больше никогда о себе не напоминал. От него осталась только вышедшая через полгода тоненькая книжечка старинных стихов. Стихов, которые Валентина никогда не писала.

Черный дракон

Дева была некрасива. Прыщава и бестолкова. Может, хоть дракону она сгодится!

«Хоть кому-то буду нужна!» – подумалось Деве, и на ее губах мелькнула горькая улыбка. Дева стояла на краю обрыва и все звала и звала своего Змея.

– Прилетай, забери меня с собою на небо! Драконы же похищают юных дев! У них такая работа, – ныла девушка, глядя на грозовые тучи. Ей казалось, что это очень здорово – быть хозяйкой в его готическом замке, пронзающем шпилями пушистые облака, а по ночам летать, оседлав дракона, по небу, будто Бурерожденная. – Пожалуйста, забери!

Ее плечи продрогли от холода, дракон все не летел. Дева вздохнула. Если она не решится на встречу с ним, ей снова придется тащиться на скучную работу – туда, где никому нет дела до нее, в свою темную, никчемную, одинокую жизнь. Вдруг за ее спиной раздался шелест маховых крыльев.

– Дракон? – не веря в свою удачу, спросила девушка. Он был, как положено, прекрасен: огромный, с переливающейся в лунном свете, сверкающей чешуей. – Возьми меня прямо сейчас к себе!

«Да кто же тебя такую замуж возьмет?» – вспомнились ей мамины слова.

– Если можно, то даже замуж, – с придыханием дополнила просьбу самопровозглашенная «принцесса».

– А ты знаешь, что я темный дракон? – спросил Змей, задумчиво глядя на девушку. – Это значит, я никогда не делаю ничего, как меня просят, – сварливо отозвался он. – Тебе надоела земная жизнь, тебя тянут к себе небеса, но, чтобы стать моей женой, ты должна пройти одно испытание. Длиться оно будет восемьдесят лет и целых три года.

Дева вопросительно приподняла бровь:

– Так долго?

– По-моему, столько, сколько нужно для того, чтобы стать избранницей темного грозового дракона. Ты же не хочешь, чтобы я женился на ком попало.

«И то верно!» – подумала Дева, задумчиво глядя в его янтарные глазищи.

– Значит, слушай сюда: ты проживешь долгую и счастливую жизнь, сможешь найти работу по душе. Да-да, ты найдешь настоящего земного мужчину и полюбишь его всем сердцем. Возражения не принимаются! Родишь ребенка, – дракон задумчиво почесал крыло, – а может быть, даже двух. Это как сама захочешь.

– И?.. – с придыханием спросила Дева.

– И ОТОЙДЕШЬ от края обрыва! – прогромыхал над ее головой его грозный, будто раскаты грома, голос.

Девушка отступила. Что это было? Галлюцинация на нервной почве? Последствие невроза? Самоубийство больше не казалось ей самым удачным выходом.

– Когда минует срок, я прилечу за тобой, – раздался над ее головой чуть слышный шепот ветра.

И Дева упорно держала обет. Она отыскала дело по душе и бросила ненавистную работу. Встретила доброго и ответственного человека, отважилась открыть ему сердце и стать его женой. А в положенный срок, когда Дева почти позабыла о данном в юности обещании (она почти не думала о своем драконе, так как уже очень давно не призывала Смерть), Змей прилетел к ней. Он стоял среди ее правнуков – огромный, темный, занимающий всю комнату, нет, все помещение. Холод исходил от его раскинутых крыльев.

«И почему его никто не замечает?» – с удивлением приподняла бровь почтенная старушка.

– Не ждала? – спросил темный дракон, галантно подставляя ей спину.

Она поднялась с постели, как когда-то в юности, легко-легко. Годы слетели с Девы, как пыль. Оседлала дракона, и они умчались туда, где стоит величественный готический замок, пронзающий небо шпилями. А по ночам они до сих пор летают над нашим миром, Дева и темный дракон. Проносятся так быстро, что люди видят лишь белую вспышку и слышат грохот крыльев. Хотите верьте, хотите нет – если поднять голову, можно их увидеть.

Психотерапия для Золушки

Девушка виновато улыбнулась:

– Я немножко опоздала, хоть и вышла заранее. Опоздание на три минуты, это ведь не так страшно? Извините, экипаж попал в пробку, потом у самых дверей я подобрала бездомного щенка. Отнесла его в ветеринарную клинику. – Девушка растерянно замолчала и потупила глазки. Будто передо мной не принцесса, а провинившаяся горничная. Добрая провинившаяся горничная.

