Лошадь как Искусство
Часть 2
Алексей Берков

© Алексей Берков, 2023

ISBN 978-5-0060-2145-7 (т. 2)

ISBN 978-5-0056-9118-7

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Часть 2. Что за прелесть, эти сказки!
Которая расскажет, откуда произошли лошади, что происходило с человеком, и как из этого вышло то, что вышло.

ГЛАВА 4. Через тернии к звездам

«Наше будущее: изучить систему связей всех частей природы и осознать, что она обязывает нас создать такую же связь между нами».

Михаэль Лайтман, биокибернетик

Исходный код

«Лучшее, что нам даёт история, – это возбуждаемый ею энтузиазм».

Иоганн Вольфганг фон Гёте

Еще две с половиной тысячи лет назад Гераклит Эфесский говорил, что если вы хотите понять, как что-то устроено, нужно узнать, как оно сформировалось. Я бы добавил еще, ПОЧЕМУ именно так, а не иначе. Этим мы и займемся, посвятив данную часть книги истории и причинам формирования мозга человека и лошади, а также основаниям существования стереотипов в отношении этого животного. И начнем мы с процесса эволюции.

Разумеется, не все верят в теорию эволюции. Но теория – это идея, основанная на объективно наблюдаемых фактах, а сама эволюция – фиксируемый процесс физических изменений, идущий независимо от человеческих установок и предпочтений. Любую теорию можно заменить другой, не менее адекватно описывающей те же самые явления, и надежно связанной с другими науками. Однако для нас теория эволюции является крайне удобным инструментом, позволяющим не только объяснить все происходящее, но и читать между строк, размышляя о том, о чем не рассказывается в тексте.

Как всегда, зайдем издалека. В предыдущей части мы обсуждали мозг: как он устроен, как воспринимаются сигналы от внешней среды, ведь наше психическое восприятие как раз основано на определенных физиологических особенностях. К примеру, почему мы любим полоски, геометрические фигуры или обращаем внимание на движущиеся предметы? Весь секрет в устройстве и происхождении глаза – светочувствительного органа, очень важного для человека. В первую очередь глаза воспринимают различие свет/тень, а потом из этих светочувствительных точек строятся линии. Именно из линий глаза создают наш мир. Первые следы орнамента на раковинах, керамике или теле человека – это линии и точки. Даже сейчас большая часть предметов человеческой культуры основана на линиях и довольно простой геометрии: дома, мебель, инструменты, священные символы. Линии легко определяются, на них приятно смотреть именно потому, что мы легко их узнаем и достраиваем изображение.

Впервые светочувствительные клетки появились у многоклеточных около 600 млн. лет назад. Вполне возможно потому, что масштабное оледенение Земли в эту эпоху резко уменьшило ресурсы, а чувствительность к свету подо льдами, сковывавшими океан, стала играть важную роль. Даже сейчас глаз человека может уловить в темном помещении всего один фотон! Ведь свет – это получение энергии и активность других организмов, которые можно съесть. Или которые съедят вас. А чтобы в этом разобраться, нужно понимать, завис над вами коварный враг или это еда куда-то перемещается? И лучше понимать куда. Это уже движение, а движение происходит на отрезке прямой. Чтобы нарисовать отрезок, нужны две точки, то есть клетки. Двух вполне достаточно, поэтому организм на первичном этапе не просто распознает линии, а дорисовывает их. И чем больше клеток, тем точнее анализ движения. Удачное предположение, поощряется дофамином.

Рассказывая о таких вещах, я хочу, чтоб вы уловили главную идею этой части книги – ничто не рождается из ниоткуда, ничто не формируется сразу в готовом виде. У любого явления, организма, подхода, методики или идеи есть истоки, которые не абстрактны, не абсолютны и не идеальны. А если говорить об идеях, к коим относятся и конные методики, то они созданы живыми людьми, со своей историей, окружением, комплексами, целями и мечтами. И не важно, спортивные это методики, высшей школы, натуральных отношений и т. п. Чтобы разобраться во всем этом, нам нужно рассмотреть не просто сами методики, но и людей, которые их создавали, живших во вполне конкретное время в определенной среде.

И каждое событие не только результат их действия, но и позиции, с которой оно оценивается. Ведь всегда можно найти «разумное» оправдание своим действиям.

Но начнем мы не с методик, и даже не с людей их придумавших. И вообще не с людей.

Я – маленькая лошадка…

Когда вы решаете проблему, хорошо бы чтобы это была одна проблема. Вроде уравнения с одним неизвестным. В математике существуют более сложные уравнения с двумя, и даже с тремя неизвестными. И если с одним «неизвестным» мы еще более-менее разобрались – это наше мышление, а над его происхождением нам еще предстоит подумать, то вторым «неизвестным» в уравнении «Человек + Лошадь» это, разумеется, лошадь. И чтобы более полно понять особенности этого животного, нам тоже придется углубиться в историю его происхождения до встречи с человеком.

Эволюция лошадей, которая хорошо прослеживается по ископаемым останкам и генетике, описана ничуть не хуже, чем эволюция человека. Оно и понятно, животное всегда связано с биоценозом, неудобных вопросов о мозге, потери шерсти или цвете кожи никто не задает, политкорректностью можно пренебречь, поэтому изучай – не стесняйся. Правда исследователи всегда рассказывают об изменениях, в первую очередь, конечностей и зубной системы, и гораздо меньше уделяют внимания всему остальному. Нас же больше всего интересует мозг.

Однако пути эволюции лошадей все же намного более причудливы и извилисты, чем представляет большинство конников. И пусть у представителей рода equus не было такого скрытого индивидуального отбора по строению мозга, как у человека, и мозг эволюционировал вместе с телом, свое влияние на его формирование, долгая история лошадиных оказала.

65 млн. лет назад на Землю упал метеорит, поставивший точку в существовании динозавров, что способствовало расцвету млекопитающих. Он же стал причиной одного из самых резких скачков температуры за всю историю нашей планеты, так называемой «Эйфелевой башни», повлекший за собой смену многих видов. Термическая аномалия вызвала резкое увеличение объема осадков, лето стало более жарким, а наводнения интенсивными. В это время в районе Северного полюса росли пальмы и по всему Земному шару распространились виды планктона, характерные для тропиков. Повышение температуры происходило очень быстро, всего лишь в течение 10—20 тысяч лет, а возвращение к прежнему состоянию заняло несколько сотен тысяч лет. По завершению этого прекрасного периода, освободившего жизненные ниши для новых видов, в позднем палеоцене – среднем эоцене, около 55—45 млн. лет назад, в Северной Америке, возник самый ранний из предков лошадей, житель тропических и субтропических болотистых лесов – фенакодус или, как его раньше называли, триспондил. Длина тела его достигала 1,5 метра, а весил он около 55 кг. Скорее всего, он был травоядным (хотя не все ученые в этом уверены), бегал на пятипалых длинных прямых ногах, а его ногти стремились превратиться в копыта.

С чего вдруг этому животному стало необходимо быстро передвигаться? Палеогеновые хищники – креодонты, хотя иногда среди них и встречались гиганты, в целом были не слишком крупны, а самое главное, довольно медлительны. Гораздо большую опасность для мелких травоядных периода эоцена стали представлять потомки динозавров – гигантские хищные птицы: гасторнисы, титанисы и другие, широко распространившиеся и занявшие главные ниши в Северной Америке.

Против них нужно было найти эффективное средство выживания. С сообразительностью у этих гигантов, скорее всего, было как у динозавров, а вот соревноваться в скорости приходилось всерьез. В лесах птицы легко устраивали засады, и здесь помогала только быстрая реакция, но на открытой местности их было видно издалека.

Поэтому самые первые предки лошадей старались находиться вблизи степей, территория которых была в несколько раз меньше, чем сейчас. Но в степи трава не настолько питательна, и быстро высыхает, поэтому лес привлекательнее. В таком подвешенном состоянии и жил фенакодус. Вероятно, он был непривередлив к питанию, а конечности, неплохо подходящие для передвижения, как по лесной, так и по степной почве, позволили ему быстро распространиться от Канады до севера Мексики. Здесь стоит напомнить, что карта планеты не всегда была такой как сейчас, и между Евразией и Северной Америкой периодически возникал довольно широкий участок суши, называемый Берингией. Поэтому в начале эоцена фенакодус в виде группы палеотериумов добрался даже до юга Западной Европы, хотя его следы встречаются здесь достаточно редко.

Один из подвидов (хотя некоторые ученые выделяют его в отдельный вид) американских фенакодусов – тетраклаенодон, был ростом вполовину меньше своего более успешного родственника, и предпочитал более влажные почвы лесов. Как ни странно, именно из него в начале эоцена и возник эогиппус. Однако он был не единственным потомком фенакодуса, потому что одновременно с ним дошедший до Европы родственник стал известен как гиракотерий. Но эта линия, как и многие другие, оборвалась и просуществовала, в сравнении со своим родственником, относительно недолго.

Эогиппус же был мелким (30—50 см) животным с более тонкими и более длинными, чем у фенакодуса, конечностями, из которых передние имели по четыре пальца, а задние – по три. Зубы эогиппуса были несколько более сложными, чем у гиракотерия, но в целом, эти животные не слишком отличались и жили, вероятно, небольшими группами, подобными тем, что в наше время живут лесные олени.

К середине эоцена в Америке исчезли гигантские птицы-хищники. Освободившуюся нишу начали занимать предки кошачьих и собачьих, которые вскоре частично мигрировали в Евразию вслед за копытными, где и стали через десятки миллионов лет, леопардами, кошками, волками, шакалами и т. п. С исчезновением гигантских птиц и еще не успевшими занять их место другими хищниками, род equus почувствовал облегчение, и дал пару боковых ветвей, закончившихся, как всегда, ничем, но указывающих, что малейшие изменения в природе не проходят незамеченными, и что всегда можно попробовать занять свободные ниши. Пока новые хищники еще не стали очень крупными и быстрыми, можно было попробовать увеличить размер и скорость или поискать другие способы выживания. Например, стать меньше и легче и научиться прятаться по лесам, или, напротив, раздасться в габаритах, пренебрегая скоростью.

Между тем, климат продолжал становиться холоднее и суше, менялись деревья в лесах, растительность становилась более грубой и редкой, площадь степей, наоборот, увеличивалась, почвы твердели (именно поэтому некоторые приматы, перебрались из осушающегося региона восточной Азии, через Берингию, в Северную Америку, где все еще было тепло и росло много деревьев). И вот в олигоцене, 34 млн. лет назад, на южном полюсе заняла свое место Антарктида. Этот континент перекрыл движение воздушных и водных потоков, а удаленность от прямых лучей Солнца позволило собираться на нем ледяным шапкам, что привело к возникновению двух полюсов холода, и этот вечный холодильник спровоцировал изменения климата планеты.

