Андрей Петрухин
Старые тетради

В основу этой книжки легли записи,

содержащиеся в тетрадях, оставленных

после себя моим отцом. В его записках

повествуется о событиях, происходивших

с ним в детстве, юности и молодости, в

которых отразилась жизнь Великой

страны 2-й четверти прошлого века.

От автора

В голове крутится строчка, подаренная нам Певцом: «Листая старую тетрадь расстрелянного генерала…».

Не про отца эта строчка: не был он ни генералом, ни офицером, дослужился только до сержантского звания, хотя прошёл половину Великой Отечественной войны и половину Европы, не был он, к счастью, ни расстрелян, ни репрессирован, ни даже ранен или контужен, прожил долгую и достаточно благополучную жизнь. А вот тетрадь была, вернее, есть, причём две – обычные девяностошестилистовые общие тетради, исписанные им почти от корки до корки. Вести записи в них он начал ещё в конце семидесятых и продолжал делать это на протяжении нескольких лет.

Знал я о существовании записок своего отца, Петрухина Фёдора Гавриловича, давно, но при его жизни не читал, откладывая на потом, хотя он их мне неоднократно предлагал. Вот это «потом» и наступило, теперь я всё прочитал.

В тех записках отец рассказал о первых двадцати пяти годах своей жизни: о детстве, юности и молодости, которые пришлись на лихие 30-е и 40-е годы прошлого века и оказались насыщены событиями разнообразными и драматичными, среди которых были голод, мор, скитания, тюрьма, война, бомбёжки, атаки, артобстрелы… Меня, как и всё моё поколение, беды такого масштаба обошли стороной, оградили нас от них наши отцы, оставив всё себе.

Читал я обо всём этом и раньше, неоднократно читал – нечто, написанное какими-то незнакомыми, почти виртуальными людьми, тщательно отредактированное и изданное многотысячными тиражами, порой невероятное и почти неправдоподобное, воспринимая описанные там бедствия, страдания, гибель миллионов людей сторонне, как бесцветную статистику. События же, рассказанные отцом – это совсем не статистика, согласитесь…

Глава первая – Детство

Самое начало

Пишу эти строки о себе для вас, мои дети. Думаю, вам будет интересно узнать, как протекала жизнь отца до вашего появления на свет, хотя сами вы никогда не проявляли интереса к тому, как я прожил свои детские, юношеские и молодые годы, и никогда не просили, чтобы я о чём-либо таком рассказал. Если же мне самому случалось открывать те либо иные эпизоды из своего прошлого, то было заметно, что слушали вы с интересом, а порой и с удивлением. Мне кажется, что вам будет небесполезно и небезынтересно узнать о моей жизни, предшествовавшей нашему с вами знакомству, побольше.

Должен с уверенностью сказать, что такая одиссея, какая выпала мне в первые двадцать пять лет жизненного пути, нечасто выпадает людям. Я теперь сам, озираясь на прожитое, зачастую удивляюсь, как может человек пережить такие невзгоды, какие выпали на мою долю, причём выпали на лучшую пору жизни – на молодость.

Если бы у меня был писательский талант, то я создал бы повесть или роман под стать произведениям Максима Горького, но, увы, я таким даром не обладаю, и мне для достижения поставленной цели прийдётся писать, как это называют, мемуары. Мне почему-то не нравится это иностранное слово – «мемуары»… Впрочем, и наше русское «воспоминания» звучит не лучше…

Может быть, когда-то и случится такое, что грамотные внуки по этим моим запискам создадут художественное произведение, которое и станет тем, что мне так хочется создать самому.

Ну, уж как получится…

А начать свой рассказ я хочу, как это водится, с воспоминаний из самого раннего детства – счастливого и беззаботного кусочка моей жизни, одного из немногих периодов, который не был связан с горестями и бедами, присущими тому непростому времени, на которое он пришёлся. События, происходившие со мной в те годы, едва-едва сохранились у меня в памяти лишь некоторыми отдельными врезавшимися в неё яркими штрихами, при этом нестираемыми и оставшимися со мной навсегда.

Самые первые детские воспоминания, что у меня есть, они о том, как мы всей нашей семьёй жили в Ставрополе, крупном южном городе, являвшемся центром большого сельскохозяйственного края. На дворе стоял год, наверное, 1929-й или 1930-й, мне тогда было года четыре или немногим больше, жили мы около нижнего базара, есть в Ставрополе такое местечко, известное и сейчас, мать занималась домашним хозяйством да нами, младшими детьми, мной и сестрой Матрёной, которая была старше меня на шесть лет, а отец работал сапожником здесь же около торговых рядов, сидел под стенкой недалеко от входа на рынок и починял прохожим обувь. Мой брат Митя жил уже не с нами, он был намного старше меня, аж на целых девятнадцать лет старше, жил он со своей семьёй, состоявшей из жены, которую мы называли Химой, и троих дочерей в селе Кугульта, расположенном достаточно далеко от Ставрополя, нашем родном селе, где занимался своим хозяйством и трудился в местном колхозе.

Припоминается, как я, беззаботный мальчишка-карапуз, частенько бегал к отцу на базар, это было совсем близко, всего в нескольких десятках шагов от дома, так, бывало, прибегу я к нему, а он приласкает, потреплет по светлым волосам, даст поиграть своими рабочими инструментами, да и отправляет обратно домой:

– Беги, сынок, к мамке, а мне работать надо.

А иной раз, заработав уже что-то с утра, случалось, припасёт себе чекушку водки и какую-то закуску, так посадит меня к себе на коленки, сам выпьет и мне нальёт в стопку несколько капель со словами:

– Пей, Федька, да не помногу.

Я тоже, бывало, выпью, закусим с ним, он смеётся – и я бегом домой. Правду сказать, забава это была для меня, несмышленого тогда ещё, а не выпивка. В более поздние годы уже случилось такое, что переболел я корью, зловредной такой болезнью, так меня в качестве народного средства лечили горячим вином, благодаря которому, а также крепкому здоровью я выздоровел. Хочу заметить, что при таких особенных обстоятельствах, сопутствовавших моему детству, алкоголь для меня долгие зрелые годы так и оставался очень нечастой забавой либо лекарством, не став чем-то губительным, мало того, практически до взрослого возраста я вообще не употреблял спиртного – так уж сложилась жизнь.

Жили в Ставрополе мы, надо сказать, недолго, ремесло отца не давало дохода, который мог бы позволить семье в городских условиях вести приличную сытую жизнь, и родителям захотелось вернуться обратно домой в село поближе к натуральному хозяйству в надежде на улучшение условий существования, и мы переехали обратно в Кугульту, село, так и оставшееся в моём сознании малой родиной.

Насколько верно подсказывает мне моя детская память, там в селе отец стал поначалу работать в какой-то сапожной артели, тачавшей обувь кустарным способом в условиях всеобщего жесточайшего дефицита и отсутствия развитой соответствующей отрасли промышленности, ну и на дому ему тоже случалось выполнял отдельные заказы, мать же всё время отдавала домашнему хозяйству и огороду, работая также и в колхозе – таков уж был в ту пору сельский уклад жизни.

Однажды случилось такое, что отец сшил мне из сэкономленного материала сапоги, как уж он его наэкономил, не знаю, но они были мои личные, собственные, как игрушки были хороши, уж как я им, мальчишка босоногий, обрадовался, но что-то я их мало носил, быстро вырос из размера, наверное. Жизнь сложилась так, что это были первые и последние настоящие сапоги, которые мне довелось носить в детские и юношеские годы, потом уж только в конце Великой Отечественной я надел солдатские керзачи, а всё время между теми двумя парами сапог – детскими и солдатскими – я либо ходил босиком, либо носил чужие обноски, либо же поршни, это такие лёгкие чувяки, сшитые из сыромятной кожи, вроде кавказских чарыков.

Мастеровые, однако, руки были у отца, как-то однажды, к зиме было дело, он смастерил мне санки, с какой любовью он их делал, трудно передать, и получились у него не санки, а форменная карета: полозья гнутые с врезными стойками, само сиденье фигурное, как кресло, уютное и удобное. Правда, кататься на них оказалось невозможно, они, деревянные и массивные, были тяжёлы для меня, мне тогда было лет шесть или семь, и я таскал их за собой на горку с большим трудом. С какой же завистью я смотрел на сверстников, которые скатывались с Мухлая (был у нас за селом такой курган, в нём, говорили, похоронен татарин Мухлашка) на своих лёгких санках с полозьями, подбитыми железом, в то время, как мои, тяжёлые и неуклюжие, втыкались в снег чуть ли не на середине спуска. Всё равно у меня была чрезвычайная гордость необычностью и красотой своих саней, да и друзья, глядя на них, слегка мне завидовали, правда, их зависть быстро улетучивалась, и они снова катились с горы быстрее ветра на своих лёгких салазках, я же брёл со своей «каретой» домой, не имея уже сил подняться с ней на курган. Что ж тут поделать, в жизни нередко случается так, что любовь и забота приводят порой не к тем результатам, к которым стремятся любящие и заботливые, мне впоследствии довелось много раз наблюдать подобное…

Ещё у меня осталось из детства такое воспоминание, что была у нас в семье какое-то время корова, наша кормилица, но потом у ней то ли молоко пропало, то ли ещё что случилось, и отец решил променять её на ружьё-бердану, полагая, что занятие охотой будет для семьи полезнее. Вот так он стал охотиться, то птицу, бывало, какую степную добудет, а то зимой ночами ходил на засидки и частенько приносил домой подстреленных зайцев. А однажды, дело было на Новый год, он зарядил ружьё, взял меня на руки и сказал:

– Пойдём-ка, сынок, на улицу стрелять.

Я, затаив дыхание, положил на спусковой крючок два пальчика, нажимал-нажимал на него, но так и не смог спустить курок, пока отец не помог своей крепкой рукой – тут ружьё выстрелило, было много грохота и восторга. Получилось так, что в более позднее время я, благодаря в немалой степени детским впечатлениям, сам стал неравнодушен к охоте и охотничьему оружию и тоже зачастую добывал пропитание своей уже семье меткой стрельбой.

Однажды отец взял меня с собой в поездку в Малую Кугульту, хутор был такой километрах в двадцати от нашего села. Мы с ним сели в бричку, запряжённую двумя конями, отец тогда уже, видимо, работал в колхозе, и повозка была колхозная, ещё он взял с собой ружьё на случай, если в дороге попадётся какая дичь. Ехали мы с ним по дороге через поля – такая ширь раскинулась передо мной, до горизонта глазу не за что уцепиться, в те давние годы даже лесополос не было, их стали сажать много позднее, следуя научной уже агротехнике. И вот ехали мы, ехали, как вдруг отец увидел в стороне поодаль от дороги нескольких журавлей и решил, что неплохо было бы подстрелить их к обеду. Меня он оставил в бричке, а сам спрыгнул на обочину и по какой-то ложбинке стал подкрадываться к птицам, ну а кони как шли рысцой под его правлением, так без него и продолжили двигаться тем же образом, унося меня прочь.