– Проходите. Рассказывайте, в чем ваша проблема.

– Меня все обижают. – По щекам покатились поблескивающие, будто маленькие бриллианты, слезки, изящные плечики затряслись. – Все! Всегда!

Я оглядела посетительницу. Одета неброско, но очень качественно. Прическа из дорогого салона, укладка, макияж. На шее драгоценное ожерелье – подарок мужа.

Да она даже плачет красиво! Ни распухшего носа, ни покрасневших глаз! Так и хочется обнять, укутать хрупкие плечи в шаль, напоить чаем и никуда-никуда больше не отпускать! Я усилием подавила в себе жалость к прекрасной клиентке.

– Кто же вас обижает? – спросила, для порядка заглянув в карточку, хотя историю Золушки знал наизусть каждый в королевстве. Ее читали на ночь мамочки своим детям, по ней ставились спектакли, писались стихи и песни. Только бесчувственный сухарь не проронил над этой сказкой слезу умиления и восторга.

– Сначала мачеха. – Принцесса загнула хорошенький пальчик. – Потом сестры. – Загнула два пальчика. – Отец, он у меня предатель, всегда был на стороне жены, горничные в замке, а затем Принц и крестная фея. Она оказалась главной предательницей!

Я удивленно приподняла бровь:

– Фея? Та, которая тебе платье наколдовала с каретой? Волшебная помощница, благодаря которой ты попала на бал?

– Ага, – с затаенным удовольствием кивнула Золушка. – Она тоже меня предала! Сказала, что устала от моих слез. По волшебному зеркальцу не отвечает. Я ей душу открыла. А она, она… – Принцесса изящно заплакала вновь. И снова – личико даже не покраснело.

Девушку ко мне направил Король. Связался по зеркальной связи и взмолился: «Присылаю к вам сноху, умоляю, сделайте с ней что-нибудь. Вроде и девочка хорошая, верная, скромная. Когда сын женился, мы нарадоваться не могли! А находиться рядом с Принцессой невозможно! Я уже думаю, лучше бы она по балам скакала. В общем, присылаю!»

От девочки ничего нового за встречу я не услышала. Все над ней издеваются, никто ее не понимает, никто ей не сочувствует. Приводит аргументы: Принц назвал плаксивой дурой, горничные смеются, кот оцарапал. Король сначала был на ее стороне. Но вот отправил ее к психотерапевту.

– Наверное, считает, что я душевнобольная, – поделилась подозрениями несчастная. – Никто меня не понима-а-ает!

На сороковой минуте ее монолога мне захотелось, чтобы клиентка ушла. На пятидесятой – ощутила смутное желание хорошенько тряхнуть принцессу за кукольные плечики. Но я даю пациентам свободно высказываться, это важно. Особенно на первой встрече.

– Спасибо вам. Мне правда как будто полегчало, – воскликнуло рафинированное создание, как только прием подошел к концу. Золушка заметно повеселела: щеки налились здоровым румянцем, к глазам вернулся блеск. – Следующая наша встреча будет в среду?

«Если ты думаешь, что все консультации будут проходить так, как эта, ты ошибаешься, милочка!»

– Присылайте ко мне вашу мачеху.

Глаза Золушки округлились.

– Эту женщину? – Она вздрогнула и приготовилась снова заплакать.

– Да, эту женщину, – не обращая внимания на реакцию девушки, подтвердила я. – Буду ждать.

* * *

Мачеха оказалась энергичной женщиной лет тридцати пяти на вид. Я знала, что она старше, чем выглядит. Дама следит за собой – использует кремы, волшебные эликсиры, а может, даже молодильные яблочки.

– Мне передавали, Принцесса меня вызывала? – Она говорила о Золушке с поразительной легкостью. Будто эта девушка не очернила ее перед всем королевством.

– Я вызывала. Расскажите, пожалуйста, что между вами произошло?

– Ой, да ничего такого. – Женщина махнула рукой. – Признаться честно, возможно, я действительно где-то перегнула палку.

После смерти любимого мужа Зульфина осталась одна с тремя детьми и кучей забот. Элла, так звали падчерицу, была уступчивым, мягким ребенком. В первую очередь думала о других, как ее маменька научила.

– Наверное, сестричкам будет сложно ужиться в одной комнате. Они же глотки друг другу перегрызут, ссорятся постоянно! – вздохнула как-то Зульфина, хлопоча на кухне.

– Так давайте я Анастасии уступлю свою комнату. Если вы так хотите, – опустив прекрасные бирюзовые глазки, предложила будущая Принцесса.

– Ну ладно, – недоверчиво пожала плечами женщина.