Изменение климата привело к эоценово-олигоценовому вымиранию видов, и резкой смене видового состава в Европе. А в Америке в это время продолжилась редукция пальцев конечностей и усложнение зубного аппарата копытных, вследствие чего и возник мезогиппус (38 – 26 млн. лет назад). Он был размером с небольшую овчарку, и позже разделился на миогиппуса, анхитерия и парагиппуса, давших большое разнообразие форм. Миогиппус и анхитерий жили в лесах, питаясь мягкой растительностью, хотя усложнение зубного аппарата говорит нам о некоторой смене кормовой базы, и сохраняли сильно развитые боковые пальцы, которые все еще могли раздвигаться, служа опорой на мягкой лесной почве. Но хвост у них стал короче, а конечности более длинными, ради более быстрого бега ради спасения от все совершенствующихся хищников. Часть потомков миогиппуса перебралась в Азию, просуществовав там несколько миллионов лет, а анхитерий и его ближайшие родственники, оставшись в Америке, примерно в тоже самое время, исчезли без следа.

С парагиппусом произошла более интересная история. По-видимому, он придерживался открытых пространств. Лесные родственники вытеснили его в район прерий, где боковые пальцы его ног стали короче, ноги длиннее, и, соответственно, рост несколько выше. На открытых пространствах хищники не могли устраивать засад, поэтому более быстрый бег помогал ему выживать, а ветки деревьев и кусты не препятствовали росту. Это важная деталь, потому что лесные родственники парагиппуса вынуждены были оставаться небольшими, чтобы не путаться в ветках, и маневренными, чтобы прыгать через кусты и поваленные стволы. Степи же не ставили таких ограничений, что позволяло увеличить рост и нарастить массу, то есть реализовать еще одну стратегию выживания. Равнины в то время не были очень уж большими и привлекательными, поэтому парагиппус, вынужденный питаться более грубой травой, являлся скорее «белой вороной» среди своих листоядных родственников. История эта явно напоминает ту, что произошла с австралопитеками и хабилисами на несколько миллионов лет позже. Но именно этому «отщепенцу» повезло стать родоначальником следующего этапа – меригиппуса (27 – 26 млн. лет назад).

В раннем миоцене, 20 млн. лет назад, после того как Африка столкнулась с Евразией, а Индия с Азией, вызвав поднятие Тибета, произошли очередные глобальные перемены в климате. Эти изменения повлекли за собой изменения в растительности, которая стала поглощать больше CO₂, чтобы сэкономить воду. Тропические леса в Европе и Америке отодвинулись из средней полосы в сторону экватора, их место заняли хвойные и смешанные леса, а к югу от этих них образовались, увеличивающиеся в размерах, жаркие саванны и сухие степи. Именно в них цветковые и зерновые, огнестойкие, волокнистые травы нового типа стали распространяться невероятно широко, захватывая огромные пространства. Самыми подготовленными к этим изменениям оказались будущие непарнокопытные. Это было начало их расцвета, поскольку их зубы, уже привыкшие к сухим травам степей, подходили для таких растений как нельзя лучше. Расширение равнин позволило меригиппусам дать много разнообразных ветвей. Причем, у разных видов процесс укорочения боковых пальцев шел по-разному: у одних они стали длиннее, у других – короче. Некоторые из меригиппусов дали разнообразные тупиковые ветки, плиогиппусов и многочисленных гиппарионов. Несмотря на то, что сами гиппарионы не являются прямыми предками современных лошадей, они довольно неплохо изучены, и на их примере мы рассмотрим более продвинутый вариант меригиппусов.

Переход к жизни на открытых пространствах, вызвал весьма важные изменения в образе жизни и строении тела этих животных, и определил следующий решающий этап в их эволюции. Те виды протолошадей-гиппарионов, которые жили в относительно спокойных местах, где не было много быстрых хищников или земля оставалась относительно рыхлой, могли сохранять трехпалость до самого конца миоцена. Те же, кто оказался в условиях открытых равнин с очень сухой травой и твердой почвой, населенных быстрыми и многочисленными хищниками, нуждались в срочных изменениях скелета, желудка, зубов и конечностей. Именно поэтому в одно время на соседних территориях в период миоцена, мы можем встретить совершенно разные виды лошадей. Некоторые из которых, при этом, еще были способны к гибридизации. Примерно как это происходило у неандертальцев с кроманьонцами, денисовцами и т. п.

В середине миоцена, 17 млн. лет назад, в Америке гиппарионов ждал колоссальный эволюционный успех. Однако с заселением Евразии дело шло труднее – потепление затопило Берингию – единственный проход между материками, а условия жизни на севере были не самыми подходящими, поэтому новая волна заселения началась лишь через 4 млн. лет, когда в Антарктиде снова образовалась гигантская ледяная шапка и Берингия соединила Азию и Америку. В связи с этим произошел еще один выход с родины, давший впоследствии множество видов гиппарионов и сформировавший на этой огромной территории, так называемую, гиппарионовую фауну. В нее входили гиппарионы, носороги, быки, антилопы, олени, крупные кошачьи и псовые, и даже страусы. Вскоре табуны гиппарионов, ничем не уступающие по численности миллионам зебр в саваннах Африки, паслись на обширных просторах Западно-Сибирской равнины. Ученые обнаружили на Евразийском континенте огромное разнообразие форм и гибридов дальних и близких родственников лошадей. Одновременно в Евразии существовало около двадцати видов гиппарионов!

Благодаря наличию боковых пальцев, своеобразному четырехтактному ходу, называемом в «вестерне» jog, позволявшему быстро и долго передвигаться на огромные расстояния, и по разным другим причинам, эти животные быстро размножались, проникнув к середине миоцена даже в Северную Африку. Благо Средиземное море тогда почти пересохло, создав широкий проход между Африкой и Евразией, и на север Африки, превратившийся из тропических лесов в саванны, дружно хлынула гиппарионовая фауна.

За свою 20-миллионолетнюю историю род equus породил около 140 видов! Большая часть из которых вымерла к нашему времени, в очередной раз доказав, что лошадь – животное хрупкое, идеально приспособленное лишь к очень узкому спектру условий среды. По мере того, как постепенно менялись условия жизни, в период миоцена, появлялись и новые виды гиппарионов, приспособленные под эти условия. Они различались ростом, зубами, длиной конечностей и т. д. Останки гиппарионов легко обнаружить в болотах Флориды, районах Средиземноморья, пустынях Азии, горах Африки или даже за Полярным кругом. Впрочем, последнее не удивительно – к середине миоцена климат на некоторое время опять потеплел и стал более влажным, так что на северных берегах Антарктиды росли даже невысокие деревья. Правда до Антарктиды гиппарионы не добрались, но, похоже, были способны питаться невероятно разнообразным кормом: зерновые, осоковые, листья и хвоя деревьев, кора, пустынные колючки – короче почти все, что растет. В какое-то время это было настоящее животное-путешественник… И все же только примерно через миллион лет гиппарионы добрались до Европы.

Вероятно, причиной этой задержки было существование влажных лесов к северу от Средиземного моря, в которых животные степей жить не хотели. Кроме того, проникновению гиппарионов мешала и местная фауна: слоны, жирафы и другие исконные африканские обитатели, также прекрасно жившие и в Евразии… пока леса не сменились саваннами. Ведь и в Африке гиппарионы долгое время обитали только на севере или в засушливых территориях вдоль восточного побережья. Тапиры и носороги, также принадлежавшие к гиппарионовой фауне, распространились там легко и в довольно больших количествах, но лошадей не было.

Вполне возможно, что в скором времени произошла первая встреча прото-лошадей с прото-человеком. Впрочем, вряд ли это выглядело радужно и романтично. Предки человека в те времена не отличались ни гуманностью, ни интеллектом, а что касается гиппарионов, то зная характер абсолютного большинства современных диких лошадей: куланов, зебр, лошади Пржевальского, диких ослов, можно с уверенностью сказать, что они, мягко говоря, «не подарок». Дикие лошади злобные, независимые, и крайне трудно приручаемые. С другой стороны, в истории известны случаи единичного приручения и заездки зебр (правда с куланами и лошадьми Пржевальского этот номер не проходит), вроде приручения вымерших тарпанов. Трехпалость не мешала гиппарионам передвигаться своим любимым «джогом», и похоже, привычная нам однопалость, оказалась лишь еще одной стратегией, довольно случайно оказавшейся выигрышной… на некоторое время. Но у другого вида трехпалых лошадей.

В то же самое время, пока гиппарионы успешно расселялись по Азии, Африке и Европе, в центре Северной Америки тоже началась серьезная засуха. Площадь степей стала интенсивно расширяться, леса высыхали, хищники становились все более голодными и быстрыми, и условия требовали все более узкой специализации гиппарионов. Те, кто не смог подстроиться под изменения, как всегда, вымирали. А те, кто смог, становились более приспособленными к сухим травам и твердой почве, более быстрыми и крупными. Это хорошо видно по останкам парагиппуса и меригиппуса, которые уже бывали в высоту более 1 метра, и явно являются переходными формами от лесных жителей к обитателям Великих равнин. У меригиппуса на средних пальцах ног развились твердые копыта, помогавшие ему быстро бегать. Другие пальцы были заметно короче. Эволюция не линейна и возможно одновременное существование видов, если они не занимают одну нишу, а стратегии выживания не копируют друг друга. Так что в последующем на протяжении более десяти миллионов лет в Северной Америке одновременно сосуществовали разнообразные формы трехпалых гиппарионов и новые equus, приспособившиеся к жизни в довольно специфических условиях холодных степей.

Жесткая степная трава заставила степных гиппарионов еще больше усложнить и упрочить зубной аппарат, приобрести высокие коронки зубов и обеспечить их постоянный рост. В связи с этим удлинилась лицевая часть черепа. Кроме того, борьба за жизнь на открытых равнинах способствовала развитию способности к резкому старту и быстрому бегу, такому как галоп. Под него-то и адаптировались однопалые копыта, максимально облегчив нижнюю часть ноги.

Как все кошачьи и псовые, самые быстрые бегуны среди наземных существ – гепарды, делают скачок за счет гибкого позвоночника. Плотно сжатые пальцы, при таком усилии спины, работают как один, и потери энергии невелики, зато они помогают цепляться за почву при резких поворотах и охотиться на разных грунтах. А вот питающимся травой лошадям, нужен большой желудочно-кишечный тракт, поэтому они имеют крупный живот, и чтобы он не провисал, крепкий неподвижный позвоночник, который может его держать, поэтому все травоядные бегут за счет ног, а не изгибания позвоночника. Такое устройство помогает лошадям принять на спину, в районе грудного отдела, довольно большой вес, в противном случае, даже небольшой по весу хищник, мог бы легко переломить им хребет, просто прыгнув на него. А таких хищников в плейстоцене было немало – те же гигантские саблезубые кошки! В отличие от гепарда или других хищников, чья задача загонять добычу, лошади пальцы для маневренности не нужны. Ей достаточно максимально быстро рвануть с места и лететь по прямой, чтобы преследователь выдохся. Это крайне выигрышная узкая специализация, идеально подходящая под конкретные условия. Плотная почва равнин служит достаточной опорой для среднего пальца, и боковые пальцы, необходимые прежде для передвижения по рыхлому, вязкому грунту лесов, болот, песков и т. п. в новых условиях становятся ненужной обузой, отнимающей существенную часть энергии толчка. Чтобы укрепить нижнюю часть конечностей, направив всю силу мышц и сухожилий на отталкивание от земли, суставы ног также видоизменяются и приобретают большую прочность, одновременно теряя боковую подвижность, что позволяет направить вектор энергии в одну сторону.