Журавли, конечно же, охотника к себе не подпустили и улетели, а отец, охладев от азарта, вдруг понял свою «водительскую» оплошность, увидев удаляющуюся повозку, и давай догонять её бегом. Бежал он по дороге и махал руками, как будто что сказать хотел, я понял, что надо остановить коней, а что для этого нужно, не знал, ведь никто мне не рассказал, как это делается, слышал я только, что в таких случаях отец лошадям кричал «тпру-у-у», ну и я «тпрукал» многократно, но детский голосок для коней, видимо, был неубедителен, они продолжали бежать по дороге в заданном режиме.

Наконец отец догнал бричку, повис на ней сзади, волоча ноги по пыльной дороге, и остановил экипаж, тут кони и встали, отфыркиваясь. Немного отдышавшись, он уселся на своё место и спросил меня с улыбкой:

– Ну что же ты, сынок, не остановил коней?

– Да я останавливал, – я ему в ответ, – а они не слушались.

– А как ты их останавливал?

– Я кричал им «тпру-у-у».

– Дурашка ты, взял бы вожжи да потянул их на себя, кони и остановились бы.

Вот какой «марафон» пришлось ему дать в погоне за сбежавшей бричкой после такой своей водительской неосмотрительности, в результате это событие врезалось в мою детскую память вместе с ласковым голосом отца, прерывавшимся от частого дыхания.

А ещё незабываемым воспоминанием из того давнего чудесного летнего время остались поездки с родителями на бахчу. Едешь, бывало, на телеге, а кругом бескрайняя степь, в воздухе звенят жаворонки, а слезешь – смотри хорошенько под ноги, предупреждала мать, а то казюля цапнет. Казюлями у нас на Ставрополье называют змей, которых там всегда водилось предостаточно.

Бывало, идёшь по бахче, спотыкаясь об лежащие там и сям арбузы, а мать ругается, чтобы не топтался по арбузным плетям, тебе же хочется сорвать самый большой из них и полакомиться, но опять же на тебя шумят, чтобы не рвал зелёный. Всё равно я находил и тут выход: поотстав от родителей, переступал межу, срывал арбуз с чужой грядки, тут же разбивал его, он, расколовшись на куски, оказывался зелёным, как лук, но всё равно я грыз его тайком, и арбуз казался сладким.

Когда заканчивались бахчи, то весь собранный урожай свозили во двор, отец арбузы перебирал, крупные и крепкие на зиму клал на чердак хаты, засыпая их полóвой¹ для лучшей сохранности, а остальные резали, тёрли на тёрках, выбирая семечки, и в медных тазах варили арбузный мёд, выпаривая на огне из сока воду – это был наш сахар, поскольку другой, настоящий белый, достать было крайне сложно. Ах, какой же вкусный был этот сладковатый тягучий напиток, как приятна и памятна вся эта былая летняя суматоха…

В начале осени взрослые копали картошку, созревавшую к этому сроку, а тут и ты им помогать, как же без тебя – ходишь и выбираешь, конечно, самые крупные картофелины и складываешь их в отдельный мешок, остальную мелочь оставляя взрослым. После уборки картошки начинали резать коноплю, густую, высокую, в которую можно было прятаться, как в джунгли, из её увядших стеблей потом делали верёвки, нитки, которые тоже были важны для хозяйства, а также для ремонта одежды и обуви.

Вырастал я тогда вольным казаком, не то что нынешние тепличные и домашние дети, днями пропадал в побегушках, мать и не знала, где я бывал. А я влезал на деревья, как кошка, выдирал птичьи гнёзда, спускался в колодцы опять же за гнёздами, стрелял из рогатки воробьёв и сорокапудов, ходил с пацанами то на пруд купаться, то в совхозные мастерские искать пригожие железки, то выпрашивать и таскать с бричек арбузы, когда люди свозили в село урожай с бахчи. Ходил в табор к цыганам и наблюдал, как они куют кочерёжки и рогачи, бегал далеко за село смотреть на первый прилетевший к нам самолёт-кукурузник, всё село тогда туда бегало, я успевал бывать на току, где молотят пшеницу, помогал топить соломой паровик от молотилки, влезал в силосную башню, катался с братом Митей на верблюдах, однажды попавшим к нам с проезжими людьми, карабкался на крылья ветряных мельниц, где выдирал из-под крыш маленьких кукушат и удодов, убегал потом на выгон, где на костре с ребятами их жарил и ел, умудрялся бывать на элеваторе, что на станции Спицевка, за двадцать километров от села. Однажды мне удалось залезть на колокольню нашей сельской церкви, которую позднее через несколько лет сломали, было жуть как страшно, а особенно спускаться обратно. Церковь была старая каменная – огромная-преогромная, я взбирался туда и спускался обратно на четвереньках, ведь лестницы, что вели на колокольню, были очень крутые – мне было страшно, но одновременно любопытно.

Вот таким образом продолжался светлый и беззаботный период моей жизни, жаль, недолгим он был, я занимался всем, чем угодно, вот только с учёбой дело было неладно, школа в нашем селе в тот год не работала, и все сельские дети вместе со мной росли безграмотными. Правду сказать, самоучкой я всё-таки выучился грамоте и зимой частенько, сидя на русской печи, что была в нашей хате, читал матери Евангелие, написанное на старославянском языке, смысла прочитанного, конечно, не понимая, но читал свободно, а мать мне разъясняла, что означают разные непонятные слова. Других книг у нас не было, да и до них ли в крестьянской семье…

В те годы отец, предприимчивый сам по себе человек, развёл в хозяйстве кроликов, делая расчёт на мех и мясо. Кролики очень быстро плодились, их у нас становилось всё больше и больше, с ними даже появились проблемы – однажды они подрыли стены нашей хаты, потребовавшей после этого серьёзного ремонта. Надо сказать, что богатства или зажиточности нашей семье они вопреки надеждам отца так и не принесли, но со временем этих ушастых зверьков развелось большое количество, отец стал постепенно пускать их на еду, а когда наступил грозный голодный 1933 год, то в освободившуюся из-под картошки яму в коридорчике он побросал оставшихся кроликов, и они в этой яме расплодились пуще прежнего, нарыли себе нор, одичали, и их трудно было поймать при надобности, но они в последующие драматичные месяцы сыграли для нашей семьи спасительную роль, особенно для нас, детей.

Голод

Таким образом прошли мои детские годы, счастливые и беззаботные, но вот наступил 1933 год, внёсший в мою жизнь драматичные изменения, да и не только в мою жизнь – в жизнь всей нашей огромной страны. Случилось так, что в тот год повсеместно выдалось небывало сухое и жаркое лето, несколько месяцев стоял зной без единого дождя, в результате чего в полях выгорели посевы, а в огородах завяла всякая растительность. Не обошла засуха стороной и нас, она практически полностью погубила весь наш урожай, несмотря на отчаянные старания моих родителей сохранить хотя бы часть его, в результате чего никаких продуктовых запасов на зиму нам, как и всем другим односельчан, создать не удалось. Дверь амбара мы не запирали, поскольку в нём ничего не хранилось, яма для картошки была пуста, в ней копошились кролики, и уже с лета мы все жили впроголодь, питаясь кое-как – пришла большая беда.

Отец в то время работал в колхозе сторожем, охранял скирды соломы и сена, которыми кормили колхозный скот, пытаясь сохранить худющих коров и лошадок, с ним всегда была его берданка, может, за неё и взяли в сторожа, ну а ружьё всегда помогало охотнику добыть какую-нибудь дичь, вот и отцу время от времени удавалось то цаплю подстрелить, то зайца. Всё это он приносил домой, его добыча становилась пищей для всей семьи и в какой-то мере выручала нас. Потом, уже позднее, когда стало совсем трудно и с холодами исчезла дичь, он стал приносить для нас, детей, с конского кладбища мясо. В то время в нашем колхозе, да и не только в нашем, расстреливали вредительски лошадей как больных, заболевших сапом, так вместе с ними и здоровых, вот отец и ходил по ночам туда, где всё это происходило, чтобы отрезать от какой-то свежей туши кусок конины, после чего долго варил его с солью, сам он это мясо не ел, отдавал нам, и, наверное, только благодаря этому мы с сестрой Мотей тогда и выжили. Потом отец заболел, на работу ходить он больше не мог и сидел дома, по причине чего обеспечение семьи даже таким сомнительным продуктом питания прекратилось, в доме оставалось ещё немного отрубей, такой шелухи, что является отходом после помола пшеницы, да были ещё кролики в пустой картофельной яме.

Тот ужасный год отец не пережил, он умер под конец зимы или, может быть, в самом начале весны, от голода и тяжёлой болезни, которая день ото дня всё сильнее и сильнее прогрессировала, питаться при этом он был вынужден прошлогодним силосом, которым кормят коров. Мать не давала ему эту еду, но он готовил её сам, делал он это так: брал обыкновенный кукурузный силос, смешивал его с отрубями, набивал плотно в сковородку, ставил её в русскую печь, в которой силос и запекался. Когда отец доставал из печки сковороду, вонь вокруг стояла ужасная, но он говорил, шутя:

– Ну вот и готов мой бисквит, хочешь попробовать, сынок? – предлагал он мне своё блюдо.

И я пробовал – это была неописуемая гадость. По-видимому, из-за той «силосной запеканки» он и заболел дизентерией, от которой в те годы не было ни лекарства, ни спасения, болезнь его погубила, и мать как ни старалась, так и не смогла уже спасти моего отца.

Она в то время работала где-то в детских яслях или в детском садике кухонной рабочей и приносила с работы в кувшине остатки еды, собранные с почти пустых тарелок, в тарелках в те годы никто ничего не оставлял, помои с кухни ещё приносила. Нам, детям, она давала этой еды по черпачку, а остальное доставалось отцу, но уже было поздно, и болезнь брала своё.

Тут однажды ещё кто-то принёс весть, что мамина родная сестра Уляша, моя тётя, умирает от голода, мать тут же поднялась, поехала к ней и привезла на бричке к нам домой. Оказалось, что Уляша с детьми уже долгое время ходила по чужим огородам, как это тогда делали многие голодные люди, там они выкапывали всякие оставшиеся в земле с осени коренья, ели их в надежде насытиться и таким образом случайно наелись корней бесива². Дети умерли раньше, а тётя Уляша была ещё жива, когда мать приехала за ней, она была уже без сознания и всё грызла свои руки. В этот же день вскоре после приезда умерли и она, и отец.

Похоронили их на нашем кладбище обоих вместе в одной могиле, завернув тела в какие-то старые попоны. На похоронах было четверо или пятеро человек: дядя Ефим Зыбин, наш сосед и давний товарищ отца, мама, сестра Мотя, я и, кажется, ещё кто-то из соседей. На могилке в тот раз даже крест не смогли поставить, его не из чего было сделать, так и остался после похорон стоять просто бугорок сырой земли, который со временем исчез совсем, и родная мне могила затерялась. Я по детской памяти и сейчас примерно помню место, где она была, хотя не уверен, что смогу определить его точно, прошло время, уже только теперь, спустя полвека после смерти отца, я исполнил свой сыновний долг и установил памятник ему и тётушке в уголке сельского кладбища, примерно в том месте, где они когда-то нашли вечный покой.

