Татьяна Пашкова
Гимназические «казусы». Сборник рассказов

Неудавшийся академический "эксперимент"

Первая светская гимназия для мальчиков открылась в Петербурге в 1726 г. при Академии наук и носила узковедомственный характер. Для руководства ею из Пруссии был приглашён проректор Кенигсбергской кафедральной школы профессор древностей Готлиб Зигфрид Байер. Первыми преподавателями были в основном немецкие учёные, сыгравшие в том числе большую роль в становлении петербургской Академии наук, – Г. Ф. Миллер (вместе с Г.З. Байером известный большинству читателей лишь как создатель «норманской теории»), И. Э. Фишер, И. Х. Буксбаум и другие. Практически сразу после своего открытия Академическая гимназия столкнулась с большими трудностями. Количество учеников из года в год сокращалось (это было связано, в частности, с переездом императорского двора в Москву, а также с тем, что некоторые мальчики поступали в школу только для изучения отдельных предметов), не хватало квалифицированных учителей, особенно умевших говорить по-русски, не было стабильных учебников и программ.

В 1737 г. была создана специальная комиссия, предложившая разделить гимназию на русское и немецкое отделения и ввести 10-летний курс. Академики-немцы сетовали на то, что «в Германии процветают языки латинский, греческий и еврейский, Аристотелева философия, римское право и спекулятивное богословие; все это мало ценится в России, за исключением латинского языка», где «напирают главным образом на практичность, в особенности на науки математические, полезные для страны в военное и мирное время». В 1747 г. был составлен Академический регламент, в соответствии с которым гимназия рассматривалась как профессиональное училище, готовящее к академической службе. В 1758 – 1765 гг. учебным заведением руководил М. В. Ломоносов. Наряду с латинскими классами он впервые учредил русские классы, в которых изучались русский язык и история

В 1770 г. появилось особое «Академическое всеучилище», объединившее под одним руководством Академическую гимназию и университет. Однако это обстоятельство не помогло предотвратить упадок академических учреждений в конце 1770-х – начале 1780-х гг. Одворянить гимназию так и не удалось, поскольку дворяне в большинстве своём хотели давать свои детям не гражданское научное образование, а военное.

В 1805 г. в столице открылось первое всесословное учебное заведение – С.-Петербургская губернская гимназия (располагалась на углу Большой Мещанской ул. и Демидова пер. (ныне – Казанская ул. и пер. Гривцова), а Академическую гимназию закрыли. Руководство Академии, видимо, все еще не оставляло надежд растить в недрах новой школы достойную смену «для пользы своей» из «приуготовленных к наукам воспитанников», поэтому стала выделять средства на обучение в пансионе около ста человек. При этом специально оговаривалось, что в число таких пансионеров должны были помещаться преимущественно дети господ академиков, адъюнктов и других чиновников Академии. Начальство школы не имело права самостоятельно исключать этих учеников или принимать в их ряды кого-либо со стороны. Однако из любого правила, как известно, бывают исключения и уже в 1805 г., судя по списку пансионеров, наряду с детьми академических чиновников в школе учились сыновья таможенного досмотрщика, гравёра, купца, придворного музыканта, ювелира и т.д. Часть из них была принята по личной просьбе кого-либо из академиков, часть – по приказу министра просвещения. На детях академиков природа, похоже отдыхала – большинство оказалось не в состоянии продолжить дело своих отцов, некоторые были исключены из гимназии за дурное поведение и бездарность.

В 1810 г.министр просвещения А.К. Разумовский докладывал императору, что по-прежнему "в число гимназистов принимаются большей частью дети сторонних … чиновников и разночинцев и по окончании в гимназии наук или и прежде сего отпускаются по собственному их произволению". В результате академические суммы "издерживадлись" без всякой пользы для Академии. Министр предлагал изменить правила приема и потребовать от родителей, чьи дети воспитывались на иждивении Академии, давать подписку, что они не заберут своих сыновей из учебного заведения раньше времени. Кроме того, те из учеников, которые "покажут способности к наукам", должны были поступать в Педагогически инстиут на казенное содержание, а после его окончания либо перейти на службу в Академию (если будут того достойны), либо прослужить шесть лет в учтельском звании или других должностях по ведомству Министерства народного просвещения. При несоблюдении этих требований А.К. Разумовский предлагал взыскивать с родителей суммы, потраченные на обучение их детей. Похоже, что эти суровые меры так и не были введены в действие и остались лишь на бумаге.

В 1822 г. Губернская гимназия была преобразована в особое Высшее училище, которое принимало только детей родителей «свободного состояния», т.е. не состоявших в подушном окладе, и готовило чиновников для гражданской службы. Плата за обучение существенно повысилась, и Академия наук не пожелала дальше финансировать своих учеников. Еще в 1818 г. ее президент граф С.С. Уваров предлагал навсегда упразднить класс академических воспитанников, так как «сия мера не только не приносила никаких выгод Академии, но была еще разорительною». В результате на имя министра духовных дел и просвещения А.Н. Голицына пошли жалобы и прошения. Одно из таких «покорнейших прошений» исходило от ученика первого касса Петра Шаунбурга, в котором мальчик, испытывавший «пламенную приверженность к наукам» и желавший окончить курс, сообщал: превращение его в полупансионера «к моему прискорбию повергает меня непреодолимым трудностям, ибо я не имею ни родителей, ни состояния, которые могли бы обеспечить меня в содержании; сам же не нахожу никаких средств к оному и с горестию вижу только тёмную будущность, которая неминуемо должна замедлить или совершенно остановить ход моего образования». В других документах говорилось, что ученикам было велено «идти из гимназии, кто куда хочет», поскольку «казённое содержание на них прекратилось», у них отобрали форменное платье и учебники. Жалобы родственников были признаны основательными, и министерство обязало Академию наук довести оставшихся семь учеников до выпуска, обеспечив их полное содержание.

В дальнейшем в петербургских гимназиях было много учеников, обучавшихся за счет разных благотворителей и учреждений. Разочарованная Академия больше не вкладывала в это средства и стала искать другие способы для пополнения своих кадров.

Действующие лица

Г.З. Байер (1694 – 1738 гг.) – историк, филолог, исследователь русских древностей

Г.Ф. Миллер (1705 – 1783 гг.) – естествоиспытатель и путешественник, исследователь Камчатки

И.Э. Фишер (1697 – 1771 гг.) – историк, археолог

И. Х. Буксбаум (1693 – 1730 гг.) – естествоиспытатель, ботаник

М.В. Ломоносов (1711 – 1765 гг.) – учёный – энциклопедист, с 1745 г. – действительный член Императорской академии наук, почётный член Королевской Шведской и Болонской академий наук

А. К. Разумовский (1748 – 1822 гг.) – сын последнего гетмана Войска Запорожского, в 1805 – 1810 гг. – попечитель Московского университета, министр народного просвещения в 1810 – 1816 гг.

С.С. Уваров (1786 – 1855 гг.) – автор знаменитой формулы «православие, самодержавие, народность»; попечитель С.-Петербургского учебного округа в 1811 – 1821 гг., министр народного просвещения в 1833 – 1849 гг; президент Академии наук с 1818 г.

А.Н. Голицын (1773 – 1844 гг.) – близкий друг императора Александра I; в 1803 – 1816 гг. – обер-прокурор Синода; в 1816 – 1824 гг. – министр духовных дел и народного просвещения

Дело, «покрытое во многих местах непроницаемым мраком»

В декабре 1809 г. во время болезни директора С.-Петербургской губернской гимназии барона И.И. Дольста, занимавшего эту должность с 1807 г., к попечителю учебного округа графу Н.Н. Новосильцеву явились подрядчики с жалобой о «неплатеже им принадлежащих денег за разные работы по училищам и поставку припасов в гимназический пансион». Через некоторое время попечителю пожаловались и учителя гимназии Острогорский, Романов, Назимов и Козловский. Они сообщили, что директор в течение трех месяцев (октября, ноября и декабря) получил 14 425 руб., но до сих пор никому не выдал жалованья. Учинённое начальством расследование показало, что хозяйственная часть по гимназии и училищам находились в «расстроенном состоянии», приходо-расходные книги велись в совершенном беспорядке, учителя и служащие по два месяца не получали жалованья и терпели крайнюю нужду. Директор был отстранён от должности до окончания следствия. Постепенно выяснилось, что он самовольно издержал до 36 тыс. рублей, сделал долг по гимназии, пансиону и прочим училищам до 46 тыс. рублей и совершил «значительные издержки» по Институту слепых. По тем временам это были какие-то совершенно фантастические суммы… Кроме того, начальник гимназии в феврале 1808 г. поместил одного из своих сыновей в пансион, не заплатив за его содержание.

Дело тянулось больше года. Был создан специальный Комитет, который затребовал все дела и счета по гимназии. Барон Дольст при этом не сдал проверяющим две приходо-расходные книги, в которые он вцепился «мёртвой хваткой» под предлогом, что хранившиеся в них расписки, отчёты и другие документы послужат ему оправданием. Бывший директор пытался жаловаться министру просвещения, что Комитет ничего не делает, а только занимается перепиской бумаг и задаёт вопросы ему, а не тем ревизорам, которые его ежемесячно проверяли; что последние сваливают всю вину на него одного. Комитет, в свою очередь, заявлял, что дела были сданы Дольстом не лично, а через секретаря, да к тому же с нарушениями – без описи, номеров и т.д. Барон считал себя виноватым лишь в том, что «передержал суммы противу штатного расписания», но объяснял эту «передержку» ростом цен на все жизненные припасы, ошибками письмоводителя и … сильными морозами. Один из членов Комитета, учитель П. Острогорский, в донесении министру писал, что объяснения Дольста «очень медленны, не определительны, запутаны, слишком с дальними посторонностями, или грубы, исполнены оскорбительных выражений» и характеризовал это дело как очень запутанное и «покрытое во многих местах непроницаемым мраком».