– На кухне столько забот. Я работаю как служанка, готовлю, стираю, посуду мою, – пожаловалась однажды Зульфина, растянувшись в кресле.

– Давайте я возьму на себя все дела по кухне! – вновь вызвалась падчерица.

«Странная она какая-то», – решила женщина, но внимания заострять не стала. У нее со своими девочками проблем навалом: у Дризеллы несчастная любовь, Анастасия из-за прыщей комплексует. То одну спасать нужно, то другую! И у самой Зульфины горе – второй муж погиб. Панические атаки по ночам начались на этом фоне.

Как падчерица превратилась в кухарку, Зульфина не заметила. Только смотрела девочка на мачеху странно – с укором. То ли благодарности ждет, то ли утешения – Зульфина не поняла. Она что, мысли ее читать должна? Зульфина – не экстрасенс!

Золушкой Эллу начали называть сестры, потому что та все время в золе. Мачеха сначала пыталась их отчитывать, девчонки лишь огрызались. Да падчерица сама толком не возражала. Золушка да Золушка… Зульфина со временем тоже привыкла.

Потом прогремело известие: Принц выбирает невесту, закатывает бал! Конечно, она хотела выгодно пристроить дочурок! О том, что падчерица тоже захочет на праздник, Зульфина не подумала. Девочка к балам особого интереса не проявляла, к принцам тоже. Перед самым выходом вдруг заикнулась:

– Можно я с вами пойду?

В тот момент все наперекосяк шло: у Дризеллы затяжка на колготках, на Анастасию платье не налезает, из-за прыщей наела лишние килограммы. Еще кучер напился! В общем, полный кавардак, а тут еще эта девчонка!

– Раньше нужно было думать! – рявкнула на нее Зульфина. Сестры-то платья за месяц заказывали, танцы разучивали, книжки по дворцовому этикету зубрили. – Ты в чем поедешь, в этом? Сиди лучше, перебирай крупу!

Девчонка в слезы, но ей не до истерик Золушки. Кучера надо было в порядок привести да на бал не опоздать!

– Ну а дальше вы знаете! – пожала плечами мачеха. – Девочка нашла свое счастье. Хоть мы не особо близки, я за нее рада.

Я внимательно всматривалась в лицо женщины, искала следы лукавства и зависти. Но ничего не нашла. Она действительно рада за Золушку: хорошо, что девочка устроилась в жизни!

Итак, что мы имеем. Элла была отзывчивой, доброй, как завещала мама. Благодаря прирожденной эмпатии она легко входила в состояние другого человека и ждала от окружающих ответной чуткости взамен. На всех, кто не обладал подобным даром, девушка обижалась, обиды тщательно запоминала и «коллекционировала». В глубине души надеялась, что в конце можно будет обменять их на что-то хорошее – на человеческую любовь и сострадание. Возможно, даже на Чудо.

Мельком взглянула на биографию Принца, написанную по моему заданию, чтобы помочь жене. Принц был немногословен: учился там-то, с Золушкой познакомился на балу, женился.

Навела на сие сочинение волшебный кристалл (у крестной-феи одолжила). Читаю: «Всю свою жизнь Принц мечтал совершить какой-нибудь подвиг. Но в стране давно перевелись драконы, великаны, а злобных ведьм он побаивался. Одну пытался победить (слухи ходили, она мужчин привораживает, из семей уводит), приперся к ней в хижину. Ведьма оказалась с огненно-рыжими волосами, нежной и пылкой…

– Подожди, милок. Подраться мы с тобой всегда успеем, – проворковала колдунья. – Я тебе сначала чаю налью.

Чай был вкусный – с мелиссой, мятой и бергамотом. А что случилось потом, Принц помнил смутно, будто провалился в туман. Из жилища ведьмы вышел смущенный, выдавленный, как тюбик с зубной пастой. Использованный.

С тех пор та наглая ведьма мерещилась ему в каждой женщине. Даже на балу. Он видел эти соблазнительные улыбки, тянущиеся к нему руки, слепящие бриллианты. И мечтал только о том, чтобы вырваться из удушливого клубка двуличных змей, каждая из которых хочет заполучить его как трофей и все королевство в придачу.

Он узнал Ее из тысячи. Элла стояла на балконе, такая тихая, хрупкая, немного печальная. Призрачный свет падал на ее лицо и платье, и казалось, девушка вся соткана из лунного серебра. Элла не лезла к нему, не пыталась навязываться в невесты, просто любовалась на сад и звезды. Принц сразу почувствовал: это она – та единственная. Даже когда незнакомка смеялась, он ощущал в глубине ее бирюзовых глаз тихую грусть. “Я заставлю тебя улыбаться! – пообещал себе Принц. – Сделаю счастливой! Я тебя спасу, слышишь?”».