Но еще более мощным эволюционным шагом вперед в анатомии лошадиных стоп была не потеря дополнительных пальцев, а эволюция пружинящей ступни, способствующая, помимо скорости, и колоссальному энергосбережению при шаге. К моему великому удивлению, об этом невероятно важном механизме не знает абсолютное большинство ковалей и ветеринаров! Иначе непонятно, почему они его игнорируют. Стрелка, мякиш и внутренние структуры в пятке копыта выполняют роль, не просто амортизатора, эффективно поглощающего энергию удара, но и пружины, облегчающей перестановку ноги. Стрелка имеет форму треугольника именно для того, чтобы принимать на себя удар грунта и направлять энергию прямо к копытной кости. При подкове, высоких пятках, атрофированной стрелке, длинном зацепе эту работу выполняют сухожилия, чья прочность сильно ограничена, особенно у высоких лошадей. Копытная капсула состоит из трубочек, и сама по себе очень легкая, все мышцы ниже запястья заменены сухожилиями – весь организм лошади направлен на то, чтобы максимально облегчить конечность и экономить энергию при движении. Однако зачем такие невероятные изобретения? В современном окружении у диких лошадей нет конкурентов, способных уверенно соревноваться с ними в скорости. Но в то время они были, а перемещение на огромные расстояния в поисках пищи, давало возможность делать это с меньшими затратами энергии.

С кем же приходилось иметь дело жителям холодных степей вроде потомков меригиппуса – диногиппусу? Какие животные формировали тело и психику предков современных лошадей? Давайте познакомимся с ними поближе.

Саблезубые кошки-махайродонты и американские львы достигали примерно 3,7м в длину и веса от 200 до 400кг, устраивали засады в траве, за камнями или в кустарниках, после чего молниеносно бросались на добычу, валя ее огромными передними лапами.

Короткомордый медведь имел высоту в холке до 2м, а на задних ногах мог быть почти 4м! При том, что вес его был около 800 кг (а крупных самцов до 1400 кг), он мог развивать скорость 80 км/ч, и выдерживать ее на протяжении длительного времени. В отличие от современных медведей, их длинноногий родственник был прекрасным бегуном.

Ужасный волк был не таким крупным, всего вдвое больше современных волков, весил от 80 до 120 кг, бегал не так быстро, но четкая организованность и слаженность действий стаи, а так же то, что численность их в пять раз превосходила количество других ископаемых волков, ставили лошадей в очень не выгодные условия. Напомню, что ростом в холке лошадь того времени была не более 135 см, а вес ее едва превышал 200—250 кг. Все мы родом из детства… теперь понятно, почему лошади такие стремительные и пугливые.

Конечно, расселение гиппарионов и родственных им видов, происходило не только на север, через Берингию в Азию. Была еще Южная Америка, десятки миллионов лет находившаяся изолированно от других континентов, где, разумеется, флора и фауна шли своим оригинальным путем. Панамский перешеек, соединивший Северную и Южную Америки, образовался только 3 млн. лет назад. Но континенты располагались близко друг к другу уже в районе 7 млн. лет назад, и хотя суши между ними еще не было, некоторые виды умудрились перебраться на соседнюю сушу по мелководью. С Южной Америки в Северную переплыли огромные хищные родственники вымерших титанисы и форроракисы… Но вскоре появившиеся кошачьи и собачьи, претендовавшие на похожую добычу, будучи более подвижными и скрытными, загнали их в болота Флориды. Североамериканские животные в принципе оказались более успешными, поэтому в Южную Америку проникли грызуны, енотовые, приматы и гиппарионы, мгновенно распространившиеся по пампасам и степям этого континента. Последних назвали гиппидионами, они обладали интересным устройством носа, чем-то напоминавшим хобот тапира, и существовали на этом континенте, по меньшей мере, еще 12 тыс. лет назад. В их вымирании, похоже, приняли активное участие первые индейцы, проникшие на континент 15—13 тыс. лет назад, а может и раньше. К сожалению, в четвертичный период, во время неогена, они исчезли окончательно, как и их североамериканские родственники.

Естественно, миграция гиппидионов в Южную Америку, как и появление диногиппусов в Северной, а вскоре и полное исчезновение гиппарионов, случились не на пустом месте. Соединение Северной Америки с Южной совпало с очередным глобальным похолоданием, начавшимся около 5—7 млн. лет назад, и вступившим в полную силу около 2,5 млн. лет назад.

Работа Glen Fergus

Обратите внимание на этот график, где интересуемый нас период отмечен стрелочкой. По сравнению с предыдущим пиком, падение температуры было крайне существенным, и в дальнейшем оно только продолжилось. Как раз, тогда в Африке, по тем же причинам, появились наши предки – ранние гомо хабилисы. Лошадям пришлось пройти через «бутылочное горлышко», хотя, как всегда, начиналось все довольно невинно, даже, можно сказать, приятно. Перед началом очередного похолодания, как это обычно бывает, неожиданно стало существенно теплее, настолько, что в Африке расплодились австралопитеки, а в Северную Америку распространились жители тропических южноамериканских лесов – броненосцы. Леса, как тропические, так и средней полосы, сильно расширились, почвы стали более влажными и мягкими, дав возможность плодиться многочисленным парнокопытным (оленям, косулям, антилопам и т.д.).

Парнокопытные, как род, появились почти одновременно с непарнокопытными, но, из-за осушения климата, долгое время оставались в тени. В буквальном смысле: в тени лесов, сокращавших свою территорию. Гиппарионы, сделавшие ставку на открытые пространства степей, приспособились к питанию грубой травой и злаковыми. Последние крайне питательны, что позволило быстро увеличить размеры тела, но главное, осваивать обширные пространства все расширяющихся степей и распространяться по миру. Однако поставило ограничения: трава и злаки. Парнокопытные же пошли по другому пути: леса приучили их питаться и сочной травой, и листьями, и ветками, и корой, поэтому они имели более устойчивую и эффективную пищеварительную систему, чем меригиппусы. Расширение лесов уничтожило кормовую базу многих предков лошадей. Более мягкие почвы трехпалые виды еще могли пережить, но исчезновение привычных трав вкупе с конкуренцией парнокопытных было уже чересчур.

Часть гиппарионов начала подстраиваться под новые условия жизни в районе лесов, но внезапное похолодание после температурного всплеска и осушение лесов, не позволили приспособиться ни к жизни в степях, ни в лесах, что окончательно их добило. Шанс на выживание получила лишь небольшая группа потомков степных гиппарионов – диногиппусов. Здесь у них не было конкурентов, а гигантские хищники не успевали плодиться с такой скоростью. Диногиппусы и стали прямыми предками современных лошадей. Ранние equus (далее просто «лошади») состояли из трех подвидов, один из которых внешне почти не отличим от своих предков, и известен как equus simplicidens или Американская зебра. Она, действительно, имела зеброидные полоски на ногах и теле, толстую шею, способную выдержать укус хищника или сородича, и короткую голову, наподобие ослиной, прямую торчащую гриву, и короткий и жесткий хвост. Но вот мозг у них был несколько больше, чем у диногиппуса.

Приспосабливаясь к разным условиям и живя, вероятно, небольшими локальными табунами, потомки диногиппуса быстро разделились на, по меньшей мере, 12 подвидов, объединенных в 4 группы. Там были кони похожие на современных лошадей Пржевальского, и маленькие мексиканские подвиды. Все они сосуществовали с другими однопалыми лошадьми вроде астрогиппуса или огромных Equus giganteus, более массивных, чем современные шайры или клайдесдейлы, и с непохожими, но все еще доживавшими свой век гиппарионами и их родственниками. По форме и размерам они были уже близки к лошади современного типа.

В самом конце плиоцена Южная Америка, наконец, соединилась с Северной, и Панамский перешеек изменил океанские течения. Теплая вода теперь, по большей части, оставалась в Атлантическом океане, а в Северный Ледовитый ее попадало слишком мало. Одновременно упал и уровень CO₂ в атмосфере, что, возможно, связано с вулканами и поднятием Скалистых гор, вызвавшим резкое похолодание, из-за чего Гренландия полностью покрылась льдами. Но в начале оледенения, несмотря на появление ледникового покрова на севере, климат южнее 60° в северном полушарии, был примерно на 7—8 градусов теплее, чем сейчас, и с гораздо меньшими сезонными перепадами температуры.

В районе современной Якутии еще росли такие тепло- и влаголюбивые растения, как бразиния, американский серый орех и др., на Амуре гинкго, дзельква, ильм. В Азии леса покрывали гораздо большие пространства, чем сейчас, в Причерноморье существовала богатая фауна саваннового типа, в составе которой отмечается ряд теплолюбивых форм, а в Западной Европе водились гиппопотамы.

Около 2 млн. лет назад, вновь появился огромный участок суши – Берингия, быстро заполнившийся высокими питательными травами и редкими деревьями, куда и устремились многие травоядные. В это же время, предки человека научились бродить целыми днями по саваннам, превратились из homo habilis в homo erectus, и осуществили первый выход человека из Африки. Таким образом, лошади и люди появились на территории Евразии почти одновременно, но с разных сторон. Берингия имела огромную территорию: ее ширина была от 2000 до 3000 километров, а площадь вдвое превышала современный Техас! Палеонтологи находят гигантское количество костей лошадей и других травоядных в прилежащих к ней зонах Аляски и Сибири, что говорит о том, что во все времена Берингия становилась домом для животных, ничуть не менее привлекательным, чем Великая степь или американские прерии. Людям, как выходцам из тропиков, Север кажется не слишком приятным для жизни, но для тех животных, которые сформировались в средней полосе, при более холодных условиях, жизнь в районе ледяного щита не казалась чем-то ужасным. Наоборот, лошади, северные олени, даже африканские слоны гораздо хуже переносят перегрев, чем холод. Это сейчас Берингов пролив представляет собой склонную к штормам полосу воды шириной 86 километров, которая разделяет два континента, во времена же оледенения, особенно, в летнее время, Берингия превращалась в цветущий сад, закрытый от всех невзгод горами Аляски и Камчатки, и массивным ледником на севере. И по сей день этот регион один из самых богатых по количеству видов морских обитателей.

Американские ледяные щиты некоторое время не полностью покрывали север континента, поэтому проход вдоль Скалистых гор оставался открытым. К тому же по большей части, Берингия представляла собой богатую высокими травами, тундростепь, а, при наличии травы, лошадь вполне неплохо чувствует себя и в редколесье. В это время в Азии и Европе теплолюбивые растения вымерли, и им на смену пришла точно такая же обширная «мамонтовая степь», протянувшаяся на запад до самого Атлантического океана, а с севера на юг от ледника до широты, примерно, Кавказских гор. Местами ее пересекали ледяные пустыни и горы, но пройти вдоль них морозоустойчивым лошадкам было вполне возможно. Южный же проход через жаркие полупустынные земли, был довольно широким, и вел в район Передней Азии, что открывало дорогу для лошадей почти в любую точку мира. И они не преминули этим воспользоваться.

