Моя история
Летопись трех поколений на сломе истории
Елена Рылеева

Елена Рылеева Иллюстратор

Елена Рылеева Дизайнер обложки

© Елена Рылеева, 2023

© Елена Рылеева, иллюстрации, 2023

© Елена Рылеева, дизайн обложки, 2023

ISBN 978-5-0060-1754-2

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

От автора

Посвящается моему папе

Ворошилову Владимиру Васильевичу.

В 2023 году ему исполняется 90 лет

Я очень люблю своих внуков и сына, остро чувствую свою связь с предками. Для меня мой РОД – это ментальная реальность, айсберг, верхушка которого это все мы, ныне живущие кровные родственники и наше ближайшее окружение.

История моего рода и жизнь страны в моей памяти туго переплетены, поэтому внешняя корректировка этой истории практически невозможна. Это подает надежду на живой диалог с потомками без фильтров официальной истории, которая в наше время регулярно переписывается. Постоянство – залог процветания. Это то, чего я желаю своим потомкам, поэтому берусь за труд и пишу свою историю.

Надеюсь, что книга поможет читателям озадачиться такими актуальными вопросами, как: Кто мы такие, русские? В чем наша сила и чем мы слабы? Почему развалился СССР? Зачем нужна была революция 1917 года? Что такое Перестройка и как мы ее проиграли? Стоит ли бояться поражений и каких? Как жить долго и счастливо?

Я смогла найти ответы на эти вопросы, погрузившись в опыт выживания на этой земле моих предков. Труд моей жизни всегда имел цель: помочь потомкам завершить период выживания и начать жить достойно и счастливо. А иначе зачем было приводить в мир детей?

«МОЯ ИСТОРИЯ» это роман, действия которого начинаются в тихом дворе довоенного Рыбинска, а заканчиваются в послевоенной Уфе и охватывают период 1933—1993 г.г.. Описание тыловой жизни людей в Великой Отечественной войне, которые уходили из жизни без счета и совершали ежедневные подвиги без наград, представляет особую историческую ценность, потому что дает ключ к пониманию многих процессов современной жизни простых россиян.

Поводом для написания романа стал 90-летний юбилей моего отца – Ворошилова Владимира Васильевича.

Несмотря на преклонный возраст, папа сохранил здравый ум и хорошую память. Мне было интересно слушать его рассказы, знакомиться с его мнениями и оценками событий, свидетелем которых ему довелось стать.

Писать откровенно, не меняя имен и фамилий – большой риск. Но я на него пошла, чтобы привлечь внимание потомков тех персонажей, которые стали героями моего романа. Пора браться за руки.

Это – наша страна! Это – наша земля! Это – наше время!

НА РЫБИНСКОЙ ЗЕМЛЕ

Когда две половинки – это целое

Семья – это творческая лаборатория человека. Какой матерью быть или дочерью, какой женой или бабушкой? Это единственный клочок свободного поля нашей жизни, где мы можем договориться со своим избранником или попутчиком о правилах – своих правилах, удобных для обоих. Это закрытый мир, двери в который мы открываем не каждому, но в который традиционно свободно входят со своими советами и требования родители, свободно выходят дети…

И тогда семья теряет свое содержательное наполнение, освобождая место для более глубоких отношений с окружающим миром, но мир уже не стучится в двери семьи, а шумит-поет где-то рядом, и чтобы насладиться этим шумом, расслышать его слова, приходится приоткрывать дверь, выходить на крылечко, отправляться в дорогу…

Иногда вдвоем, а иногда поврозь, в разные стороны – кого куда манит своими дивными звуками жизнь. И лишь немногим парам удается поймать негромкие звуки жизни в подросшем садике возле дома, в справном скворечнике у теплицы, в резной собачьей будке-тереме. И тогда оказывается, что идти никуда не нужно, жизнь сама небольшими струйками возвращается и наполняет семью, проверенную временем, новыми силами отпущенных в жизнь добрых дел и славных детей-внуков. И тогда становится очевидным, что двери – это всего лишь иллюзия, позволяющая половинкам поверить в свои силы и проверить правильность совместных усилий. А мир за дверью дома – это материал, копи Соломоновы, цены которым нет и без которых невозможен ни один творческий акт, не явится свету ни один шедевр.

Благословенны встретившие старость с радостью в кругу семьи!

Мои родители Маргарита Дмитриевна и Владимир Васильевич – этой породы люди. А до них были их родители, родители их родителей… так уходит в глубину веков генетическая спираль моего Рода – Рода Ворошиловых. Начинаю свой рассказ.

Отметина

У рыбинских ребятишек перед Отечественной войной было много забав и свободного времени. Родителям было где работать, и они это делали, освобождая ребятню от тесноты своей опеки. Воспитывала детей улица и Волга. Взросление проходило по жестким правилам: сила и ловкость, хитрость и дружба, подлость и коллективный приговор – все было переплетено и постоянно проверялось на прочность. Ненужное и недужное отваливалось и безжалостно выбрасывалось за борта жизни, засыхало. Детская поросль с измальства осваивала навыки дворовой культуры, училась адекватно оценивать свои силы и держать место в детской иерархии.

Не обремененные учением, дети активно выстраивали свою детскую субкультуру, используя возможности богатой природной и городской среды. Город пестрел голубятнями, учил ребятню азартным играм, делал свидетелями кулачных разборок двор-на-двор и улица-на-улицу. Дворы жили более простой и безобидной жизнью, пробиваясь лаптой, казаками-разбойникамии и прятками, чехардой и городками.

Волга учила детей плавать и собирать плоты, нырять с мостков и управляться с лодками, ловить рыбу и разводить костры, пробовать себя робинзонами, не будучи знакомыми с этой книгой.

Зимой река становилась катком и подставляла свои берега под веселые санные поезда, украшалась снежными крепостями и ледяными фигурами. Особую привлекательность зимним забавам придавала совместная игра девочек и мальчиков.

Володю тянуло на берег Волги, хотя мама и бабка Оля пытались запрещать эти походы, да куда там! Дети все равно собирались в небольшие стайки и под предводительством старших ребят утекали на берег сквозь щели заборов и тайные ходы. Пушкинская улица, на которой жили Ворошиловы, находилась рядом с рекой, поэтому сбегать и незаметно возвращаться было несложно. В этот раз гулянка получила совсем иной разворот.

Прятки надоели, и ребятня быстро сорганизовалась на реку. Собралось человек 7—8 мальчишек, старшему из которых было не больше 10 лет. День стоял солнечный, жаркий. Одолевали оводы и мухи, спасаться от которых было гораздо проще на речном продувае. Решили пойти на старые мостки – место закрытое от посторонних глаз, и потому – безопасное по части секретности. Духота разморила мальчишек так, что даже рыбу ловить никто не хотел, все сразу загрузились телами в реку. Течение в этом месте излучины было довольно сильным, не давало воде застояться у берега, и потому вода возле мостков всегда была прохладной.

Старые мостки давно обезлюдили, поэтому их ремонтом никто не занимался, некоторые доски изрядно подгнили, из них выпала часть гвоздей, их даже можно было раздвинуть, как ножницы. Столбы под мостками возвышались над водой невысоко – на ладонь, были покрыты толстым слоем зеленых водорослей, мха и тины. Дно под мостками резко уходило в глубину, поэтому на краю мостков можно было безопасно нырять. Пятилетнему Володе нырять на сильном течении было рановато, а вот попрыгать на краю мостков, имитируя акробатические номера ребят постарше – в самый раз. И он несколько раз подпрыгнул, да так, что доски разошлись и малец провалился между ними в воду. При падении Володя попытался зацепиться руками за края разверзшихся под ним досок, но только сомкнул их над своей головой. Володя поймал руками какой-то выступ и крепко вцепился в него, попытался приподнять голову над водой, но наткнулся на помост. Достать ногами до дна у него тоже не получилось. Нырять было нельзя, течение сразу же унесло бы его от мостков на стремнину, куда ребята плавать боялись. Володя уже изрядно нахлебался воды, причем не только ртом, кричать было совершенно невозможно. Оставалось только задержать дыхание и надеяться на помощь из-вне.

Широко раскрытые глаза Володи стали различать в полумраке подводной жизни ее обитателей, которые с любопытством глазели на представление, ожидая его развязки. Володя даже различил на дне старого пескаря, за которым давно охотились ребята, но рыба разгадывала все их хитрости и никак не желала кушать их «угощения». Это был огромный рыб, величиной с карандаш. От прошлых знакомств с человеком на его теле остались отметины, хорошо различимые, когда рыба выплывала из-под мостков на песчаное дно. Сейчас пескарь приподнялся над поверхностью дна и вместе с другими обитателями подмостной жизни шевелил усами прямо перед глазами у Володи. Стало страшно и обидно. Обидно, что, никто так и не обеспокоился отсутствием товарища. Володя пробовал плакать, но вода делала эту затею неутешительной и бесполезной тратой сил.

По ушам с гулом проехалась серия ударов. Это ныряли старшие ребятишки. Они искали пропавшего товарища.

Когда Володю вытащили на берег, у него уже не было сил говорить. Кто-то из ребят сообразил положить притопшего лицом вниз на мостки. Предложение оказалось дельным. Володя смог самостоятельно слить излишек водицы. Сознание постепенно возвращалось, Володя стал понимать ребячью трескатню, координирующую совместные действия по спасению товарища:

– Я пелвый увидел, что Волошилки-то нету, – важный своим значимым вкладом в благополучное разрешение инцидента констатировал самый младший участник событий. Мальчонке было чуть меньше, чем Володе, но сейчас он был равный среди своих.

Домой ватага вернулась, когда высохла одежда и волнение спустилось через активное обсуждение всех деталей уходящего дня. Ворошиловы ничего о случившемся с их сыном не узнали, но Володя через всю жизнь пронес это крещение Волги-матушки. Река как бы поставила метку на своем человеке, предупреждая другие стихии: «это – мое, этого – обижать нельзя!»

Теперь уже можно сказать, что действительно, в жизни Владимира Васильевича было немало моментов, когда он мог уйти на дно вместе с экипажем подводной лодки, или сгореть при выполнении боевого задания, но каждый раз судьба придумывали невероятные препятствия, предупреждающие его участие в трагедиях, разыгрывающихся в водах мирового океана. Может и правда, эту счастливую отметину от Волги-матушки он получил тогда, под старыми мостками на излучине реки?

Давай покурим

Табак в Россию завезли англосаксы (туды их в пень!). Завезли, случайно прибившись к Архангельскому берегу после жесточайшей бури. Можно сказать, душу спасали. И, таки, спасли, а вот русскую душу испортили на многие лета.

Когда потерпевшие иноземцы пришли в себя и осмотрелись, решили, что земли богаты и хороши, но под крепкой дланью русского царя, присоединить к Английской короне не получится, значит нужно торговать. И понеслись послы в далекую Московию во покои царя Ивана Грозного с богатыми подношениями и торговыми предложениями. Договорились. Царь пожаловал гостям посольский дом. За англичанами другие гости из Европы пожаловали, но Английский посольский дом самым первым прилепился (или присосался, это как посмотреть!) к стенам Московского Кремля. Было это дело в 1556 году, когда грозный Царь Иван пожаловал казенные палаты хитрованам.