* * *

На следующей встрече Золушка вновь завела свою волынку. Мол, все меня обижают, горничные смеются.

– Над чем они смеются? Что вы такого делаете, чтобы вызвать их смех? Чем вы вообще занимаетесь?

Неожиданно выяснилось, что Принцесса любит сидеть у камина. Ворошить угли, задумчиво смотреть в огонь, вспоминать отца.

– Мы с папой часто так сидели, – чуть смущаясь, призналась девушка. – Любовались на пламя, и он рассказывал сказки.

Иногда она убирает в замке!

– Служанки плохо справляются со своими обязанностями. Лентяйничают! – виновато улыбнулась Золушка. – Вот и приходится все делать за них!

Оказалось, она неожиданно сильно скучает по старому дому, мачехе и даже язвам-сестричкам.

«Принцесса, принцесса! Что же мне с тобой делать? – думала я. – Как была Золушкой, так и осталась!»

Элле предстоял длинный путь: по капле выдавливать из себя Золушку. Я отучала ее извиняться, особенно если девушка не виновата.

– Но это получается как-то само, – всплеснула руками клиентка.

– Отныне ты следишь за своей речью. Каждое извинение записываешь. – Я подарила ей специальный блокнотик с котенком. – Никаких наказаний за старую привычку. Просто записываешь, и все.

Через пару недель извиняться девочка перестала. Потом научила ее ставить границы. Принцесса сказала горничной: «Нет, я не буду стирать! Это – твоя работа!» – и страшно собой гордилась.

Отучила считать обиды. Свела время жалости к себе до двух часов в день:

– Грустить можно только с трех до пяти. Можешь набрать ванну, бухнуть туда ароматическую бомбу, зажечь свечи и жалеть себя на здоровье.

Затем девушке хватило часа, и наконец Элла вовсе перестала жалеть себя. Напоследок мы коснулись самого страшного – смерти отца. Тут девушка заплакала по-настоящему, размазывая тушь по щекам, так что ее прелестное личико наконец-то раскраснелось, как помидор.

– Эта женщина во всем виновата! Она хотела, чтобы он зарабатывал больше. Может быть, если бы он не женился, не было бы того торгового путешествия. Это я во всем виновата! Если бы я только поехала с ним, если бы…

Через пару недель лютой боли девушка осознала, что в произошедшем никто не виноват.

С горничными Элла к тому времени подружилась. Теперь они часто вместе сидели у очага, разговаривали о женском, да и с мачехой неожиданно сблизилась. Вдвоем прошлись по магазинам, выпили кофе, вспомнили Эллиного отца. Принц оказался вовсе не грубияном, просто утешать любимую он устал.

– А так, – клиентка кокетливо улыбнулась, – он у меня очень даже ничего!

И вот уже передо мной стоит не затравленная Золушка, а принцесса Элла. Хрупкая, будто сплетенная из лунного света, но сильная и прекрасная.

– Я не знаю, как вас благодарить! – рассыпался в признательности Король. – Теперь послы специально у нас подольше задерживаются, чтобы на Принцессу полюбоваться! Элла еще благотворительностью занялась, такая умница! Хотите самоцветы, молодильные яблочки, золото и бриллианты?

– Хочу, – говорю в волшебное зеркальце без ложной скромности. – И еще. Приводите вашего сына.

– Моего сына? – Король удивленно изогнул бровь. – А ему никакого лечения не нужно! Он – совершенно здоровый юноша!

Я позволила себе улыбнуться:

– Ну, это как посмотреть! Он влюбился в девушку, а потом позволил ей сбежать. Не догнал прихрамывающую девчонку в одной туфельке, вы в это верите? Затем женился, зная избранницу не больше недели. У него нездоровое отношение к ведьмам и комплекс спасателя. В общем, присылайте, там есть над чем работать!

Не знаю, как крестные-феи, колдуны и волшебники, но психотерапевт в этом королевстве без работы не останется! Никогда!

История одного вампира

Однажды вампира Эдгара укусил на улице человек. Ничто не предвещало беды: Эдгар был благовоспитанным вампиром, жил в готическом замке на окраине леса, скрытом от глаз, водил туда легкомысленных красоток, сходящих с ума от темной романтики (Эдгар не охотился уже очень давно, дурочки прибегали сами и молили о том, чтобы он попробовал хоть каплю их крови), а раз в неделю, чаще всего по средам, надевал фрак и летел участвовать в заседаниях темной ложи. Самые древние вампиры собирались в огромной помпезной зале и вершили судьбы сильных мира сего.