В декабре 1810 г., когда расследование близилось к концу, Дольст стал ссылаться на плохое здоровье и в течение нескольких месяцев не являлся по вызову, чтобы ответить на вопросы по Институту слепых. В феврале 1811 г. последовал именной высочайший указ об окончательном отстранении барона от должности и предании его уголовному суду. Наконец, в апреле 1811 г., он все-таки явился в Палату уголовного суда, куда были переданы материалы дела, и был «обязан в несъезде … из города подписью», т.е. дал подписку о невыезде. Главное Правление училищ выплатило пострадавшим суммы, которые задолжал бывший директор. Они пошли на оплату съёмных квартир и свечи учителям, канцелярских принадлежностей, пива гувернерам гимназии; выплаты жалованья кастелянше пансиона за починку и мытье белья, за стекольные и малярные работы крестьянам, за чистку нужников, за кожевенные товары, плотницкие и печные работы, за продукты, книги, тюфяки и сукна купцам, лекарства аптекарю, жестяные работы фонарному мастеру; эконому гимназии за издержанные им собственные средства на казённые надобности и т.д.. Из служебной записки следовало также, что эконом не получил 20 якобы закупленных для пансиона пудов сахара, прованское масло, бочонок изюма; куда-то подевались заказанные диван и кресло, тюфяки и подушки, полотно батист и платки, белье для воспитанников и т.д. Кое-что из этого обнаружилось впоследствии в квартире директора Дольста, расположенной при гимназии. Интересно, что эконом гимназии Пётр Мольтрах спустя несколько лет пропал без вести и отыскать его так и не удалось.

Уголовная палата в апреле 1813 г. присудила к взысканию с И.И. Дольста 52 819 руб. 52 коп. с процентами по день уплаты. В обеспечение долга палата потребовала представить имение самого виновного в Эстляндской губернии, купленное им за 100 руб. серебром, а также имения поручившихся за него взрослых сыновей, Александра и Николая. Однако барон (возможно, от пережитых волнений) внезапно умер, и младшие Дольсты были освобождены от ответственности.

Дальше дело несколько лет кочевало из Палаты уголовного суда в Сенат и обратно, и на каком-то этапе часть суммы долга хотели взыскать с Совета гимназии за «оплошность и излишнее доверие» директору. В конце концов 22 августа 1826 г. вышел царский Манифест, по которому дела, продолжавшиеся больше 10 лет, были «прощены и оставлены».

Точка в истории казнокрада барона И.И. Дольста была поставлена только спустя четверть века после ее начала. 23 сентября 1835 г. высочайшим указом министру народного просвещения графу С.С. Уварову, хорошо осведомлённому об этом деле, было велено его прекратить.

Действующие лица

Н.Н. Новосильцев (1761 – 1836 гг.) – близкий друг императора Александра I, один из членов его «Негласного комитета», попечитель С.-Петербургского учебного округа в 1802 – 1810 гг.

граф С.С. Уваров (1786 – 1855 гг.) – попечитель С.-Петербургского учебного округа в 1811 – 1821 гг., министр народного просвещения в 1833 – 1849 гг; президент Академии наук с 1818 г.

барон И.И. Дольст – директор С.-Петербургской губернской гимназии в 1807 – 1810 гг.

Учреждения

Институт слепых был открыт в 1807 г. на углу 2-ой линии и Большого пр. Васильевского острова. В 1819 г. был передан в ведение Императорского Человеколюбивого общества и переведён в Михайловский замок

Концепция изменилась, или Судьба переводчика

Когда молодой и энергичный граф С.С. Уваров занял пост попечителя столичного учебного округа, он стал поощрять учителей к написанию собственных учебников – «исторических компендиумов или руководств», которых еще было слишком мало.

В 1811 г. преподаватель С.-Петербургской губернской гимназии Егор Константинов, стараясь, по его словам, «сколь возможно быть полезным отечеству, особливо при наставлении юношества», издал перевод с немецкого языка «Сокращение всеобщей истории», сочинённое профессором готской гимназии И.Г. Галлетти и изданное в Готе в 1810 г. К нему переводчик присовокупил краткое обозрение российской истории по системе того же профессора.

Из переписки Е.К. Константинова с С.С. Уваровым следует, что эта книга не только была одобрена последним, но и благодаря его посредничеству «заслужила высочайшее благоволение». В результате за свои труды по переводу и изданию Константинов был награждён бриллиантовым перстнем.

Учебник Галлетти выгодно отличался от аналогичных книг наличием вступления, содержавшего рассуждения о предмете истории, ее источниках (устных и письменных), а также «пособиях» для ее познания, под которыми автор подразумевал географию, хронологию, нумизматику, генеалогию, геральдику и дипломатику. Предметом всеобщей истории профессор считал «только такие приключения, которые имеют действие на весь или по крайней мере на знатнейшую часть рода человеческого».

Удельный вес «приключений» из российской истории был сравнительно небольшим. Так, из древнего периода Галлетти отметил только разделение князем Владимиром своих владений между сыновьями, что в конечном счёте способствовало покорению Руси ханом Батыем. Все остальные важные события, повлиявшие на «род человеческий», относились к XVIII и началу XIX столетий.

Переводчик книги Галлетти Е. Константинов дополнил текст немецкого профессора своим собственным под названием «Обозрение российской истории». Он представлял собой довольно подробное изложение событий, доведённое до кончины императрицы Екатерины II и включавшее 324 страницы. Делопроизводственные документы свидетельствуют, что с момента выхода перевод Е. Константинова использовался в С.-Петербургской губернской гимназии как руководство.

Спустя восемь лет, убедившись, что его труд «получил благосклонный приём в российских общественных и частных учебных заведениях при первоначальном наставлении юношества», Константинов приступил ко второму изданию, которое он «исправил, пополнил и довёл до 1819 г.». Своё произведение, видимо надеясь на дальнейшее покровительство, учитель благоразумно посвятил С.С. Уварову, как «любителю и достойному покровителю наук» и попросил предложить его на рассмотрение Учёного комитета. Книга вышла в 1819 г., увеличившись в объёме на 20 страниц за счёт краткого изложения основных вех царствования Павла I и Александра I. На этот раз автор закончил свой рассказ о российской истории конгрессом в Ахене, т.е. фактически довёл изложение до современных читателям событий, что для учебных книг первой половины XIX в. было большой редкостью.

Таким образом, именно сочинение Е. Константинова стало первым учебником по отечественной истории (хотя и являвшимся частью учебной книги по истории всеобщей), использовавшимся для преподавания петербургским гимназистам.

Однако в апреле 1822 г. начальство внезапно сочло, что некоторые руководства, в том числе учебник Галлетти, «по духу, в каковом они написаны и совершенному несогласию и противоречию Священному Писанию, как учебные книги приняты быть не могут». Преподавание по ним велено было немедленно остановить и отобрать у воспитанников имевшиеся у них на руках экземпляры, т.к. книги эти «более вредные, чем полезные». Контекст этих событий хорошо известен и связан с приходом к управлению столичным учебным округом Д.П. Рунича, начавшего преследование ряда профессоров Петербургского университета.

Один из тогдашних учеников столичной Губернской гимназии, будущий сенатор К.И. Фишер, в своих воспоминаниях рассказывал, что почерпнутое им из учебника Галлетти рассуждение о природе власти категорически не устроило явившегося на экзамен Рунича. Вот как Фишер описывал этот эпизод.

«Позвали меня к столу и спросили, как я объясню по естественному праву, что государь может награждать, наказывать, рубить головы своим судом, а он, Рунич, такой же человек, этого права не имеет. Товарищи шипели мне издали: «помазанник», – но я не дослыхивал и потерялся… Я между тем понадумался и, в убеждении, что сделаю отлично, объяснил конференции, что Франц II имеет власть по праву наследства. «А как же приобрёл первый монарх такое право?» Я стал объяснять, что сначала люди избирали себе сами главу только на время войны с соседями, но избранные укрепили за собой власть с помощью войска. Рунич слушал меня с удовольствием; тем более удивился я, когда Плисов (преподаватель естественного права – Т.П.) дрожащим голосом прервал меня, уверяя, что он никогда подобного не говорил своим слушателям. Рунич же доказывал, что ребёнок не может сам выдумать подобные вещи…Когда я увидел, что профессор мой собирается выйти, я возмутился и тоном негодования объявил, что профессор никогда не говорил того, что я сказал; что я читал это в сочинениях исторических, между прочим – в истории Галетти, которая была у нас учебником официальным. Потребовали историю Галетти, велели мне отыскать то место, в котором выражена мысль, мною высказанная. Я нашёл фразу, выражавшую почти то же…».

Попечитель заявил, что учеников учили всякому «вздору», внушались понятия «превратные» и что естественное право они знают без всяких профессоров, если знают десять заповедей и символ веры. Подводя итог этой истории, Фишер писал, что своей ссылкой на учебник нанёс невольный удар учителю Е. Константинову, так как тот якобы в возмещение своих трудов по переводу Галлетти получил несколько сот экземпляров, а после запрета книги остался с «макулатурой» на руках.

К сожалению, на этом несчастья старшего учителя Высшего училища и смотрителя училищ Ораниенбаумского уезда Константинова не закончились. Он был родом из посадских детей, поступивших в число дворян петербургской губернии. Константинову было около 40 лет, от двух браков он имел семерых малолетних детей, находившихся на его иждивении. В жизни успешного переводчика началась какая-то черная полоса: в ноябре 1822 г. Константинов был внезапно уволен от должности, несмотря на все прошлые заслуги, летом 1823 г. – уволен от учительского звания по «собственному прошению». Можно предположить, что все эти неурядицы были следствием описанной выше истории. Константинов был еще мужчиной в полном расцвете сил и не выслужил пенсии, так что увольнение по «собственному желанию» было, скорее всего, вынужденным. Бывший учитель перешел на службу в Министерство финансов и был определен на службу в Департамент Государственных имуществ "журналистом".

Действующие лица

граф С.С. Уваров (1786 – 1855 гг.) – попечитель С.-Петербургского учебного округа в 1811 – 1821 гг., министр народного просвещения в 1833 – 1849 гг; президент Академии наук с 1818 г.

Д.П. Рунич (1778 – 1860 гг.) – реакционер, казнокрад, попечитель С.-Петербургского учебного округа в 1821 – 1826 гг.

К.И. Фишер (1805 – 1868 гг.) – сенатор, директор Департамента железных дорог

М.Г. Плисов (1783 – 1853 гг.) – экстраординарный профессор С.-Петербургского университета, читал политическую экономию, римское право и другие дисциплины. Был уволен в марте 1822 г. наряду с прочими профессорами

О благородном поступке Н.И. Греча и незавидной судьбе капитала "Сына Отечества"

Известный журналист и издатель Н.И. Греч в течение многих лет служил учителем русского языка и словесности в различных учебных заведениях столицы, в том числе С.-Петербургской губернской гимназии. В своих мемуарных записках Греч писал, что «решился сделаться учителем», потому что его влекла к тому «собственная охота» . Интересно, что его матушка с трудом дала свое согласие на такой род деятельности (как писал Греч, «дворянская кровь в ней заговорила»). Не только мать, но и другие родственники, и товарищи молодого человека досадовали, что он избрал «несовместное с дворянским званием учителя» .