Это были палаты, отстроенные постельничим Петром Бобрищевым для себя веком ранее. В то время боярин Петр по прозвищу «Юшка» застраивал белым камнем Зарядье (ныне Китай-город). «Юшка» был выходцем из Сурожских купцов (ныне Судак), успешно торговал с Великим Новгородом, что весьма похвально. С новгородцами торговать успешно было делом заковыристым. Купец был внуком знаменитого греческого архитектора, и принес эту традицию на Русь. Отстраивал Великий Новгород, Москву, Вологду, хотя специализировался, в основном, по Торговым рядам, но строил отменно. Торговля в этих Рядах идет и поныне. Будет время, загляните на торговые площади Великого Новгорода, Костромы, Вологды, – сами увидети

Бизнес занимал у Бобрищева-Юшки столько времени, что по своему уходу не оставил он наследников – некогда было заниматься этим недостойным внимания серьезного человека делом. Ну, палаты и перешли тогда в царскую казну.

Англичане, по праву первооткрывателей страны непуганых русичей, забили натуральный рынок Московии промышленными товарами: сукном, галантереей, медикаментами, оружием, серой, порохом. Торговля была беспошленной по всей русской земле и крайне выгодной гостям. Среди прочих товаров потек в Россию и табак, к тому времени приглянувшийся поморам и широко разрекламированный ими по российским весям торговыми поездами.

Табак курили, нюхали и даже делали не нем настойки. Крепко зашел табак в народ. Пробовали его Царским Указом выводить в Сибирь, на трудовые работы (1632), получилось ненадолго. Другой Царь, приобщившись к европейским наукам, зацепил и табакокурение, снова засеял его по российским просторам. Тут уж как ни старалась Православная церковь, как ни клеймила напасть с амвонов, не смогла повытравить бесовское зелье из народного быта. Табак глубоко пустил корни в самых низах общества и, как истинный сорняк, давал обильные всходы каждый раз, когда по российским землям проходило полымя народного бунта. Революция стала самым сильным «пожаром» такого толка.

В начале ХХ века курение стало признаком хорошего тона, даже были проведены исследования, которые доказали, что табакокурение – полезная привычка и способствует похудению. Для дам, только что сбросивших карсеты, но истово желающих вписывать свои тела в моду Ар-деко и Ар-нуво, это было значимой причиной поддерживать пагубу. Курили все публичные персоны. Один Владимир Маяковский чего стоит! А кинематограф эту пагубу популяризовал в самые широкие слои населения.

Василий Павлович – отец Володи, как представитель народа, шел в ногу со временем и серьезно потягивал «Беломорканал», которым откликнулась на нужды трудящихся в 1932 г. Питерская табачная фабрика им. Урицкого. Это был ответ государства в пику задавленному НЭПу.

Курить в доме Ворошиловых было нормой. Но курить разрешалось только взрослым мужчинам, таков был закон дома. А мужчин в доме было немало. На палатях, которые Василий смастерил за печкой, и на диване в коридоре всегда ночевал кто-нибудь из деревенских. Бывало, лошадей с санями-телегами привяжут во дворе, и к Ворошиловым, на тепло да вкусные Манины щи. Чаще всех бывали братья Кухаревы. И все гости мужеского полу принепременно курили.

Ну и Володя стал подтягиваться. Собрались как-то мелкие в дальнем углу за голубятней и стали хвастать друг перед другом заныканными отцовскими папиросами. Стали решать, где огоньку раздобыть. Пока спички искали, соседка пошла вешать белье и наткнулась на зачинщиков «трубки мира». Ребята разбежались, а она собрала брошенные доки и пошла по родителям мозг выносить. И не зря тетенька волновалась, дом—то деревянным был, мог и погореть.

До прихода отца Володя сидел дома и пытался читать книгу, чтобы заручиться в предстоящем разборе полетов поддержкой бабы Оли. Василий пришел с работы поздно, уставший. Пока ужинал, Мария посвятила его в события дня. Володя слышал не все, но слышал достаточно, чтобы затревожиться. Однако, когда отец вошел в комнату, лицо его не выражало ни гнева, ни тревоги. Он просто подошел к пятилетке, похлопал по плечу и сказал:

– Пойдем поговорим.

Володя нехотя встал и пошел вслед за отцом на кухню. Мария без слов убралась со своего рабочего места в комнату, предоставив мужчинам возможность поговорить на чистоту. Василий достал пачку папирос, раскурил одну, положил пачку перед сыном на столе:

– Курить будешь?

Володя поднял на отца полные ужаса глаза и активно замотал головой, как можно выразительнее изображая отказ.

– А почему? – дожимал ситуацию отец.

– Не хочу.

– Что, не понравилось?

– Не понравилось, – выдавил из себя Володя вместе с комом страха. Расслабился.

– Следующий раз курить захочешь, дождись меня с работы. Покурим вместе, – закончил беседу Василий и вышел из кухни, оставив сына с грустными мыслями наедине. Пачка папирос осталась лежать перед перевоспитанным ребенком. Рядом – спички.

Когда Володя вошел в комнату, родители уже спали. Он тихо разделся и шмыгнул под одеяло. На том вопрос с курением был закрыт на всю жизнь. Потом, во взрослой жизни, он пробовал соответствовать ситуации на службе, но не долго и без особой охоты. А Василий курил лет до 60, пока врачи не поставили ему сердечную недостаточность. Он решил, что пожить еще не помешает, и отказался от пагубной привычки в один день. Внуки запомнили его уже некурящим.

Дом – это место, где тебя всегда ждут

Дом на Пушкинской был крепким двухэтажным многоквартирным строением, упрятанным от проезжей части глухим забором и большим двором. Двор дышал жизнью всех поколений жильцов, и от него было трудно скрыть детали этой жизни. Всем было видно и слышно все.

Линия сараев, составляющих одну из сторон периметра двора, служила дровницей и хранительницей иного важного скарба, накопление которого сильно мотивировало жильцов к ударному труду на производстве. Доминантной высотой этой линии служила голубятня, которая возвышалась над двором, как капитанская рубка. Не каждый двор мог похвастать таким украшением!

Голубятня служила местом притяжения мальчишек разного возраста, которых в доме было почти с десяток. Они любили собираться у завалинки, которая в этой части двора представляла собой что-то типа кинозала, только здесь можно было свистеть и топать, и хлопать, и даже бить в бубен, когда хозяин голубятни поднимал на крыло своих красавцев. Особо удачливым даже разрешалось подняться наверх и поработать махрушей. Остальные наблюдали за происходящим с завистью и восторгом из глубокой рампы двора.

Если голуби – это было забавой одного отрока (кстати, большого хулигана!), то кур держали почти все. А некоторые даже уток умудрялись выкармливать, поэтому двор голосил спозаранку петушиными батлами, и еще блеяньем козы Машки, которая задавала жизни всему населению двора, покуда ее не отводили на выпас. Поскольку и птица, и люди пользовались двором в равной мере, а птица при этом не сильно заморачивалась откладыванием экскрементов в специально отведенных местах, то именно эта часть двора была наиболее труднопроходима для жильцов. Часто случались запачкать ноги, но на этот случай во дворе была колонка.

С этой же стороны двора были натянуты веревки для сушки белья, которые рассказывали постояльцам и гостям дома о достатке и вкусах домочадцев. Тут и к бабке ходить не надо, чтобы узнать, сколько человек живет в каждой квартире, какого они пола и рода занятий – все видать, как на ладони!

Ширина двора позволяла без особого стеснения и неудобств для населения двора въехать и развернуться телеге. Это было важно, потому что содержание сараев на 80% составляли дрова, которыми топили печи, а подвоз дров производили гужевым транспортом.

Ближе к воротам располагалась коновязь. Она была такой большой, что можно было разместить сразу несколько телег гостей, которые приезжали навестить родню из окрестных деревень. Вообще, товарообмен между городом и деревнями был обоюдовыгодным и составлял важную часть материального обеспечения населения двора. Ворошиловы были в этом отношении показательной семьей. У них в квартире постоянно ночевал кто-то из бывших односельчан. Зимой лошадок не распрягали, но накрывали большими попонами и обильнее кормили. Всю ночь лошадки жевали овес из торб, надетых на морды, покуда их хозяева гостевали у Василия с Марией. Бывало, сидят на кухне заполночь, судачат о новостях житейских и государственных, заполняя пространство дымом папирос. А когда улягутся спать, Ольга Степановна выйдет во двор посмотреть за лошадьми, торбу поправить, проверить – заперты ли ворота? Иной раз она задерживалась в опустевшем на ночь дворе, чтобы побыть наедине со своими мыслями. Личное пространство в те времена было непозволительной роскошью, а содержание головы этой женщины требовало осмысления и тишины.

После приезда гостей на коновязи всегда оставались остатки овса, которые рассыпались из торб и худых мешков с фуражом. Ольга Степановна такое расточительство старалась обернуть семье на выгоду. По отъезде гостей она сметала эти крохи животной снеди и несла в сарай. Эту особенность хозяйки хорошо прочухали ворошиловсие куры и старались не пропустить угощение. Соседские куры тоже были не прочь отведать отборного деревенского зерна, но Ольга Степановна строго следила за порядком и отделяла «сено от хрена» веником. Весомый аргумент делал рейдерство чужаков невозможным в принципе.

Кроме жильцов дома во дворе было несколько землянок, в которых семьи молодых строителей коммунизма в отдельно взятой стране ютились в ожидании свободных площадей. Эти ожидания стали приносить свои плоды с началом войны. Квартиры стали освобождаться по мере убывания жильцов или их переезда, как это случилось и с семьей Ворошиловых. Их квартиру заняла семья сапожника, у которого не было особых оснований быть рукопожатным по отношению к большой обеспеченной и хранимой кормильцем семье. Слишком долго он ждал этого часа…

Квартира. Квартира заслуживает отдельной песни. Она располагалась на втором этаже и была по тем временам просто люксового стандарта. Две большие комнаты были разделены стеной с небольшой голландской печкой, украшенной изразцами. Эта печь топилась только зимой, из коридора. Заглушка от печи находилась не очень высоко, и на ней собирался пепел. В зимнее время дети любили погреть озябшие спины и прижимались к печке, мягко отдающей тепло. Иногда (почти всегда) случалось задеть заглушку. Тогда пепел осыпался и ложился светлыми вертикальными полосками на голову и спину страждущих сугрева домочадцев. Часто из-за места у этой печки начиналась тихая драка между детьми, потому что шумные турниры быстро разгонялись кухонным полотенцем матери или окриком отца.

Большая комната и коридор обогревались кухонной печью-кормилицей. К стене печи, выходившей в заугол коридора, Василий приделал палати. Они были пристроены высоко, чтобы не мешать домочадцам, поэтому на них спали только гости мужского пола. А сразу около входной двери стоял диван, который тоже использовался как спальное место, поэтому гости в семье Ворошиловых не испытывали неудобств.

По всей квартире гулял запах простых кулинарных рецептов, воплощенных в реальность хозяйкой дома Марией Васильевной, но вкушение этих явств происходило только по строгому распоряжению хозяина или хозяйки.