В зависимости от условий существования, однопалые лошади дали множество различных вариантов. В первую очередь, конечно, стоит упомянуть лошадь ленского или тундрового типа – маленькую, мохнатую, с круглым телом, способную выживать в суровых условиях Севера, наравне с мамонтами и северными оленями. Удивительной особенностью этих лошадей была кровь, подобно антифризу, не замерзающая на морозе, что позволяло им выдерживать самые ужасные холода. После таяния ледника эта лошадь исчезла, но, вполне вероятно, часть ее генов досталась якутским лошадям. Южные же ветки предков лошади дошли до теплых привольных степей, породив виды: похожих на лошадей Пржевальского, куланов, крупных грубокостных коней севера Европы, тонкокостных, широколобых скакунов горных плато и среднегорий ряда стран Средней Азии и т. д. Относительно недавно ученые обнаружили еще один удивительный вид, который, похоже, стал переходить на мясную пищу. С чем это было связано пока непонятно, возможно они иногда питались леммингами, как северные олени, но выдержать конкуренцию с более продвинутыми хищниками копытным не удалось.

Разумеется, абсолютное большинство лошадей жило в степной зоне. Гигантские холодные пространства азиатской степи, полные трав, дали возможность лошадям плодиться в невообразимых количествах. Часть этих животных оказалась вытеснена на границы ареала, и вынуждена была приспосабливаться к новым условиям.

По поводу появления европейских лошадей существует две версии. Первая, что изначально все лошади принадлежали к степному типу, но постепенно расселяясь по долинам больших рек, они проникли далеко в зону тайги и лесов, где приобрели некоторые своеобразные черты телосложения и новые адаптивные качества. Вторая версия считает, что европейские лошади произошли от тундровых, расселявшихся по краю ледника и, таким образом, проникших в зону европейских лесов, минуя тундростепи. Здесь они образовали лошадей двух видов. Первый вид, обитавший в лесах северо-западной Европы, скорее напоминал современных исландских лошадей и эксмурских пони: небольшие, мохнатые, привычные к влажному и холодному климату. Второй вид был более крупным, достигавший 1,5м, обитал на севере Евразии, в горных и лесных районах – Альпах, Вогезах, Польше, Литве. Он был более тяжелым и мощным, внешне напоминал лошадь Пржевальского или норвежского фьорда.

На самом юге азиатской степи также было два вида, более приспособленных к жаре и засухе. Первый вид – тонконогая лошадь, высотой не более 1,5м, быстрая и выносливая, с тонкой кожей, узким длинным телом и длинными ушами. Они обитали как в холмах, так и на границе пустынь и степей, чем и объясняется их вытянутая форма тела, прекрасно подходящая для скоростного передвижения по прямой. Вероятно, в Передней Азии этих лошадей было немного, а людей наоборот, последние легко свели их поголовье к нулю (как и множество других видов). А вот в Средней Азии, где людей было мало, этим лошадям удалось продержаться до тех пор, пока поумневшее человечество не одомашнило и не сделало их основой ахалтекинской и родственной ей пород.

В песчаных и каменистых пустынях, и на гонных склонах обитала совсем другая пустынная лошадь: не выше 1,2м, с коротким корпусом и длинными ногами, задранным вверх крупом и шеей, помогавшим передвигаться по вязкому песку. От них пошли арабская и каспийская породы.

Но все же главным центром жизни однопалых коней оставалась Великая Степь – земля ветров, солнца, твердых почв и зерновых трав. После таяния ледника, около 12—10 тыс. лет назад, вода растеклась по окрестностям, образовав сырую и холодную тундру и обширные пространства тайги, с гигантским количеством гнуса, а площадь азиатских степей сильно сократилась. Лошади южных полупустынь, европейских лесов и Великой Степи оказались отрезаны друг от друга климатическими зонами (хотя восточная часть Евразии все же переходила в лесостепь и степь, а южная часть Степи встречалась с южными жаркими пустынными землями). И дальнейшие события, оказавшие существенное влияние на мир лошади, происходили на территории степной Азии и Причерноморья.

Типичным представителем степных лошадей был степной тарпан. Рост в холке, как и у большинства его родственников, был не более 140—150 см, небольшое компактное туловище, тонкие полосатые ноги, небольшая голова. Летом окрас его становился бурым, зимой светлел до мышастого. Жили тарпаны довольно многочисленными табунами до сотни голов, легко адаптируясь к различным условиям. Как и их предки, они очень хорошо переносили холод, и во время Ледникового периода, адаптировались и к климату юга Европы, благо густых лесов там не было. Лесной тарпан, примерно на пятнадцать сантиметров ниже своего степного собрата, распространился аж до современной Испании и Португалии. Правда, когда 5 тыс. лет назад климат потеплел и леса стали более густыми, чтобы найти подходящую лужайку с травой, ему приходилось несколько дней бродить в зарослях, питаясь кустарниками, корнями и корой деревьев. Поэтому численность его резко упала, и этот вид остался только в Восточной Европе. Степной же тарпан, как кулан и виды, подобные лошади Пржевальского, процветал на огромной территории степей. В Казахстане, особенно в Зауралье и по берегам Сырдарьи, и в Причерноморье огромные табуны тарпанов водились еще в конце XVIII века.

После исчезновения мегафауны лошадь, как северный олень или бизон, стала живым реликтом. Ужасные быстрые хищники больше ее не беспокоили и, будучи прекрасно приспособленной к условиям среды, она процветала: реакция, скорость, пищеварительная система, подходящая для разнообразной степной пищи, прочные зубы, большой мозг… А вот интересно, с чего это взялся большой мозг? Какие способности обрела лошадь, отличавшие ее от гиппариона? Ведь гиппарионы тоже прекрасно расселялись по всей земле, не обладая особо выдающимся мозгом и, скорее всего, сложным поведением. И, кстати, как демонстрирует эволюция и компьютерные эволюционные модели, для процветания мозг вовсе не требуется. А иногда даже мешает. Но каковы необходимые условия, запускающие развитие этого дорогостоящего органа?

Как мы знаем, мозг должен перейти некий барьер, накопление разнообразных качеств, которые в сумме дадут определенную избыточность ресурсов, достаточную для более сложной интеллектуальной деятельности. Это вполне обычное свойство системы. И здесь, как всегда, применимо «правило Златовласки». В данном случае, это тонкий баланс между инстинктом самосохранения и любопытством. Самосохранение призывает ограничить контакт с неизвестным, любопытство – исследовать его для увеличения возможностей. Это две стороны одной медали, и нужно найти нечто идеально среднее, когда затрачиваемые усилия будут несколько меньше получаемого результата, но он не должен даваться слишком легко, иначе ценность его не велика, и развитие останавливается. Но и слишком большие трудности также тормозят развитие. Как это выглядит, применительно к предкам лошадей?

Гиппарионы были довольно небольшими животными, а у небольших животных слишком много энергии уходит на обогрев и содержание тела. У тех же колибри излишне крупный мозг (созданный исключительно ради сложного движения) потребляет так много энергии, что сев на кактус или ветку, птичка часто засыпает. То есть мозг, по отношению к телу, должен быть не слишком крупным, чтобы его можно было прокормить, но достаточно крупным, чтобы обеспечивать сложную деятельность, например, движение, взаимодействие с окружающими, коммуникацию, функционирование в сложной среде и т. п. Питание листьями, мхами или не зерновыми травами не дает достаточного количества энергии и белка для роста мозга. Чтобы переварить клетчатку нужен большой желудочно-кишечный тракт, а чтобы прокормить большое тело, приходится постоянно есть, когда уж тут сложно общаться? Кроме того, чтобы пережевывать грубую растительную пищу, нужны довольно большие челюсти, а большие тяжелые кости забирают все возможные ресурсы организма по прочности ткани и энергии на передвижение, не позволяя нарастить мягкие «излишества» вроде мозга. Получается замкнутый круг, из которого не могли вырваться гиппарионы.

Однопалые лошади плейстоцена решили эту проблему, увеличив свои размеры, одновременно облегчив и укрепив ноги, что дало возможность несколько увеличить мозг. Пищевая специализация на злаковых, которые появились как раз во времена диногиппуса, с одной стороны, привела к некоторому увеличению зубного аппарата (и прочности зубной эмали), а с другой позволила получать больше энергии и белка. Но, как говориться, «было бы желание, возможности найдутся». Более-менее сносные возможности были, а что же с желанием? Или, вернее, необходимостью.

В эволюции мозга играет роль еще один немаловажный фактор. Мы знаем, что гиппарионы паслись большими табунами, не уступавшими размером стадам антилоп гну или зебр в Африке. Овцы и северные олени также имеют свойство сбиваться в большие стада, а это не самые умные животные, мозг их не настолько крупный, чтобы удержать все связи с окружающими особями, поэтому поведение крайне простое, индивидуальность низкая, они покорно принимают смерть, вероятно чувствуя себя расходным материалом. Это проблема массовости, не важно, каким образом и у какого вида она проявляется. В любом случае массовость – это всегда упрощение коммуникации за счет снижения индивидуальности. Отсюда обезличенность стада, легкость жертвования солдатами, пренебрежение к личности в государственных структурах, исчезновение ярких талантов и т. д. С другой стороны животное-одиночка хоть и зачастую довольно высокоинтеллектуально (осьминоги, медведи, койоты), но не обменивается знаниями с родичами, используя свой ум только для обеспечения собственных базовых потребностей. А значит, не создает групп, способных усложнить информационную среду.

Большой мозг – система дорогая, и как все действительно стоящее, создается долго: требуется долгий период беременности, много ресурсов и времени, хорошо еще, если есть качественная забота о потомстве. Поэтому умные животные могут использовать только k-стратегию размножения. И это важно, потому что такой мозг имеет интересную особенность. Он не должен постоянно функционировать на грани возможностей, а если такое происходит, то ему требуется много времени не просто для восстановления, а для создания некого запаса на будущее.