Таких безвестных бугорков в те суровые годы появилось бесчисленное множество. Голод, холод, болезни косили народ бесчётно, помощи людям не было никакой, ни медицинской, ни, как это сейчас называют, гуманитарной, да и не могло быть, ведь эта губительная беда охватила тогда целые области и регионы огромной страны, которой по этой причине было не до одного отдельно взятого ставропольского села. Умерших от голода и болезней сельчан, я это видел, хоронили зачастую наспех, лишь бы как-то спрятать мёртвое тело, ведь для того, чтобы выкопать в земле нужной глубины яму требовались силы, а их у остававшихся в живых оставалось совсем немного, поэтому могилы нередко оказывались настолько мелкими, что одичавшие голодные собаки по ночам, случалось, разрывали их и начинали пожирать трупы.

Я, девятилетний мальчишка, в день похорон отца не плакал, не понимая по причине своего малого возраста трагизма всего происходившего вокруг меня, а лишь, насупившись, наблюдал за всеми этими событиями, не знал я также и того, что в тот зябкий день в свежей могиле вместе с родными мне людьми было похоронено также моё беззаботное детство, и начались тяжкие беды и хождения по мукам, растянувшиеся на десятки лет.

Все те события, что я только что описал, происходили в конце зимы и весной 1934 года, через несколько недель в наших южных краях началась оттепель, зимние холода стали отступать, но голод оставался. Истощённые люди, продолжая искать в земле какие-то съедобные коренья, обнаружили вдруг в норах полевых мышей, обнажившихся из-под снега, зимний запас зерна – и тут же все ринулись на поля раскапывать эти хранилища, поедая пищу запасливых грызунов и нисколько не тревожась тем, какая страшная болезнь может их поджидать в мышиных норах. Мне, сказать правду, не довелось таким образом добывать себе пищу, я продолжал искать затерянные корнеплоды и, ходя следом за пашущим огород тем же дядей Ефимом, соседом, что помогал хоронить отца, собирал перемёрзшую за зиму картошку, случайно оставшуюся в земле с прошлого года. Какая картофелина оказывалась полусгнившей, а какая почти высушенной морозом, но варёная вся она была необычайно вкусной. Сваривалась она в крахмальный комок, так сильно её перерабатывал мороз, а иная имела запах тухлого яйца, и такую картофелину мы ели с особенным аппетитом, представляя себе, что это яйцо. Этот «деликатес» помог поддержать нам с матерью и сестрой силы в ту голодную весну и продержаться ещё какое-то время.

Тем не менее традиционные весенние заботы пришли и к нам, нужно было как-то жить дальше, и мы начали копать свой огород. Не знаю, где взяла мать весной семена картофеля, как они смогли сохраниться в течение такой зимы, не пойдя на пищу, но картошку всё-таки мы тогда посадили, помню, что даже резали клубни на куски, сохраняя в них глазки с ростками, чтобы побольше грядок засеять.

К этому времени мы уже выловили из пустовавшей картофельной ямы и поели всех оставшихся в ней кроликов, наш последний жизненный ресурс, но тут начала подниматься трава, и мы стали варить и есть сурепку, крапиву, а позднее соцветия акации, этим и жили в голодные весенние месяцы. Потом поднялась и зацвела картошка, выросшая из посаженных нами глазков, мы начали её подкапывать и варить, хоть молодую и мелкую ещё, но уже картошку, ну а когда наступило лето, то люди совсем ожили.

Летом на совхозных полях начал созревать ячмень, и у меня появилась мечта о ячменной лепёшке – о хлебе, который я не видел и не ел уже несколько месяцев. Такая мечта появилась не у меня одного, и вот как-то раз мы, трое соседских ребятишек, взяли холщовые наплечные сумки, километра за полтора от дома забрались в посевы и, сидя на земле, незаметные для взгляда со стороны, начали набивать сумки спелыми колосками. Мы знали, что собирать колоски на поле запрещено, тем более срывать их, и за такой проступок нас могут сурово наказать, но всем очень уж хотели есть, и голод притупил чувство опасности. Когда сумки стали полны, мы выбрались из ячменя и пустились бегом домой, дома я тщательно перемял руками свои колоски, провеял и тут же на ручной мельнице перемолол зёрна на муку.

Тогда такие самодельные мельницы, какой я в тот раз пользовался, были в каждом доме, они представляли собой два плоских круглых камня, нижний со штырём посередине, а верхний с дыркой в центре и ручкой по краю, с помощью которой можно было вращать этот верхний камень. В тот год мне немало довелось покрутить такие жернова, мы мололи на них кукурузу, просо, пшеницу, ячмень, конопляное семя – всё, что удавалось где-то достать, выпросить или раздобыть каким-то иным путём. И вот, как только добытый мной ячмень был перемолот, мать просеяла полученную муку, замесила тесто и испекла лепёшки… До чего же они были вкусны, просто трудно передать словами – это была пища богов, это был хлеб!

Ну а раз уж это был хлеб, да ещё такой вкусный, то мы с пацанами пошли по ячмень снова, и всё повторилось, как в первый раз. А вот в третий раз нам не повезло. Рядом с тем совхозным полем, в котором мы промышляли, проходила, да и теперь проходит шоссейная дорога, и когда мы уже забежали в посевы, но не успели в них спрятаться, из проезжавшей по шоссе полуторки, ехавшей со станции в село, нас заметили. Машина остановилась, находившиеся в ней люди выудили нас из ячменя, после чего за шиворот одного за другим, как котят, покидали в кузов и привезли в совхоз, а там доставили в контору да прямо в кабинет к директору. Тот, узнав обстоятельства нашей поимки, давай топать ногами и кричать на нас:

– Ага, попались, воришки, давно я вас ищу, вот всех троих теперь в острог!

Мы, перепуганные до смерти сельские мальчишки, в три голоса в рёв, а все вокруг, кто были в кабинете, давай хохотать. Потом директор поутих:

– Ладно, – сказал он, – угомонитесь, на этот раз я вас отпущу, но если ещё раз попадётесь – тогда точно пойдёте в острог!

Отобрал он у нас наши сумки как орудие преступления и выгнал из кабинета:

– Идите с глаз долой, да больше не попадайтесь!

Мы, несказанно обрадованные тем, что нас отпустили, рванули было со всех ног домой, но остановились, осознав, что за потерянные сумки нам всем всыпят по первое число, ведь в то время каждый кусок ткани был на вес золота. Сумки надо было как-то возвратить, и вот я решился пойти обратно к директору совхоза просить вернуть наше имущество. Иду, а самому страшно, ну, думаю, как ребята убегут, а меня в острог одного? А сам иду…       Сидевшие в кабинете при моём появлении снова расхохотались.

– Чего тебе? – спросил директор.

– Дядь, отдай сумки, – я ему, – а то с нас матери шкуры поснимают.

Они все опять в смех, но сумки всё-таки отдали и взяли с меня слово, что мы воровать колосья больше не пойдём. На этом моя ячменная история была закончена, я с детства крепко держал данное слово, кроме того к этому времени уже и не требовалось добывать пищу таким скользким и опасным путём, мать теперь как-то умудрялась доставать пропитание, хотя и было нам всё равно очень трудно.

Нам с ней было трудно всю жизнь, но всё же мы сумели пережить те бесчисленные невзгоды, которые выпали на нашу долю и продолжались не один десяток лет.

А на дворе был уже 1934 год.

1934 год

В тот год весна и лето выдались не в пример бедственным прошлогодним, погода стояла очень благоприятная, в огороде всё росло, как на дрожжах, и там нужно было постоянно полоть сорняки, ухаживать за грядками, бороться с вредными насекомыми, снимать урожай, мать одна билась со всем этим, но сил её не хватало. Сестра Мотя была ей не помощница, ей уже исполнилось пятнадцать, что было совсем взрослым возрастом для детей тех тяжких лет, сполна хлебнувших взрослого горя, и она в поисках лучшей жизни уехала работать в город Грозный на нефтяные прииски по призыву заезжего посланника – завербовалась, так это тогда называли. Мы остались в доме вдвоём с мамой, старший мой брат Дмитрий, как уже говорилось, жил отдельно своей семьёй и тоже отчаянно боролся с невзгодами. Я, в то время вольный босяк девяти лет от роду, был совсем непослушным мальчишкой, часто без всякого ведома убегал из дома с соседскими пацанами то на бахчу, то в поле, то на пруд купаться, где пропадал порой целыми днями, бросая мать в огороде одну.

В одном из таких побегов на пруд, пытаясь научиться плавать, я чуть не утонул. Дело было так, что отплыл я в тот раз от берега метров на десять-пятнадцать, побарахтался немного, как будто поплавал, и повернул обратно, а ребята постарше давай с берега насмехаться надо мной и подтрунивать, дескать, что я трус и боюсь заплыть как следует, хотя мне и того расстояния хватило. Продолжая плыть к берегу, я почувствовал усталость, подумал, что уже доплыл до мелководья, стал доставать ногами дно, а когда достал, то оказалось так, что вода захлестнула мне рот и нос. Я захлебнулся, растерялся, ведь нырять и правильно вести себя под водой меня никто не учил, забарахтался в воде, но, к счастью, барахтался в сторону берега и кое-как выбрался на сушу, а уже там откашлялся и отплевался. А ребята давай смеяться да потешаться надо мной пуще прежнего, они, видать, думали, что я так балуюсь в воде. Вот с того случая и появилась у меня боязнь внезапно опускаться ногами на дно в поисках твёрдой опоры, я теперь уже или плыву до тех пор, пока руками не начну доставать до твёрдого, или, осторожно держась на воде в вертикальном положении, пробую ногами достать дно, и если не достаю, то продолжаю грести руками дальше.

В тот день, когда я пришёл домой, меня там ждал ещё один сюрприз. Утром мать предупредила, что сегодня будем убирать коноплю, а я сбежал на пруд и вернулся после всех приключений уже только к вечеру. Мать встретила меня приветливо:

– Не хочешь ли есть, сынок? – спросила она.

– Конечно хочу, – ответил.

– Так заходи в хату, сынок.

Я зашёл, она заперла за мной дверь, взяла приготовленный аркан, такую толстую верёвку и давай меня охаживать по спине да по бокам. Я поначалу заорал что было мочи, потом начал уворачиваться от ударов и вдруг почувствовал, что бьёт она не больно, редкая мать причинит боль своему ребёнку. Била она, била меня, хлестала-хлестала, а потом бросила аркан, склонилась на стол и так горько расплакалась, что я тут же забыл полученную трёпку, прильнул к ней, заплакал тоже уже от жалости к матери. В этот самый момент до меня вдруг дошло, как же ей трудно живётся в этих суровых условиях каждодневного выживания, и я дал ей слово, что стану впредь вести себя по-другому.

С того случая что-то во мне изменилось, материнские слёзы произвели на меня удивительное воздействие, я стал меняться, начал помогать матери в её трудах и стараниях, как бы повзрослел, вернее сказать, прозрел, увидев материнское горе через её слёзы. Аркан и полученная трёпка были здесь ни при чём.