Эдгар был вполне доволен своей жизнью. Пока однажды не случилось ужасное! Как-то в зловеще-светлое время суток (его мама ему еще три сотни лет назад говорила: «Не ходи никуда днем! Днем на улицах люди водятся, это опасно!») Эдгар шел после своих вампирских дел и решил сократить дорогу.

«Дети (самые страшные существа!) находятся сейчас в школе, люди на работе, нечего бояться!» – подумал легкомысленный вурдалак, заходя в светлое пространство парка. И тут случилось ужасное! Бешеный человек! Его лицо было жутко-розовым, без следа благородной вампирской бледности, глаза сияли светом, и в них не было даже намека на первородную матушку-тьму! Человек оскалился. Безумец поднес зубы к беззащитной шее Эдгара. И… кусь!

Не успел наивный вурдалак оправиться от пережитого шока, человек бросился восвояси. В ясный день, откуда он и пришел!

«Может быть, как-нибудь обойдется!» – испуганно подумал вампир. Да и прививку от людей он делал совсем недавно, ста пятидесяти лет не прошло!

Но со следующего дня начались необратимые, неподвластные вампирской науке изменения.

Сначала наш несчастный Эдгар начал просыпаться не ночью, когда порядочному вурдалаку полагается творить свои темные делишки, а днем!

Потом еще больше! Его начала раздражать паутина, служащая главным декоративным элементом вампирского замка, и незнакомые юные девицы, умоляющие их похитить и заточить, а то мамы заставляют учить уроки. Захотелось попробовать яичницу с помидоркой! Бесили клыки!

И самое страшное, – рассказчик затаил дыхание, выдержав драматическую паузу, – ему перестала нравиться кровь! Он говорил, что она соленая, гадкая!

Представляете?

Вампир Эдгар был не из слабонервных, но и не у такого нервы сдадут при столь пугающих мистических обстоятельствах!

Вурдалак взял себя в руки и отправился к врачу. В конце концов, должно же этому феномену быть какое-то рациональное объяснение. Семейный доктор тоже был вампиром. Он служил семейству Эдгара уже много веков.

– Не беспокойтесь, голубчик, дайте вас осмотреть.

Тон лекаря был мягким и заботливым, но что-то в нем заставило пациента, знавшего его не одно столетие, насторожиться. Когда Эд рассказал о том, что его перестал вдохновлять зловеще-готический стиль и юные девы, взгляд врача стал совсем печальным:

– Боюсь, мой милый, – сказал тот, сочувственно положив крыло на плечо пациента, – тут ничего не поделаешь! Перед нами редкий, почти не встречающийся в науке феномен. Вы превращаетесь в человека.

– Как в человека? Это какое-то безумие! Скажите… Скажите, что пошутили! – воскликнул Эд, схватившись за голову.

– Мой милый мальчик! Боюсь, что это действительно так. Отныне тебе придется каждый день вставать в семь утра. Тащиться на работу. Каждое утро чистить не клыки, а всего-навсего какие-то жалкие зубы. Ты заведешь пакет с пакетами. Будешь плакать на сопливых лирических комедиях, когда Он и Она снова смогут быть вместе! Ты будешь исключен из великой ложи вампиров. В твоих жилах будет течь не холодное пламя луны, а кровь! Обычная, человеческая! Я не плачу, мой мальчик, – сказал док, вытирая глаза платком, – не плачу, это соринка! Превращение уже началось!

* * *

Комнату заполнили испуганные охи и ахи…

– Снова пугаешь детей? – спросила мама-вампир папу, целуя его в подозрительно розовую физиономию.

– Так это я их специально предупреждаю! Чтобы в тот парк не ходили!

– Я буду обходить тот парк стороной!

– И я тоже!

А младшая дочка задумалась. Ей нравилась и бледность луны, и тихое мерцание рассвета. И лирические комедии, изобретенные человеком. Конечно, они сопливые и нежные, но порой смотришь-смотришь – и ка-а-ак защемит в груди…

В общем, девочка находила, что они тоже ничего!

– И что же тот Эдгар? – осторожно спросила она.

– По правде сказать, ему даже понравилось, – чуть смущаясь, признался папа. – Из темной ложи наконец-то исключили, не нужно больше придумывать отмазки для того, чтобы пропускать сборища тысячелетних зануд. Да и в замке без паутины стало чище и уютнее. А когда оттуда повывелись все влюбленные в Эдгара школьницы, завелась одна очень хорошо знакомая тебе вампирша.