Воду носили из колонки. Это было обязанностью старших детей. Вода была чистой и вкусной. На кухне всегда стояли два больших ведра с черпаком поверх крышки.

Санузла в квартире не было, поэтому особым удовольствием для взрослых было сходить в городскую баню, а детей мыли в корыте на кухне.

Туалет – не последняя деталь интерьера, определяющая уровень комфорта жилого помещения. В доме Ворошиловых он находился на каждом этаже в конце коридора. Со вторым этажом все понятно. таких сортиров по всей России и сегодня десятки тысяч. А вот сортир первого этажа – это зрелище, которое нужно видеть. Мне довелось видеть, но это было уже в наше время в бараках на Севере. Север вообще имеет свойство консервировать следы цивилизации. Благодарю этому его свойству многие нерукописные детали быта прежде живущих поколений дошли до наших дней в неизменной целостности и составляют живые доказательства истории, которые не подлежат многотолкам.

Однако, мы отвлеклись от темы.

Дом по адресу: улица Пушкинская, дом 10, находился в самом центре Рыбинска, недалеко от городского парка. Сейчас его уже нет, но парк остался, поэтому можно приблизительно определить его местонахождение. После войны, в 1955 году Василий Павлович ездил на свою малую родину с одним из внуков. Дорога шла через Рыбинск, и его потянуло в свой старый двор… Когда они зашли во двор, их встретили незнакомые люди, незнакомые запахи, незнакомые вещи, Дом еще стоял, но в этом доме их никто уже не ждал…

Зимние забавы

Лыжи были излюбленным занятием ребят в зимнюю пору. Обычно они доходили пешком до берега Черемухи, что находился в конце улицы Энгельса. Там экипировались и по берегу реки спускались на Волгу, потом вдоль берега Волги шли до речного вокзала, а от вокзала до дома – уже без лыж. Там и рукой подать! Получался такой чуть не замкнутый круг, но вполне себе расстояние.

Ходили гурьбой, соревновались – а как же без этого среди настоящих мальчишек! Лыжи были простые, с перевязями для обуви, но это не мешало ребятам устанавливать дворовые рекорды и тренировать свои спортивные навыки, командный дух и волю.

Однажды Василий принес домой сверток, зашел на кухню и подозвал сына к себе:

– Иди-ка сюда, Вовка!

Каково же было удивление дошкольника, когда на его глазах из свертка показалось лезвие конька.

– Ну, что, нравится? – с интересом спросил Василий сына. Интерес был не случайным. Если не нравится, уговаривать бы он сына не стал, у него старшая дочь рвалась в лидеры. А если и ей не в радость, что само по себе было бы удивительно, Василий попросту продал бы понову, и дело с концом. Василий очень ненавязчиво направлял развитие детей, ни к чему не принуждал силой. Глаза сына говорили без слов, что покупка удалась. Поэтому диалог отца с сыном продолжился. Коньки представляли собой лезвие на безразмерном основании со штырем на пятке.

– Как будешь кататься: в ботинках или в валенках?

Володя немного подумал и решил, что валенки будут надежнее. Тогда Василий взял напильник, и спилил штыри. Эти штыри должны были входить в отверстие на каблуке, для валенок штыри были помехой.

С того самого дня жизнь Володи вышла на совершенно новый уровень счастья. Поначалу он ходил на одном лезвии, а второе осваивала Валентина, часто это происходило в разное время. Полукатание было первой пробой индивидуального средства передвижения, испытания проходили во дворе. Володя просто тренировал длинный шаг и учился держать равновесие. Потом испытания продолжились на двух лезвиях, но здесь тренировки были не такие успешные, скорее – забавные для окружающих. Однажды к неловкому неумехе подбежал соседских мальчишка и стал таскать неофита по двору на скорости так, что чуть дух не выгнал из «спортсмена». При таком раскладе Володя становился полностью зависимым от расположения своего «локомотива», потому как ни остановиться, ни поворачиваться, ни двигаться самостоятельно на такой скорости он не мог.

Попривыкнув к новым скоростям и возможностям, Володя стал выходить на коньках чуть дальше двора – на перекресток улицы Пушкина и улицы Энгельса. Здесь тусовались мальчишки постарше. Все они были из соседних дворов. Выходили поглазеть на разодетых пешеходов (как-никак – центр города!), на проезжающие машины, на витрины магазинов. Здесь было много света даже по вечерам, и вкусно пахло хлебом из булочной, что находилась на самом углу. Среди мальчишек были и счастливые обладатели коньков. На появление нового игрока бывалые тусовщики отреагировали вполне дружелюбно, звать своих не пришлось. Первое время Володя просто стоял и смотрел, как ребята постарше делают рисковые пируэты на проезжей части дороги в окнах между проездами машин. Потом один из мальчишек лихо прицепился к кузову специальным крючком и скрылся с глаз вместе с быстро удаляющейся машиной. Через несколько дней тоже самое пробовал делать и Володя. Получалось плохо. Но вот, наконец, пробил час, когда прохладное дружелюбие новых знакомых сдвинулось с точки «ноль» и пошло поднимать градус. В этот день один из мальчишек, помог Володе сдвинуться с позиции наблюдателя и перейти в лагерь участников уличного хулиганства.

У перекрестка притормозила грузовая машина. Это было достаточным основанием для начала забавы. Один из мальчишек прицепился к машине и бросил Володе веревку с крючком на конце. Машина стала удаляться от перекрестка, набирая скорость. Володя успел схватиться за брошенный конец, а его товарищ быстро намотал веревку на руку, подтянув товарища к борту. Володя довольно легко ухватился руками за борта машины. Теперь ребята неслись по улицам города вдвоем. Сначала любители экстрима пролетали мимо двухэтажных домов с магазинами, мимо красивых заборов, потом машина свернула на улицы поуже. Было морозно и довольно ветрено, но коньки легко скользили по мостовым, которые в те времена никто не посыпал ни песком, ни солью. Руки застыли и начали дрожать от напряжения. Володе было страшновато, но виду он не подавал. Присутствие товарища делало проказу забавным приключением, выходить из которого он не умел, поэтому просто следовал примеру своего старшего товарища и получал удовольствие от скорости.

Машина остановилась только на дальнем конце города. Пока добрались до дома, уже стемнело. И дрожали не только руки, но уже и ноги, и отнюдь не от езды на коньках. Но на следующий день Володя опять пошел на угол Пушкинской и Энгельса.

Так продолжалось, пока забаву не приметила соседка. Она возвращалась со смены и застала как раз тот момент, когда Володя схватился за борт проезжающего грузовика. Погрозив пальцем сорванцу, соседка пошла в сторону двора. Ситуация становилась менее привлекательной и азартной. Но до родителей информация не дошла. Все обошлось разговором с соседкой и устным обещанием больше так не делать.

«Делать» реально пришлось перестать.

Однажды Володя взялся точить коньки. Про то, что это нужно делать, он узнал совершенно случайно – из разговора своих новых знакомых, и решил в тот же день исправить недочет. Точил, как отец учил точить ножи – до бритвенной остроты. Но накат после этой процедуры не улучшился, а, скорее даже наоборот, но виду показывать было нельзя. Помучившись с точеными коньками пару часов на льду, Володя вернулся домой и еще раз сел за заточку лезвий. Логика была проста: раз накат коньков плохой, значит просто недостаточно остро.

Так продолжалось, пока однажды за этим благородным занятием его не застал отец. Василий пришел домой и увидел, как Володя нещадно губит лезвие конька оселком.

– Ты чем это занимаешься? – спросил Василий сына спокойно и тихо.

– Да вот, коньки точу, – приосанившись и нарочито театрально ответил сын, как будто добра фея подарила ему счастливый лотерейный билетик, и, можно сказать, что приз уже лежит у него в кармане.

– И давно ты точишь свои коньки? – все так же серьезно и совершенно спокойно продолжал Василий.

– Уже три дня, – ответил Володя, потом подумал и добавил. – Нет, четыре.

– И что, лучше стали скользить?

– ? Пока не очень.

– А почему?

– Нужно, чтобы лезвия были острыми. Вот сейчас заострю посильнее, тогда будут лучше скользить.

– Дай-ка, сюда оселок, – Василий взял работу в свои руки и сделал первую проводку по лезвию конька. Потом объяснил.

– Чтобы коньки скользили лучше, нужно, чтобы была не одна острая кромка, а две – с обоих сторон лезвия. Без этой маленькой площадки между кромками ты просто не сможешь стоять на льду.

Василий довел работу до конца, несколько раз проверив кромки лезвия пальцем, потом передал конек сыну и спросил:

– Второй конек сам поправить сможешь? – Володя обмяк и немного приуныл, без отцовской критики, просто произведя адекватную самооценку своих трудов. Потом собрался и без лишних слов взял оселок из рук отца и принялся за второй конек.

Науки

С началом ХХ века в детской среде стала выделяться особая каста неприкасаемых – ученые. Они редко участвовали в традиционных детских забавах. Может и хотели бы, да кто ж им даст! Учиться надо, а не баклуши бить. Кстати, рыбинские ребятишки знали точно, что такое баклуши и как их бить. Это был нетрудный гарантированный заработок для всех желающих, не требующий особой подготовки. Обычно этим промыслом занимались в зимнее время, когда свободное время у крестьянина только и появлялось. Заключалось ремесло в раскалывании осиновой чурки, длинной в локоть или чуть меньше, на 4—6 поленец. Вот эти поленца и звались в народе баклушами. Их сушили и продавали на ярмарках оптом резчикам по дереву.

Осина – дерево мягкое, мелковолокнистое, легко поддающееся резке и утилизации. Тепла от нее немного, а вот посуда и другой щеповый товар из нее получался отменный: миски, ложки, тарелки, половники, ступки, скалки, доски и пр. и пр. Под каждую номинацию делалась определенная заготовка. Стоили они недорого, но и продавались оптом и всегда успешно.

Заготовка баклуш считалась делом зряшным, отвлекающим от основных работ по хозяйству. Можно было раскалывать чурки и весело стебаться с товарищами одновременно, что особенно важно было для молодых людей, которых родители держали на строгом послушании. А погулять-пообщаться—то хочется. Вот они и садились за эту работу или брали ее с собой на посиделки. Принимались за этот промысел обычно самые ленивые члены семьи, отсюда пословица и пошла.

Образование в крестьянскую среду завела вводить Екатерина II в конце ХVIII века. Это была дань Эпохе Просвещения, которая в России легла на самобытный уклад народной жизни в условиях крепостной зависимости. Но это была и попытка оправдать крепостное право неспособностью невольников самостоятельно справляться с искушениями, особо искушением Зеленого Змия.

– жалуется Екатерина Алексеевна Мусина—Пушкина в письме своей приятельнице (1). «Нужно было заводить конторщиков, у нас есть свои, но все воссидящие, кроме двух, прегорькие пьяницы. Я становлюсь стара, и приходится свой век доживать с пьяницами»,

Большой светской барыне нужны были крепкие мастеровые и честные исполнители ее многочисленных проектов. В круг ее интересов входило: селекция садовых деревьев и лошадей, охрана лесов и коллекционирование предметов роскоши и живописи, строительство гидротехнических сооружений и храмов. Исполнение желаний барыни, получившей образование в Европах, требовало квалифицированных мастеровых. Так в 1848 году появляется первое народное училище в ее усадьбе Иловна.