Я бы очень хотел, чтобы вы тщательно усвоили эту мысль! Потому что для обработки новой информации дорогому мозгу нужно больше времени для правильного принятия решения. Простой мозг реагирует сразу, основываясь на простых шаблонах и очевидных решениях. Он ориентирован на post factum. Развитый мозг имеет возможность принимать неординарные решения, выдумывать новое и составлять прогнозы, он работает с опережением, а не с отставанием. Это и есть творческий подход. Вместе с тем, и на восстановление требуется гораздо больше времени и ресурсов, чем мозгу из r-стратегии. Этот же принцип используется в спорте для роста мышц, где на восстановление и «сверхкомпенсацию» требуется времени в несколько раз больше, чем было потрачено на усилия. Для еще большей наглядности сравним образ жизни земледельца и охотника. Земледелец может каждый день по много часов уделять возделыванию поля, а на следующий день делать тоже самое. Но конный индеец-охотник, убивающий нескольких бизонов из лука во время двадцатиминутной бешеной скачки вынужден потом отдыхать несколько дней, валяясь в типи, и пируя с друзьями. Точно так же любой человек умственного труда, потратив на работу всего несколько часов, просто обязан долго и качественно отдыхать, а не продолжать торчать на работе, просто потому «рабочий день не закончен». Разумеется, тоже будет с занятием с лошадью: обычный берейтор, занимаясь выездкой, используя стандартный набор приемов, может за день «отработать» несколько лошадей, но специалист по коммуникации, настраиваясь на каждую лошадь в отдельности, способен посвятить этому занятию час-два в день. Бессмысленно бегать можно хоть целый день, но умственная работа требует коротких занятий и большого количества времени на усвоение и обдумывание. Чем выше уровень затрат, тем больше отдых.

Так вот, современные лошади сильно отличаются от гиппарионов тем, что последние были животными физически универсальными, легко приспосабливаемыми под различные условия, небольшими и живущими крупными стадами. Лошади стали животными узкоспециализированными, крупными, существующими в относительно небольшом коллективе. Они приспосабливались к новым условиям уже не только за счет физиологии, но и развитого мозга, ориентированного на более высокую индивидуальность. Разумеется, индивидуальность вступает в более сложную коммуникацию с другими индивидуальностями. Это усложнение социальной среды.

Однако, как всегда, встает вопрос энергозатрат из-за повышения сложности. И, как всегда, он решается за счет ритуализации поведения! То, что в системе Парелли называется «играми». Основные поведенческие схемы, похоже, закладываются генетически. Это наклон шеи, положение головы, поворот корпуса, обусловленные изменением баланса тела как подготовка к дальнейшим действиям, то есть предсказание вероятного поведения. Также важно движение и положение ушей и хвоста, что характерно для многих млекопитающих, как направление внимания и признак эмоционального состояния. И, разумеется, движение мимических мышц лица. Однако разнообразить и довести их до совершенства животное должно в процессе коммуникации. Это очень напоминает пение у некоторых птиц: птенец рождается с умением исполнять базовую мелодию своего вида, но должен учиться трелям и переливам у своих сородичей, а еще лучше, придумать нечто особенное, что будет раскрывать ее индивидуальность. А для усложнения и развития этих навыков нужен интеллект, как раз отвечающий за сложные социальные отношения в группе.

Умные не живут крупными стаями. Это очень наглядно видно по ЭЭГ работы мозга. Слева ритмы здорового человека в покое – в нем всегда очень много разных волн, каждая часть мозга работает независимо, каждая занимается собственным делом. А вот справа «в едином порыве» показан приступ эпилепсии, в котором нет разумных действий, есть лишь бездумная активность в единстве, разрушающая организм и приводящая к его недееспособности. Впрочем, это крайний случай скоррелированности. Подобным образом возникают болезни, катастрофы, изменения климата, разрушительные последствия массовых помешательств вроде движения хунвейбинов в Китае, драки спортивных фанатов и т. д. Но при небольшой дозе скоррелированности возникают и свои плюсы: воздействуя на один элемент, вы можете воздействовать и на все остальные. Этим успешно пользуются медики, леча пожилых людей, у которых уже все системы организма начинают ослабевать, давать сбои и «синхронизируются». Точно также на занятиях и семинарах я советую не упрямо добиваться своей цели, а «скоррелировать» разные условия и элементы так, чтобы все получалось как бы само собой. Имея некоторый уровень синхронизации с лошадью или с другом, вы начинаете понимать друг друга буквально «на дыхании». Заметьте, что у бодрствующего человека, альфа-ритм практически отсутствует, потому что это ритм «пустых сенсорных входов», когда организм как бы прислушивается, ища новые сигналы. Тоже самое происходит при медитации или в «состоянии мастера», когда мозг избавляется от восприятия привычных сигналов, сознание игнорирует засевшие в голове идеи, и человек пробует уловить новые непривычные в окружающем мире или в себе. Они позволяют достичь другого уровня синхронизации, который будет полезен при взаимодействии с лошадью.

Поэтому, чем выше интеллект, тем меньше коллектив. Лошади собираются в большие табуны только под действием инстинкта в период спаривания, а все остальное время предпочитают жить небольшими группами. Вместе мы, конечно, сильнее, но удержать в голове все связи невозможно. Как и прокормить крупный организм на маленькой территории. Поэтому в природе, чем выше интеллект, тем выше уровень индивидуальности. И огромные табуны тарпанов начинают делиться на более мелкие группки. А раз так, то иногда эти группки встречаются, и уже налаженная коммуникация табуна вынуждена подстраиваться под чужаков. Справедливости ради стоит сказать, что обычно дело кончается стычками, и табуны вновь расходятся. Но все же состав табунов иногда меняется, и несколько усложняет имеющееся поведение. Таким образом, лошади получили более крупный, развитый, и обладающий большим потенциалом мозг, направленный на запоминание множества фактов окружающей среды, что невозможно без увеличения чувствительности, а также без активного социального взаимодействия и распределения ролей, что обязательно включает в себя распознавание тонких сигналов, эмоций, богатое социальное взаимодействие и т. д. Хотя стоит признать, что мозг лошади довольно ограничен в возможностях построения долгосрочных планов и логического и предметного мышления. Да им этого и не нужно, ведь, как и у большинства животных, завтрашний день может не наступить. При этом лошади умеют прекрасно исследовать, а некоторые и использовать предметы, а это говорит о неплохом потенциале ассоциативных полей.

Эндокасты конского мозга из раннего плейстоцена имеют более мощный неокортекс и гораздо большее количество борозд, чем у гиппариона или плиогиппуса. Похоже, что сперва мозг повысил сложность своего строения, то есть упростил связи для использования важных повседневных функций вроде распознавания эмоций, языка телодвижений и ритуального поведения, и только у потомков ранних лошадей, увеличился в размере. Причем не только за счет увеличения размеров тела: размер тела плейстоценовой лошади, по сравнению с плиогиппусом, увеличился в 2,9 раза, а мозг в 3,2 раза. То есть относительный объем мозга увеличился на 83%, что гораздо выше, чем следовало бы ожидать у млекопитающего аналогичного размера. Во время позднего кайнозоя мозг рос во всех направлениях, но особенно в высоту; теменная доля, вероятно, как и у человека, отвечает за запоминание шаблонов поведения и данных и соответствующие движения, а также за способность к воображению, а зрительная за увеличение способности к распознаванию различных объектов. Обонятельные луковицы расположены намного ближе к головному мозгу и не выступают так же как у плиогиппуса, что, скорее всего, говорит о повышении чувствительности этой области. Есть предположения, что обонятельная доля связана с интуицией, но строгих научных подтверждений этому нет, просто потому что наука пока точно не может определиться с тем, что же такое интуиция и как ее измерять. Высокая внутривидовая и индивидуальная изменчивость мозга лошадей начала четвертичного периода, по сравнению с их предками, подтверждает мысль о высокой степени индивидуальности этих животных.

Палеонтологи обнаружили, что именно в это время в Северной Америке возрастает количество крупных хищников. Хотя пока не совсем понятно увеличение ли их численности вызвало ускорение эволюции лошади в сторону однопалости, скорости и интеллекта или наоборот, увеличение числа копытных позволило хищникам процветать. Скорее всего, эти процессы подстегивали друг друга по принципу положительной обратной связи. Но не стоит сбрасывать со счетов и то, что при расселении по новым территориям дикие лошади вынуждены держать в голове и манипулировать огромным количеством знаний, гораздо большим, чем их домашние потомки, оказавшиеся в условиях сильно упрощенной, наполненной стереотипами среды, обедненной в области чувств и эмоций, языка телодвижений, фактически в тюрьме. Да, им не надо думать о том, где какая трава растет, где есть выходы соли на поверхность, укрытии, хищниках, смене обстановки, то есть том, что миллионы лет составляло их природу, люди облегчили им жизнь… не дав взамен ничего достойного. «Молчи и подчиняйся» – принцип, который до сих пор люди применяют к животным и другим людям, честно говоря, не очень достойный интеллектуальных существ. Мы тоже лишили себя сложности существования в мире природы, но создали взамен искусство, культуру, науку, возможность развития очень многообразных социальных отношений. Комфорт и медицина физически ослабили нас, но позволили жить дольше и развиваться, не думая о пище и укрытии. А у лошадей мы отняли все, не дав ничего взамен. Другими словами человек упростил среду, формировавшую тело и мозг лошади. Не удивительно, что мы имеем гигантское количество лошадиных болезней, проблемы с копытами, а часто получаем сопротивление, как реакцию протеста. Это заявление природы о том, что организм находится на грани поломки. Ведь организм – это не только тело, а, в первую очередь, мозг, который и воспринимает окружающий мир.

Но вернемся в Америку раннего плейстоцена. Часть современных лошадей мигрировала через Берингию в Азию, на территории Великих Равнин процветали огромные и стремительные хищники, начался расцвет парнокопытных, а ледник то наступал, то таял. Собственно, именно таяние ледника и поставило точку в исчезновении полулесных гиппарионов, дав возможность парнокопытным процветать в условиях топких почв. Во время таяния ледника гигантское количество воды растекалось по равнинам, затапливая почву, на которой не могли жить гиппарионы, и провоцируя расширение площади лесов. Но когда много воды и много тепла появляется еще одна жуткая напасть тундры и тайги – гнус. И если животные с плотной шерстью и относительно толстой кожей еще могут выдержать его натиск, то тонкокожим лошадям, привыкшим только к мелким насекомым открытой степи, тундровые и таежные кровососы жизни не давали. А после того, как высыхала тундра, ее место занимали таежные леса, сокращая площадь степей. Изменения растительности, то есть кормовой базы, весьма существенно сказались на американских лошадях, они умирали от голода, не успевая дать потомство. Конкуренцию лошадям в лесной зоне как раз и составили олени, лоси и бизоны. О последних стоит рассказать особо, поскольку в культуре индейцев равнин им отводится самая важная роль.

Бизоны как вид сформировались и расцвели в Евразии. На пике своего существования, около 1 млн. лет назад, достигли наибольшего веса – до 2—2,5 тонн, роста 2,5 метра в холке, и размаха рогов более 2 метров! Это были крупнейшие из полорогих, с которыми могли сравняться лишь тибетские яки и первобытные туры. Их стада в Евразии также были огромны и бродили по равнинам от Британских островов до Камчатки и от Таймырского полуострова до Тянь-Шаня и Тибета.

Около 195 000 лет назад, подобно лошадям, перешедшим по Берингии из Америки в Азию, бизоны тем же способом проникли в Америку, где и соседствовали с мамонтами, предками лошадей и американскими верблюдами. После чего их популяции параллельно развивались на обоих материках. В Америке они поначалу обитали на Аляске и севере Канады, а с началом последнего ледникового периода, 130—75 тыс. лет назад были оттеснены ледником южнее Великих озер. Так бизоны впервые проникли на Великие равнины Америки.