Будь я тривиальным вампиром, она бы и внимания на меня, может, не обратила! Что ни говори, – он заговорщически понизил голос, – есть в этих мутантах-людях что-то привлекательное. – И, вспомнив, как жена рассказывала о фильме ее детства, в котором вампирша влюбилась в человека и из в фильма в фильм умоляла любимого ее укусить, добавил: – Даже порой чересчур!

Записки оборотня

В детстве я плохо различала лица. Не запоминала ни цвет глаз, ни ширину плеч. Однажды я утопала за другой женщиной, думая, что это моя мама, лишь потому, что у той была похожая прическа! Мы долго смеялись, а потом мама усадила меня на скамейку, купила мороженое и начала, будто собравшись с духом:

– Помнишь историю про яблоки? Ту, которую бабушка рассказывает, когда мы всей Стаей собираемся отмечать чей-то день рождения.

Я кивнула. Эту историю бабушка правда рассказывала каждый раз после третьего бокала шампанского. Я знала ее почти наизусть! Яблок в ту зиму в нашем городке почти не было, и ба спрятала их, когда мама была в детском саду, в кладовку, чтобы подать к столу. Забрала ба, значит, маму из садика, а сама пошла в магазин за хлебом. Возвращается, вот те на: яблоки съедены! Все до одного! Как мамулька их обнаружила – секрет фирмы «Одуванчик!».

– Хочешь знать, как я их нашла?

Еще бы! Уж больно мне было интересно выведать «секрет фирмы»!

– Они пахли, – улыбнулась мама, как будто и правда поделилась со мной каким-то секретом.

– Но это же невозмозьно (новое слово, услышала в детском саду).

Но мама, конечно, шутит!

– Поверь, моя малышка. – Мамины глаза вдруг стали непривычно серьезными. – Для тебя возможно почуять все: человека, яблоки и любовь.

Про любовь я не очень поняла, зато сообразила, как различать людей: я чую запахи, как Настоящий Волк! У каждого запах свой: мама, например, пахнет вкусно, топленым молоком, еще чем-то таким родным, что даже сложно описать. Но принюхаешься и сразу поймешь: тут тебя обнимут и защитят, а если надо, за тебя любого порвут. От бабушки пахнет домом, нежностью и уютом, совсем по-людски (она точно не волк).

А прадедушка – он главный, он вождь в нашей Стае. От него пахнет властью и мудростью, и этот запах не перебить ничем. Ни дорогим одеколоном, ни мятной жвачкой, которую он жует постоянно, чтобы запах казался молодым.

* * *

Долгое время я пыталась не давать людям характеристику, ориентируясь только на запахи. Бабушка учила: «Будь человечной! Нельзя ни к кому относиться предвзято!» Вот и я так считаю: человек же не виноват, что он попахивает тухлой рыбой! Может быть, он – хороший?

Мама лишь грустно улыбалась, гладила меня по головке да вздыхала о чем-то своем.

Когда мне не понравился запах девочки, которая села со мной за одну парту, я сразу же решила с ней подружиться. Отчасти – потому что другие считали меня странной и желающих дружить со мной было не так-то и много, отчасти – потому что хотела доказать маме: запахи не так уж важны.

Я честно старалась на подружку не рычать, помогала ей с уроками, покупала в переменку булочку с маком. И даже однажды пригласила ее на свой день рожденья в святая святых (нашу Стаю!). Пока не услышала, как она шепчет Анжеле (самой красивой девочке в классе; основное время она упорно притворялась, будто меня не существует, а когда мы пересекались, называла меня исключительно бешеной шавкой):

– Ты не подумай, я с ней сижу только из-за списывания! Вот вытяну в этой четверти математику – мама мне купит смартфон! Ради дела приходится потерпеть!

Я рыдала, как будто бы в меня попала серебряная пуля! Ведь она была единственным человеком, к которому я успела привязаться, несмотря на ее запах подпортившейся капусты!

* * *

Я помню, как впервые привела в дом парня. Не то чтобы он мне понравился (слишком уж он занудный и правильный), просто как-то принято было их заводить, вот и я завела. Уж не знаю, что он во мне, прыщавом волчонке, тогда нашел, что даже согласился на знакомство с моей мамой.

Так вот, моя мама по нашей традиции первым делом пыталась его обнюхать.

– Привет, вы тот Анатолий, о котором я наслышана? – наседала она, как только он переступил порог, и ее улыбка, слишком широкая и нарочито дружелюбная, напомнила волчий оскал.