Это был подарок детям из народа, наделенным природой особыми талантами: художественными, техническими, сельскохозяйственными. Ближе к концу столетия появился запрос на педагогов и учителей, который резко возрос с приходом Советской власти, объявившей войну народной дремучести Декретом о ликвидации неграмотности среди населения РСФСР (1919).

Усадьба Иловна. Впервые упоминается в писцовой книге за 1646 год в составе села , владельцем которой был Яков Юрьевич Мусин-Пушкин. Иловна

Появился тренд на «умных». Начали учить всех, кто не умел читать и писать от 8 до 50 лет. Конечно же, кроме тех, кто сумел хитро обойти этот Декрет, вместе с его Всероссийской Чрезвычайной Комиссией по ликвидации безграмотности (1920). Мария Ворошилова (в девичестве Слабова), к примеру. Она очень хорошо ткала. За день могла выткать до 70 см льняного полотна отменного качества. Родители решили, что ремесло – лучший гарант хорошей судьбы, чем грамотность, и не позволили дочери ходить в школу на постоянной основе. Она иногда появлялась в классе в течение 3-х лет, а потом вышла замуж и вовсе оставила эту затею. Родители оказались правы, судьба Марии удалась, однако, вместо подписи на документах она всю жизнь ставила крестик.

Напротив, свекровь Марии – Ольга Степановна Ворошилова, пользовалась особым расположением последней хозяйки Усадьбы Иловна в силу своего иммунитета к пагубным затеям Змия и природной грамотности. Но эта женщина была большим исключением среди населения окрестных деревень, потому как учить грамотности можно, да выучить трудно. Ну все, как в наше время! Ольга Степановна до конца 20-х годов была единственной женщиной на Манилове, способной составить жалобу или написать письмо, покуда не уехала к сыну в Рыбинск. Поскольку грамотность оказалась делом не только благородным, но и прибыльным, Ольга Степановна следила за образованием внуков.

В годы войны, уже будучи новогорожанкой Уфы, Ольга Степановна изменила свои взгляды на образование и предалась духовному окормлению соседей по бараку. Дети часто заставали бабушку за чтением книги в окружении соседей. Это было Евангелие 1913 года, привезенное из Рыбинска. На чтения приходили не только дети, но и взрослые, особенно женщины. Обычно в комнату к Ворошиловым приходило 3—4 женщин с детьми разного возраста. Ольга Степановна ждала гостей, топила печь, заваривала чай. Слушатели садились тесным кружком вокруг величественной женщины в очках и с замиранием сердца постигали чудеса, творящиеся в далекой Иорданской пустыне в Начале Лет. После этих чтений собственные невзгоды и тяготы жизни казались им не такими ужасными и безнадежными, и, влекомые интернациональным долгом, они уже были готовы трудиться еще больше и делиться последним с далеким маленьким народом, подарившим миру Бога Живого.

А параллельно с избой-читальней Ольги Ворошиловой, в Уфе делали первые выпуски Уфимский нефтяной и авиационный Институты. А заводы поглощали рабочие руки и плоды науки, обращая их в шаги к большой Победе.

Галина

Десятое декабря 1937 года в семье Ворошиловых разродилось появлением на свет Галины Васильевны. Это был третий ребенок в крепкой пролетарской семье. Роды были трудными, Мария была маленького роста, а работала у станка, как лошадь. Так ее поставила в семье свекровь, высокая статная Ольга Степановна. Василий был старшим сыном солдатской вдовы. Кроме сына у нее было еще две дочки, Мария и Шура. Поднимать детей было не просто. Когда Василий в 1928 году привел в дом из крепкой кулацкой семьи Марию, строгая Ольга Степановна, ведомая чувством справедливости, которым в начале бурного двадцатого века страдали все, стала отыгрывать на невестке недоимки судьбы своих дочерей и посылала глубоко брюхатую невестку на дальнюю пахоту, оставляя дочерям более простые дела по дому и в огороде. Поэтому первого ребенка Мария скинула по весне рядом с конем Борзым, которого она привела в хозяйство Ворошиловых с приданным. Это была единственная утрата в жизни, которую Мария горевала до конца своих дней. Во всем остальном она была глубоко верующей женщиной, и принимала жизнь мудро и без сопротивления, но с крестьянской смекалкой. Бог дал, Бог взял, – приговаривала она, когда речь шла о других утратах, которых выпало на ее долю немало. На этот раз Бог не взял, хотя роды были очень трудными, как и сам 1937 год.

Через пять дней Василий вошел во двор дома с новорожденной Галиной в больших мозолистых руках. Рядом шла маленькая Мария. Ее аккуратные ботики поскрипывали каблучками по заснеженной дорожке, ведущей от калитки к подъеду ладного двухэтажного дома. На втором этаже, где жили Ворошиловы, соседи уже давно поджидали молодых родителей из роддома. На площадке было четыре квартиры. Со всеми соседями жили в ладу, но дружелюбнее всех было многочисленное семейство Бауманов.

Хозяйка рукопожатной семьи поспешила войти за молодыми родителями в квартиру соседей и настоятельно попросила «наконец» показать ей девочку. Новорожденный ребенок оказался с длинными черными волосам, что вызвало ее восторг.

– Мария, а ведь дочка-то черненькая, как евреечка, – негромко, но так, чтобы было слышно всем присутствовавшим, воскликнула в шутку она на очаровательный еврейский манер и умильно сложила небольшие ручки, нагнувшись над ребенком. И это было искренне, потому что прибавление в этом крепком русском семействе означало усиление форпоста, защищающего ее семейство, от вечных, как этот мир, еврейских погромов, генетически прописанных в этом народе. Потому что евреи – это народ, а русские – это земля, это сила и доверчивый патриотизм. Народом русским людям еще только предстояло стать. Бауманы это знали, Ворошиловы – нет. Они были русскими людьми.

1937

Этот год стал для России годом перелома и скатывания в лапы Левиафана. Сам Левиафан об этом не сильно догадывался, он просто распухал и набирался сил от каждой замученной души, а летели души на небо целыми родами, не то что семействами.

Герои нашей саги и их семьи были оставлены на десерт, для особой миссии. Но были и общие черты, которые роднили наших героев с миллионами таких же семей, теряющих краски жизни под давлением лап Левиафана, запирающего пространство Советского Союза тяжелыми железными затворами. А жизнь мирового сообщества, напуганного неожиданными успехами нарождающихся технологий управления хаосом, покатила в обход жертвенника новой религии и ее Бога.

Жертвенник представлял собой шестую часть суши планеты, одаренную богатыми угодьями и нетронутыми недрами, которые нужно было осваивать. Идея сама по себе неплохая, но в этом мире у любой идеи есть свое время и претенденты на исполнение. Левиафан не только дождался своего часа, он оказался гениальным менеджером карусели, которая разделила всемирную историю на  и , а мировое пространство на и территориилагерями, и когда это случится, будет счастье всем! до после наши лагеря  , которые должны стать нашими

Все, что напряглось поодаль опасного развлечения, и стало изучать невиданное явление, старательно подстраховывая свои сложившиеся уклады и ценности от забав Зверя и решительного слома, который предлагал миру Левиафан. Но из-за железного занавеса в окружающее пространство настойчиво и постоянно летели сигналы о новых законах жизни и новых качествах, приобретаемых человеком, вынужденном крутиться на этакой махине, приводимой в движение мускульной силой многомиллионной «их тьмы и тьмы, и тьмы», запекаемых на гриле внутренней войны в новую общность людей. Это было . пока не наше, нашим лагерем

Левиафану удалось создать плавучий остров, существование которого было обусловлено скоростью вращения карусели, остановка которой неизбежно вела бы к катастрофе. Остров попросту начинал бы погружаться в преисподнюю под действием собственной тяжести. При этом проем в преисподнюю оставался открытым, что явно не пошло бы на пользу человечеству, проживающему на . Этот факт конечно же их не устраивал, и, зависший в лихом вращении над преисподней, остров оставался загадкой за железным занавесом и для мира, и для самих его аборигенов. Зверь играл в свою игрушку, осваивая человеческие и несметные природные ресурсы, параллельно утверждая основы государства доселе невиданного. пока не в наших лагерях

Все населения острова Левиафана жило относительно своих нужд и страхов. Работали как проклятые, поэтому наивно полагали, что при таком раскладе светлое завтра не за горами, и от этой мысли усиливали свои старания каждый на своей страде: кто своей волей, кто по воле приведения правоохранительными органами в органы правосудия и далее по этапу. И все ради завтрашнего дня, ради счастья детей и внуков. Почти что воплощенная идея райской жизни после праведной жизни. Соотносить свои потери и достижения с остальным миром было некогда. Этим занимались специальные органы Зверя: глаза, уши, обоняние, язык, кожа (кожа была особо прочной и толстой). Голос, голос Левиафана был зычным, а речи не допускающими разнотолков. Все однозначно и понятно: это «очень хорошо и большим, и детям», а иное – свинство и стыд. И никаких полутонов. Сработало! Отключение основной части населения от интеллектуальной работы, связанной с выбором, резко повысило бдительно и понизило критичность, выгода в квадрате!

А слышно Зверя было на 11 часовых поясах планеты. После полета Юрия Гагарина, этот голос услышали не только другие земляне, но и галактические «братья по разуму». Ух, переполошились!

Лиха беда начало

19 июня 1941 года в семье Ворошиловых случилось пополнение семейства – сразу на двух девочек. Случилось, потому что это были преждевременные роды, и девочки родились слабенькими, всего по 700 граммов в каждом тельце. Кушать сами не могли. В день начала войны Марию отпустили домой. Голос Левитана с роковым сообщением застал ее как раз за кормлением.

Старшие дети в это время бегали во дворе, который был пока продолжением мирной жизни. Мальчики весело гонялись друг за другом и выясняли, кто круче, под присмотром старших сестер, а те томились в ожидании мальчишек постарше, которые частенько заглядывали на шум во дворе, и тогда шума становилось больше, а жизнь – интереснее стократ!

В квартиру зашла соседка, чтобы поздравить Ворошиловых с прибавлением и посмотреть своими глазами на сочинение родителей.

– Маня, ну как ты? – с выражением соболезнования спросила соседка. Маня в это время пыталась приложить к груди одну из девочек, но та лишь морщила личико и слабо попискивала. Вторую девочку держала на руках Шурочка – старшая сестра Василия. Свекровь в это время удерживала на коленях маленькую Галинку, которая вяло пыталась освободиться от объятий бабы Оли, как бы, не надеясь на успех задуманного. По всему облику девочки было очевидно: у бабы Оли – не забалуешь! и все порывы детского любопытства находятся под контролем высшей силы, спорить с которой бесполезно.

– Да вот, совсем не знаю, что и делать, – устало пожаловалась Маня, – в роддоме мне их не приносили, а как кормить-то – ума не приложу. Да может ли эта кроха с груди кормиться-то?