В 1812 г. Н.И. Греч, будучи учителем Губернской гимназии, стал издавать свой знаменитый журнал «Сын Отечества». В январе 1814 г. он дал подписку о ежегодном внесении с доходов от издания трех тысяч рублей на содержание и воспитание неимущих сирот, детей штаб и обер офицеров, «положивших живот свой за Отечество в кампании 1812 и 1813 годов».

Спустя три года Николай Иванович в письме к попечителю округа графу С.С. Уварову, пожаловавшись на расстроенное здоровье, с явной обидой упомянул, что Министерство просвещения «не только не удостоило ни малейшим вниманием» его многолетних трудов, «но даже не рассудило за благо довести до высочайшего сведения» о сделанном пожертвовании. Греч пояснял, что желал на проценты с капитала от доходов журнала воспитывать при С.-Петербургской губернской гимназии двух сыновей убитых офицеров в течение шести лет, выделяя по 500 рублей в год на каждого.

Вплоть до 1827 г. проценты с капитала, как объясняли чиновники, "по незначительности своей" оставались нетронутыми. В результате выбор сирот Греч предоставил уже военному начальству, настаивая, чтобы капитал был назван не по его имени, а капиталом «Сына Отечества». После создания в Петербурге в 1828 – 1830 гг. трех мужских гимназий, эти деньги достались Третьей гимназии, которая больше других школ принимала детей «недостаточных родителей» и сирот.

Из документов известно, что в августе 1828 г. капитал был употреблён на содержание ученика этой гимназии Михаила Виддера. Правда, уже в 1832 г. директор В.В. Шнейдер докладывал министерству, что денег на содержание воспитанника недостаточно. Виддер, судя по всему, учился плохо: спустя десять лет он был только в пятом классе (т.е. в среднем сидел по два года в каждом) и в конце концов был уволен из гимназии.

Поскольку плата за пребывание в пансионе была повышена, денег снова стало не хватать, и министерство решило оставить вакансию "праздной" до лучших времен.

В 1842 г. на нее был принят Владимир Шмидт, но и у него учеба не задалась: через шесть лет он был уволен "по болезни".

В 1857 г. особый комитет, созданный еще 18 августа 1814 г. для помощи инвалидам, вдовам и сиротам воинских чиновников, отчитался, что детей (офицеров, сложивших свои головы в кампанию 1812 – 1813 гг. – Т.П.) гимназического возраста уже нет, поэтому деньги должны выделяться либо на содержание внуков, либо просто сирот погибших военных. О вызове таких сирот для подачи соответствующих прошений стали объявлять в газете «Русский инвалид».

Один за другим вакансию занимали еще несколько человек, но только один из них, Сергей Шнейер, доучился до конца курса и даже получил в 1871 г. золотую медаль.

Н.И. Греч, скончавшийся в 1867 г., так и не увидел плодов своего благородного поступка. Такой оказалась судьба капитала "Сына Отечества"

Действующие лица

Н.И. Греч (1787 – 1867 гг.) – журналист, издатель, педагог

В.В. Шнейдер – директор Третьей гимназии в 1828 – 1837 гг.

Учреждения

«Сын Отечества» – исторический, литературный и общественно-политический журнал, издававшийся сначала Н.И. Гречем единолично, затем совместно с Ф.В. Булгариным, далее – другими лицами.

Третья мужская гимназия – была преобразована в 1830 г. из С.-Петербургской гимназии и первоначально предназначалась преимущественно для детей бедных чиновников и сирот. Получила статус учебного заведения при Университете, поэтому в ней на протяжении всей ее истории преподавались в обязательном порядке два древних языка -латынь и греческий.

Ленивые воспитанники Высшего училища

21 декабря 1823 г. попечитель С.-Петербургского учебного округа Д.П. Рунич известил министра А.Н. Голицына, что по донесению инспектора Высшего училища И.И. Берловского, из 34 воспитанников трое «не подают надежд на дальнейшие успехи в науках и исправление своего поведения». Этими «героями» были сын придворного камердинера Константин Шатлев, сын секретаря Придворной конторы Александр Тимофеев и сын придворного певчего Андрей Привицкий. Кроме того, пришлось оставить на второй год двух братьев Зубинских, детей еще одного камердинера. Попечитель, вслед за инспектором Высшего училища, тревожился, как бы эта ситуация не вызвала нареканий в адрес учебного заведения. Об этом случае пришлось доложить самому государю императору.

Из документов известно, что Константин Шатлев поступил в училище в 1817 г. и «пробыл в двух начальных классах около 6 ½ лет без всякой пользы». Александр Тимофеев, поступивший в том же году, вплоть до 1823 г. не продвинулся далее третьего класса. В том же третьем классе находился и Андрей Привицкий, принятый на учёбу чуть позже, в 1819 г. Начальство Высшего училища утверждало, что исправлять этих безнадёжных учеников уже больше нет никаких средств и просило предоставить возможность занять их места кем-нибудь другим. В частности, прошение о помещении на казённое содержание своего сына по «причине недостаточного состояния» подал царскосельский брандмейстер коллежский секретарь Резе. Александр Резе был полупансионером и за его обучение отец платил 360 рублей в год, а полный пансион стоил гораздо дороже – 1000 руб.

В январе 1824 г. руководство заведения решило, наконец, исключить хотя бы Андрея Привицкого, но его отец просил поступить иначе: «уволить…для поступления в службу, дабы не преградить ему дальнейшего пути по оной». В результате все три лентяя по прямому повелению Александра I были уволены 20 января.

Что касается Александра и Гавриила Зубинских, то они поступили в училище в 1819 г., «пробыли в первых трех начальных классах с лишком 4 года и в 1824 г. в высший класс переведены» не были. Государю было доложено, что если они «не подают никакой надежды к исправлению себя в поведении и прилежании, то пребывание их в училище вовсе бесполезно» и нужно перевести их в какой-нибудь частный пансион (обучение в частных пансионах стоило от 1500 до 2000 руб. в год). На этом фоне придворный камердинер, видимо, приложил недюжинные усилия к вразумлению своих сыновей (какими способами он это сделал – история умалчивает). Во всяком случае в письмах инспектора заведения И.И. Берловского от 20 января и 4 февраля отцу учеников и попечителю округа говорилось, что если раньше приходилось «в воскресные дни и во время прогулок детских" оставлять Зубинских «в камерах (помещения в пансионе для подготовки уроков, обычно делились на отделения для старших и младших учеников – Т.П.) для выучения урока по предмету, в котором они были ленивы», то с нового года поведение и прилежание братьев улучшилось. В то же время И.И. Берловский полагал, что перемещение в другое учебное заведение пойдёт им на пользу, поскольку не нужно будет изучать такое множество предметов, как в Высшем училище, «в коем по каждому предмету учение взыскивается со строгим благоразумием». Но дело все-таки не задалось: в конце февраля камердинера оповестили, что сыновья представлены к увольнению. Он попросил выдать ему письменное подтверждение, что Александр и Гавриил хорошо вели себя в начале года – чтобы утешить этим жену. Инспектор согласился, но при этом «нимало не полагая, что таковая записка послужит для отца Зубинских поводом для оправдания шалостей».

Итак, для того, чтобы уволить нескольких нерадивых учеников, чиновникам разного уровня пришлось вести бюрократическую переписку минимум два месяца и ставить в известность самого государя императора. А вот инспектор И.И. Берловский потерял своё место из-за проступка подчинённых всего за два дня. Но об этом – следующая история.

Действующие лица

И.И. Берловский – из «Прусских Кенигсбергских уроженцев», сын инспектора при Соляной Экспедиции. Окончил Кенигсбергский университет, служил актуариусом и переводчиком в Коллегии иностранных дел, цолнером (т.е. сборщиком таможенных пошлин); инспектор Высшего училища в Петербурге с 1822 г.

Д.П. Рунич (1778 – 1860 гг.) – попечитель С.-Петербургского учебного округа в 1821 – 1826 гг.

А.Н. Голицын (1773 – 1844 гг.) – близкий друг императора Александра I; в 1803 – 1816 гг. – обер-прокурор Синода; в 1816 – 1824 гг. – министр духовных дел и народного просвещения

Приключения двух иностранных гувернёров в России и драма их начальника

27 января 1827 г. попечитель С.-Петербургского учебного округа К.М. Бороздин получил от министра народного просвещения А.С. Шишкова следующую депешу: «Государь император вследствие дошедшего до сведения его величества постыдного происшествия с двумя гувернёрами Высшего училища, Дюнерейном и Родацем, которое не только не может быть терпимо в звании наставников и надзирателей за поведением юношества, но подвергло бы даже воспитанников изгнанию из всякого учебного заведения, высочайше повелеть соизволил: инспектора Высшего училища надворного советника Берловского, как ближайшего начальника сего заведения, немедленно отрешить от должности, возложив на члена Главного Правления училищ М.Ю. Виельгорского непосредственный за сим училищем надзор до назначения нового надёжного в должность инспектора чиновника, который бы чувствовал важность своего звания».

В аналогичном письме графу М.Ю. Виельгорскому была сделана приписка: «Прошу покорнейше обратить особенное внимание на нравственность и способность к образованию юношества гувернёров Высшего училища, и о последующем донести мне с означением, кто из них какого происхождения, какие занимал прежде должности, и по каким свидетельствам и удостоверениям в благонадёжности к сему званию принят в училище».

Николай I высочайше повелел соизволить командированному по его повелению в Министерство народного просвещения Корпуса инженеров путей сообщения отставному полковнику П. И. Бенарду быть директором Высшего училища с производством ему жалованья 2000 рублей и столовых денег 1200 в год из сумм училища. Новый директор должен был быть приведён к присяге в Сенате.

Через несколько месяцев, в начале мая, уволенный инспектор И. И. Берловский обратился к попечителю округа с просьбой выдать ему на основании его формулярного списка «надлежащий аттестат». Видимо, опасаясь каких-то осложнений, попечитель затребовал у ректора Университета сведения, точно ли господин Берловский «сдал по принадлежности на законном основании и в исправности кому следует все находившееся на ответственности его».