В то лето мать очень заботило то, что мне надо было бы ходить в школу, а возможности такой не было, ведь мне тогда даже обуться было не во что, в тёплое время года я днями бегал в штанах и рубашонке босиком, а зимой сидел на печи и не показывался из дома. Но тут она прослышала, что из ставропольского детского дома, тогда его называли приют, сбежал наш сельский мальчишка по прозвищу Блоха и что он, погуляв, собирается вернуться обратно, и давай она меня уговаривать, чтобы я отправился с ним в приют.

– Там учат, – говорила она, – кормят хорошо, одевают, обувают.

Я, недолго подумав, согласился с ней. Вот сошлись мы с этим Блохой, а был он старше меня года на два, и договорились, когда двинемся в путь в Ставрополь.

Я теперь часто задумываюсь, вспоминая все эти события, какая родительница в наши дни решилась бы уговорить и отправить ребёнка, мальчишку девяти лет от роду, в неизвестность и, по сути дела, одного. Думаю, что на такой шаг мою мать могла заставить пойти только крайняя жизненная безысходность, тогда мне ввиду малолетнего возраста неведомая.

От Кугульты до Ставрополя добрых полсотни километров расстояния, и мы, двое пацанов, снабжённые краюхой хлеба, буквально на следующий день пошли пешком по дороге в лучшее, как казалось, будущее.

Часть пути до станции Спицевка мы прошли пешком, дальше проезжий дядька на телеге с полдороги нас подвёз, остальное расстояние мы таким же образом где шли, где ехали, а прибыв к месту назначения, сразу заявились беспризорниками в отделение милиции, где с нас сняли допрос и всё записали, мы же, как и положено в таких случаях, объявили себя круглыми сиротами.

Когда вся процедура с документами была закончена, дежурный милиционер позвонил в детский дом, чтобы оттуда приехал представитель и забрал к себе новичков, но когда приехал этот самый представитель и взглянул на нас, то сразу узнал Блоху и сказал, что таких в детдом не возьмёт.

– Вот этого полторы недели назад приняли, – сказал он, указывая на Блоху, – одели, обули с иголочки, а он через четыре дня сбежал. Теперь что, прикажете снова одевать этих оборванцев для того, чтобы они опять сбежали? Нет, не возьму я их…

Повернулся он и ушёл, а нас обоих следом за ним выгнали из отделения, даже не стали разговаривать о том, как нам дальше быть и что нам делать, видимо, решили, что раз уж мы сюда дорогу нашли, то и отсюда найдём.

Блоха, выйдя из дверей отделения милиции, сразу куда-то сбежал, я было за ним, а его и след простыл. Вот таким образом оказался я на улице в большом чужом городе в полном одиночестве, растерянный, оробевший, не знающий, что теперь делать, и по старой памяти направился на нижний базар, рядом с которым мы когда-то давно жили, в надежде раздобыть там что-нибудь поесть.

Не помню, где я коротал ночи, благо, стояло лето, и на улице было тепло, а днями уныло бродил по базару между торговых рядов, всматриваясь в лица, стоящих за прилавками людей и раздумывая, у кого бы выпросить что-нибудь съестное, и вот на второй или третий день таких блужданий я в очередной раз проходил рядами торговцев, и вдруг остановился, не веря своим глазам – среди торгующих стояла, кто бы мог подумать, моя родимая мать.

Тут она тоже увидела меня и бросилась навстречу, а я к ней, расплакались оба. Стала тут она расспрашивать меня, что да как было, ну я и поведал ей о своих бедах и неудачах, рассказал, что из-за Блохи всё пропало и в приют попасть не удалось. Мать вздохнула и сказала:

– Ну что же тут поделаешь, сынок, наверное, не судьба была, как-нибудь будем жить сами. А я приехала узнать, где же ты будешь находиться, а оно вот как вышло…

Изболелась, видать, душа у матери, что отправила ребёнка в неведомую даль, тут же следом в город и приехала, а чтобы хоть немного оправдать поездку, набрала, как водится, на сельском базаре подсолнечного масла, рассчитывая в Ставрополе продать немного дороже, и потом уже искать приют. Тут она меня покормила, продала остатки масла, и мы с ней уехали домой в Кугульту.

Вот таким образом закончилось моё первое путешествие в неведомые края. Не знал тогда я, полуголодный мальчишка, сколько мне ещё доведётся попутешествовать в своей жизни по всяким неласковым и чужим местам, сколько прийдётся повидать разных людей и событий, испытать лишений и невзгод.

А по прошествии некоторого времени, дело было уже поздней осенью или в самом начале зимы, я повстречал того Блоху на базаре в своём селе, случилось так, что мать что-то искала и выбирала в торговых рядах, а я бродил где-то рядом и глазел по сторонам, как вдруг увидел неожиданно возникшего перед глазами своего недруга и обидчика, также бесцельно бродившего между людьми. При его появлении всплыло у меня в памяти всё недавно пережитое: неудача дальнего похода в Ставрополь, нахождение в отделении милиции, лишения и голод, перенесённые в скитаниях по улицам, ночлег в грязных закоулках, предательство в тяжёлую минуту, вспомнились все перенесённые страхи и переживания, он же, в свою очередь узнав меня, стоял, глядя мне в лицо, и издевательски смеялся. Закипела тут во мне кровь, такая хлынула в душу обида, что я кинулся на него с кулаками, хотя он был старше и больше меня. Я колотил его с такой злостью и остервенением, выкрикивая ужасные вещи, что ему пришлось бежать. Тем временем вокруг меня собрались люди, прибежала мать:

– Что случилось, с кем ты тут дрался? – спросила она обеспокоенно.

– С Блохой!

– Не связывайся с ним, сынок, он нехороший человек, – сказала она, обняла меня и увела домой.

Пришли мы с ней в нашу полупустую холодную хату, а там мать мне и говорит:

– Совсем плохи наши с тобой дела, сынок.

– В чём плохи-то, мама?

– Не перезимовать нам с тобой эту зиму, нет у нас ни топлива, ни запасов каких, будем голодать пуще прежнего. Не выжить нам здесь… Давай-ка мы с тобой уедем куда-нибудь, авось где в другом месте получше будет, а тут добра у нас с тобой – четыре пустые стены да горе-беда…

Как я понял, такое непростое решение зрело у неё давно, и было оно вызвано опять же заботой обо мне. Оказалось, она уже успела предпринять кое-какие шаги, готовясь к выполнению задуманного, даже справку взяла в сельсовете, ту самую справку, что тогда заменяла паспорт, и вот через несколько дней мы с ней собрали свои котомки, припёрли дверь хаты поленом и покинули родное село.

Глава вторая – Скитания

По Ставрополью и Кубани

Вот таким образом получилось, что закинули мы с матерью котомки на плечи, да и подались прочь от родного дома в поисках лучшей жизни. Много позднее, когда стал уже взрослым, я понял, что мы тогда приняли единственное верное решение, позволившее в приближавшуюся зиму выжить как нам самим, так и семье Дмитрия, моего старшего брата. Теперь оставшиеся в своём доме в Кугульте Митя с женой Ефимией, мы звали её Хима, смогли все имевшиеся в распоряжении скудные ресурсы направить на своих детей, чудом переживших зиму минувшую, не отвлекая какой-то их доли на нас.

Дороги-дороги, до чего же они трудны и насколько неведомы, знать бы, кто и каким образом распределяет попадающиеся там да сям на этих дорогах развилки с перекрёстками и направляет ноги бредущих по каменьям и ухабам в ту либо иную сторону, да кабы ведать усталому путнику, что ждёт его за ближайшим изгибом выбранного провидением случайного ответвления тропинки…

Первоначально судьба привела нас с матерью старыми знакомыми путями в Ставрополь, а куда же ещё, это ведь был ближайший от нашего села крупный город, в котором мы надеялись найти какую-то работу и пристанище. В самом деле работа там для нас нашлась, хоть не бог весть какая, малооплачиваемая и подённая, но она давала нам возможность какое-то время питаться и жить, а потом в одном из пригородных совхозов мы нанялись перебирали картошку, которая начала прорастать в буртах под конец зимы. Бурт – это такая вырытая в земле траншея длиной 15-20 метров, в которой зимой хранят картошку, перед холодами её туда закладывают в большом количестве, сверху накрывают соломой и засыпают землёй, утепляя таким образом само хранилище, а ближе к весне открывают и, хорошо сохранившуюся, начинают использовать в установленных целях.

Тем временем всё ещё стояли холода. Жили мы в тот период у кого-то из ставропольских знакомых или родственников, то ли у дяди Коли, то ли ещё у кого-то, точно уже и не помню, хлебом питались внатяжку и не каждый день, но зато картошку ели сколько душе угодно причём в любом виде: печёную, варёную «в мундире» и просто варёную, даже пюре ели, но только без масла. Когда же изредка матери удавалось выкроить денег на бутылку подсолнечного масла, а оно у нас в ставропольских краях вкусное, душистое, то мы картошку жарили, воспринимая такое блюдо как деликатес.

На той работе мы долго не задержались, потому как бурты по весне закончились, рабочих распустили, и пошли копать огороды в какое-то близлежащее село, а позднее в этом же селе по прошествии лета убирали картошку нового урожая, где нам платили натурой, тем самым, что мы выкапывали. Закончилась уборка, мы взяли тяпки и пошли по тем же огородам, которые только что перекопали, уже брошенным, выбивать картошку, перекапывая тяпками землю вновь в поисках клубней, которые могли там остаться, потом везли собранное в Ставрополь на базар, продавали и вновь возвращались к тяпкам.

Жили мы всё это время у разных людей то в сенях, то в сараях, спали на соломе, подстелив под себя ложник – это было самое дорогое наше имущество, что-то вроде лоскутного ковра.

В том селе, где мы копали картошку, мне врезался в память случай, как я покупал ситец. Однажды в центре села я увидел у магазина толпу людей, которая оказалась очередью за ситцем, простенькой цветастой хлопчато-бумажной тканью, которую туда по случаю только что завезли. В те годы с одеждой и обувью было плохо, какой-то мануфактуры, а особенно недорогой, было просто не достать. Прийдя домой, я рассказал матери про то, что видел, а она в ответ:

– Вот бы ситчику добыть, я б тебе рубашек нашила.

– Давай деньги, – сказал я ей, – добуду.

Она достала из сокровенных мест какие-то сбережения, я схватил деньги и побежал в ту очередь, а там была уже не очередь, а давка, всё село хотело купить дешёвой ткани, и я, девятилетний шпингалет, не задумываясь, нырнул в самый центр давки. Удивляюсь до сих пор, как я не был растоптан этой толпой, а оказался в магазине и купил последние восемь или десять метров ткани, из которой мы с матерью немного приоделись. Она умела кроить и шить и, выпросив у хозяев швейную машину с нитками, сшила мне рубашки, а себе то ли блузку, то ли платье.

Но вот закончилась картошка, копать было нечего, вновь приближалась зима, и мы, захватив свои узелки, снова двинулись в путь в поисках более серьёзного и надёжного пристанища. К этому времени мать успела избавиться от ложника, продав его на базаре, как от громоздкого и тяжёлого груза для бродячих пеших людей. Шли мы с ней через хутора и сёла, выпрашивая там то кусок хлеба, то пять-шесть картошек. Случалось, что сердечные и добрые люди зазывали нас в дом, кормили чем-либо горячим и, провожая, давали что-нибудь в дорогу.