– Да, тут грудью-то может и не получится. А ты попробуй на молоке хлебный мякиш скатать и ребеночку…

В это время приемник затрещал, защелкал, оживая эфиром. Женщины замерли в предчувствии недоброго. Даже маленькие новорожденные перестали попискивать и предоставили свои тщедушные тельца на волю рук, понуждающих их к жизни в этом странном недоброжелательном мире.

Из черной коробочки раздался голос Юрия Левитана:

«Внимание, говорит Москва. Передаем важное правительственное сообщение. Граждане и гражданки Советского Союза! Сегодня в 4 часа утра без всякого объявления войны германские вооруженные силы атаковали границы Советского Союза. Началась Великая Отечественная война советского народа против немецко-фашистских захватчиков. Наше дело правое, враг будет разбит. Победа будет за нами!»

Через несколько дней близнецы ушли по радуге в Небесную обитель. А еще через неделю в дом постучали. Мария еще не совсем пришла в себя от навалившего на нее горя, делавшего ее человеческое несчастье почти неприметным на фоне всеобщей беды, постигшей людей, когда в дом постучали. Постучали оттуда, где заметили. Вошли двое в милицейской форме:

– Это квартира Ворошиловых?

– Ворошиловых, – строго ответила Ольга Степановна, принимая первый удар на себя, как и положено большухе.

– Кто из вас Мария Васильевна? – спросил один из милиционеров, блуждая глазами между маленькой Маней и довольно крупной Шурочкой, примеряющей в это время платьице на трехлетнюю Галинку. Женщины замерли в предчувствии недоброго.

– Так, кто же из вас Ворошилова Мария Васильевна? – повторил свой вопрос мужчина в форме.

Вместо ответа Мария заплакала, растирая рукой по лицу слезы, а свекровь распрямила спину, как она делала всегда в минуты беды или опасности. Теперь ее сухопарая фигура была похожа на горящую свечу и казалась еще выше, чем была на самом деле.

– В чем дело? – строго спросила она.

Милиционеры несколько сконфузились от такого прямого вопроса на вопрос, и озвучили бумагу, с которой пришли. Это был донос о том, что Мария вернулась домой из роддома такого-то числа с парой младенцев, но после объявления войны стала морить новорожденных голодом, чтобы в час тяжелых для страны испытаний освободить семью от лишних ртов. Донос был анонимным.

В квартире наступила тишина. Мария перестала всхлипывать и тереть руками лицо, но слезы продолжали катиться ручейками по щекам и неслышно падать на подол платья.

– Я не виновата, – наконец робко выговорила она. – Они были недоношенные и очень слабенькие.

– Пройдемте с нами.

– Куда?

– Дело требует расследования и до его окончания вы будете находиться…

– Я не хочу никуда идти. Я не убивала своих детей! – робко запротестовала Мария, которая была добрейшей женщиной, неспособной на протест.

– На вас заведено дело и до его окончания вы должны находиться…

– Я правда не виновата. Можете спросить у соседки, она видела, какие они слабенькие были и совсем не могли есть. Пожалуйста, не берите меня!

– Оставьте ее, – встала на защиту своей снохи строгая Ольга Степановна. – Я сейчас схожу за соседкой.

Строгость величавой женщины возымела действие, и служивые замешкались с исполнением своего долга. Ольга Степановна беспрепятственно вышла из квартиры и вернулась с перепуганной соседкой. Потом подошли другие соседи. После получасового схода Марию, перепуганную и ослабшую, оставили дома до выяснения обстоятельств. А потом обстоятельства совсем стали неподходящими для их выяснения. Началась эвакуация Рыбинского моторостроительного завода на Урал. Кормилец уехал с заводом, а семья – в деревню, на родину, в деревню Манилово.

Под раскатами беды русский человек всегда стремится прильнуть к своей земле, прижаться к ней, слиться с ней до незаметности, чтобы выжить.

ольга степановна

Свою жену Павел Ворошилов привез в дом на Манилово из Залужья. Нынче эту деревню о 28 домах подпирает к берегу водохранилища Рыбинск, а в молодость Ольги Степановны на месте водохранилища лежали заливные луга реки Юги. Низменное место было, можно сказать, что одна большая лужа.

Таких мест в этом течении Волги было много. Хорошо было скот пасти рыбинским хозяйствам, – на лето коровушек на какой-нибудь остров переправили, да и пастуха не нужно, – куда им деваться-то! Даже волки в такие места не заглядывали. Им хватало на прокорм и в богатых рыбинских лесах.

А сена поймы рек столько давали, что его можно было бы использовать в качестве топлива для производства электричества в тех объемах, в каких стала давать Рыбинская ГЭС, после полного введения своих мощностей. Но история руками людей распорядилась этим ресурсом земли иначе. Однако вернемся к Ольге Степановне.

Она родилась в конце ХIХ века в семье Орловых. Таких фамилий в Рыбинском уезде немало, все они получили свой социальный маркер, став вольноотпущенными графского рода Орловых. Крепостных на сей чудесный момент было более, чем 2500 душ мужеского полу. Произошло это в 1831—1833 годах волей графини Анны Алексеевны Орловой-Чесменской. Она не сочувствовала крепостному праву. После оформления статуса свободных хлебопашцев отношения между крестьянами и крепостниками осуществлялось через приказчиков, бурмистров и старост, а меж самими крестьянами – через Вотчинное правление, выбранное на общем сходе мужской половины поселения.

Часть крестьян уезжала в отхожие промыслы, образуя общины и землячества, доверяя отношения и общественную собственность выборным органам. Так по российским весям стала множится культура общинного самоуправления.

Те же события происходили и в вотчинных землях Мусиных-Пушкиных, с культурным и административным центром в усадьбе Иловна, что стояла на высоком берегу реки в 23 верстах от города Мологи, в аккурат недалече от деревни Манилово – через реку. Мусины-Пушкины были весьма патриотично настроенными радетелями российской земли и много усердия приложили к развитию в своих вотчинах социальной инфраструктуры для вольноотпущенных крестьян. Средства бывших душевладельцев позволяли не ограничивать свои фантазии. Так, в 1846 году на территории усадьбы открывается Иловенское народное училище. Чуть позже в главном здании барской усадьбы организуется работа фельдшерского пункта и аптеки. В 1917 году строится больница, начинает работать и почтово-телеграфное отделение. Все эти учреждения были бесплатными для крестьян окрестных деревень.

Вотчинные правления тоже имели свою казну и земли, которые крестьяне могли испросить в свое хозяйствование. А невостребованными они до срока стояли лесами и лугами по берегу Мологи, состояние которых и ресурсы находились под строгим контролем выборного органа.

Последними владельцами усадьбы Иловна, вплоть до 1918 года, были граф Александр Алексеевич Мусин-Пушкин и его жена Мария Николаевна (ур. кн. Долгорукова). Жизнь усадьбы текла своим чередом, а хозяева наведывались в усадьбу один-два раза в год, принять доклад и казну от управляющего, познакомиться с делами попечительских советов, выстроенных на свои средства общественных мест. Весть о приезде благодетелей распространялась той самой цыганской почтой недели за две до их приезда. По обыкновению, это было летом. Усадьба прибиралась, центральный въезд украшали лентами и цветами. Когда барский поезд приближался к усадьбе, господа начинали разбрасывать мелкие деньги по сторонам дороги, поэтому в этих местах всегда собиралось множество народу.

Особенно радовались этому событию дети. Добрая барыня всегда привозила с собой конфеты и пряники, которые раздавала детям. Ольга Степановна хорошо помнила эти церемонии.

Кроме чисто ритуальных церемоний, в такие приезды решались и бытовые вопросы, возникающие в общине. Можно было обратиться к барину за высшей справедливостью, если решение Выборного Совета не удовлетворяло ожиданиям истца. Однажды пришлось обратиться за помощью к барыне и Ольге Степановне.

Ее муж, Павел Ворошилов, часто отъезжал на промыслы, которыми была богата рыбинская земля. В этих промыслах он встретился с революционерами и так заразился их идеями, что в 1905 года вступил в партию и организовал на Манилове ячейку Российской социал-демократической партии большевиков. Поскольку человек он был заметный и совестливый, его неоднократно выбирали в Выборный Совет, в компетенцию которого входило и решение рекрутских вопросов. В Первую мировую решать таких запросов по мобилизации рекрутов приходилось много. А проводилось это так. Все мужчины призывного возраста тянули палочки: длинная – остаешься на хозяйстве, короткая – отправляешься на фронт.

Однажды короткую палочку вытянул друг Павла. И тут Павел выступил с почином высшей справедливости:

– У тебя дома четверо малых деток по лавкам, а у меня – трое, значит мне и идти воевать, – сказал и ушел на фронт, с которого не вернулся.

Такой поступок задел души односельчан, поэтому, когда молодой вдове Мария Николаевна Мусина – Пушкина оставила перед отъездом из усадьбы ключ от главного дома, все посчитали такое решение справедливым. Так Ольга Степановна стала хранительницей сокровищ, собранных многими поколениями меценатов славной фамилии Мусиных-Пушкиных в своей усадьбе «Иловна».

Ольга Степановна любила свою работу. Каждое утро она отправлялась в господский дом, который стал для нее и школой, и институтом, и музеем изобразительных искусств. Большая коллекция произведений изобразительного искусства состояла в основном из галереи портретов кисти Ф. С. Рокотова, С. Тончи и других мастеров, менее известных просвещенной публике. Значительную часть собрания выполнили крепостные мастера хозяев. Хозяева-меценаты много средств и усилий вкладывали в проявление талантов, вверенных им судьбою душ. Для прилежных к живописи крепостных душ в усадьбе в конце XVIII века была организована живописная мастерская, которая подарила миру имена Ильи и Ивана Шляхтенковых, Федора Уханова, братьев Шустовых и других, менее известных самородков.

Ольга любила рассматривать детали женских портретов, которые так разительно отличались от лиц и нарядов ее повседневного окружения. Народный костюм ее не раздражал. Он был целесообразен условиям быта. Но в ее сердце зарождалась осознанная благодарность людям, по отношению к которым она была всего лишь холопкой. Она видела, как присутствие этих людей в усадьбе влияет на поведение деревенских. И это присутствие и влияние явно шло на пользу последним: они держались трезвости, осваивали незнамые доселе ремесла, которые потом обогащали жизнь их семей новыми вещами и культурой.

Ее женский идеал рождался из внешнего вида этих господ, из их изысканных манер и красивой речи, которая отражала не только бытовые краски жизни, но способна была к выражению тонких оттенков чувств и мыслей, излишних для простого народа. Такое развитие самосознания мешало в повседневной жизни, но доставляло женщине такую радость и благодарность миру, что она сознательно отравляла себе жизнь отдалением от своего окружения, поднимаясь в своем развитии и подтягивая своих детей.

Барская гардеробная была полна удивительного белья. Удивительного, потому что в то время крестьянки ходили без исподнего. Все это вошло в их быт вместе с работой Ольги Степановны, которая сначала себя и дочерей обшила нижним бельем, а потом стала работать на заказ – все копеечка в дом с тремя сиротскими ртами!