Все оказалось более – менее в порядке: 28 апреля новый директор Бенард сообщил ректору, что Берловский составил опись имущества училища, которая была им, Бенардом, освидетельствована на месте совместно с помощником инспектора Кестнером и экономом Доброславским; касса и вся денежная часть были сданы еще ранее графу Виельгорскому. В результате император разрешил выдать проштрафившемуся Берловскому аттестат, но с указанием, за что он отрешён от должности («за слабый надзор за двумя худого поведения гувернёрами»).

Из-за чего же и из-за кого поднялась вся эта бюрократическая суета? О двух виновниках происшествия из документов известно следующее.

Михаил Дюнерейн, французский подданный из Парижа, прибыл в Россию 1 сентября 1820 г., в службу вступил в Императорский Гатчинский Воспитательный дом и состоял надзирателем и учителем французского языка с 23 апреля 1824 по 21 августа 1825 г. При увольнении получил аттестат, в котором говорилось, что он исправлял должность свою «с усердием и деятельностно, и поведения был хорошего». По этому свидетельству по предписанию правления Университета он и был принят в Высшее училище на должность комнатного надзирателя за воспитанниками пансиона 3 марта 1826 г.

Карл Эдуард Родац, гамбургский уроженец, прибыл в Россию в 1817 г. и был допущен к исправлению должности комнатного надзирателя 3 декабря 1826 г., «впредь до утверждения, по усмотрению способностей его к оной». При принятии его на службу Берловский руководствовался словесной рекомендацией попечителя округа. В виде на жительство, выданном петербургским обер-полицмейстером, содержались сведения, что купеческому приказчику Карлу Родацу в 1826 г. было 28 лет, роста среднего, волосы и брови тёмно-русые, глаза карие, нос и рост умеренные, лицо овальное, особых примет не имел.

25 января, когда Дюнерейн и Родац не явились к столу воспитанников для исправления своей должности, инспектор Берловский тотчас осведомился на их квартире о причине такого поступка, но не нашёл обоих дома. Поэтому он сразу расспросил живших в доме чиновников, не знают ли кто из них, куда они отлучились, но ни от кого не получил удовлетворительного ответа. Огорчённый таким нерадением своих подчинённых в исправлении должности и «побуждаемый прежде сделанными замечаниями насчёт нерадения и ненадёжности их по службе», инспектор решил удалить гувернёров от училища? в тот же день представив рапорт попечителю и в Правление Университета. Вечером ему стало известно от «лица постороннего», что гувернёры в прошедшую ночь «за какое-то приключение взяты в полицию и содержатся в оной».

На следующий день утром явился граф М.Ю. Виельгорский и, взяв сведения о службе Дюнерейна и Родаца, уведомил, что они взяты под арест.

Что произошло в доме генерал-майорши Сталь в роковую ночь с 24 на 25 января 1827 г., документы не сообщают. Следствие по делу злополучных гувернёров было окончено к середине февраля (все это время они находились под домашним арестом). По решению государя «за известный буйственный поступок» они были не только уволены, но и высланы за границу «как люди дурного поведения», а в остальных гимназиях Петербурга поднялся переполох и сбор сведений о «благонадёжности» гувернёров и комнатных надзирателей.

Что касается несчастного инспектора И.И. Берловского, молниеносно уволенного из-за проступка своих подчинённых, то потеря места «и с оным жалованья 2000 и столовых 1200 руб. нанесла ему сердечную рану, при многочисленном семействе». Не выдержав горя, он скончался в 55-летнем возрасте в декабре 1827 г. «от сильного стеснения груди и воспоследовавшей остановки дыхания». У него осталась вдова, которую смерть мужа повергла «во все крайности нищеты», а также три дочери: одна взрослая, но «не пристроенная», и две малолетние, «требовавшие окончательного образования». Кроме того, на попечении вдовы И. И. Берловского находились две девицы-сироты. В семействе имелся еще взрослый сын – подпоручик в Институте Корпуса инженеров путей сообщения, но он по каким-то причинам не мог (или не хотел) оказывать помощь матери и сёстрам.

Луиза Берловская написала слёзные прошения государю и министру народного просвещения А.С. Шишкову, называя последнего «благодетельным начальником и покровителем», и просила о пожаловании ей «пенсии, могущей составить безбедное проживание». Министр сжалился над бедной вдовой. Хотя ее супруг не выслужил полного срока, дававшего ей и детям право на пенсию, он ходатайствовал перед государем о выделении единовременно 2000 рублей и на постоянной основе 1000 рублей в год с тем, чтобы после смерти Луизы выплата производилась дочерям до замужества. Так закончилась эта печальная история для семейства Берловских.

Действующие лица

К.М. Бороздин (1781 – 1848 гг.) – историк, археолог; попечитель С.-Петербургского учебного округа в 1826 – 1831 гг.

А.С. Шишков (1754 – 1841 гг.) – военный, литературовед, филолог; министр народного просвещения в 1826 – 1828 гг.

М.Ю. Виельгорский (1788 – 1856 гг.) – музыкант, меценат, служил по ведомству Министерства народного просвещения на разных должностях с 1812 г.

П. И. Бенард – директор Высшего училища в 1827 – 1829 гг.

Голодный и буйный пансионер Павлов

11 декабря 1830 г. в пансионе Высшего училища за «ужинным столом» произошёл беспорядок: воспитанник Павлов «излишне требуя картофелей», осмелился угрожать буфетчику Акинфею бросить в него ножом. Все это происходило в присутствии дежурного комнатного надзирателя и, по мнению директора П.А. Шипилова, не только не были употреблены надлежащие меры к укрощению буйного воспитанника, но даже на следующий день утром ему не было донесено о происшествии.

Директор потребовал строжайше наблюдать, чтобы во время стола воспитанников была совершенная тишина и порядок, не дозволять пансионерам или полупансионерам, выходя из-за стола, брать с собой пироги или класть в карман "картофели" и тому подобное. Заметив ослушание против этих правил благопристойности и порядка, учителям надлежало высылать нарушителей из-за стола к стене.

Что касается пансионера Павлова, то его посадили на хлеб и воду «в порожние лазаретные комнаты».

Действующие лица

П.А. Шипилов (1784 – 1855 гг.) – директор Высшего училища, а затем преобразованной из него Второй гимназии в 1829 – 1837 гг. Родом из Вологды, служил в лейб-гвардии Преображенском полку, в Коллегии иностранных дел, уездным предводителем дворянства, директором народных училищ Вологодской губернии. Чему и где учился – неизвестно.

После службы во Второй гимназии был назначен директором Гатчинского Сиротского института.

Как юный Николай Устрялов стал гимназическим учителем

Зимой 1827 г. Николай Устрялов, недавно окончивший Университет и поступивший на службу в канцелярию Министерства финансов, узнал за обедом от профессора Толмачева, что в Третьей гимназии «назначен небывалый до тех пор конкурс для избрания учителя истории». Двадцатидвухлетний молодой человек, воодушевившись, решил попытать счастья и подал директору гимназии В.В. Шнейдеру просьбу о причислении его в «конкуренты». Устрялов, конечно, опасался маститых и опытных соперников, но больше всего боялся, что придётся читать лекцию на латыни. Темой собеседования должна была стать шведская история, поэтому Николай купил огромную книгу С. Пуффендорфа и зубрил ее почти наизусть.

В назначенный день в одном из классов гимназии собрались судьи: новый товарищ министра просвещения граф Д. Н. Блудов, ректор Университета А.А. Дегуров, известный латинист Ф.Б. Грефе, директор В.В. Шнейдер и другие лица. М.М. Тимаев и Н.И. Рашков, преподававшие ранее в гимназии, отказались от конкурса, в результате помимо самого Устрялова явился только В.Т. Плаксин. Устрялову выпало выступать первым. Он читал ученикам об эпохе Карла XI и начале царствования Карла XII. Не без хвастовства и самолюбования Николай Герасимович написал в своих воспоминаниях, что Блудов был «очарован» его лекций. Плаксин, по оценке его конкурента, читал «с гордостью и уверенностью», как опытный педагог, но с ошибками в фактах. Устрялов попросил слово для возражений – учеников под предлогом обеда удалили из класса и затеяли диспут. Плаксин оскорбился, заявил, что не намерен продолжать конкурс, взял шляпу и ушёл.

Так будущий известный историк Н.Г. Устрялов стал в марте 1828 г. гимназическим учителем. Жалованье для молодого человека было ему положено хорошее – 2250 руб. в год, но и работа была не лёгкая – 22 часа уроков в неделю. Проработал он в школе недолго, всего четыре года. По его словам, воспитанники занимались прилежно, экзамены сдавали блистательно, но у молодого педагога не задались отношения с директором В.В. Шнейдером – человеком «сухим и бездушным». В 1832 г. Н.Г. Устрялов окончательно перешёл на службу в Университет, получив место адъюнкта по кафедре русской истории.

Действующие лица

Н.Г. Устрялов (1805 – 1870 гг.) – историк, профессор русской истории С.-Петербургского университета, декан историко-филологического факультета в 1839 – 1855 гг., автор гимназического учебника «Начертание русской истории»

Я.В. Толмачев (1779 – 1873 гг.) – профессор С.-Петербургского университета, автор учебников по словесности и красноречию. В 1831 г. был уволен под предлогом отсутствия педагогических способностей.

Д.Н. Блудов (1785 – 1864 гг.) – литератор, один из создателей литературного общества «Арзамас», товарищ министра народного просвещения с 1826 г., министр внутренних дел в 1832 – 1838 гг.

А.А. Дегуров (1765 – 1849 гг.) – профессор (с 1816 г.), ректор С.-Петербургского университета в 1825 – 1836 гг. Способствовал Д.П. Руничу в увольнении ряда профессоров в 1821 г.

Ф.Б. Грефе (1780 – 1851 гг.) – профессор латинской и греческой словесности в Главном педагогическом институте, декан историко-филоллогического факультета С.-Петербургского университета в 1836 – 1839 гг.

М.М. Тимаев (1796 – 1858 гг.) – историк, окончил в 1816 г. Главный педагогический институт, среди лучших студентов был отправлен за границу для изучения ланкастерского метода. Преподавал историю в различных учебных заведениях, в том числе в С.-Петербургской (будущей Третьей) гимназии в 1823 – 1827 гг.

Н.И. Рашков – учитель истории в С.-Петербургской гимназии в 1827 – 1828 гг.