В какой-то день мы шли долго, были голодны, как вдруг увидели, что неподалёку от дороги в кустах запуталась ворона. Мать, не мешкая, подбежала к кусту, схватила птицу, открутила ей голову и сказала:

– Ну вот, сынок, бог послал нам кусочек мясца.

– Но, мама, ворон ведь не едят.

– Не слушай, сынок, – ответила она, – что говорят сытые люди, они потому и разборчивы, что сыты, а так мясо – оно всё одинаково, поверь мне.

А сама на ходу ощипала добычу, открутила и выбросила вороньи лапы – по виду у неё получился цыплёнок цыплёнком – и спрятала тушку в сумку. Как только мы с ней пришли в ближайшее село, мать выпросила у какой-то хозяйки старую кастрюлю с несколькими картофелинами и сварила мясной суп. Отлично мы с ней тогда поужинали, и я убедился, что действительно всё мясо одинаково, особенно для голодного человека.

Однако, время от времени в нашем полуголодном существовании случался и некоторый просвет. В одном из сёл, что попалось нам по дороге, матери удалось временно устроиться на работу в детский сад кухаркой, она была большой мастерицей по кухонной части, и вот там мы с ней были сыты всегда. Я, конечно, детсадовскую группу перерос и не посещал, но, бездомный и беззаботный, всё время крутился при матери. Где мы тогда жили, не помню, вероятно, там же при садике, но мне очень хорошо запомнились походы с детьми на прогулки, в которые меня тоже брали. Крепко осталось в памяти, как в протекавшей недалеко от села маленькой речушке в камышах и чаканах³* ловил черепах и носил их на берег, чтобы показать маленьким детям, визжавшим от восторга.

Как-то раз во время одной из дальних прогулок дети стали просить пить, была середина дня, стояла жаркая погода, и воспитательница решила достать из попавшегося на пути колодца воду кофейником, а ненадёжно закреплённая за его ручку верёвка развязалась, и кофейник остался глубоко внизу. И вот воспитательница в отчаянии от случившейся беды, дети плачут, колодец находится далеко в поле, позвать на помощь некого, казённая посудина утрачена и достать её нечем. Я же к этому времени уже был опытным колодезьным пройдохой и охотником на воробьиные гнёзда и, когда случилось это несчастье с весьма ценным для того времени имуществом, недолго думая, полез в внутрь каменного мешка на его выручку.

Колодец был глубокий, глубиной метров десять или двенадцать и, как все подобные сооружения на Ставрополье, выложен изнутри бутовым камнем с достаточным количеством дырок и щелей в стенках для удобства лазания. Я, нисколько не пугаясь наступивших вдруг вокруг меня сумерек, преспокойно спустился на его дно, привязал верёвку к ручке кофейника, плававшего на поверхности чёрного водного зеркала, зачерпнул воды, и его подняли наверх. Сам же, пока карабкался обратно к светлому пятну над головой, успел по привычке проверить все углубления в стенах влажного подземелья на предмет наличия птичьих гнёзд.

В том селе мы с матерью пробыли недолго, наверное, месяца два, работа оказалась сезонной, и как только закончилась уборочная страда, детский сад закрыли, детей разобрали по домам, и нам пришлось снова собирать пожитки и отправляться дальше в поход за нашим бродяжьим счастьем.

Много ещё дорожной пыли переворошили наши ноги, пока мы мыкались в поисках пищи и пристанища по сёлам и станицам нашего родного края и соседней с ним Кубани, но, как и всегда, дорога вновь привела нас в Ставрополь, а там нам попался вербовщик, который набирал людей на работу в виноградарский совхоз, находившийся в Дагестане недалеко от Дербента. Узнав об этой возможности, мать пришла держать совет со мной, и мы приняли решение ехать – пусть это было и далеко, в полутысяче километров от родных мест, но очень уж вербовщик расхваливал жизнь в Дербенте: и тепло там, и винограда столько, что ешь сколько хочешь, и находится он на берегу замечательного тёплого море, в котором рыбы видимо-невидимо. Да и к сестре Моте это место было поближе, так как она уже из Грозного перебралась в Махачкалу – центр республики.

Не мог я тогда знать, какой крутой поворот в те дни совершила моя судьба, направив меня в Дагестан, которому в будущем суждено было стать второй моей родиной.

Дербент

И вот в 1935 году мы с мамой обосновались в виноградарском совхозе имени Карла Маркса, что расположен неподалёку от Дербента. На одном из участков огромного виноградника под самой горой была разбита большущая брезентовая палатка, в которую и поселили нас, несколько человек рабочих, выдав в качестве кроватей деревянные топчаны. Настоящие кровати тогда были лишь у состоятельных людей, а такая голытьбы, как мы с матерью, спали на нарах и топчанах с матрацами, набитыми соломой. Ещё всем выдали марлевые пологи, чтобы спасаться от комаров, которых по вечерам бывало очень много.

При помощи больших многократно перелатанных тряпочных ширм и кусков старого брезента эта палатка была разгорожена на комнатки, в одной из которых мы с матерью и поселились. Спали мы с ней на одном топчане, питались кое-как хлебом с солью и иногда подсолнечным маслом. Бывало, нальёшь масла в миску, посолишь его, макаешь туда хлеб и ешь – вкусно…

Часто нас выручали бычки, которых я приладился ловить в море на удочку. Море было, вроде, и далековато от той горы, под которой мы жили, но бойкому пацану ничего не стоило пробежать три километра до берега да потом столько же обратно. И вот я почти каждый день то с ребятами, то один бегал рано утром на берег и через пару часов тащил уже домой кукан бычков, а бычки тогда ловились крупные да чёрные большей частью. Бывало, мать их как нажарит, да как наедимся с ней жареной рыбы – вкуснота опять же!

А когда на море поднимался шторм, и бычки уходили от берега, в такие дни мы с ребятами приладились ловить укачанных судаков, купаемся, бывало, вблизи берега сами по себе и смотрим, где в волнах у поверхности воды кувыркается судак, так его полубессознательного хвать – и на берег.

А однажды был очень уж сильный шторм, и стали мы с ребятами играть в волнах, подныривая под них и выкатываясь на гребне аж к берегу. Я тогда нырял уже неплохо, но с одной большой волной немного запоздал, и она меня как ахнула по боку – захватило дух, да так сильно, что еле-еле выбрался на берег. После этого случая я понял, что с морем надо быть поосторожнее.

А работы на винограднике было много, её хватало всем, и взрослым, и детям, так мать вместе с другими трудилась на подвязке лозы к таркалам, а я собирал пестрянку – это гусеница такая очень опасная для зелёных насаждений. Как только весной у винограда распускались почки, тут же появлялась эта пестрянка и начинала объедать почки и молодые свежие листочки. Сейчас этого вредителя травят химикатами, а тогда собирали вручную, другой методики борьбы не было. За самых ранних собранных гусениц совхоз платил нам по три копейки за штуку, потом, когда её становится больше, платили уже по копейке, а уж когда совсем много, то на копейку надо было собрать пять штук. Собирали гусениц в основном дети, мы их складывали в жестяные консервные банки с керосином, а к вечеру сдавали бригадиру по счёту. Некоторые из нас, особенно девчонки, которые работали поприлежней нас, пацанов, иной раз зарабатывали на этом больше даже, чем взрослые.

Наконец приходило время, когда начинал поспевать ранний виноград, так охрана не давала к нему прохода, а нам, детям, тем более. Самый первый виноград в совхозе собирали особо доверенные люди, его сразу упаковывали в решета, тарили в ящики и отправляли потребителю. Я же всё равно ухитрялся, несмотря на охрану, пробраться в виноградник, а там и сам наедался, и несколько гроздьев приносил матери. Когда же начинался массовый сбор, то тут нам разрешали есть сколько хочешь, лишь на мускат был постоянный запрет. Но, как известно, что под запретом, того обычно и хочется больше всего, вот и я однажды выбрал благоприятный момент, забрался в мускатный виноградник, уселся там под куст, с которого вокруг свисали гроздья, как крупные початки, длинные и такие же плотные. Ел я их так же, как едят пареную кукурузу, не обирал по ягодке, а обгрызал вокруг и остатки, как кочерыжку, выбрасывал.

Много я в тот раз съел этого муската, ел в запас, потому что не знал, доведётся ли ещё его пробовать, а когда пришёл домой, принеся с собой несколько кистей матери, то почувствовал, как мне вдруг стало плохо, настолько плохо, что я тут же потерял не только сегодняшнюю пищу, но, пожалуй, и позавчерашнюю. Мать, бедная, не знала, что со мной делать, но всё обошлось, к вечеру моя беда прошла, а на следующий день я уже был здоров, но на виноград, и не только на мускатный, не мог смотреть ещё месяца полтора, уже потом только понемногу начал есть, ведь наше питание в то время состояло в основном из него и хлеба.

Работы у нас на винограднике, как я уже сказал, было предостаточно, ну а заработки при этом всё равно были плохие, то, что матери удавалось заработать, уходило на наше скудное питание, и если ей случалось к выходному сэкономить три-четыре рубля, то мы с ней устраивали себе праздник – шли семь километров в Дербент и там на базаре покупали граммов двести или триста колбасы, а если попадалась ливерная, то и целый килограмм, тут же в сторонке от рядов мы с ней садились в тень и ели её, а потом бродили между рядов, глазея на выставленные товары, на которые денег уже не оставалось.

А там, на дербентском базаре, в те времена от одних запахов можно было слюной изойти, в продаже можно было найти какие угодно вкусности: чуреки горячие, чебуреки и пирожки, блины и вареники, шашлык и всякие печёнки-селезёнки, рыба на любой вкус, жареная, пареная, вяленая и свежая, а бычки жареные стоили десять копеек кучка, в которой бывало по десять-пятнадцать штук, так вот мы больше на бычков и нажимали, как на самое подходящее к нашему карману блюдо.

Заработки у нас были, как я уже сказал, никудышние, их едва хватало на пропитание, поэтому в школу там, в Дербенте, я так и не пошёл по причине нашей бедности, что потом ощутимым образом отразилось на моей дальнейшей жизни.

Несмотря на трудности, всё бы ещё ничего было в то время, потихоньку можно было бы жить, да вот привязалась к нам с матерью в этом жарком и комарином месте болезнь – малярия, да хорошо ещё, что в разное время она нас трепала, один день меня, другой день мать, позволяя нам друг за другом ухаживать. А болезнь эта такая гадкая – хуже нет.

Приступ малярии у меня обычно начинался часов в десять утра: в летнюю жару вдруг начинаешь мёрзнуть, ложишься в постель, укрываешься с головой, на тебя наваливают все одеяла, одежду, матрацы, а ты всё мерзнешь, зубы цокают, сжимаешься в комок, а всё равно все мышцы дрожат – и так часа два-три, а потом начинается жар. Тут долой все одеяла, покрывала, рубашки, и только успевай подавать воду, так хочется пить, а жар такой, что порой теряешь сознание.