Библиотека нравилась Ольге Степановне особенно. Здесь она больше всего проводила времени. Она была одна в доме, и никто не мешал знакомству с удивительным миром книг. Так проходило время до самой революции, которая в эти края пришла в 1918 году.

Революция ворвалась в жизнь окрестных деревень пожарами и грабежом барских усадеб. Ольга Степановна успела вынести из господского дома небольшую библиотеку и несколько безделиц, среди которых было шесть фужеров ручной работы. Весь этот немногочисленный скарб Ольга Степановна пронесла через все невзгоды войны и послевоенной разрухи и в сохранности передала своим детям.

Пять из сохранившихся фужеров сегодня живут на кухне внука Ольги Степановны – Владимира Ворошилова, в Москве. Мы пользуемся ими в особо торжественные случаи, когда вся большая семья моего отца собирается вместе.

В тот последний приход в барский дом, Ольга еще раз прошла вдоль портретной галереи, зашла в домовую церковь во имя Алексея человека божия, зажгла свечи. Она была верующей женщиной и не сильно скрывала своих взглядов, от гонений ее берегла добрая память о муже.

Немного постояв около аналоя, она перекрестилась и вышла из дома. По каменной набережной, которая красивым каскадом ступеней спускалась к реке, Ольга подошла к воде. Спуск стерегли статуи львов. Они, как и Ольга, хранили верность своим хозяевам до конца, грустно всматриваясь в смог будущего… потому что их верность была уже никому не нужна. Из будущего выдвигались иные времена.

Полюбовавшись закатом, она бросила ключи в реку, где кровавые отблески вечерней зари рисовали тревожное завтра. Булькнула вода, беспокойные круги побежали по поверхности реки, волнуя ее спокойное течение. Потом вода сомкнулась покоем. Так стихает природа – перед бурей, море – перед цунами, человек – перед Высшим Судом.

Василий Павлович

В самый разгар Рождественских приготовлений в семье Ворошиловых родился первенец. Действительно ли готовилась семья к Рождеству, мы не узнаем никогда, потому что 1909 год только вступил в свои права, а Павел – счастливый отец ребенка, уже четыре года как был членом РСДРП (б), где такие слабости были недозволительны Уставом.

Но чисто по-человечески это был двойной праздник для семьи, потому что вся округа волновалась не меньше Рождественской метели.

Два года назад выбрали II Государственную Думу – Шутка ли! Голос народа звучал и был слышим. Народ требовал земли, своей земли! Тяжелые цепи неволи сдвинули с места Государственный уклад, который столетиями казался незыблимым.

Павел был руководителем деревенской ячейки большевиков и активно участвовал в обсуждении прокламаций, которые обильно сыпались по широким российским просторам из подпольных типографий и будоражили общество, расчищая место для новых идей и партий.

«Товарищи рабочие!

Политическая реакция, наступившая после поражения Великой народной революции 1905 г., страшным гнетом легла на страну. Либеральная буржуазия, напуганная самостоятельностью рабочего класса в борьбе за власть, предала дело народной свободы и изменнически протянула руку царскому самодержавию, чтоб за спиной народа поделиться с ним политической властью…»

Мужики обсуждали и спорили, а бабы рожали и склеивали порушенный быт своим терпением и любовью.

Пятого января в Святцах значатся: Наум, Макар, Василий, Давид, Павел, Иван, Ян. Младенца нарекли Василием, и в положенный срок окрестили в храме. На этом настояла Ольга. Она была верующей женщиной и строго блюла христианские традиции, но не навязывала их горячечному и беспокойному мужу. Поэтому в семье был лад.

Бремя старшего мужика в семье Василий принял в девять лет, когда пришла похоронка на отца, ушедшего на передовую Первой мировой, которая для Павла Ворошилова стала Гражданской войной и гражданским долгом. К тому времени детей в семье было трое, из которых мужеского полу – он один. В то время отношения между хозяевами усадьбы «Иловна» и маниловскими мужиками были добрыми, и Мусины—Пушкины до последнего пытались сохранять их таковыми, прилагая огромные усилия для смягчения нравов некогда крепостных. Небольшое вознаграждение, которое Ольга получала за присмотр за барской усадьбой, не решало материальных проблем семьи, поэтому Василий с девяти лет ходил на подработки, а в двенадцать его приняли в артель плотогонов.

Работа была тяжелая. Бревна сбивали в плоты, и гнали по течению. Так Волга стала для Василия крестильной купелью будущей его многотрудной жизни.

Плотогоны

Жили плотогоны в шалашах, которые ставили прямо на плоту. Там же разводили вечерами костер, готовили пищу, пели песни, рассказывали были, делились новостями. С той поры у Василия запала в душу одна песня. Он быстро выучил слова этой песни, всегда с удовольствием слушал ее, но никогда не пел. Никогда.

Не слышно шума городского,

За невской башней тишина.

Лишь на штыке у часового

Горит полночная звезда.

Вот бедный юноша, ровесник

Младым цветущим деревам,

В глухой тюрьме заводит песню

И отдаёт тоску волнам…

В плотогонны брали только взрослых здоровых мужиков, но для Василия было сделано исключение ввиду его природной силы, которая в ту пору уже проявляла себя. Память о Павле Ворошилове тоже играла не последнюю роль в общинном решении.

Уклад жизни артели был общинный, но решающее слово во время сплава, особенно когда мнения сталкивались и исключали друг друга, зависело от Старшины. Он был выборный. Обыкновенно члены артели садились за трапезу вокруг одного котла. Котел общий, а ложка у каждого своя: деревянная, на длинной ручке. От длины ручки зависила эффективность забора каши, потому как сама трапеза шла строго по очереди, по одному забору за раз, и не мешкая: голод – не тетка и тут сантименты и нерасторопность участников трапезы не поощрялись.

Соль и растительное масло тоже были общими, но распоряжался ими выборный старшина. В его обязанности входило так же обеспечить справедливое управление жизнью артели и обеспечение максимальных заработков, поэтому в условиях многозадачности он экономил на всем, но не забывал и об обеспечении минимального бытового комфорта. По кухне дежурили по очереди, а добавлять масло и соль в кашу – была обязанность старшего. И здесь он был непреклонен – одна ложка масла на котел и точка! Деньги – дело хорошее, но кушать после трудового дня хотелось не по-детски, а нарушать заведенные традиции каралось исключением из артели, поэтому мужики придумали хитрость. Они подсаживали Василия под правую руку старосты, а когда тот отмеривал ложкой растительное масло для каши, Василий должен был как бы случайно подтолкнуть плечом дающую руку. Масло проливалось в котел в избыточном количестве, Василий получал подзатыльник, но из артели его не выгоняли по причине малолетства и «неразумности». Так и работали, так и жили. «Экстремальный фитнес» способствовал доброму развитию природной силы Василия.

К восемнадцати годам Василий уже активно участвовал в кулачных боях. В конце ХIХ века культура кулачных боев была в широком ходу. Чаще всего такие бои устраивались в зимние праздники. Это могли быть бои между городскими и фабричными, между разными слободами, между деревнями. В каждой команде обычно были и наемные борцы. Наличие в команде такого бойца подчас было решающим фактором победы, поэтому их труд хорошо оплачивался организаторами или в складчину, когда соревнование носило стихийно-организованный характер. Часто эти бои носили отнюдь не развлекательный, а вполне себе бытовой характер. Василий любил этот досуг, и очень скоро стал успешным и хорошо оплачиваемым «наемником».

Где драка, там и женщины. Хоть и не блистал красотой Василий, да крепок был характером и рукой. Много женщин сохло по «вольному соколу». Стали приходить к Ольге Степановне разведкой посыльные семейств, где девки на выданье сидели. За разговором и чаевничаньем предлагали «товар» да испрашивали расположения видного жениха. Ольга Степановна поначалу пыталась подвигнуть сына на женитьбу, но после одного показательного случая перестала этим заниматься. А дело было так.

Василий рубил во дворе дрова, выказывая всем действом силушку свою молодецкую. Ольга Степановна сидела на завалинке с рукоделием, когда к ней пришла соседка. Слово за слово плетут женщины разговор, а соседка все поглядывает на Василия да пытается зацепить его интерес, да к разговору пригласить. А разговор все о том, что у того дочка на выданье, да у того, да у этого:

– А ты все холостишь да бессемейничаешь, Василий. Скоро всех девок замуж поразберут, где жену себе искать будешь?

Василий был не промах, такие разговоры ему изрядно поднадоели, и он решил покончить с ними одним махом:

– Вот сейчас положу «друга» на плаху и порешу с ним, чтобы вы больше своими языками не трепали, да не лезли куда не просят, – сказал и сделал замах топором.

Женщины ахнули и, крестясь, удалились, дивясь дерзости да бесстыдству молодого человека. Но с той поры разговоры о женитьбе в доме прекратились. Да и какая женитьба, коли вдов по окрестным деревням было в ту пору не меньше, чем теперь. А ходить по-ночам в одиночку Василий не боялся.

Один раз пересек он дорожку к сердцу зазнобы мужику из соседней деревни. Сильно разозлил мужиков, потому как ходить – похаживал, а жениться на бабе не собирался. Да и по возрасту вдовица была постаршее его лет так…

Один на один в драку с Василием никто не мог пойти, так мужики втроем сговорились. Им по тридцать, ему – восемнадцать. У них ножи за голенищами, а у Василия – крылья за спиной после свидания. Идет домой, песенку насвистывает. Трое навстречу выходят, нерукопожатно хмурятся, руки разминают. Василий спину показывать не привык, но дело принимало нешуточный разворот. Мужики окружают. Василий отходит спиной к брошенному амбару, отступая выхватил дрын из плетня…

В ту ночь Василий пришел домой хмурый, с порезанной рукой. Одежда в крови. Дело не новое для Ольги, перевязала сыну руку, застирала белье, а поутру пришли старики из соседней деревни:

– А что, хозяюшка, Василий-то дома?

– Дома, а где ж ему быть. – Ольга Степановна забеспокоилась. Старики были взволнованы, глаза прятали, в руках мяли картузы.

– А поговорить-то с ним можно? – спросил самый высокий и строгий из делегации.

– Василий, поди-ка сюда, – окликнула сына Ольга Степановна и пошла в дом. На крыльце она столкнулась с сыном. Лицо Василия выражало упрятанную в молчание ярость, ноздри раздувались, как бока галопной лошади, глаза сверкали сталью. Ольга отпрянула. Она никогда раньше не видела сына в таком состоянии. Василий спустился к старикам, расположившимся у калитки. Разговор был недолгий, но ошеломляющий: в соседней деревне помирал мужик, израненный Василием в эту ночь. Дело выходило на каторгу…

Но выборные самоуправления обоих деревень порешили иначе: коли раненный прилюдно признает Василия невиновным в драке и простит ему его грех, то дело до суда не двинется. Так оно и вышло.

Только с тех пор Василий перестал кулаками махать и гулять по ночам, а вскоре и оженился. На Марии Слабовой.