В.Т. Плаксин (1795 – 1869 гг.) – писатель, литературный критик; поступил 1817 г. в Главный педагогический институт, но был исключён до окончания курса Д.П. Руничем за «неблагонадёжность к учительскому званию». Впоследствии преподавал словесность и литературу в разных учебных заведениях

В.В. Шнейдер – директор Третьей гимназии в 1828 – 1837 гг.

Самуэль фон Пуффендорф (1632 – 1694 гг.) знаменитый немецкий историк и философ, историограф и советник шведского короля Карла XI

Как в Петербурге не появилось «Гимназическое училище»

В начале XIX в. столичные дворяне неохотно отправляли своих сыновей в единственную в городе Губернскую гимназию. Во-первых, они не хотели, чтобы их дети сидели на одной ученической скамье со всяким «сбродом», т.е. сыновьями лавочников, купцов, мещан и т.д. Во-вторых, гимназическое образование ценилось мало, поскольку не давало никаких преимуществ на гражданской и военной службе. Гораздо престижнее было отправить своих отпрысков в Царскосельский лицей, какой-нибудь частный пансион, за границу или, на худой конец, учить наукам и языкам на дому.

К концу 1830-х гг. ситуация существенно изменилось. По новому Уставу учебных заведений 1828 г. отличившиеся ученики принимались по конкурсу в Университет на казённое содержание (при этом они были обязаны прослужить после выпуска по учебному ведомству не менее шести лет). Те, кто имел похвальные гимназические аттестаты, получали на гражданской службе первый классный чин по Табели о рангах через год (если были из родовых дворян); через три года (если были из личных дворян); все остальные – через пять лет. Особые льготы были предусмотрены для изучавших греческий язык: они сразу после окончания гимназии получали XIV класс и соответствующие места на службе

В Петербурге к этому времени было открыто уже четыре мужских гимназии: три в центральной части города и одна, Четвертая или Ларинская, – на Васильевском острове. Однако число желавших учиться постоянно увеличивалось и Министерство просвещения озаботилось «заблаговременным поиском новых средств к удовлетворению похвального стремления с.-петербургского юношества к основательному образованию».

Летом 1837 г. министр просвещения граф С.С. Уваров обратился к императору Николаю I с ходатайством о разрешении открыть в городе особое «Гимназическое училище». Уваров утверждал, что население Большой и Малой Коломны «весьма отдалённо знает» о существующих в столице гимназиях. Он готов был предоставить пустовавший министерский дом на Почтамтской улице под новое учебное заведение. Расходы на его содержание должны были составить весьма внушительную сумму – 22 тысячи рублей в год плюс единовременные издержки на приспособление дома под учебные нужды за счёт сумм Государственного Казначейства или процентов с общего экономического капитала учебных заведений Петербурга.

Штат Гимназического училища и расходы по нему планировались следующие:

Инспектору – 2500 руб. в год

Законоучителю – 800 руб.

Четырём учителям (русского, латыни, математики и истории) по 2250 руб. каждому

Двум младшим учителям (французского и немецкого языков) по 1200 руб. каждому

Учителю чистописания и рисования – 600 руб.

Надзирателю за вольноприходящими учениками – 1000 руб.

На библиотеку и учебные пособия – 450 руб.

На награды ученикам – 1900 руб.

На канцелярские припасы – 100 руб.

На содержание дома, служителей и прочие расходы – 4000 руб.

Предполагалось, что все служащие лица должны были пользоваться одинаковыми преимуществами по службе с учителями гимназий. Если сравнить проектировавшийся штат «Гимназического училища» со штатом обычной гимназии, то можно заметить, что инспектор и учителя действительно должны были получать одинаковое жалованье, за исключением законоучителя и учителя рисования, которые теряли: первый – 400 рублей годовых и второй – 300. Несколько меньше училище получало на обзаведение библиотекой, канцелярскими принадлежностями и награды ученикам, но зато на 1300 руб. больше на содержание дома. Последнее было, очевидно, связано с тем, что здание на Почтамтской улице нуждалось в определённой перестройке.

В целом проектировавшееся учебное заведение все равно обходилось казне раза в два дешевле, чем любая гимназия. Однако по каким-то причинам император не одобрил этот проект, и «Гимназическое училище» так и не было открыто.

Новая Пятая мужская гимназия была открыта в столице только в 1845 г. у Аларчина моста на Екатерингофском проспекте (ныне – пр. Римского-Корсакова).

Действующие лица

граф С.С. Уваров (1786 – 1855 гг.) – попечитель С.-Петербургского учебного округа в 1811 – 1821 гг., министр народного просвещения в 1833 – 1849 гг; президент Академии наук с 1818 г.

Учреждения

Четвертая (Ларинская) гимназия – была основана 15 августа 1836 г. на средства из капитала, пожертвованного в царствование Екатерины II купцом П. Д. Лариным и находившегося в распоряжении Министерства народного просвещения. Поскольку Васильевский остров был торговым центром Петербурга, в новое учебное заведение кроме детей дворян и чиновников стали принимать мальчиков из купеческих семей, которых готовили к коммерческим занятиям. Гназия располагалась по адресу: Васильевский остров, 6-я линия, д. 15

Пятая гимназия – открылась 23 ноября 1845 г. Первоначально предполагалось вместо древних языков усилить преподавание точных наук: математики, физики, геометрии, механики, естественной истории и химии. Но в итоге решением министерства гимназия была основана на общих основаниях.

Латинист-«оригинал»

Одним из самых известных учителей С.-Петербургской губернской (затем, с 1830 г., – Второй) гимназии был Никита Федорович Белюстин, автор учебников латыни, по которым учились многие поколения гимназистов. После окончания в 1811 г. Педагогического института он поступил на службу в гимназию в качестве гувернёра при пансионе и проработал в этой должности десять лет. Одновременно с 1813 г. и вплоть до выхода в отставку Белюстин преподавал латинский язык, в 1820 г. был назначен старшим учителем русского языка, а в 1824 и 1825 гг. помимо прочего преподавал еще политическую экономию и римские древности. С 1826 г. он обучал латыни не только гимназистов, но и учащихся Горного кадетского корпуса. В 1841 г., не доработав нескольких месяцев до выслуги 30 лет, тяжело заболел и был вынужден оставить службу. Начальство отмечало его «примерное рвение и пламенную любовь к своему предмету», а также особенные труды «на поприще педагогии».

Что же касается учеников, то они характеризовали его как большого «оригинала». Белюстин был «предан своему делу, строго взыскивал за каждое неправильное ударение и приходил в восторг от верной скандовки стихов Вергилия». Однако оригинальность учителя проявлялась прежде всего в неимоверной вспыльчивости и невоздержанности на язык. Нередко урок Белюстина заканчивался тем, что весь класс в наказание стоял на коленях у учительской кафедры. Один из бывших воспитанников, А.О. Реде, писал, что однажды на такой урок явился с визитом министр просвещения граф С.С. Уваров и, войдя в аудиторию, с улыбкой поинтересовался, «не молельня ли это». В другой раз директор гимназии А.Ф. Постельс, услышав из коридора брань учителя, заглянул в класс и велел мальчикам встать с колен. Однако латинист в запальчивости заявил начальнику: «Вы что, милостивый государь, мешаетесь не в своё дело, извольте идти вон!» После урока ученики отправились к директору извиняться за неисполнение его приказания и объяснили, что они очень уважают своего педагога, прощают ему все причуды и просят оставить все по-прежнему.

К нерадивому ученику Никита Федорович мог обратиться с такой речью: «В твоих ли поганых лапах держать священную книгу Цицерона? Что, если бы он теперь вошёл к нам в класс? Что бы он сказал? Он сказал бы, что или ты болван, или учитель твой дурак. Но так как я дураком быть не могу, ибо получаю пять тысяч рублей жалованья, то становись на колени, подлая тварь, каналья!» Тем не менее, несмотря на всю эту ругань, предмету своему Никита Федорович учил основательно, его ученики могли свободно объясняться на латыни. Дети чувствовали, что строгость Белюстина напускная, а на самом деле он «прекраснейший человек, истинно добрый, всегда готовый от души помочь своим ближним».

Действующие лица

Н.Ф. Белюстин (1784 – 1846 гг.) – автор учебников:

Опыт практического руководства в переводах с российского языка на латинский, с предположением правил словосочинения латинского языка изложенного по Брёдеру и Дёрингу. СПб., 1817

Практическое руководство к переводам с российского языка на латинский с предварительным изложением правил этимологии синтаксиса латинского языка, составленное по Брёдеру, Цумфту, Дёрингу и другим немецким филологам. СПб., 1830

Начальные основания латинского языка, содержащие а) Азбуку с примерами для чтения и разговорами, в) Краткую грамматику, с) Хрестоматию для упражнения в переводе. СПб., 1836

Латинская хрестоматия для средних и высших классов гимназий из латинских классических авторов с пояснениями на труднейшие места текста в 2-х частях. СПб., 1839

Латинская хрестоматия для средних и высших классов гимназий из латинских классических авторов в 4-х томах. СПб., 1853 – 1854

С.С. Уваров (1786 – 1855 гг.) – попечитель С.-Петербургского учебного округа в 1811 – 1821 гг., министр народного просвещения в 1833 – 1849 гг; президент Академии наук с 1818 г.

А.Ф. Постельс (1801 – 1871 гг.) – естествоиспытатель, путешественник, почётный член Петербургской академии наук, участник кругосветного плавания Ф. П. Литке, исследователь Камчатки; директор Второй гимназии в 1837 – 1856 гг.