Во время приступа малярии мать обычно сидела около меня, обкладывая с головы до ног влажными полотенцами, и так часа три, потом температура падала – и к вечеру ты опять здоров. А на другой день та же история с самого начала, но теперь с матерью. И до того нас в конце концов замучила эта малярия, что однажды мы собрали свои узелки и давай бежать прочь от неё, приехали в Махачкалу, и тут болезнь как рукой сняло.

Перезимовали мы в Махачкале с горем пополам, сперва нас приютили родственники на некоторое время, а потом поселили нас в подвал портовского дома по причине того, что мать устроилась работать в порт уборщицей, на зарплату которой мы жили невероятно скудно.

Но вот наступила весна, и нас снова потянуло в Дербент, там, что ни говори, было легче прожить, не так голодно. Приехали мы опять в тот же совхоз на тот же участок, и всё повторилось в прежней последовательности, и когда нас снова в разгар лета доконала малярия, то мы опять решили уехать, но не в Махачкалу, а в Мамедкалу, это было здесь же, совсем недалеко, кто-то посоветовал матери поехать туда в совхоз на уборку яблок.

И вот мы снова пошли в Дербент на станцию. В этот раз, больные, истощённые, еле волоча ноги, шли по путям железной дороги, как вдруг сзади, не останавливаясь и ревя гудком, на нас налетел поезд, почти из-под колёс которого мы с матерью попрыгали в разные стороны на насыпь. Когда поезд промчался, мы долго ещё приходили в себя от испуга, а потом поднялись и поплелись дальше, мелко семеня ногами по шпалам. Придя на вокзал в Дербент, мы узнали время отправления своего состава, купили билеты до Мамедкалы, один взрослый и один детский, и стали ждать, а есть хотелось невыносимо.

– Пойдём, сынок, в ресторан, – сказала мать.

Вот пришли мы с ней в привокзальный ресторан, сели за стол, а подошедший официант с улыбочкой и какой-то иронией поинтересовался, что будем заказывать.

– Ты, мил человек, не смейся, – ответила ему мама, – у нас всего в кармане рубль да двадцать копеек, на которые надо прожить ещё дня три, а лучше посоветуй, чего бы нам похлебать подешевле.

Наверное, официанту стало неловко после этих слов, убавил он свой гонор и предложил нам суп с ушками, как самое дешёвое блюдо из имевшихся в меню, по десять или одиннадцать копеек за порцию – ели мы тот суп и восхищались, какой вкусный. То ли мы были настолько голодны, то ли суп действительно был очень хорош, но потом мы всю жизнь вспоминали его и тот дербентский привокзальный ресторан.

Вот, наконец, подошёл наш поезд, мы сели в вагон и поехали, а сойти нам нужно было на второй остановке, совсем недалеко от Дербента, но состав в нужном нам месте лишь как-то немного притормозил, не остановившись, и покатил дальше, а мы, не будучи уверены в своей станции, проскочили мимо неё. Растерянные, присели вновь на скамью, как вдруг в вагон зашёл ревизор с проверкой билетов, а мы, только что проехавшие мимо своей станции, теперь уже были безбилетниками – зайцами, как говорится. Мать подала ревизору билеты и замерла, бедная, в ожидании, что же будет, тот же, почти не глядя в документы, пробил их компостером и пошёл дальше, по-видимому, прочитав в спешке надпись Мамедкала как Махачкала.

Когда он ушёл, мать перекрестилась:

– Слава тебе, господи, пронесло, ну теперь уж поедем дальше.

Вот так волею случая на этот раз мы опять оказались в Махачкале, теперь уже на более долгое время. Мать снова устроилась на работу в порт уборщицей, и опять нас поселили в подвал, но уже в другой, под магазином в большом доме, который и сейчас стоит напротив железнодорожного вокзала. Подвал был большой, в нём жило несколько семей, и каждая семья была отгорожена от остального помещения простынями, бумагой, либо чем-то ещё. Такую же комнатку отгородили и для нас с мамой.

На этот раз она решила всё-таки отдать меня учиться, и пошли мы с ней в школу, которая находилась недалеко от вокзала и нашего подвала, пришли к директору. Директор и учителя побеседовали с матерью, потом дали мне газету и предложили почитать, я прочитал, что указали, и меня сразу определили во второй класс, где я, двенадцатилетний мальчишка, оказался ростом выше всех своих одноклассников. Вот так началась моя учёба.

Читал и писал я, конечно же, лучше всех в классе, научившись этому самоучкой, а вот арифметика стала для меня проблемой. Помню, как на третий или четвёртый день учёбы меня вызвали к доске, и учитель продиктовал:

– Пиши, семнадцать плюс восемнадцать… Сколько будет?

Я взял в руки мел, написал цифры на доске и долго стоял, думая, как же это сложить, но так и не сумел этого сделать. Позднее, усердно занимаясь и даже выучив таблицу умножения, я немного выровнялся с классом, но всё равно арифметика навсегда осталась для меня одним из самых трудных предметов, особенно тяжело давались задачи. Забегая вперёд, скажу, что совершенно непостижимым для меня оказался ещё один школьный предмет – немецкий язык. Не мог я тогда знать, как близко мне доведётся столкнуться с этим языком в будущем.

В том году я сумел всё-таки подтянуться в учёбе и закончил его с переводом в третий класс.

На Кубани

В третий класс я пошёл уже на Кубани, это произошло после того, как мы втроём уже с сестрой Матрёной, покинувшей вместе с нами Махачкалу, оказались в молокосовхозе где-то за Армавиром в районе станиц Успенка и Убежка⁴ в поисках более сытой жизни. Мама и Мотя работали в том совхозе доярками, а меня по осени отдали в школу. Учился я неплохо, а после уроков у меня хватало времени на все ребячьи проделки: побегать по окрестностям, полазить по сараям и крышам в поисках воробьиных гнёзд и тому подобные важные занятия. Там, в этих станицах, мне довелось покататься верхом на лошадях, я научился даже скакать галопом, но однажды случилось происшествие, едва не стоившее мне здоровья, после которого я стал остерегаться верховой езды.

Как-то раз я поехал поить лошадь к колодцу на окраину села, там спешился, лошадь напилась из корыта, которые в деревнях есть у каждого колодца, и с этого же корыта, встав на него ногой, я стал вновь садиться верхом, но не успел ещё как следует закинуть ногу, как водовоз, набиравший рядом в бочку воду для нашей фермы, стегнул мою лошадь кнутом – та рванула из-под меня с места в карьер, а я упал сверху вниз головой да на камни, которыми было вымощено место вокруг колодца. Водовоз весело посмеялся над моей беспомощностью и уехал со своей бочкой на водопой.

Ушибся я тогда очень сильно, но вгорячах подскочил и побежал было догонять лошадь, как-никак она была чужая, и мне её доверили, потом почувствовал сильную боль в пояснице и ниже неё, после чего еле-еле добрался до дома. Несколько дней после того происшествия я не мог ходить в школу, она находилась далеко, километра за три от нас, да и дома передвигался с трудом, мать даже боялась, как бы я не остался калекой на всю жизнь. Но, слава богу, всё закончилось благополучно, боли потихоньку прошли, и я снова бегал и катался на лошадях, но стал более осторожным.

Жилось нам здесь, в кубанской станице, тоже очень трудно, заработки у мамы и сестры, которые продолжали работать доярками, были скудные, выгоды от их работы было только и всего, что мы могли пить вволю молоко, но, правда, не цельное, а обезжиренное после сепаратора. Цельное же молоко, настоящее, мне случалось пробовать лишь изредка украдкой и только вечером. Так однажды по уговору с матерью пришёл я к ней на работу с этой целью, причём шёл окружным путём вокруг сараев, чтобы заведующий фермой или бригадир не увидели, мать как раз доила корову, подбежал я к ней, а она и говорит:

– Подожди немного, это молоко с водой, подойдёшь, когда начну доить следующую корову.

Как это так молоко с водой, долго не мог я понять, и зачем с водой? А всё было очень просто, оказывается, уже в том далёком 1936 году, всего через пару лет после великого голода, у нас началась эта невероятная и безумная, растянувшаяся на полвека, кампания по борьбе за высокие места в социалистическом соревновании, успех в которой могли обеспечить не только истинные трудовые достижения, которых и тогда было немало, и сейчас много, но и искусственно созданные показные результаты, например, неправдивые высокие надои. Мне, дошлому мальчишке, часто приходилось присутствовать на собраниях, где заведующий фермой и другие заезжие руководители только и твердили, что о необходимости увеличения вала продукции.

– Мы должны дать стране больше молока, больше масла и других молочных продуктов! Надо, товарищи, раздаивать коров! – кричали они с трибуны.

А как их раздаивать, сколько уж корова принесла молока с пастбища, столько и отдаст, больше из неё не вытянешь. Вот доярки и нашли способ увеличения надоев – когда шли доить корову, то всегда наливали с собой в ведро две-три кружки воды для того, чтобы перед дойкой обмыть коровье вымя и сполоснуть после этого руки, так я наблюдал, что не только мать, а все доярки брызнут, бывало, на коровье вымя пригоршню воды, оботрут его слегка полотенцем, а в оставшуюся воду доят, получая в результате надой на пол-литра больше.

При сдаче молока, когда оно выливалось из ведра в специальный молокомер, бригадир записывал, сколько продукта дала каждая корова, ведя строгий поголовный учёт продуктивности. Иной раз мне случалось слышать, как он хвалил ту или иную доярку:

– Вот видишь, сегодня ты постаралась, и корова прибавила на целый литр молока.

Бригадир, конечно, знал всю процедуру повышения надоев, но, выполняя вышестоящие требования, помалкивал – план есть план, никуда от него не денешься, он не мог остаться невыполненным.

Весь полученный на ферме удой сдавали на молокозавод, на котором я также бывал неоднократно, случалось, что возчик молока, молодой немец, хорошо ко мне относившийся, грузил на подводу полные бидоны, а я всегда помогал ему, и если у меня бывало свободное от ребячьих дел время, то он звал с собой:

– Поедем, Федька, на завод, сливок там попьёшь.

На заводе мы сгружали молоко в сепараторный цех. Там сначала делали анализ на жирность, отбирая пробу из каждого бидона в специальную стеклянную лабораторную колбу. Потом колбу закладывали в центрифугу, закрывали её крышкой и раскручивали, колба внутри аппарата сильно нагревалась, и происходило отделение жира от молока. Любил я крутить эту центрифугу, она выла, как самолёт.

После анализа молоко выливали в бак сепаратора, он начинал работать, происходило разделение молока на обрат и сливки. Обрат, обезжиренное молоко, лился широкой струёй, а сливки – узкой, я брал кружку, подставлял под узкую струйку, набирал сколько хотел и пил. Были они сладкие до приторности, в первый раз я выпил целую кружку, а потом уже много в меня не влезало, грамм по сто за раз, не больше. Там же, на заводе, видел, как делают масло, сыр и брынзу, но к этим продуктам доступа у досужего пацана уже не было.