Городской романс

Слабовы

Мария была родом из Слабовых (1909). Она выросла в большой трудолюбивой семье, которую можно было бы отнести к классу кулаков, если бы не одно важное обстоятельство. Отец Марии рано стал сиротствовать после потери кормильца в семье. Поселяне держали его за пастушка, пуская под свой кров и допуская к столу по очереди. Так принято было в то благочестивое время, когда трезвый образ жизни поддерживался общим сговором не то, что деревни – губернии! Да! Да!

17 (30) июля 1914 года был обнародован императорский указ о запрете продажи водки. С этого момента «сухой закон» получил прописку в Российской империи. Это был мировой тренд, в котором Россия поучаствовала в роли локомотива. Более двинутые капитализмом страны столкнулись со странной особенностью рабочего класса ронять свой жизненный уровень через пьянство, хотя предполагалось, что будет происходить как раз наоборот. Император Николай II решил не повторять ошибок венценосных родственников, державших Европу под своим скипетром, и загодя пресек сей недуг народный, когда его собственный капитализм еще только учился ходить, правда, сразу семимильными шагами.

Это было трудным решением. На момент выхода Указа Государственная казна зависела от торговли водкой на 26%. Но личные пристрастные взгляды императора Николая II на устройство общественной жизни без Зеленого змия совпадали с широким фронтом различных политических течений: монархистов, либералов, социалистов, разночинцев. Солидарность восторжествовала, Змий пал под копьем Георгия Победоносца. Вместе со Змием полегли и прагматики. Полегли с формулировкой: «». Читай – романтик. быстрый ход внутренней жизни и поразительный подъём экономических сил страны требуют принятия решительных и серьёзнейших мер, с чем может справиться только свежий человек

За прагматиками полегла и Россия: сократившаяся на треть государева казна в условиях значительного вовлечения в Мировую бойню привела Россию к жесточайшему социально-экономическому кризису 1916 года и революции 1917 года.

На Холопове самогон не гнали и водки не уважали. Этим баловали бобылихи на краю деревни, но их промысел был рисковым. Бобылих не трогали, поскольку так было проще исполнять попечение о вдовствующих. Но было дело, когда тем же занялась вдовица с детьми. Так ей пришлось уехать с детьми в дальние края, потому как никто из деревенских не хотел отдавать за ее детей своих дочерей. Гнилое семя не может дать доброго урожая! И так велось практически по всем губерниям Российской Империи. Романтики!

Василий, так звали отца Марии, в школах не учился и грамоты не знал, но был скор и горазд на ремесла. Да и чему только не научишься, когда твоя жизнь начинается с пастушков! Встретив свою Пелагюшку, он начал семейную жизнь с низкого старта. Выбившись из нищеты, он уже не мог остановиться и продолжал упорствовать в труде даже тогда, когда вся деревня уже предавалась забавам на зимнем отдыхе. Зимой большинство деревенских било баклуши да тратила накопленное по празднествам да посиделкам. А домочадцы Василия мяли кожи, да шили обувку, которую он успешно продавал на ярмарках, да в торговых поездах с коробейниками.

Летом трудились на земле, но питались, как городские – без постов, со скоромной пищей и белым хлебом по выходным. Деревенские летом скотину не забивали. Слабовы свиней били по мере необходимости. А чтобы купить тушу коровы, Василий ездил по вестям и весям: где в какой деревне корова ногу сломит, или медведь задерет, там и Василий Слабов объявлялся. Медведей и волков на ярославщине всегда хватало, поэтому мясо в семье у Слабовых не переводилось. Об этом знала вся деревня, но «жить как все» принуждать не смела – закон не позволял. Волга-матушка повывела всех ледащих по своим берегам и выгнала из деревенских мужиков семена того самого капитализма, который сказочными всходами пробудил жизнь Империи.

Поначалу капитал рос на торговле хлебом и судостроении, но ко времени появления наших героев акцент стяжания сместился в мануфактурное производство и железные дороги. Тягаться с мануфактурами Василий со своей семейной артелью не мог. Деревенские квасцы крепко держали его на месте. Это был крепкий кулак, но с острой чуйкой. Кулацкая суть не позволяла семье раствориться в сложном производстве с большим количеством наемной рабочей силы, а чуйка удерживала капиталы Василия в доходных промыслах, которые в своей множественности и многообразии служили гумусом промышленного производства и питали растущую индустриальную мощь Российской империи. Поэтому Революцию Слабовы встретили в большом новом доме на хуторе Ясная Поляна, с трактиром-чайной на дороге, которая шла от Рыбинска до Северной столицы. Чайная – это гражданская позиция старика Слабова: дабы не вводить народ во грех пития. Не баловал он продажей спиртного, хоть это и было выгодно, – держал планку коллективной безопасности, как мог.

Опять не повезло старику Слабову, раскулачили. Раскулачили по навету своих же бывших односельчан, которым он давал в долг зерно и деньги. Накануне утром приехала на санях товарка из Холопова и предупредила Пелагею о готовящемся изъятии продовольствия и имущества. Мария в это время была на сносях и отдыхала у родителей. Так решил Василий. А сам он в это время работал в Рыбинске.

Пока женщины охали и причитали, во двор въехала подвода с двумя красноармейцами и наветчиком из Холопова. Решили Марию увезти от греха подальше, ведь пострадать мог и Василий: белый след красные комиссары не прощали.

Товарка вывела беременную во двор, усадила в сани. Туда же побросали вещи, какие попали под руку, накрыли сани тулупом. Женщины собрались и выехали так быстро, а положение Марии было столь очевидным, что красноармейцы не посмели становить отъезжающих.

Наветчик не раз бил челом на пороге слабовской избы и хорошо знал двор и хозяйство. Когда на подводу погрузили станок, сбрую, инструменты, иуда вспомнил про красивый шкаф, который Василий смастерил своими руками и которым гордилась вся семья. Вынесли и шкаф, и другую мебель прихватили. В изба остались только лавки и пустой сундук из-под одежды.

Дошла очередь до скота. Пелагея пошла в след за красноармецами в скотник. Там с ужасом смотрела, как холеная скотина ловит удары прикладов и мечется в ужасе и непонимании, выбегает во двор. В нервном припадке, женщина вцепилась в корзину с гусыней, сидящей на яйцах, пытаясь не то спасти будущие жизни, не то закрыться от несправедливости и жестокости происходящего. Проходя мимо Пелагеи, злорадствующий сосед попробовал отобрать у женщины корзину. Пелагея уперлась. Тогда мужчина вцепился в голову гусыни. Пелагея бросила корзину и обняла гусыню, прижала ее к груди. Птица отчаянно кричала и защищалась от насильника. Мужчина продолжал тащить птицу на себя до тех пор, пока шея гусыни не треснула, брызнула кровь, голова повисла. Мария всем телом отозвалась на боль птицы, чуть ослабила руки. Наветчик воспользовался уступкой и вытащил тело гусыни за шею, быстро побежал к телеге, где его ждали стражи закона.

На том род Слабовых в истории предпринимательства России затух. Впрочем, как затухло и само предпринимательство на долгие полсотни лет.

эвакуация

В октябре 1941 года немецкая авиация уже баражировала над городом. Сказать, что война случилась неожиданно и к ней не готовились было бы неправдой. Уже в 1933 году на Урале началось строительство заводов – дублеров, некоторые из которых успели порадовать строителей выпуском первых партий стратегически важной продукции в ударные предвоенные году. Дублер Рыбинского моторостроительного завода №26 был пущен в эксплуатацию в Уфе, а 16 октября 1941 года по решению Государственного комитета обороны началась эвакуация из Рыбинска. Работы проводились в строжайшей секретности.

Василий с сестрой Шурой каждое утро уходили на завод, но режим их работы был иным, чем в мирное время. Рабочие занимались демантажом оборудования, а с наступлением темноты оборудование вывозилось по временным транспортным линиям на железнодорожную станцию или в порт. С рассветом временные пути разбирались и прятались в помещениях завода, поэтому немецкая авиаразведка усыпляла свое командование спокойными рапортами о положении дел в тылах противника. А когда 31 октября 1941 года начался обстрел стратегических объектов, в цехах уже никого и ничего не было. Завод был полностью вывезен за 10 дней.

Эта фантастическая, с точки зрения технологической сложности и виртуозности исполнения, операция прошла под руководством директора завода Баландина Василия Петровича. Страна должна знать своих героев, поэтому хочется запечатлеть портрет этого «настоящего русского» в знак благодарности и глубоко почтения.

Василий Петрович родился в семье железнодорожника на станции Лосиноостровская (15.10.1904). Когда Василию исполнилось 12 лет, он начал работать поденным ремонтным рабочим на Ярославской железной дороге. Все, кто пользуется электричками, видел большое количество рабочих в ярких оранжевых безрукавках, которые в любую погоду подкручивают гайки на шпалах, ремонтируют платформы, укрепляют откосы. Так вот, до революции было то же самое, только еще тяжелей, а Василию Петровичу 12 лет… Это был 1916 год.

Дальше был взлет длинной в 40 лет, который привел Василия Петровича в Министерство авиационной промышленности в кресло Первого заместителя министра.

Ему было 18 лет, когда Московский комитет комсомола направил его на учебу в Московский институт инженеров путей сообщения (1922—1930). В то время титанических строек страна нуждалась в квалифицированных инженерах, поэтому студентов в летнее время направляли на профильные стройки для практической помощи стране и повышения качества профессиональной подготовки. Так, в 1929 году Василий Петрович оказался на стройке ТуркСиба, а сразу по окончании института возглавил планово-производственный отдел Муромского паровозоремонтного завода им. Ф.Э Дзержинского. В том же году успел поруководить монтажем Нижегородского автомобилестроительного завода. Потом служба в Красной Армии.

К моменту перевода на Рыбинский моторостроительный завод (1938) Василий Петрович уже отслужил в армии и получил потрясающий опыт как инженер, как менеджер, как ученый.

Директор Рыбинского (Уфимского) моторостроительного завода (1938-1947) Баландин В. П.

Новое производство он начал изучать с должности слесаря-сборщика моторов. Но когда на заводе начали работать Ворошиловы, – Василий Павлович и Шурочка, – Баландин уже руководил цехом и организовывал работу сквозных стахановских бригад. Он смел. Василий Петрович любил свой завод и знал его.

Ему удалось осуществить серию блистательных прорывов через невозможное и создать жизнестойкую систему развития индустриального гиганта, которая позволила заводу выжить в условиях распада и раздела социалистической собственности в лихие 90-е. Несмотря на то, что гиганты в годы перестройки, вымирали как динозавры и превращались в арендодателей торговых площадей и жалких прихлебателей западного мира, Уфимский моторостроительный завод сохранился и сохранил свою историческую память, а сегодня он может стать стартовой площадкой для возрождения национальной авиационной промышленности, если Бог не выдаст, а свинья не съест.