Вторая волна переселения в Америку случилась уже 45—20 тыс. лет назад. Это был период максимального оледенения, когда американский ледяной щит продвинулся далеко на юг, существенно уменьшив площадь Великих равнин, с чего и началось вымирание многих американских видов и уменьшение численности поголовья сперва канадских, а затем и американских лошадей. Похоже, что в это время предки индейцев – охотников на оленей и бизонов, пришли на Аляску и на тысячи лет засели там, вместе с новой волной бизонов, не имея возможности двигаться дальше. На картинке вы можете увидеть в центре степного бизона – предка всех остальных форм. Гигантский бизон, похоже, вымер перед самым появлением человека и своих родственников второй волны переселения, второй и четвертый подвиды прекрасно приспособились к условиям Северной Америки, а пятый вид появился, очевидно, последним.

Долгое время в Америке существовали два подвида – лесного и степного бизона, но пока многочисленные табуны лошадей занимали все свободные территории, а пищи в лесах вполне хватало, бизоны прекрасно жили на окраинах Равнин. Конкуренции лошадям они не составляли, поскольку лошади имеют быстрое пищеварение и обычно едят на ходу, срезая резцами верхушки трав, где находятся семена и злаки, пережевывая пищу небольшими порциями. Бизоны же, как парнокопытные, предпочитали медленное переваривание более мягкой травы в многокамерных желудках. Оба вида прекрасно существовали в Америке и Евразии до начала голоцена, то есть конца Ледникового периода 12—10 тыс. лет назад. Но вот по окончании этого времени, лошади в Америке исчезли, распространившись по Евразии, а бизоны наоборот, исчезли в Евразии и заняли все Великие Равнины от Канады до Мексики.

Это время, в принципе, характеризуется массовым вымиранием ледниковой мегафауны по всему Северному полушарию. Не миновали этой участи крупные виды бизонов и лошади, а часть бизонов с севера США и южной части Канады вновь мигрировала на Аляску, где сохранилась до самого начала XX века. Причина вымирания, как всегда, кроется, в первую очередь, в резком изменении климата и неспособности узкоспециализированных животных занять новые ниши.

Тундростепь – это не совсем степь, и не совсем тундра. Ее условия вполне приемлемы и для непарнокопытных, и для парнокопытных, и даже для стопоходящих, поэтому мамонты, лошади, бизоны и олени прекрасно сосуществовали. Но после таяния ледника в Евразии место сухой тундростепи с ее обилием двухметровой травы и лиственных лесов заняла тундра и темнохвойная тайга, где мамонты, бизоны и лошади жить не могут. Размер тела северных пород лошадей стремительно уменьшался – тундровые травы малопитательны, они способны поддержать очень небольшое поголовье животных.

В то же время в южных регионах Европы и Америки, где под поверхностью почвы не осталось «вечной мерзлоты», распространились лиственные леса. Однопалость в условиях мягкого грунта не имеет смысла и раздвоенные копыта гораздо эффективнее, поэтому лоси, олени бизоны с удовольствием занимали пространства, откуда уходили лошади. Впрочем, Берингия вообще никогда полностью не накрывалась ледяным панцирем. Там аляскинские лошади, привыкшие к холодной сухой степи, процветали аж до начала отступления ледника 15 тыс. лет назад, когда Кордильерский и Лаврентийский щиты расступились вдоль течения реки Маккензи, открыв проход шириной в полторы тысячи километров.

Появление коридора Маккензи связано с очень важной особенностью, из-за которой ситуация в Северной Америке была несколько иной, чем в Евразии, и причиной тому были горы – Кордильеры, а также ориентация континента с севера на юг, а не с запада на восток. Дело в том, что вокруг гор всегда есть плато, и в Евразии Тибет создал плато Великой Степи, откуда вода стекает в сторону Сибири. Но ледник таял постепенно, и Сибирь превратилась в котловину, в которой образовалась тайга. А вот в Америке ледник стекал на юго-восток, постепенно уходя в океан. Поэтому таежных лесов в Канаде немного, зато рядом с ними располагаются лиственные, вполне устраивавшие бизонов. Корма там много, грунт гораздо плотнее, чем в тундре. После таяния ледника граница этих лесов на время расширилась, что привело к увеличению числа парнокопытных, создав серьезную проблему для лошадей.

Около 15—13 тыс. лет назад, случилась еще одна напасть – падение крупного метеорита в районе Гренландии вызвало резкое потепление и спровоцировало активность вулканов Скалистых гор. Пепел от извержений накрыл все Великие равнины, где жили лошади. Бизоны, обитавшие в более отдаленных лесах Канады и востока США, а также на восточной части Равнин, пострадали куда меньше. Периоды потеплений и похолоданий начали сменять друг друга крайне неравномерно и непредсказуемо, иногда выдавая резкие потепления на 5—6 градусов в год, сроком всего на 60 лет, после чего наступали неравномерные оледенения, ледяные щиты таяли и нарастали крайне неравномерно. Это явление, получившее название «дриасовый хаос», привело к тому, что теплые воды, стекавшие с извергающихся склонов вулканов, собрались в течение реки Маккензи, и позволили предкам индейцев пробраться на континент. Это были профессиональные охотники на мегафауну, использовавшие самое совершенное оружие и технологии охоты своего времени. Дорвавшись до непуганой дичи, они набросились на нее как школьники на праздничный торт. К их услугам было гигантское количество животных, совершенно не боящихся человека. К приходу культуры Кловис в Северной Америке, еще обитало несколько местных видов лошадей. Археологические раскопки не дают нам точного их числа, но мы точно знаем, что не слишком многочисленные, но все еще относительно крупные табуны существовали на всех равнинах от Канады до центральной Мексики, а так же в долинах Скалистых гор от Британской Колумбии до Нью-Мексико. Вновь прибывшие положили конец существованию последних лошадей Америки. Индейские мифы отражают этот период как время процветания и культовых героев, которые своей магией или силой уничтожали гигантских волков, медведей, орлов и т.д., чтобы людям жилось спокойно и хорошо.

Индейцы охотились загонным способом, а равнины Америки, особенно в районах в сторону Скалистых гор, сильно изрезаны каньонами и оврагами. Индейцы просто сбрасывали табуны с обрывов, как поступали с бизонами, не думая, что когда-нибудь дичь может закончиться. Подобным образом вели себя в тот же период племена Европы и Передней Азии, энергично охотясь на лесных бизонов и лошадей, поэтому 10 тыс. лет назад они почти исчезают, оставляя лишь небольшие, рассеянные стада. Америке повезло только с тем, что индейцев было очень немного, и, к сожалению, остатки лошадей просто оказались в неудачном месте.

Впрочем, через несколько тысяч лет, когда климат вновь станет более засушливым, индейцы будут охотиться на бизонов уже верхом на лошадях, а расплодившиеся мустанги станут большой проблемой для тех, чьи предки привезут лошадей обратно в Америку. Такова ироничная ухмылка истории.

Очевидно, что причиной исчезновения ледниковой фауны, оказались как люди, так и другие «скоррелированные» факторы вроде катастроф, изменений климата и заполнения природных ниш другими видами. К примеру, современные серые волки вытеснили менее подвижных, но более прожорливых крупных волков, и сильно распространились по Равнинам.

Как бы то ни было, но за период 20—10 тыс. лет в Северной Америке вымерло более 40 видов – 74% всего поголовья мегафауны! В то же время в Европе тоже исчезло 59%, в Азии 51%. Степные бизоны Евразии доживали свой век в степях Русской равнины, Южной Сибири и в Прибайкалье, где продержались местами до позднего Средневековья, когда их истребили люди, чьи поселения, в отличие от американских индейцев, были весьма многочисленны. Чтобы оставаться в привычных условиях, некоторые стада, как и в Америке, стали мигрировать на север. Но пищи там для крупных животных вроде бизонов или лошадей уже не осталось, и только северные олени, сильно измельчав, смогли приспособиться к питанию мхами.

Поэтому 8—6 тыс. лет назад лошади в Америке исчезли или превратились в редкие горные изоляты, о которых рассказывают лишь индейские легенды. А 5 тысяч лет назад их место на равнинах заняли бизоны, невероятно увеличившие свою численность.

Лошади Евразийской степи предпочли другой путь. Обладая твердыми копытами, довольно большой скоростью и подвижностью, а самое главное, строением ЖКТ, позволявшим им есть на ходу, они быстро освоили гигантские территории степей, в которых изначально эволюционировали. Изменения климата создали множество сильно фрагментированных, «мозаичных» экосистем, где популяции лошадей с аналогичными требованиями и адаптацией развивались уже независимо друг от друга, образуя разные типы, и приспосабливаясь к самым разным климатическим поясам и условиям.

ГЛАВА 5. А SAPIENCE ли этот HOMO?

«Когда остаешься один, нужно точно знать, с кем ты остаешься».

Бенедикт Спиноза

Все в мире связано со всем, в том числе и развитие каких-либо организмов. Сами по себе исторические события или личности ничего не значат, но они приводят к совершенно определенным последствиям. Карл Маркс утверждал, что бытие определяет сознание. Мышление, действительно, определяется внешними условиями, но оно также оказывает влияние и на бытие, творя мир вокруг за счет формирования определенного отношения и мыслей о мире. В природе животные влияют на среду, создавая биоценоз для себя, а люди творят антропогенную среду, которая и определяет их мышление. Социальные условия, технологии, отношения, идеи, эволюция, отбор по тем или иным признакам и многое другое сплетается в единый клубок, создавая ткань бытия – дрожащую пленочку жизни на поверхности планеты. Любое устройство, взгляды, социальное устройство, орган тела и т. д. имеют свою историю развития, условия и причины, сформировавшие их именно таковыми, какие они есть сейчас. Мозг и искусство тоже прошли долгий путь, но понять их назначение тяжело, если не знать происхождения. «Все связано со всем» – основной лозунг холистического подхода. Такой взгляд прекрасно иллюстрирует реальность, но сильно затрудняет изучение отдельных вещей. И все же мы попробуем выделить основные причины развития интеллекта и появления такого явления, как искусство. Для этого нам придется обратиться к палеонтологии.

Адамы и Евы

«Чтобы добраться до истоков, нужно плыть против течения».

Станислав Ежи Лец

Пургаториус рисунок ©N. Tamura

Изначально мозг предназначался для довольно простых действий: ориентации в пространстве, поиска пищи или полового партнера, избегания хищников и т. п. Постепенно информационная составляющая среды увеличивалась и играла все большую роль. Жившие во времена динозавров, мелкие млекопитающие, не имевшие возможности быстро нарастить нужные размеры и силу, жили под давлением успешных рептилий, и вынуждены были учитывать множество факторов, чтобы лавировать между обстоятельствами. Это спровоцировало у них рост неокортекса, который более успешным динозаврам был ни к чему. После вымирания своих, идеально приспособленных к среде, притеснителей, млекопитающие стали активно использовать свой, пусть и небольшой, ресурс. А древние пургаториусы, жившие 45 миллионов лет назад и имевшие мозг всего 6 грамм, являлись самыми умными тварями на Земле! Со своей родины в Северной Америке, благо тогда континенты еще не расползлись, они распространились по всей Евразии и Африке, где и продолжилась эволюция приматов.