В период пребывания в молокосовхозе мать в первый раз в жизни купила мне настоящую сделанную на фабрике обувь, это были демисезонные туфли. Приехала однажды к нам на ферму автолавка, много в ней было всякой всячины, диковинной для тех времён, но мать смогла выкроить средства только мне на обувь, она была самым необходимым явлением, поскольку на дворе стояла осень, и ходить в школу было не в чем. Как сейчас помню, туфли были чёрные блестящие тридцать шестого размера. Ходил я в них только в школу, а остальное время бегал босиком, зимой же кроме школы отсиживался больше дома.

Жить в совхозе было довольно сносно, да вот только у матери и сестры начали болеть суставы пальцев от дойки коров. Мотя по этой причине бросила доить и опять уехала в Махачкалу, ну а мы с матерью остались, потому что мне надо было окончить 3-й класс. Перезимовали мы там, а как только весной закончилась учёба, мать взяла расчёт, и мы снова со своими узелками оказались в дороге, которая в этот раз вела в Кугульту.

Потянуло нас к себе родное село. Пошли мы пешком напрямки. Кто-то матери сказал, что если пойти по прямой, то до Кугульты не очень далеко, вёрст сто будет, ну а нам к дороге было не привыкать, и мы двинулись опять через сёла и хутора где пешком, а где на попутной подводе, ночевали и питались так же всё у добрых людей. Не помню, сколько длилось наше путешествие, но живые и здоровые добрались мы до родного дома.

Кугульта

В наше отсутствие в хату, которую мы с матерью покинули несколько лет назад, перебрался старший брат Митя с семьёй. Хата была маленькая, жили в ней Митя, его жена Хима и три дочери, мои племянницы, Таня, Зина и Лида, а тут ещё и мы прибыли вдвоём, стало совсем тесно. Из-за этой тесноты пробыли мы в родном селе совсем недолго, кроме того было у нас очень скудно с пропитанием, хотя брат с женой и работали в колхозе, но они и свою семью обеспечивали с трудом, а тут ещё мы на их голову. Немного погостив и проведав родные места, мы с матерью снова собрали котомки и отправились в путь.

Однако за короткое пребывание дома я всё же успел и там набедокурить. Был я тогда любитель, как и все пацаны, строгать ножом из дощечек всякие пистолеты да наганы, а тут со старым своим дружком Илюхой Анисимовым мы решили сделать себе поджиги⁵, настоящее стреляющее оружие. Всё необходимое для его изготовления мы с ним нашли около колхозных мастерских прямо в нашем селе, а всего-то и нужно было подобрать несколько подходящих металлических трубок для стволов и какой-то крепёж для них, и вот мы смастерили себе пистолетики, очень похожие на настоящее оружие. Я свой поджиг сделал с медной трубкой-стволом, которую прикрутил проволокой к деревянной ручке – ну и давай пробовать стрелять.

Заряжал я его серой от спичек по полкоробка за раз, но выстрел в результате получался несолидный какой-то, пшик – и всё тут. Надоели мне такие игрушки, дай, думаю, сделаю заряд в полторы коробки. Плотно набил я в ствол серу, положил сверху неё пыж, потом пулю, то ли кусок гвоздя, то ли ещё какую железку, повесил мишень на илюхин забор, отмерил десять шагов, прицелился, чиркнул коробкой запальную спичку у прорези в тыльной части ствола – и вдруг раздался гром, что-то просвистело мимо уха, в руке остался кусок деревяшки от ручки моего оружия, мишень осталась целой, а пистолета как не бывало.

В ушах звон, мы с Илюхой давай было искать, куда же улетел поджиг, но не успели ничего найти, как на выстрел прибежала мать, стала браниться и шуметь:

– Я так и знала, что это твои проделки. Вот погоди, придёт брат с работы, он тебе задаст! А ну дыхни!.. А накурился, окаянный!

Я тогда курил уже заправски, правда, не всегда, а когда бывали папиросы, как правило, самые дешёвые, а значит самый горлодёр с запахом, который невозможно было скрыть. В то время в продаже были папиросы «Ракета», мы их называли «гвозди», стоили они тридцать пять копеек пачка, это три с половиной копейки на теперешние деньги, вот их мы и употребляли.

Очень хорошо помню, как начинал курить. Мне было 5 или 6 лет, отец ещё был жив и здоров, любил он меня очень, и вот вечером при свете керосиновой лампе он, лёжа, бывало, на примосте⁶, сворачивал цигарку из махорки, протягивал мне и говорил:

– Пойди, сынок, к лампе, прикури.

Я бежал, прикуривал, потом шёл обратно, а сам старался потянуть дым в себя, было интересно, как люди курят. Дым попадал в лёгкие, я кашлял, а отец смеялся:

– Ага, не будешь затягиваться.

Так повторялось довольно часто, отец, наверное, не подозревал, какую услугу, забавляясь, оказывал мне. На следующий день мы с тем же Илюхой находили бумагу, спички, шли на выгон, набирали сухой конский навоз, крутили с ним цигарки и дымили до одурения. Однажды мы с ним спрятались в канаву неподалёку от дома и стали курить это же самое зелье, дым над нами столбом, и вот мать, идя к колодцу по тропке рядом с нами, увидела дым и заглянула в канаву:

– Ах вы, окаянные, – давай она кричать на нас, – да я вас сейчас коромыслом!

Мы давай бегом врассыпную. А потом мать рассказала обо всём отцу, но тот погрозил только пальцем и перестал просить меня прикуривать ему цигарки, но уже было поздно, мы с Илюхой продолжали скрытно покуривать.

Был случай и с братом Митей, который также однажды попался с этим делом, о нём я узнал много позже из рассказов матери и сестры. Было время, он, уже взрослый парень, курил тайком, прячась по привычке от родителей, и вот однажды отец вышел во двор и, проходя мимо скирды соломы, заметил Митю и клубы дыма вокруг него, а тот, увидев отца, с перепуга сунул цигарку в солому и убежал. Отец, конечно, тут же вынул тлеющий окурок из скирды, затушил, вернулся в хату и задал Митьке хорошую трёпку, а потом достал кисет с табаком, спички и бумагу, отдал ему и сказал:

– На, кури при мне, хочу знать, что ты не спалишь скирд или хату.

Ну а случай со стрельбой из поджига закончился для меня благополучно – повезло мне. Почему повезло, да потому, что я лично знавал ребят, у которых подобное оружие разрывало в тыльной части ствола, и горящая сера, ударившая назад, оставляла кого без глаз, а кого с почерневшим на всю жизнь лицом. В тот раз всё обошлось убедительной нотацией брата и собственными размышлениями, результатом которых стало то, что впредь я если пользовался оружием, то только настоящим – рассказ об этом впереди.

Как я уже говорил, пожили мы дома в Кугульте недолго, небольшую часть лета, и вскоре снова отправились в путь. У матери была цель к осени где-то устроиться основательно, чтобы я мог пойти в школу.

Кубань, 1938 год

После того недолгого пребывания в Кугульте мы некоторое время скитались в окрестностях Ставрополя, не сумев как-то обустроиться там, подались снова на Кубань, теперь уже на сахарный завод. Мать устроилась туда латать рваные мешки из-под сахара, ну а я пошёл в школу в 4-й класс.

Квартировали мы в том посёлке у кого-то в коридорчике, трудно нам было до невозможности, мать зарабатывала на штопке сахарных мешков мизерную зарплату, питались мы почти постоянно одним хлебом да сахаром, который она вытряхивала из мешков, что попадали ей в руки, ходили в чужих обносках, что отдавали нам сердобольные люди. Зимой в коридоре, где мы жили, было холодно, имелась у нас там печка, но топить её было нечем. Я после школы бегал в стоявший неподалёку перелесок, набирал там сухих сучьев, чтобы согреть хотя бы чайник или сварить какой-нибудь суп, да самим погреться, но такого временного тепла надолго не хватало, лишь на то время, пока в печке горел огонь, а через десять минут после его угасания снова становилось холодно. Так и коротали мы жизнь, постоянно одетые, а спали под всеми своими тряпками, но, несмотря ни на что, нужно было жить, а мне нужно было учиться.

А учился я хорошо, только по-прежнему мучился арифметикой, на которую у меня не хватало смекалки либо чего-то ещё. География, естествознание и литература давались легче, я их любил, и достаточно мне было один раз прочитать параграф в учебнике, как урок был выучен. Русский язык мне тоже давался легко, слова я писал без ошибок, а какие-то огрехи если и бывали, так только в запятых, тире и прочей пунктуации, по сей день мне не удалось толком разобраться в правописании знаков препинания, боюсь, что таких пунктуационных ошибок в этих моих записках найдётся достаточное количество. Но не так уж велик, думаю, этот грех, особенно если участь то обстоятельство, что моё образование ограничилось четырьмя классами школы, последний из которых я и окончил в школе посёлка сахарного завода. Опять же хочу и в этом вопросе надеяться на помощь грамотных внуков, в руки которым, даст бог, однажды попадёт эта тетрадь.

Однажды я с классом пошёл на экскурсию на сахарный завод. Стоял он тогда отдельно в стороне на берегу Кубани, наверное, и теперь находится там же. Экскурсия оказалась очень познавательной, во дворе завода учителя показали нам, как сперва сюда привозят и сгружают сахарную свёклу, которую потом транспортёры подают на мойку, а после мойки на резку, затем её режут машиной на мелкие дольки, похожие на макароны, и уже резаную закладывают в пропарочные котлы, огромные закрытые цистерны, выпаривают в этих котлах из свекольной массы все сладкие соки, перекачивают их в другие котлы, где уже начинают варить сахар, а выпаренные дольки, жом их называли, выбрасывают. Этого жома за заводом лежали целые горы, деть его было некуда, и круглый год в окрестностях от него стоял кислый неприятный запах.

Наш класс в тот раз долго водили по заводу, показывали весь технологический процесс производства сахара, и, наконец, привели в цех, где была уже готовая продукция. Цех этот находился на втором этаже заводского корпуса и был огромных размеров, там мы увидели большое и очень длинное механическое сито, которое всё время находилось в движении, и на него с какого-то большого барабана сыпался настоящий сахар.

Мы окружили это чудесное сито, в котором катались круглые комки ссохшейся сахарной массы величиной от гусиного яйца до воробьиного, все дети, давно отвыкшие от сладкого, накинулись на эти комки и стали жадно их поедать, запихивая в рот за обе щеки, многие из нас делали это вовсе безмерно, иные от комков кинулись к находившимся рядом стеллажам с готовым просеянным сахаром, черпали его пригоршнями или, уткнувшись в белую массу лицом, поглощали его, как будто хотели наесться на всю жизнь – учителя с трудом оторвали нас от этого занятия.

Вот экскурсия закончилась, на улицу нас выпустили уже с другой стороны завода прямо на берег Кубани, и тут все мы бросились к реке и стали жадно пить воду, а напившись, ощутили неудержимую тошноту, и на следующий день половина класса не пришла в школу по нездоровью. Для меня, правда, та экскурсия прошла без болезненных последствий, хотя я тоже поел много этих заманчивых сладких комков, но я был привычен к сахару, который являлся для нас с матерью повседневной пищей.