В июле 1941 года… Город бомбили прицельно и без экономии боеприпасов. Под авиаудар попала и железнодорожная станция, коллапсированная несколькими составами с зерном. Отборное зерно нового урожая следовало железными дорогами в Германию, в рамках договора, заключенного между странами в 1939 году. После начала войны логистика движения была нарушена. Эшелоны с заморским грузом были максимально сконцентрированы на рыбинской железнодорожной станции для отвлечения внимания противника: мол, свое-де пожалеют. А со своим добром, может, и станцию сохранной оставят. Не пожалели…

Железнодорожный узел сильно пострадал, составы с зерном переформировали. Нужно было решать вопрос с их новой конечной точкой следования. Начальник ж/д станции послал в Москву запрос и получил приказ товарища Сталина: отправить составы в Ленинград, но Андрей Александрович Жданов, который принял город на попечение в роли члена Военного совета Ленинградского фронта, отказался от «подарка» со словами: нам чужого не надо! Знал бы он, что в прикупе лежит…

Таких составов и станций в тот год по стране было много…

Несмотря на усиленную бомбардировку города плотина строящейся Рыбинской ГЭС не пострадала. Ее энергия была очень нужна Москве, которая уже готовилась к своей решающей битве. И рыбинские не подвели. 18 ноября 1941 года ГЭС была введена в эксплуатацию. Стояли сильные морозы, поэтому рубильник, запускающий процесс, пришлось предварительно отогревать паяльной лампой.

У каждого на войне своя доля и своя лямка. И тянули Войну всем миром, как баржу бурлаки. Большинство рыбинских мужиков, мобилизованных в первые дни войны отправились заполнять собой черное нутро Ржевского котла, нарушая порядок организованной армады захватчиков, мороком ползущей к столице. Москва заперлась в своих границах крестным «летом» иконы Казанской Божией матери и приготовилась стоять до конца.

Оставшиеся в Рыбинке горожане срочно восстанавливали разрушения и перестраивали жизнь города для будущей победы.

А караваны эвакуированных двигались в сторону земли обетованной, чтобы там прорасти ростками новой жизни, прорасти сквозь лютые морозы и горы снега, тяготы неустройств, прорасти к весне новыми городами и предприятиями.

Эвакуированный из Рыбинска моторостроительный завод влился в новое промышленное объединение в городе Черниковске. Последние баржи с оборудованием и заводчанами добралось до места только к средине января 1942 года. Морозы настигли баржи по пути следования. Ледяной плен тыла оказался не легче вражеского на линии фронта. Здесь тоже шла война, но она была тихой и бескровной: война с холодом и голодом, человеческими слабостями и нуждой. Выживали нравственные и смелые, предприимчивые и готовые к риску, коллективной работе и взаимовыручке. А рядом с ними – наглые и безнравственные, вороватые и уверовавшие в свою номенклатурную неприкасаемость и особую насыщенность благами личную жизнь. Просто война все эти различия обострила и сделала не только осязаемыми, но и видимыми.

Железнодорожный обоз заводчан и оборудования прибыл раньше баржевого каравана. Рабочих разместили в бараках и домах поселка Инорс, что вырос вокруг порта и лесопилки на реке Уфимке. До войны здесь был возведен поселок для проживания иностранных рабочих, отсюда и странное название района с корнем ИНО.

Василий с Шурой следовали за заводом железной дорогой. Многие заводчане брали с собой семьи. Вещи с собой брать не разрешалось, поэтому с наступлением морозов среди эвакуированных начались настоящие бедствия. А число эвакуированных приближалось к десяти тысячам.

Практичный и оборотистый Василий решил свою семью пока схоронить в родной деревне. Есть такая особенность у русского человека – припадать к земле в дни гонений и кручин. Василий был крестьянского теста человек. Статный, немногословный, он не любил совещаться или спрашивать совета. Все решения всегда принимал сам. А как он это делал, по нему было не видать. Он всегда был спокоен: и перед лицом опасности, и перед лицом смерти. А она к нему приходила, голодная, там, на дороге из цеха к дому, когда нес свой доппаек детям в тот тяжелый 1942 год. Дошел до дома с посторонней помощью, но к пайку не притронулся. Василий не боялся смерти, боялся бесчестия, боялся страданий родных, и всегда старался заслонить их своей спиной. Так было и в этот раз.

Директор завода обещал прислать в Рыбинск теплоход: специально за семьями заводчан, которые не смогли выехать с кормильцами.

Хорошее дело! – подумал Василий Павлович. – Однако, сначала нужно посмотреть на эти новые места, нужно, обустроить их, а потом уж и семью тянуть. На том и порешил, а семья исполнила.

И директор завода тоже свое слово сдержал и прислал в Рыбинск пароход в начале осени 1942 года. Да не всем семьям заводчан нашлось место на том пароходе. А дело было вот как.

Первоклассник 1941 года

Исход из города в родные пенаты семьи Ворошиловых был при параде, с приличным скарбом. Василий Павлович на заводе ударял в социалистических соревнованиях мастером цеха, поэтому его семья в Рыбинске жила в достатке. В деревню не ездили уж года четыре как, а тут…

Мария Васильевна сошла на берег с баржи, оглашая пристань стуком каблучков модных резиновых ботиков с кнопочкой на боку, чем вызывала в восторг и зависть попутчиков и встречающих. До телеги она плыла королевой. Ее ладненькая фигурка, всегда добротно и со вкусом одетая, заметно выделялась на фоне серой угрюмой толпы, пришедшей в движение силой Великой Беды.

Валентина вела за руку маленькую сестренку. Помогая братишке быть старшим мужчиной в семье, она поддерживала его авторитет в глазах Галинки методом силового убеждения. Та очень старалась подражать взрослым, поэтому не держала дистанцию по отношению к Володе, часто обижалась на физические корректировки поведения и плакала.

У Володи за плечами громыхал туго набитый книгами и тетрадками ранец, который ему сшила тетя Шура. В нем даже пенальчик с карандашами и перьевой ручкой был. В 1941 Володя пошел в первый класс.

Ольга Степановна вернулась в деревню с небольшой библиотекой…

Первого класса поначалу в деревне Манилово не было, хотя школа стояла: большая и красивая, в самом центре деревни. Туда первоклассники переехали пару месяцев спустя. А начинался их учебный год в соседней деревне Дурасово. Один предприимчивый бобыль сдал свою избу в аренду сельсовету и зорко следил за своим имуществом, здорово отчитывая детишек за нарушения и училку (Да-да! Именно училку, ети ее мать! – так меж собой за стебом величали учительниц старшие в семье. Ну, а дети – вслед за ними).

Между Манилово и Дурасово расстяния километра три. У кого не было средств индивидуального перемещения, ходили пешком. У Володи такие средства были, что сразу ставило его на первые места в классном сообществе. Он пользовался этим очень умеренно, хороводить и использовать силу восхищения сверстников в корыстных целях он не умел. А может, не любил? По жизни так и завелось, не любил и не стремился к лидерству, хотя был хорошим офицером, но под началом командиров.

Однажды он зашел в избу-класс на коньках. Рассчитывал на восхищенное «Ах!», но получилось дисциплинарное «Ох уж я тебе!»:

– Володя, ты что?!!!! – зашипела училка (ети ее мать!). – Ты же можешь пол поцарапать! Нас же выгонят!

Так оно и вышло, выгнали. Поэтому через пару месяцев после начала учебного года, который в 1941 году для ребятишек начался в октябре, мальчишки-первоклассники переехали в Маниловскую школу, где стало значительно веселее. Это была начальная школа с одним большим помещением, поделенным на три части перегородками. Перегородки мешали ученикам отвлекаться на происходящее в соседних отсеках глазами, но не ушами.

Ольга Степановна, бабушка Володи, много читала и пристрастила к этому «сладкому пороку» молодую ворошилоскую поросль, поэтому книги, которые Володя привез с собой из города и которые были единственными учебниками, по которым учился весь первый класс, он знал наизусть. Когда училка, (ети ее мать!) начинала самое приятное для первоклассников в учебном процессе – чтение книг, Володя начинал скучать и резко перестраивал свои ушные фильтры на помещение за двумя перегородками, где сидели четвероклассники. Там были такие предметы, как биология, география, история. «Вот где действительно интересно!», – сокрушался Володя, но общей идиллии, сотканной из слияния интересов училки (ети ее мать!) и вступивших на путь ученичества малышей, не нарушал. Володя и в последующей жизни всегда был в строю, но на почетном месте ударника соцсоревнования.

Свой почерк и грамотность Володя сформировал, выводя палочки и крючочки под сольное пение «дубинушки», исполняемое училкой (ети ее мать!): «С нажимом рисуем палочку, с нажимом! А потом раз, – и крючочек!».

Рисовать палочки с нажимом перышком по тетрадному листу было для Володи нетрудным занятием. Но вскоре тетрадки закончились, и он стал делать то же самое уже по толстым желтым листам, нарезанным училкой (ети ее мать!) из огромного рулона технической бумаги, выданной школе для защиты окон от взрывной волны. Загодя выданной!

Бумага была грубой, с большим включением опилок и других вкраплений отходов деревообрабатывающей промышленности, натыкаясь на которые перышко спотыкалось и начинало вальсировать по контуру вкрапления. А если этот процесс происходил с нажимом, то «вальсирование» заканчивалось кляксой, уравнивающей старания отличников и двоечников жесткой необходимостью бумаги.

Когда рулон технической бумаги закончился, училка (ети ее мать!) открыла огромный шкаф, закрывающий целую стену вдоль классной комнаты, и достала из него тетрадки предыдущих учебных лет. Сначала от тетрадок отрывали обложки и писали на них. Оказалось, что многие дети пишут на тетрадках своих родителей, старших братьев и сестер.

После того, как закончились обложки, первоклассники начали писать на межстрочных полосах старых тетрадей. Расстояния между строчками в тетрадках в косую линеечку большие. Они и сейчас такие же, эти тетрадки. Так, вот в этих междустрочьях и выводили свои палочки-крючочки первоклассники 1941 года.

На чем писали после того, как закончились старые тетрадки, Володя не знает. Он уехал вместе со своей семьей вслед за поездами эвакуации в Уфу, к отцу.

Для любопытных осталось сообщить, а чем же писали первоклассники в том далеком 1941-м? Ведь чернила – тоже расходный материал и имеют свойство заканчиваться.

Писали сажей, разведенной в воде. А красные чернила гнали из свеклы. Все просто! Можете попробовать для интереса, когда будете на даче. Наверное, тогда вам станет понятнее подобостратрастное отношение детей войны к людям, которые получили высшее образование.

На печке

По приезде в деревню Ворошиловы разместились в доме старшей сестры Марии. Молодые Кухаревы поначалу оставались в доме, но потом это оказалось хлопотно, и Татьяны с мужем переехали в дом Кухаревых старших, что находился через дорогу. Жить по-соседству оказалось сподручнее.

Кухаревы еще при царской власти сложились состоятельным домовитым семейством. Это была крепко сшитая общими интересами и отменным трудом семейная артель с большим количеством мужиков разного возраста. При натуральном хозяйстве последнее имело значение.

Муж Татьяны – Василий Семенович – привечал Маню еще с того момента, как приехал на хутор Ясная Поляна за своей суженной со свадебным кортежем. Выбор был сделан по обоюдной любви, и молодые были ровней друг другу по характеру и достатку. Хутор отстоял от Манилово на добрых 12 верст, но дорога к нему была доброй и ухоженной, как и хозяйства отделившихся от коренной деревни хуторян.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.