Эволюция – это процесс постепенного изменения организма в ходе приспособления к условиям среды. А поскольку с одной стороны всегда давит конкуренция, а с другой кому-то приходится осваивать новые ниши и способы выживания, то эволюция постоянна. Изменения эти не всегда направлены на усложнение, но в целом, чем более сложным и развитым становится организм, тем больше возможностей для адаптации он получает… и с большим количеством трудностей сталкивается. Поэтому необходимо искать новые способы приспособления, изменяться и развиваться. Хотя, конечно, многим хочется найти теплое тихое местечко и спокойно жить там, срывая с веток спелые плоды и не беспокоясь о будущем. Увы, конкуренция в райских местах слишком высока, и жить там тяжело? Поэтому приходится мириться с некоторыми изменениями и осваивать новые ниши.

Древние предки приматов быстро заняли довольно обширные территории теплых тропических лесов и распространились по Азии и югу современной Европы, питаясь самой разнообразной пищей: плодами, ягодами, молодыми побегами, иногда прибавляя к своему столу насекомых, птичьи яйца, червей, личинок и мелких млекопитающих. Но в заросшей густыми лесами, влажной Африке эволюция пургаториусов пошла довольно оригинальным образом.

Около 50 млн. лет назад, в эоцене, Индийская тектоническая плита столкнулась с Евразийской. Впрочем, эта цифра до сих пор вызывает споры среди ученых. Одни утверждают, что столкновение произошло около 65 млн. лет назад, их противники уверены, что это событие не могло произойти ранее 35 млн. лет назад. Как бы то ни было, огромное давление в результате этого удара привело к появлению гигантских горных систем Гималаев, которые продолжают расти, и по сей день, вздымаясь вверх со скоростью 20 см в год. Около 20 млн. лет назад, в миоцене, они уже стали влиять на изменение движение воздушных масс в Евразии и Африке. Если раньше теплые массы с экваториального моря Тетис свободно проникали вглубь Евразии, питая тропические и субтропические леса, в которых привольно жили азиатские обезьяны, то теперь быстро поднимающиеся Гималаи, перекрыли им путь. И Центральная Азия стала стремительно превращаться в огромную зону степей и пустынь – базу для будущего распространения подвижных копытных. Можно сказать, что в некотором смысле, предки лошадей вытеснили предков человека из Азии. Поэтому единственно комфортной зоной для приматов оставалась относительно спокойная Африка.

Впрочем, там тоже начались изменения. Антарктида, к тому времени уже прочно занявшая свое место на Южном полюсе, начала постепенно покрываться льдами, дожди поливать прежде сухую Индию, образовав влажные джунгли и полноводные реки, а в Африке, где в тропических лесах жили предки человекообразных обезьян, постепенно становилось суше и холоднее. Хотя, конечно все еще очень тепло. Климат был на 14 градусов теплее, чем сейчас, но организм воспринимает не абсолютную, а относительную температуру (оцените +10° летом и зимой), и поэтому общее похолодание даже на 5 градусов уже ощущалось как катастрофа. Впрочем, в те времена обезьянам еще было грех жаловаться. Не особенно быстрые хищники-креодонты с огромными головами и короткими лапами мало интересовали быстро бегавших по веткам протоприматов. Конкурировать им было почти не с кем, опасаться некого, еды навалом – размножайся без остановки. В общем, рай, да и только. Поэтому приматы тогда были совершенно благодушные, и наращивать мозги не стремились.

Проконсул рисунок ©N. Tamura

На этот период приходится всплеск численности и разнообразия предков человекообразных обезьян – проконсулов, успевших неплохо нарастить массу тела до 10—20 кг, и прекрасно адаптировавшихся к своей нише. Что, вместе с изменением климата, несколько сократившем ресурсы, привело, разумеется, к перенаселению. Медлительные креодонты решали эту проблему плохо, а появившиеся к тому времени крупные саблезубые кошки, были слишком большие, чтобы гоняться за приматами. У них хватало других забот, ведь к тому времени возник перешеек между Африкой и Евразией, и неожиданно два мира встретились. Из Европы в Африку устремились безрогие носороги, тапиры и местные креодонты, а в обратную сторону двинулись слоны: мастодонты, динотерии и предшественники мамонтов, рогатые олени, сменившие клыкастых европейских, и саблезубые кошки, очень быстро одолевшие хищников Европы. С осушением климата стали холоднее и зимы. Млекопитающих это не смутило, а вот численность крокодилов серьезно уменьшилась.

Приматы решали задачи выживания по-своему: одни отрастили клыки и стали агрессивными; другие предпочли специализироваться только на насекомых, что привело к уменьшению размеров тела; питающиеся листьями на вершинах деревьев стали длиннорукими брахиаторами и отрастили большие подвижные хвосты… А вот любители фруктов устроились лучше всех и примерно 20—10 млн. лет назад, возникло большое количество видов человекообразных обезьян, среди которых, чуть позже, появляются линии орангутанга, гориллы, шимпанзе и т. д. Они наели внушительные животы, и не могли уже держаться на тонких ветках в горизонтальной плоскости: им пришлось изменить положение тела на вертикальное и цепляться за верхние ветки руками, а за нижние ногами. Хвост при таком передвижении только мешает. Это вертикальное лазанье, возникшее 9 млн. лет назад, стало предшественником бипедальности, то есть хождения на двух ногах, которое присутствует у всех человекообразных обезьян. На тот момент вес мозга, например, у дриопитеков – наших дальних родственников и предков орангутангов, составлял примерно 220 – 240 грамм, то есть на 100 гр. меньше, чем у современных шимпанзе. И долгое время в мозге, похоже, ничего не менялось. Да и зачем?

Но ничто не вечно. Положительная обратная связь, возникшая 34 млн. лет назад с оледенением Антарктиды, достигла своего пика 7—8 млн. лет назад. Зависимость очень простая: влага концентрировалась во льдах на полюсах, воздух становился суше. Осушение приводило к более контрастным температурам и понижению среднегодовых, что накапливало еще больше льда на полюсах, провоцируя еще большее осушение. Началась череда ледниковых периодов, а самое неприятное в ледниковых периодах это даже не понижение среднегодовых температур, а резкие и крайние изменения в течение года, особенно в высоких широтах. Мороз, так ого-го, засуха, так масштабная, пыльные бури, так до самого неба, дожди, так на пару лет! Даже в Африке все стало далеко не прекрасно: изначально полностью покрытая лесами, она стала терять зеленый покров. Приматы в лесах были основой фауны, но с появлением саванн, их стали вытеснять другие виды. Именно тогда впервые появилась пустыня Сахара. Цикл «оледенение – пустынная Сахара – „обнуление“ джунглей» за последние восемь миллионов лет повторялся 230 раз! Сахара переходила из состояния пустыни в состояние саванны и обратно всего за несколько десятков лет.

Однако на территории современной Кении, Эфиопии и Сомали еще 7 млн. лет назад, преобладали влажные экваториальные леса с большим количеством мелких водоемов. Ландшафт очень разнообразный: равнины, холмы, горы и низины. Фауна тогда была представлена, в основном, родными африканскими видами: большим количеством бегемотов, слонов, жирафов, крокодилов, свиней, на равнинах периодически попадались газели. Среднеразмерных проворных кошачьих тогда еще не было, а крупные не слишком проворные саблезубые кошки обитали на более открытых пространствах буша, предпочитая охотиться на больших наземных млекопитающих.

Именно тогда жил – не тужил на белом свете наш далекий предок сахилантроп. Не тужил потому, что мозг у него был еще как у обычного шимпанзе, то есть около 340—360 гр., что приблизительно в 4 раза меньше, чем у современного человека. А с таким мозгом печали неведомы! Кроме того, половой диморфизм тоже почти не просматривался, потому что фруктоядные предки сделали ставку на доброту и социальность, самцы и самки были примерно равны в правах, что привело к схожей внешности. Это существенный факт, потому что у тех же проконсулов половой деморфизм был весьма существенный, и за 13 млн. лет агрессивность их потомков очень сильно понизилась. А вокруг были райские условия для жизни: в лесах огромное количество разных фруктов, а на земле часто валялись переспелые и перебродившие. В птичьих гнездах в открытом доступе питательные птичьи яйца, а в теплых многочисленных водоемах сочные растения – просто бери, что под рукой! Конечно, в таких условиях бороться за ресурсы или самок смысла нет, дети все в одной куче, какая разница, чьи они?! Отсюда и слабо развитые клыки, что говорит о пониженной внутривидовой агрессии: лозунг «Занимайтесь любовью, а не войной!» в действии.

Это очень важно, потому что если у животного нет «козыря» в виде клыков, мощного веса или естественного оружия, которое можно использовать при решении любой проблемы, то приходится решать ее более изощренными и мирными способами – теми самыми, которые, в свое время, дали млекопитающим преимущество перед динозаврами. Значит, нужно несколько отодвинуть свой эгоизм и постараться разобраться в ситуации, заручиться добровольным согласием сородичей на совместные действия, понять, что любит и не любит оппонент, как его обмануть… и надо ли мне это вообще? Короче, вместо того, чтобы драться, неплохо бы остановиться и подумать. Для этого нужны области мозга, позволяющие затормозить излишнюю активность лимбической системы. Справедливости ради стоит сказать, что если такому типу попадет в руки оружие, он применит его без зазрения совести, но только потому, что обдумывание решений слишком энергозатратно, поэтому если уж можно долбануть неприятеля палкой, то зачем думать?! Проблема только в том, что если в обществе не принято размахивать палками и скалить зубы при первой возможности, то любитель такого поведения долго не протянет, потомства не даст и, соответственно, эволюционно проиграет. Подобное притягивает подобное, среда создает индивидуума, а индивидуумы составляют среду – культурные особенности.

В конце миоцена (6 млн. лет назад) рай закончился. Рост площади и толщины льдов в Антарктиде привел к деформации в коре Земли, плита, на которой расположен пролив Гибралтар, приподнялась, и Средиземное море оказалось отделенным от Атлантического океана, фактически, став соленым озером. Всего за несколько тысяч лет оно пережило несколько быстрейших и крайне серьезных эпизодов обмеления и даже высыхания, во время которых море то почти полностью исчезало, то превращалось в набор не связанных друг с другом соленых озер, то вновь наполнялось дождевой водой. Эта гигантская перемычка привела к тому, что на просторы Африки проникла, так называемая, гиппарионовая фауна: три вида гиппарионов, носороги, быки, антилопы и т. д. А вот волков местные гигантские гиены-пахикрокуты, 400-килограмовые динокрокуты, перкрокутиды и их более мелкие родичи хасмапотетисы, также известные как охотящиеся или бегающие гиены, и другие местные обитатели из Европы в Африку не пустили. И это хорошо, потому что иначе история человечества могла стать намного короче и гораздо печальней.