Наклоняясь, чтобы передать новую порцию оладий или подлить чайку, мама то и дело принюхивалась. Он сидел отгородившись от нее зонтиком, думал, зонтик замаскирует его от волчьего нюха, – вот умора!

– Анатолий, а чем вы занимаетесь? – нараспев произнесла мама, изо всех сил стараясь казаться доброй.

– Д-да я… Того… В о-офисе. – От радости общения с моей мамой парень вдруг начал бледнеть и заикаться.

Так ничего не учуяв, она решилась на последнее действие: перед его уходом накинулась на бедолагу с обнимашками, правда, ловкий Толик предусмотрительно от нее отпрыгнул.

– Ниче не чую, призрак он, что ли? – жаловалась моя мама. – Впервые такое! Привидение!

– Может, у тебя просто нюх отбило! – подкалывала ее я.

– Если человек маскирует свой запах, значит, ему есть что скрывать, – бурчала она.

На самом деле я сама почуяла запах Толи, как только мы начали целоваться. От него чуть слышно пахло вареной картошкой. Это лучше, чем несвежая рыба или кошачий корм, вполне терпимо.

Я так и не поняла в то время, нравится ли мне целоваться.

* * *

А потом появился Ты. И я узнала, как пахнет любовь (поверьте, совсем не картошкой!), и поняла, что целоваться мне нравится, нравится больше всего! Не знаю, был ли ты красив, лица на тот момент я так и не научилась различать. Но от твоего запаха я сходила с ума. Помню, однажды ты забыл кофту на скамейке, где мы гуляли, потом все не мог ее найти. А это я за ней вернулась и похитила, утащила к себе. Я в ней спала (как раньше спала с плюшевым медвежонком), потому что никак не хотела расставаться с твоим запахом.

Толику тут же дала отставку; уж не помню, что я ему наплела, кажется, что-то про разницу в возрасте. Впервые решила довериться чутью, как советовала мама. И впервые мы с мамой не сошлись во мнениях. Сказать, что мама не одобрила мою любовь, – ничего не сказать. Когда она тебя увидела, то, сославшись на головную боль, ушла в другую комнату.

– Как он тебе? – пугливо спросила я в тайной надежде, что за те десять секунд, что вы пересеклись на нашей территории, ты успел ей понравиться.

– После него хоть проветривай помещение, – отрезала мама. – Воняет медведем.

На мое замечание, что ты не являешься оборотнем и к оборотничеству твой запах не имеет отношения, она фыркнула (еще бы!). И демонстративно переехала спать в другую комнату: не хотела находиться даже близко к кровати, на которой мы сидели и целовались.

«Ревнует, – писали психологи в разных статьях. – Не хочет отпускать выросшего птенчика». Но я никогда не была птенчиком, только волчонком!

* * *

Мама мне ничего не говорила до тех пор, пока у меня не прервался лунный цикл. (Время, когда девушки-волки остаются дома, потому что не могут встать из-за дичайшей боли и усиления чувствительности, а мир просто взрывается от резкости запахов, звуков и цвета.) Мама заметила это первой и странно принюхалась.

– Твой запах изменился, – сказала мама. – И я даже знаю, что это может означать.

– Может быть, то, что я влюблена?! Может быть, кто-то смог полюбить меня и я ответила взаимностью! – рычала я так, надеясь, что мама не учуяла то, что мамам знать совсем не положено.

Когда она уезжала в прошлую среду к сестре, мы здесь не только целовались.

Она снова принюхалась. Потом сходила куда-то в аптеку.

И когда вернулась, положила передо мной таблетку:

– Решай сама. Я положу на стол; если ты ее выпьешь, у тебя начнется течка. И ты никогда не узнаешь, был там маленький медвежонок или нет.

Она обещала не говорить Стае, даже прадедушке, нашему вожаку; мама сказала, что всегда на моей стороне. Но если я решу не пить эту таблетку, она тоже поймет. Воспитаем медвежонка.

То, что она поймет, я не сомневалась. Я не сказала, что ее запах тоже изменился: от нее впервые за все время пахло страхом.

Я не стала выпивать, не знаю уж почему. Не то чтобы я верила в то, что у меня ребенок (кем бы он ни был – медвежонком, люденком или волчонком) на этом сроке прямо живой. Когда я была маленькая и наша соседка тетя Лиса забеременела, я спросила, почему у нее такой большой живот. И мама рассказывала, что у нее в животе маленький домик, где живет лисенок, только поменьше, играет, дрыгает лапками и слушает музыку ее голоса. Я в это, конечно, не верила, нет.