Страстный поклонник муз и поэзии

Алексей Петрович Алимпиев, сын протоиерея, родился в 1797 г. Окончив Тверскую духовную семинарию, он с 1818 до 1853 г. состоял на службе сначала в столичной Губернской гимназии, затем в Высшем училище и, наконец, во Второй гимназии. На первых порах преподавал русский язык и латынь, одновременно выполняя функции гувернёра. После преобразования гимназии в Высшее училище на него были еще возложены обязанности учителя истории и географии, а также письмоводителя Хозяйственного комитета. Только в 1831 г. Алимпиеву удалось сосредоточиться на преподавании своего главного и самого любимого предмета – российской словесности. В том же году он был единогласно избран коллегами в секретари Педагогического совета. К 1843 г. Алимпиев заработал пенсию, послужив 25 лет в учебном ведомстве, но администрация гимназии ходатайствовала о его оставлении на службе. Помимо Второй гимназии Алимпиев преподавал словесность в других учебных заведениях столицы: Институте корпуса горных инженеров и Аудиторской школе при батальоне военных кантонистов. Кроме того, в Императорском Театральном училище он читал курс драматического чтения и … археологии. Алексей Петрович написал также несколько учебных пособий по логике, риторике и теории словесности. Иначе говоря, был человеком разносторонним…

Ученики обожали Алимпиева прежде всего за душевные качества, видимо, резко отличавшие его от других школьных учителей. Один из мемуаристов, Н. Каратыгин, описывал свою первую встречу с ним так: «Директор (А.Ф. Постельс – Т.П.) ввёл меня на экзамен к учителю русской словесности, преподававшему в тот день в VI-м классе. Алимпиев, взяв книгу со стола, предложил мне написать под диктовку на большой черной доске следующее:

Уж сколько раз твердили миру,

Что лесть гнусна, вредна; но только все не впрок,

И в сердце льстец всегда отыщет уголок…

В этих трех строках нашего бессмертного баснописца, которые я написал мелом на классной доске, Алимпиев не нашёл ни одной ошибки; даже знаки препинания мною были расставлены правильно. Он спросил мою фамилию, и когда я ему ответил, – то он, дружески потрепав меня по плечу, сказал: «Знаю, знаю вашего отца и дядю. Ну-ка теперь извольте взять книгу и прочтите «не так как пономарь, а с чувством, с толком, с расстановкой». Я прочёл басню до конца. «Браво, браво!» – одобрительно произнёс он и, взяв от меня книгу, вскоре перешёл со мной в самый дружеский тон. «Ну, скажи теперь («ты» он говорил всегда своим любимцам, как я узнал впоследствии, слушая его лекции в IV и V классах), какое заключение ты можешь дать смыслу этой басни?» «Не быть вороной», – отвечал я. «Прекрасно! Но я полагаю, что непохвально быть также и лисицей?», – спросил он меня, лукаво прищурясь. Я отвечал, что нехорошо быть также и лисицей. «Итак, любезный друг, в жизни не будь ни лисой, ни вороной, а будь человеком!», – заключил Алимпиев.

Алимпиев, по мнению другого анонимного мемуариста, «олицетворял собой идеал всероссийского благодушия: ленивый и беспечный, весёлый и ликующий, всегда с приятной улыбкой на устах, напоминал тип Чичикова». В отличие от своих коллег, Алимпиев навещал заболевших учеников, радушно приглашал их к себе домой на вечерний чай в кругу семьи. Его урок был «самый весёлый и приятнейший из всех классов в неделю». Правда, методика преподавания учителя словесности была весьма своеобразной. Он «терпеть не мог задавать, а еще более спрашивать уроки», никогда никого не вызывал к доске. Ученики самостоятельно выходили отвечать по установленной ими очереди, а Алимпиев, «засунув руки под фалды вицмундира, начинал свою величавую прогулку около кафедры, подчас выделывая тою или другою ногою лёгкие антраша». Во время этого действа остальные гимназисты «безмятежно предавались преферансу в доморощенные карты или просто болтовне с соседом».

Однако любая недобросовестность приводила доброго учителя в бешенство, и тут он не скупился на ругательства, называя своих подопечных «свиньями» и «подлецами», но никакого наказания вслед за этим не следовало.

Несмотря на причуды Алимпиева, экзамены по словесности ученики Второй гимназии сдавали блестяще, получая различные премии на конкурсах. Как отмечали бывшие воспитанники, своим «ласковым словом, гуманным отношением» Алимпиев умел развить в детях самое главное – «любовь к отечественной литературе, фантазию и самодеятельность мысли», чего его «собратья по профессии не могли достигнуть диким обращением, страхом взысканий, вечным подтягиванием». Главный «секрет» Александра Петровича заключался в том, что он разрешал писать в форме классных сочинений «все, что только взбредёт каждому в голову». В результате появлялось несметное количество разнообразных романов, повестей, комедий, журналов и газет. Эти произведения учитель добросовестно читал и разбирал как в классе, так и на домашних вечерах, откуда юные авторы, по их признанию, выходили «очарованные, с массой добытых знаний, с творением, разбитым в пух и прах, но с самолюбием незатронутым». Кроме того, под руководством учителя словесности ученики издавали рукописный «Гимназический летучий листок», который «за своё обличительное направление строго преследовался гувернёрами». В результате, не занимаясь механической зубрёжкой грамматики и теории словесности, ученики Алимпиева «хорошо излагали свою мысль устно и письменно, знали практические правила русского языка».

Действующие лица

А.Ф. Постельс (1801 – 1871 гг.) – естествоиспытатель, путешественник, почётный член Петербургской академии наук, участник кругосветного плавания Ф. П. Литке, исследователь Камчатки; директор Второй гимназии в 1837 – 1856 гг.

Остроумный и строптивый законоучитель

В 1830-х гг. на выпускной экзамен в гимназии всегда приезжали университетские профессора, так как успешно окончившие школьный курс поступали в Университет без вступительных испытаний. Профессором богословия был протоиерей А.И. Райковский. Зная его предпочтения, законоучитель Второй гимназии Н. Раевский заставлял гимназистов «зазубривать все тексты из Катехизиса и всю механистику из Священной истории, изложенную в латинских стихах вроде: «Unda rubens, ranae, pedes post musca luesque аbscessus, grando, bruсhus, tenebrae, horrida coedes» (в буквальном переводе – кровавая волна, лягушки, вши, мухи, зараза, саранча, мрак, жестокие убийства; имелись в виду «казни египетские» – Т.П.) Экзамен прошёл блистательно, профессор был очень доволен и, обращаясь к учителю Закона Божия, сказал: «Как в преподавании нашем, так и фамилиях есть сходство». В ответ последний, видимо, оскорбившись таким сравнением, возразил: «Но есть и разница – какая существует между раем и райком».

Райковский был формалистом, а Раевский, судя по воспоминаниям учеников, которые очень его уважали, заботился не о том, чтобы они выучили наизусть учебник, а о том, «чтобы поселить в сердца их христианские чувства, образовать их нравственность».

Вот в этом и была разница.

Н.Ф. Раевский, судя по всему, отличался сроптивым нравом и не очень жаловал учебное начальство. Во всяком случае известно, что в 1833 г. он не счел нужным, как было положено, послать на утверждение свою речь на выпускном акте. За это батюшка получил замечание от попечителя округа князя М.А. Дондукова-Корсакова. На следующий год Раевский, как ни в чем не бывало, снова проигнорировал требование предварительной цензуры выступления на акте. Раздосадованный попечитель велел директору А.Ф. Постельсу сделать законоучителю строгий выговор и объявить ему, что если он желает продолжать свою службу при Второй гимназии, то должен "в точности сообразоваться с требованими начальства". Удивительно, но в итоге проявленное неуважение к установленным правилам сошло батюшке с рук и не повлияло на его дальнейшую карьеру.

Действующие лица

А.И. Райковский (1802 – 1860 гг.) – профессор богословия, член петербургской Духовной консистории и Духовного цензурного комитета, автор книги «Логика, описывающая механизм нашей мысли, ее формы и законы на основании здравого, христианством руководимого, смысла»

Н.Ф. Раевский (1804 – 1857 гг.) – законоучитель в Кадетском корпусе, Доме воспитания бедных, Михайловском артиллерийском училище, Второй гимназии (1831 – 1845 гг.). С 1846 г. – главный наблюдатель за преподаванием Закона Божия в военно-учебных заведениях. Автор книг «О жизни и творениях семи знаменитейших отцов церкви»; «Несколько уроков из истории древней христианской церкви»

кн. М.А. Дондуков-Корсаков (1794 – 1869 гг.) – участник Отечественной войны 1812 г. и заграничных походов русской армии; служил по ведомству Министерства внутреннх дел, затем – Министерства народного просвещения, вице-президент Академии наук; попечитель С.-Петербургского учебного округа в 1833 – 1842 гг.

А.Ф. Постельс (1801 – 1871 гг.) – естествоиспытатель, путешественник, почётный член Петербургской академии наук, участник кругосветного плавания Ф. П. Литке, исследователь Камчатки; директор Второй гимназии в 1837 – 1856 гг.

Новенький и «камчадалы»: ученическая иерархия

В 1832 г. во Вторую гимназию весной, почти в самом конце курса, поступил 10-летний Александр Родионов. Он был поражён многолюдством класса, в который его привёл инспектор И. Б. Кестнер: там сидело не меньше 80 человек. Поскольку новый ученик не мог следовать за классом, его посадили на заднюю скамейку – на «Камчатку». В гимназиях было принято рассаживать учеников в зависимости от успехов в учёбе: в передних рядах восседали лучшие ученики – «первенцы» или «первопартники», а сзади – бездельники, лентяи и второгодники. Соседями Родионова оказались взрослые детины Дьяконов и Половинкин. Первому было за 20 лет, он уже брил бороду и нюхал табак, второй представлял собой коренастого и широкоплечего малого лет 18-ти. Любимым занятием Половинкина было бить соседей, мешать другим следить за объяснениями учителей, свистеть и производить различные «беспорядки» на уроках, а во время перемен драться «на кулачках». Вплоть до летних каникул Родионов ходил в класс почти бессознательно, переносил побои Половинкина, когда давал ему слишком мало булки или других лакомств, узнал на своём горьком опыте что такое «задняя скамейка» и твёрдо решил изменить судьбу.

С нового учебного года он стал прилежно заниматься и вскоре был сделан «авдитором» (аудитором). Система аудиторства вводилась учителями в переполненных младших классах и была отголоском ланкастерского метода обучения. За более сильными учениками закреплялись слабые. Авдиторы должны были проверять у своих подопечных уроки и выставлять им отметки, а потом передавать результаты учителям.

А. Родионов писал в своих воспоминаниях, что прежде грозный Половинкин и ему подобные «сделались как овечки и присмирели перед единицами и нулями», которые получали теперь от него за всякое незнание урока. Боялись они не зря – многие учителя любили «почесать руки» о нерадивых учеников, иначе говоря, выдрать за уши или за волосы, надавать тумаков и т.д. Инспектор гимназии по субботам приходил в класс, брал список и вызывал учеников, отличившихся за неделю леностью или шалостями. Их вели в шинельную, где у сторожа, отставного солдата огромного роста, всегда были готовы скамейка и розги.