Ах, бедность, бедность, сколько же она приносит человеку страданий как физических, так и нравственных. Помнится, зимой в холод, плохо одетый и обутый, я, как и все пацаны, хотел погулять на улице в компании вместе со всеми, покататься на санках, на коньках побегать, а где их было взять… Находил кусок деревяшки, ножом строгал из неё колодочку для конька, прожигал раскалённой проволокой дырки для верёвок, потом под колодочку подбивал проволоку и с этим самодельным коньком мчался на замёрзшую Кубань. Там на льду стояли шум и гам, ребята бегали, скользили, резвились, тут и я тоже подвязывал свой конёк к правой ноге и не столько катался, сколько катал ногу.

Только раз в жизни довелось мне побегать там же на Кубани на двух настоящих железных коньках, «угостил» один знакомый мальчишка, когда сам накатался вдоволь и потому раздобрился. Когда я нацепил коньки на ноги, то сначала не мог на них устоять, но постепенно приловчился и начал двигаться, а уже потом бегать. Накатался я тогда так, что ноги болели целую неделю, и накатался на всю жизнь, потому что после этого больше подобного случая мне не выпадало.

Много позднее, уже живя взрослым человеком в Махачкале, я возил своих детей зимой с коньками кататься на замёрзшее химзаводское озеро, понимая, какое это удовольствие для ребят, не передать словами, с какой же завистью я смотрел на их счастливые глаза, вспоминая своё нищее и голодное детство.

Теперь настала пора открыть одну тайну моей бедной многострадальной матери, о которой, наверное, даже сестра Мотя не знает, но прошедшее после всего этого время, думаю, позволяет это сделать. Матери в тот год, о котором я рассказываю, исполнилось сорок девять лет, и была она тогда ещё здоровая молодая и красивая женщина, только одета всегда очень бедно и скромно, и за нашей бедностью да заботами о куске хлеба ей некогда было задуматься о чём-то личном. Случилось так, что там на Кубани, в посёлке сахарного завода, приглянулась она одному пожилому бородатому одинокому мужчине, его все звали дед Левочко, который начал уговаривать мать пойти за него замуж. Этот дед в то время на повозке, запряжённой коровой, возил от завода домой в соседнюю станицу свекольный жом для корма той же самой коровы. У него в станице был хороший дом, большой сад, и начал он свои уговоры с того, дескать, будешь хозяйкой в доме, корову будешь доить, сыр-масло делать, заживёшь славно и сытно, а также всё прочее…

Как видно, на мать эти настойчивые уговоры оказали действие. Я только теперь понимаю, как устала она тогда от нашей нищеты и мыкание горя по белому свету, как беспросветная нужда подтолкнула её на ответственный шаг, и вот решила она держать со мной совет, пришла однажды домой и говорит:

– Давай, сынок, пойдём к деду Левочке, может поживём в тепле и сыты будем, да тебя выучим. Люди говорят, богатый дед, живёт он один, дом у него, хозяйство.

Ну мне, мальчишке, вдаваться тогда в различные взрослые вопросы и в голову не приходило, я, долго не думая, дал на всё своё согласие. В то время как раз закончилась учёба в школе, началось лето, и мы с матерью уехали с дедом в его станицу, которая находилась километрах в восьми или девяти от сахарного завода, а может и ближе, помню, что на другой стороне Кубани.

И вот прибыли мы на дедову усадьбу, увидели там большой, но сильно запущеный сад, большой дом, крытый цинковым железом, что мог позволить себе только богатый человек, но дом был пустой, вовсе почти без какой-либо мебели, так что впоследствии даже спать нам пришлось на полу, подстелив солому.

Как только мы вошли во двор, я сразу приметил у стены с окнами большую яблоню, ветви которой свисали прямо на крышу. Пока мать осматривалась во внутреннем помещении, я по яблоне мигом взобрался наверх и отправился в своё путешествие, загремело под ногами железо, выбежал дед и, шумно бранясь, согнал меня с крыши. Я было обиделся на него, но мать давай меня успокаивать и наставлять, что нельзя так поступать – не успел зайти, и скорее везде лазить.

Вот дед усадил нас за стол на грубо сколоченные лавки, которые только и были в доме из мебели, и стал потчевать яствами дивными: принёс он откуда-то из погреба горшок сливочного масла и поставил рядом с нарезанными толстыми ломтями хлеба. Я, обрадовавшись еде, подумал, что сейчас, наконец, наемся до отвала, намазал кусок хлеба толстым слоем масла, откусил и, почти не жуя, проглотил, но вдруг почувствовал, что с едой что-то не так, откусил от ломтя во второй раз, начал жевать и ощутил приступ тошноты – масло оказалось старым прогорклым и переплесневевшим, несъедобным, одним словом. Видать, оно как бы не с год простояло в том горшке в дедовом подвале, бережно хранимое для особенного случая, а когда такой случай настал, то оказалось негожим. До сих пор как вспомню то застолье и вкус масла из глиняного горшочка, так и сейчас начинаю чувствовать неприятные ощущения.

Но как бы там ни было, раз уж решили мы сюда в эту станицу переселиться, надо было здесь как-то обживаться. Я, помню, пошёл в то лето работать в совхоз, собирал там в садах смородину, крыжовник, вишню, мать тоже была чем-то занята в том же хозяйстве, не могу теперь уже вспомнить чем, но только прожили мы в том доме всего пару недель или чуть больше. Наши надежды на сытую и обеспеченную жизнь не оправдались, дед оказался грубияном и скрягой, каких мало на свете, очень скоро стало понятно, что ему нужны были в пришедшие в запустение дом, сад и прочее хозяйство работники-батраки, а не семья. Мы с матерью, осознав это в считаные дни, в одно прекрасное утро увязали свои узелки и зашагали на станцию.

Я к этому времени как раз получил свой небольшой заработок в совхозе за сбор ягод, и мы в этот же день сели на поезд и поехали в Махачкалу, где уже находилась сестра Мотя, на этот раз уже с тем, чтобы остаться там навсегда.

Глава третья – Махачкала

Махачкала, 1939 год

По приезде в Махачкалу мать по знакомым следам снова устроилась на работу в порт уборщицей, а жилищем у нас опять стал подвал. Но в этот раз в подвале мы прожили недолго, вскоре ушли на квартиру к моему двоюродному брату Данилову Андрею, он родной брат Марии Даниловой, что живет в Ставрополе, в семье которой мы с матерью, бывало, также получали приют в своих скитаниях. Так вот у него в коридоре мы и жили.

Наступила осень 1939 года, я пошёл в пятый класс в школу, что находится на горке недалеко от маяка. Учился я там совсем недолго, что-то около месяца или полутора, с самого начала занятий начались у меня с ними нелады, тогда мы как раз начали изучать немецкий язык, предмет, который мне совсем не давался и не нравился, тут и пошли мои невыполнения уроков, пропуски занятий, вызовы матери в школу и прочие известные неприятности. Я сперва держал позицию, мальчишечьего упрямства хватало, не буду, говорил, его учить, а потом и вовсе перестал ходить в школу. Уж как ни уговаривала меня мать продолжить учёбу, не смогла уговорить, я наотрез отказался и заявил, что пойду работать. Думаю, в такой моей неприязни к школе свою роль сыграло также и то обстоятельство, что я к тому времени ростом вымахал почти вдвое выше других мальчишек и девчонок, рядом с которыми приходилось сидеть за партой, тогда как ребята мои ровесники учились уже в восьмом-девятом классах.

Вот на этом и завершилось моё образование, начались безделье и праздное шатание по городу, чтобы иметь при этом какой-то минимум для самоличных расходов, я стал учиться совмещать приятное с полезным – подрабатывать, гуляя. Была у меня с самого детства заветная мечта – уж очень я хотел стать металлистом, то есть слесарем или токарем, и по этой причине часто околачивался около управления большого завода, которому позднее, уже после войны, присвоили имя известного героя-подводника Магомеда Гаджиева. Ходил я туда узнавать, какие у проходной висят объявления, кто требуется на работу, попутно же заглядывал на металлосвалки, каких около завода было достаточное количество, и собирал цветной металлолом. Ещё поживиться брошенным металлом, в том числе и свинцом, можно было в порту вокруг мастерских. Тогда в городе функционировали пункты по приёму вторичного сырья: меди, бронзы, свинца, всяких тряпок, костей, старых галош, но самым ценным считался, конечно, металл, особенно цветной. Бывало, соберу по городу да сдам на пункт металлолом – глядишь, заработал рубль-полтора. Когда металла не было и свалки пустовали, я занимался рыбалкой, ловил бычков и тарашку⁷ с баржи, которую выбросило штормом на берег около «дома грузчиков», рядом с которым мы жили.

Частенько вместе с другими мальчишками мне доводилось занимался рыбным промыслом совсем иного рода. На месте нынешнего городского пляжа Махачкалы, большом песчаном участке побережья правее морского порта, в то время был рыбный промысел, на берегу стояли вкопанные в песок воротушки, которыми вытаскивали невод, они были похожи на старинные корабельные приспособления для наматывания якорной цепи. Много раз случалось наблюдать, как ловят неводом рыбу, доводилось даже помогать крутить эти воротушки.

Невод был огромный, его сначала целый день собирали на бáйду, такую большую грузовую лодку, потом ту гружёную байду тащили медленно на буксире прочь от берега одна или две вёсельные лодки, тогда моторки были ещё очень большой редкостью, и часа три-четыре ссыпали этот невод в воду, уходя в море на километр-полтора, потом на середине снасти путь закругляли в обратную сторону и укладывали огромную сеть уже в направлении берега. Таким образом этим неводом огораживали с квадратный километр водного пространства, а то и больше вместе с находившейся в нём рыбой, когда же заканчивали заброс, то оба конца сети закрепляли на воротушки и начинали их вращать, подтягивая содержимое этого квадратного километра к берегу. Вытаскивали невод почти так же долго, как и забрасывали, но когда подводили его поближе, то вода внутри огороженного им пространства начинала кипеть от улова, и чайки тучей кружили над ним, когда же невод подтаскивали уже совсем к берегу, внутри него образовывался котёл, набитый рыбой, а уж тогда начинали черпать эту рыбу зюзьгáми, такими черпаками из сеток, и насыпать её в тачки, которые грузчики по настилам из досок возили в лабаз.

Вот тут и начиналась наша ребячья работа. На стыках настила тачки прыгали, рыба из них выпадала, а мы её хватали и складывали в свои сумки, а порой и выхватывали прямо из тачек по рыбине или по две. Иной грузчик цыкнет на тебя – убежишь, а другие молчали, даже подсказывали, какую покрупнее взять, ведь промысел от этого не обеднеет. Случалось нередко так, что один день невод закидывали да вытаскивали, а потом два-три дня а то и четыре вычерпывали и вывозили рыбу – вот столько её было в те годы, не то, что сейчас…

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Полóва – мякúна, сыпучие отходы, остающиеся при молотьбе зерновых.

Вернуться

2

Бесиво – белена.

Вернуться

3

Чакан – рогоз, болотное растение.

Вернуться

4

Станицы Успенская и Убеженская Краснодарского края.

Вернуться

5

Пóджиг – вид самопала.

Вернуться

6

Примост – деревянные нары у стены.

Вернуться

7

Тарашка – так называют на Каспии некрупную воблу.

Вернуться