Ты, мой Медведь, долго молчал, а когда заговорил, сказал, что это нечестно. Я могу принять любое решение, но ему нужно окончить университет. И почему девушки решают в таких вопросах, когда ответственность за ребенка берут оба?.. Но если нужно, он, конечно, не струсит, готов «жениться и все такое», но твое лицо при этом омрачилось, будто я предлагала тебе сбежать в лес и жить там в шалаше, а по ночам охотиться, как моя безумная двоюродная сестренка Вольфия.

* * *

К счастью, «жениться и все такое» нам не пришлось: это оказалась не беременность, а гормональная перестройка. Теперь, когда я злилась и рычала, я могла бы перекинуться в волка; так было, по крайней мере, семь тысяч лет назад. Говорят, мой прапрапрадедушка последний, кто умел.

Сейчас моя особенность выражалась в жутчайшей аллергии якобы на шерсть. Когда я злилась, нервничала и по идее должна была перекинуться в волка, я начинала безумно и громко чихать: «Апчхи, блин! Апчхи – да чтоб тебя! Лучше б волчьи уши росли, ей-богу! АПЧХИ!»

– Организм хочет перекинуться, да силенок не хватает, – с усмешкой сказал мне врач (не совсем человеческий, наш).

Но почему-то стало обидно! Не хватает силенок – я сильная, я зверь!

* * *

– Ты – ми-ми-ми, – перебивал ты, и вся моя волчья закалка уходила куда-то прочь, я превращалась в милую собачонку.

Соблюдать нормы приличия и законы нашей Стаи ты не хотел. Потому что «это дань уходящему веку», далекому времени, когда глупые людишки верили в существование тех, кто может обращаться в разных животных: кошек и собак, а самые отбитые – и в волков.

Ты не вошел, а ввалился в нашу Стаю со всей человечьей неловкостью. Ты целовал меня на виду у всех, словно показывая: «Это моя добыча», мог пошутить так, что у меня краснели уши.

«Береги честь смолоду, все дела», – говорил мне прадедушка, воспитанный в лучших отголосках Средневековья, когда наши неудачные попытки обращения еще изредка назывались псоглавцами. Он, четырехсотлетний волк, чуть не слег с инфарктом, когда ты при всех погладил меня по коленке.

Моя особенность обострилась: я узнавала, где ты был, даже по запаху за ушами. (В пыльном, кишащем людьми метро, в университете, торчал в ночном клубе или обедал в нашем кафе.) Унюхивала и с кем ты общался: правда со школьным товарищем (как ты мне заливал) или с «подругой» детства, которая все писала в сообщениях, как жалеет, что не подарила тебе свой первый поцелуй. Зря ты мне о ней рассказал, ох зря!

Когда меня спрашивают, почему мы расстались, я говорю только правду (и люди, конечно, не верят): «Однажды я прокусила ему плечо».

Все начинают смеяться, думая, что речь идет о увеселительных любовных играх. Конечно, это кажется очень смешным, если не думать о том, во что это плечо превратилось. Для всех остальных ты с ней всего лишь флиртовал, ничего более («Хочешь, посмотри телефон, дорогая, перед тобой я чист»), И у меня не было никаких, абсолютно никаких доказательств. Кроме легкого запаха тестостерона, эндофомина, аромата твоего возбуждения и маленького предательства (или ты думаешь, ЭТО не пахнет?).

* * *

В тот вечер ты надушился одеколоном и принес мне розы. Я долго чихала (ты, наверное, подумал, у меня аллергия на такую пошлятину: красные розы в качестве извинений). А что потом – помню смутно, сквозь серую пелену. В книгах пишут, так бывало при обращении в первый раз. В книжках пишут о соленом привкусе крови, я ничего не почувствовала.

Когда я очнулась, ты был без сознания, я очень боялась, что ты умер. Скулила тихонько от страха, как перепуганный глупый щенок.

Вскоре вернулась мама, мы вытерли кровь. Я сказала, тебя покусала собака. Она кивнула, клянусь, ни слова мне не сказала. Ни тогда, ни после (даже прадедушке, хотя по иерархии и должна перед ним отчитываться о любом пустяке – даже о том, как я кашлянула или разбила чашку на чинном чаепитии тетушки) – наверное, берегла мое имя перед всей Стаей – она молодец, моя мама. Тебе мы сказали то же самое: собака напала, и ты потерял сознание. Ты не возражал, собаку ты, видимо, видел. И след от собачьих зубов. В тот вечер ты не успел задаться вопросом: что это уличная собака делала в моей квартире? Только все недоумевал:

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.