Действующие лица

И.Б. Кестнер – инспектор Высшего училища, затем Второй гимназии в 1823 – 1834 гг.

Спасительная куртка

Учитель русской словесности Второй гимназии В.С. Шестаков, по оценкам бывших учеников, смотрел на свои обязанности как на «повинность, которую он должен был отбыть за воспитание на казённый счёт в Университете». Занимаясь в классе чтением романов, он вызывал мальчиков отвечать урок, зазубренный из грамматики Востокова по списочному порядку. Вызванный подходил к кафедре и бормотал зазубренное; когда ученик замолкал, учитель вызывал следующего. Так продолжалось до спасительного звонка на перемену, когда Шестаков брал книгу и подчёркивал в ней ногтем, до какого места нужно было выучить текст учебника к следующему разу.

Пансионеру по фамилии Пономаревский при раздаче форменной одежды досталась, на его счастье, очень длинная куртка. Пономаревский был слабым учеником и учился плохо, но по русской словесности он умудрялся получать баллы, за которые, по крайней мере, не оставляли в качестве наказания в пансионе на воскресенье. Дело заключалось в том, что грамматика Востокова легко помещалась под куртку и когда Пономаревский выходил отвечать, он тайком вынимал из-под одежды книгу, прижимал ее к кафедре так, чтобы учителю не было видно, и зачитывал по ней ответ.

Например, такой: «Грамматика есть руководство к правильному употреблению слов в разговоре и письме. Словами называются звуки голоса, коими человек выражает свои понятия и чувствования. Грамматика бывает всеобщая и частная. Всеобщая грамматика показывает общие всем языкам основания речи. Частная грамматика показывает особенное какого-либо языка употребление, словесное и письменное».

Шестакову было безразлично, что говорил отвечавший, главное, чтобы он не молчал…

Действующие лица

В.С. Шестаков – младший учитель русской словесности в 1831 – 1835 гг., уволился "по состоянию здоровья"

Дела медицинские

При мужских гимназиях обычно открывались пансионы для круглосуточного пребывания детей. Пансионеров отпускали домой после уроков по субботам или на праздники. При пансионах устраивались лазареты, чтобы лечить заболевших воспитанников. На первых порах лазареты влачили довольно жалкое существование, поскольку средств на их обустройство в соответствии с требованиями гигиены катастрофически не хватало. Так, в Третьей гимназии лазарет для заразных больных помещался в непосредственной близости от спален пансионеров и только после смерти одного из воспитанников от скарлатины был с большим трудом переведён на частную квартиру.

Весной 1832 г. директору Третей гимназии В.В. Шнейдеру пришла в голову мысль о необходимости иметь при лазарете особого надзирателя, который мог бы проводить с находившимися там учениками занятия, чтобы те не отставали от курса. Сначала по протекции некоего генерал-адъютанта Ивашева эту должность хотел занять чиновник XIV класса (по Табели о рангах – Т.П.) Волгин. Однако директор отдал предпочтение эстляндскому дворянину Петру фон Швенгельму, поскольку тот «по знанию языков» мог способствовать занятиям учеников. В мае Швенгельм уже занял назначенную ему при лазарете квартиру и принял по описи от эконома гимназии имущество больнички.

По этой описи можно составить представление о нехитром устройстве заведения. Лазарет, судя по количеству кроватей, мог вмесить в себя 12 пациентов. В распоряжении у каждого был столик, плевальный ящик, летний и зимний халат, туфли, серебряный столовый прибор. Ночных горшков при этом было почему-то только 8 и одна на всех железная ванна. Из медицинского оборудования в лазарете числились 4 клистирных трубки, двое щипцов, 3 зелёных зонтика для глаз, 1 «докторский прибор».

Остаётся неизвестным, занимался ли Швенгельм со своими хворыми подопечными. Но проработал он в должности надзирателя при лазарете вплоть до смерти от апоплексического удара в 1846 г.

Лазарет Первой гимназии (которая была побогаче всех прочих, поскольку предназначалась изначально для детей потомственных дворян) выглядел с медицинской точки зрения более основательно. Там в арсенале имелись микстуры, капли, пластыри, порошки, мази, грудной чай, спирт, присыпки, слабительные и прочие снадобья. Все мужские гимназии в это время пользовал один врач – доктор Ф.И. Вейссе. Он был мастер на все руки: ставил банки, клистиры и «пиявиц», выдирал больные зубы (для пломбирования все-таки привлекали дантиста Александра Вагенгейна), боролся с распространением эпидемий кори, краснухи, скарлатины и т.д. Периодически, в случае острой необходимости, в лазарет приходили какие-нибудь сердобольные женщины для «бдительного призрения» и «материнского попечения» о заболевших.

Действующие лица

В.В. Шнейдер – директор Третьей гимназии в 1827 – 1838 гг.

Ф.И. фон Вейссе (1792 – 1869 гг.) – один из первых в России педиатров, главный врач Николаевской детской больницы с 1835 г.

Проблемы «дворянской» гимназии

26 ноября 1837 г. попечитель округа князь М.А. Дондуков-Корсаков в донесении министру просвещения графу С.С. Уварову пожаловался, что родители учеников Первой гимназии часто забирают своих детей из учебного заведения до окончания курса, поскольку "считают их достаточно развитыми в первых четырёх или пяти классах, чтобы приготовить их в короткое время дома посредством частных уроков в остальных предметах гимназического курса и поместить в специальные заведения или университеты".

В результате за последние пять лет выбыло 207 воспитанников. Как сообщал начальству директор П. И. Бенард, особенность гимназии заключалась в том, что в ней не было «штатных казённых воспитанников, и следовательно во всякое время от воли родителей зависит прекратить плату за детей своих и взять их обратно».

Первая гимназия была создана в 1830 г. из Благородного пансиона при Императорском Санкт-Петербургском университете, открытого в 1817 г. для того, чтобы «дать детям привилегированных классов населения столицы возможность получить соответственное их положению образование и право на движение по государственной службе». Она считалась самой аристократической в Петербурге и обучение в ней стоило существенно дороже, чем в других аналогичных учебных заведениях столицы. Выпускники гимназии имели следующие привилегии: окончившие курс с похвальными аттестатами поступали без экзаменов в студенты Университета; 20 человек за счёт казны ежегодно переводились в Царскосельский Лицей (впоследствии Первая гимназия вынуждена была поделиться этим преимуществом с другими школами и количество таких учеников сократилось до трех); при Николае I два лучших воспитанника раз в неделю приглашались в Зимний дворец, чтобы «составлять школьное общество» для наследника цесаревича.

Попечитель считал, что причина ухода учеников заключалась в продолжительности курса, который по Уставу учебных заведений 1828 г. стал составлять 7 лет. М.А. Дондуков-Корсаков убеждал министра, что программа в Первой гимназии могла бы проходиться быстрее и приводил в пример Московский Дворянский институт. Он напоминал, что там в мае 1836 г. было ведено 6-летнее образование, а вместо греческого ввели преподавание новых языков, т.е. французского и немецкого. Совместно с профессорами Университета попечителем была составлена программа с распределением на шесть классов, с которой он и предлагал ознакомиться министру.

Поскольку в Первой гимназии не было вольноприходящих учеников, а были только пансионеры («дети высшего дворянского сословия"), то по мнению Дондукова-Корсакова, "при равном наблюдении за занятиями воспитанников вне классов ход учения вообще, и особенно в верхних трёх классах, бывает равномернее и быстрее, и преподавание менее замедляется разностью успехов учеников, которая в других гимназиях еще может останавливать учителя идти далее в своём предмете».

С.С. Уваров внёс предложение о сокращении срока обучения в дворянской гимназии на один год «с распространением сей меры и на другие гимназии, в коих воспитываются дети благородного сословия». На планировавшиеся изменения было получено и согласие императора.

Считалось, что дворянские дети должны в совершенстве знать иностранные языки, поэтому в этой школе не только были уроки французского, немецкого и, для желающих, английского, но и на переменах ученики не должны были говорить между собой по-русски, за это их наказывали. Правда, подобные меры мало помогали и в целом преподавание иностранных языков в гимназии было поставлено ничуть не лучше, чем в других учебных заведениях: «кто поступал без знания языков, тот не научался им и к окончанию курса, едва успевая достигнуть, с грехом пополам, умения ошибочно читать по-немецки и по-французски и еще ошибочнее понимать прочитанное».

Как видно из воспоминаний И. Можайского, поступившего гимназию в 1838 г., Первая гимназия считалась в городе образцовой, поэтому порядки в заведении были очень строгие, «в здании нельзя было найти пылинки, одежда у воспитанников всегда была опрятна, за незастегнутую пуговицу оставляли без обеда, волосы были выстрижены и причесаны». Даже спать в пансионе полагалось в определенной позе: «строго преследовалось спанье в кальсонах и на левом боку, и если кто во сне перевертывался, то гувернер будил его» и заставлял лечь правильно, то есть на правый бок».

Тем не менее, в этом учебном заведении, кичившимся своим аристократизмом, встречались, по выражению И. Можайского, «хлыщи, дешевые остряки, подлипалы и мелкие душенки, обманывавшие малолетних, выманивая у них деньги и лакомства»; нередко происходили массовые драки между классами; в столовой бойко шла нелегальная торговля булками, пирогами и мясом; некоторые старшеклассники тайком нюхали и курили табак и т.д.

Действующие лица

кн. М.А. Дондуков-Корсаков (1794 – 1869 гг.) – участник Отечественной войны 1812 г. и заграничных походов русской армии; служил по ведомству Министерства внутреннх дел, затем – Министерства народного просвещения, вице-президент Академии наук; попечитель С.-Петербургского учебного округа в 1833 – 1842 гг.

граф С.С. Уваров (1786 – 1855 гг.) – попечитель С.-Петербургского учебного округа в 1811 – 1821 гг., министр народного просвещения в 1833 – 1849 гг; президент Академии наук с 1818 г.

П.И. Бенард – директор Первой гимназии в 1827 – 1838 гг.

Гнев отца-монарха

Государь император Александр I, при котором в Петербурге были основаны первые мужские гимназии, судя по всему, никогда не посещал их с визитами. Во всяком случае, в документах нет никаких упоминаний на сей счёт. А вот его младший брат, Николай Павлович, после вступления на престол стал систематически инспектировать различные учебные заведения. Если высокому визитёру что-то не нравилось, для служащих гимназии это могло закончиться очень печально.

Однажды, 10 апреля 1833 г., Николай удостоил своим посещением Первую гимназию во время преподавания уроков. Найдя в пятом классе одного из сидевших на скамьях воспитанников облокотившимся, грозный самодержец «изволил изъявить своё неудовольствие и повелеть старшего учителя Турчанинова отставить от сей должности».

В тот же день Николай Петрович Турчанинов, «пораженный несчастием по случаю данного его императорским величеством повеления» написал слёзное письмо графу С.С. Уварову, только что ставшему министром просвещения, умоляя представительствовать перед императором о «прощении вины». В этом послании он излагал некоторые факты своей биографии, упирая на семейные обстоятельства и свою неопытность в деле преподавания в гимназии.

«Происходя из духовного звания, я готовил себя на служение церкви, и, по окончании учения в здешней Духовной Академии, определён комиссией духовных училищ в звании магистра к должности профессора здешней Духовной семинарии, где и теперь состою; но смерть первой жены моей, положив законное препятствие к исполнению моего желания, заставила меня поступить в светское звание. Между тем, желая сколько нибудь исполнить моё первое назначение, я решился посвятить себя на образование юношества, сообщая ему те мысли и чувствования, которые получил, воспитываясь под покровом церкви, В сем стремлении я, сверх занимаемой мною в течение восьми лет профессорской должности при Духовной семинарии, с дозволения моего начальства, по приглашению г. директора Первой гимназии, принял на себя обязанность преподавать исторические уроки воспитанникам и из среды шести кандидатов, дававших пробные лекции для получения сего места, избран и утверждена Правлением Университета по свидетельству профессоров историко-филологического факультета. Сию последнюю должность прохожу я только 2 месяца. Занятый предметом моего исторического рассказа, я еще почти совсем незнакомый с моими новыми учениками, а равно и порядком заведения, я не заметил неприличного положения воспитанников во время моего урока и сим имел первое в жизни моей столь поразительное и трогательное для меня несчастие подвергнуться немилости его императорского величества.

С трепетом сознавая вину мою, расстроившую совершенно все поприще моего служения и сим повергшую меня в крайне бедственное положение, вместе со мною поразившее моего отца, протоиерея Мариинской больницы для бедных, и жену мою, находящуюся в последнее время беременности, со слезами повергаюсь к священнейшим стопам всемилостивейшего отца-монарха и всенижайше прощу ваше превосходительство употребить начальническое ваше дерзновение к представительству о всемилостивейшем прощении вины моей».

Видимо, С.С. Уваров внял просьбе бедного Турчанинова: 14 апреля последовало соизволение государя о переводе провинившегося учителя в одну из столичных гимназий Министр попросил попечителя округа осуществить такой перевод во Вторую или Третью гимназию с тем, чтобы «учитель сего же предмета назначен был на место Турчанинова». В результате Турчанинова перевели в Третью гимназию, а Уваров велел поставить на вид директору и инспектору «строжайшее соблюдение дисциплины».

Посещая Вторую гимназию 7 мая 1837 г., Николай I выразил своё возмущение тем, что нашёл «пансионеров в неопрятном, грязном и даже отвратительном виде». Через три дня директор заведения П. А. Шипилов был уволен. На самом деле непрезентабельный внешний вид гимназистов, скорее всего, стал лишь последней каплей, переполнившей чашу терпения учебного начальства в лице министра просвещения С.С. Уварова, который давно был недоволен директором Второй гимназии и собирался перевести его на службу в Могилев.

Действующие лица

Н.П. Турчанинов (1804 – 1850 гг.) – учитель истории Первой, затем Третьей гимназии. В 1840 г. опубликовал научный труд «О сборах, бывших в России со времени введения в ней христианство до царствования Иоанна IV Васильевича»

граф С.С. Уваров (1786 – 1855 гг.) – попечитель С.-Петербургского учебного округа в 1811 – 1821 гг., министр народного просвещения в 1833 – 1849 гг; президент Академии наук с 1818 г.

П.А. Шипилов – директор Второй гимназии в 1829 – 1837 гг.

Государевы визиты

Возможно памятуя о прискорбных случаях с Н.П. Турчаниновым и П.А. Шипиловым, начальство гимназий бдительно следило за перемещениями императора и как только становилось известно, что он удостоил своим вниманием одну из школ, в других начинали лихорадочно готовиться. Прежде всего необходимо было продемонстрировать монарху чистоту и порядок в гимназии. Самым строжайшим образом следили за состоянием форменной одежды, так как она была своего рода символом принадлежности к определённой корпорации.

Бывший ученик Второй гимназии Н. Каратыгин вспоминал, что директор А.Ф. Постельс собирал воспитанников и держал перед ними такую речь: «Дети! Его величество государь император удостоил посетить такое-то заведение; очень может быть, что и мы удостоимся этого счастия и поэтому прошу вас, дети, обратить особенное внимание на вашу причёску, одежду и обувь, которые должны быть в безукоризненной опрятности! Господа гувернёры, надеюсь, с их стороны приложат всю заботливость о проверке вверенных им питомцев. Кроме внешней стороны, которая должна быть в высшей степени чиста, мы должны предстать перед нашим монархом с чистыми сердцами, как дети перед отцом! Бодро стоять и весело глядеть в глаза Его Величеству! Потуплять же глаза или задумчиво смотреть это отнюдь не должно быть». С двенадцати часов дня пансионеры переодевались в новое платье и сидели в классах уже начеку, поминутно ожидая трех звонков из швейцарской.

Когда Николай, наконец, являлся, дежурный гимназист кричал: «Государь!» Все вскакивали, бросали любые занятия, книги, вещи. Каждый лихорадочно торопился пригладить волосы, поправить суконный галстук, застегнуть крючок на воротнике и пуговицы на куртке. Обожаемый монарх стремительно входил в камеру, сопровождаемый едва успевавшим за ним директором. Гимназисты хором должны были гаркнуть во все горло: «Здравия желаем, ваше императорское величество!» Николай, как известно, производил на своих подданных сильное впечатление своим внушительным видом. Вот как описывал его тот же Н. Каратыгин: «Государь был одет в сюртук лейб-гвардии Конного полка, пуговицы на груди расположены были широко между плечи суживались к талии, что великолепно обрисовывало грудь. Золотые эполеты ярко искрились, в руках была треугольная шляпа с густым белым султаном». После приветствия в наступавшей гробовой тишине Николай начинал обходить ряды присмиревших гимназистов, тщательным образом рассматривая каждого. Однажды, остановившись перед одним из воспитанников, грозный государь сердито произнёс: «Разве можно так стоять перед начальством?!» Бедный юноша не успел вовремя застегнуть все пуговицы на куртке и, «к завершению его беды, вместо того, чтобы смотреть прямо в лицо императора, понуря голову, смотрел на кончики своих сапог!» Ученику устроили разнос, Николай обозвал его «расслабленным», а начальству гимназии было велено бороться с чрезмерной застенчивостью некоторых воспитанников. «Застенчивость не может быть поставлена в упрёк девице, но в молодом человеке – это недостаток! Характер молодого человека должен быть: бодр, сообразите-лен и находчив, а не вял и апатичен», – заявил государь. Молодой человек, пошатываясь, сел на скамью. На него набросились с упрёками и угрозами гувернёры, подскочил и инспектор гимназии со своими внушениями. В общем, поднялась кутерьма…

Впрочем, после посещения младших классов Николай пришёл в хорошее расположение духа и уже ласково взяв провинившегося гимназиста за подбородок, спросил: «Ну что, оправился?…Фу, какой же ты слезливый!». Другой воспитанник в это время, слушая с благоговением наставления императора, совершенно замер, «приложив плотно руки по швам и подняв высоко плечи». «Ну и этот хорош! Окаменел и стоит как мумия!», – засмеялся Николай. Положив руки на плечи ученику, он сказал: «Ты не солдат, держи себя свободнее!» Короче говоря, угодить Николаю Павловичу было не так-то просто.

Затем его величество обычно посещал отдельные классы, и для гимназистов считалось «особенной честью и счастьем отвечать при нём урок». Некоторые учителя при этом, конечно, хитрили, требуя, чтобы «при входе царя в класс после здорованья и приказания садиться, лучший ученик не садился, а готовился бы отвечать урок, как будто перед тем вызванный». Если ученик молчал или мямлил и запинался, Николай мог быстро потерять терпение. Именно так произошло на уроке законоучителя М. Муретова во Второй гимназии. Услыхав «царский звонок», он, спрашивавший в это время посредственного ученика Лаубе, сказал, чтобы при входе царя отвечал кто-нибудь другой, из лучших воспитанников. Однако после приветствия и приказания государя всем садиться, Лаубе, видимо, оцепенев от страха, продолжал стоять. Законоучитель не посмел вызвать другого и обратился к нему с вопросом: «Как читается 8-я заповедь?» Лаубе молчал и молчал, минуты две. Наконец вспомнил: «не прелюби сотвори!» Николай крикнул «Дурак!», вышел из класса и уехал из гимназии.

В 1848 г. во время визита в Первую гимназию, Николай явился на урок греческого, на котором изучался «анекдот об Эзопе». Император, задав воспитанникам «глубокомысленные» вопросы «Эзоп ли я?» или «В спине у тебя пусто или много?», остался удовлетворён их ответами; проходя мимо класса, в котором шёл урок немецкого, его величество, сын немецкой принцессы, бросил фразу: «нашему русскому брату не свойствен немецкий язык».

Кроме уроков, император мог посетить столовую, пробовал пансионерские щи, заходил в спальни и лазарет.

Если всё проходило удачно, после уроков гимназистов собирали в актовом зале и там начиналось «неформальное общение». Монарха обступали маленькие: «кто хватает его за ноги, кто за руки, некоторые стараются лезть к нему на спину. Он стоит неколебимо с улыбкой на устах, берёт двух самых маленьких к себе на руки и они целуют ему рукава сюртука, эполеты и воротник». Затем «царственного гостя» «густой» толпой с криками «ура» провожали к сеням, подавали шинель, калоши, вырывали из султана на память пёрышки, окружали лошадей и экипаж. Это знаменательное событие долго обсуждалось учителями и учениками со всеми подробностями, но особую радость доставляло гимназистам высочайшее разрешение распустить их на несколько дней по домам. По имеющимся в литературе сведениям, государь император за время царствования 18 раз удостоил своим посещением Первую гимназию, 14 – Вторую, 15 – Третью, 12 – Ларинскую и один раз Пятую.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.