Увеличению свободных пространств способствовали и слоновые, которые своим весом постепенно вытаптывали окрестности деревьев в парках, увеличивая площадь будущих саванн. Из-за засухи и сдвига коры началась активность вулканов в Италии, что вызвало еще большее уменьшение площади лесов в северной части Африки, и превращение их в парки с довольно приличным расстоянием между деревьями, чтобы преодолеть которое, все чаще приходилось спускаться на землю. Впрочем, уже привычным к бипедальности сахилантропам это было не так сложно. Вместе с сахилантропами на землю спускались и некоторые крупные мартышкообразные вроде павианов-гелад – theropithecus brumpti. Правда, поскольку они были меньше, то по веткам бегали на четырех ногах, и этот же способ передвижения остался с ними до сих пор. Гелады адаптировались к земле быстрее наших предков, но тут же столкнулись с наземными хищниками, и поэтому выбрали стратегию «наращивания боевой мощи». Они очень быстро начали увеличиваться в размерах, как любые травоядные, которые не могут быстро бегать, как антилопы, а внутривидовой отбор пошел по пути увеличения клыков и агрессии. А чтобы урегулировать конфликты внутри стаи, пришлось применять жесткую систему иерархии – гелады стали высокосоциальны, благодаря четкой системе «погон» и ритуализированным отношениям, у них есть способность собираться в группы по 200 особей и не ссориться. Но за это приходится платить жесткой социальной структурой и, как следствие, отсутствием возможности что-то изобрести или изменить. К этой великолепной «выигрышной» стратегии мы еще вернемся, а пока поговорим о несчастных сахилантропах, которым приходилось не сладко, ведь на двух ногах по земле передвигаться неудобно, приходится как-то приспосабливаться, не держась руками за ветки.

И вроде дерево с вкусными плодами рядом, но приходится спускаться со своего, перебегать до него, карабкаться наверх. А тут еще одна напасть: попугаи. Вроде мелочь, а неприятно. При изобилии пищи интереса для приматов они не представляли, но при ее недостатке стали серьезными конкурентами – они питались теми же фруктами, но легко перелетали с дерева на дерево, заставляя тяжелых и медлительных обезьян голодать. И тут не желающим умирать с голода пришлось развивать мозг: запоминать где, что, когда созревает, как ведут себя попугаи, придумывать, как их обхитрить и т. п. Попытки разнообразить рацион за счет наземной пищи и водоемов становились все чаще, но поскольку водоемы высыхали, сахилантропы переживали не лучшие времена.

В таких условиях прокормить большую группу фруктоядных было уже проблематично, а недостаток пищи – это повод к раздорам. Поэтому естественно, что сахилантропы, или вернее к тому времени уже их потомки – ардипитеки (хотя объем мозга у них был все еще «шимпазиным»), стали разбредаться по окрестностям, живя малыми семьями. Малые группы – это проблема, потому что, собравшись большой группой в лесу, крупные обезьяны могут отбиться даже от крупной кошки вроде леопарда, но маленькая семья подвержена большому риску со стороны крупных хищников. В малых группах не работает и прежняя тактика размножения «в живописном беспорядке». Желающие оставить потомство были вынуждены заботиться о нем, оставаясь с постоянным партнером, что также способствовало уменьшению агрессии в борьбе за самок. Они передвигались от куста к кусту, от буша к небольшим островкам леса, неся в руках пищу для семьи, а то и ребенка, что было не самой простой из задач. Но двигаться надо было активно, и постепенно к такому способу передвижения привыкли, а это привело к еще более вертикальному положению, что видно на скелетах ардипитеков, живших 4,5 млн. лет назад. Но медленно передвигающуюся на двух ногах обезьяну на открытых участках видно очень хорошо. Особенно голодающим хищникам. Плотоядные свиньи, медведи, гиены, огромные саблезубые кошки махайроды и динофелисы теперь устраивают засады в зарослях буша, орлы нападают с неба, в речках и озерах поджидают крокодилы… Фильм ужасов и полный экстрим!

За сотни тысяч лет участки леса и буша оказывались все дальше друг от друга. А раз дальше, то и изоляция групп становилась все более явной. Сезонности климата пока не наблюдалось, но разнообразие ландшафта увеличилось: небольшие парки, бушевые кусты, открытые поля с травой и злаками, густые леса у источников воды. По разнообразию флоры и фауны, и огромному количеству животных это самое богатое время в истории Африки! Что это значит? Что голодающим и скрывающимся от хищников ардипитекам пришлось снова напрягать извилины, запоминая, где что растет, как добыть, кто, где живет, чего бояться, как отогнать и т. д. Мало того, если внимательно посмотреть в далекое будущее, на условия, в которых возникают человеческие цивилизации, мы заметим как раз то, что этому способствуют разнообразные, но сочетающиеся ландшафты, то есть сложная информационная среда, служащая толчком для творческой деятельности.

Около 3,8—2,5 млн. лет назад Северная Америка соединилась с Южной, изменив ход океанских течений, и в Африке, на короткое время, вновь потеплело. Климат качнулся в сторону большей влажности, леса увеличили свою площадь и начался расцвет потомков ардипитеков – австралопитеков. В разных частях возникло несколько видов грацильных прямоходящих пузатеньких приматов, смешно переваливающиеся при ходьбе. Они с радостью вернулись в привычные леса, питаясь фруктами и тем, что под ногами, а наиболее «успешные» из них, проявив «волю к победе» и захватив все прилегающие пищевые ниши, снова вытеснили своих менее агрессивных родственников на границы саванн. Там этим неудачникам пришлось понемногу переключаться на питание злаками. Это создало необходимость думать, где искать пищу, а богатые белком зерновые, дали возможность для наращивания мозга. Но проблема с питанием зерном в том, что оно очень однообразно по составу, и нарастить большие объемы на нем довольно затруднительно. Хотя, судя по очень небольшому росту мозга и форме черепа, наши предки были не особенно обеспокоены этим фактом, полагаясь, как все животные, на увеличение физических возможностей, скорость и ориентацию на местности. Говорить они еще не умели, зато старались более успешно и быстро передвигаться, лучше держать равновесие, как-то орудовать попадавшимися под руку камнями и палками.

Их теменная доля была чуть больше, чем у современных шимпанзе, что говорит о более развитой моторике. То есть, что-то руками они уже делали. Кроме того, недавние исследования выяснили, что мозг австралопитеков развивался уже дольше, чем у современных обезьян, и темпы роста можно сравнить с современными человеческими! Пока мы не знаем причин такого замедления, но нет дыма без огня…

В то же время имело место одно удивительное событие, обратившее на себя внимание ученых. Среди других австралопитеков, живших 3,5 млн. лет назад, особого внимания удостоились кениантропы. Этот вид не был нашим прямым предком. Тем более замечательнее то, что они научились делать первые орудия труда! На целый миллион лет раньше наших прямых предков – хабилисов!!! И это не палки с заостренным концом, на которые способны и шимпанзе, а настоящие каменные орудия! Честно говоря, они уступали более поздним орудиям хомо – огромные, грубые и примитивные, но все же орудия! Явно созданные для разбивания или перемалывания чего-то – кениантропы не ели мяса, и край таких орудий явно не режущий. Тогда не очень понятно, зачем их обрабатывали, потому что для разбивания можно использовать любой подходящий булыжник. Может быть ими пользовались самки (потому что челюсти у самцов кениантропов были довольно мощные), чтобы колоть орехи или еще что-то, но в любом случае, это указывает, что мозг менялся не только у наших прямых предков, и предпосылки для обработки камня и создания сложных вещей у них уже были.

Заслуживает внимания и тот факт, что 3 млн. лет назад один из представителей австралопитека африканского (тоже не наш прямой предок) нашел красный камешек-гальку с естественными углублениями, напоминающими человеческое лицо. В наши дни шимпанзе весьма неплохо узнают себя в зеркале, на это способны собаки, некоторые лошади и кошки. А у шимпанзе молодые самки носят с собой и укладывают спать «куклы» – палочки, вообще не похожие на обезьян, но заботятся о них как о ребенке. Так что программы эмпатии и воображения у высокоразвитых животных хоть и не так развиты, как у человека, но имеют место быть. Однако увидеть в камешке нечто, напоминающее человеческое лицо – это грандиозное событие для животных такого уровня. И пример с из Макапансгата подчеркивает, что первые признаки образного восприятия уже начали проявляться, и мозг австралопитека оказался готов подметить и провести ассоциацию, которая и заложила основы сложного мышления. Хотя, конечно, до первых проявлений искусства было еще очень далеко.

К сожалению, эти выдающиеся достижения исчезли вместе с их носителями, потому что сами по себе отдельные события без сопутствующего комплекса ничего не стоят. Чтобы любой триумф закрепился и продолжил жить, он должен стать частью системы, включающей другие, связанные и не связанные с ним напрямую результаты, образом мысли, стилем жизни, общим широким мышлением – мемом. У многих высших животных, птиц и осьминогов, гениальные догадки возникают у отдельных особей, и некоторые даже могут научить им других, но дальше одного-двух поколений они не передаются. Исключения составляют шимпанзе и другие высшие приматы, формирующие то, что мы могли бы назвать культурой. Впрочем, с изобретениями у человечества тоже часто не все гладко, и то, что могло бы появиться еще тысячи лет назад, долго ждет своего часа. К примеру, колесо было создано в Месопотамии 8 тыс. лет назад, корзины возникли наверно еще раньше, а вот чемодан на колесиках придумали только в конце XX века. Потому что только тогда появились обработка металлов, чтобы сделать маленькие прочные подшипники, пластик, позволивший поместить эти колесики без искажения вида и удобства вглубь чемодана, необходимость много путешествовать, гладкие ровные полы и дорожки, стремление к комфортному передвижению… Тоже самое произошло с паровым двигателем, принцип которого был придуман еще в Древней Греции, но паровозы и пароходы появились только в XIX веке, и с вавилонской батарейкой, повторно изобретенной в конце XIX – начале XX вв. и т. д.

Около 2,5 млн. лет назад климат опять качнулся в сторону похолодания, и стал всего на 4 градуса теплее современности. По сравнению с эоценом, это была катастрофа. А из-за осушения стало совсем плохо: по причине нехватки воды и увеличения открытых, выжигаемых солнцем пространств, вымерли все крупные и малоподвижные травоядные, а вслед за ними от голода и сверхкрупные кошачьи хищники и гиены-падальщики. Хищные свиньи исчезли, а их сородичи полностью переквалифицировались на растительный корм. Но нет худа без добра – на короткое время пространства африканских саванн стали свободны. Этим не преминули воспользоваться другие животные из Европы и Азии, в первую очередь, шакалы и проворные, среднего размера, кошачьи. Съев всех приматов в Европе, они радостно приступили к новому меню. Разнообразные леопардоподобные кошки стали специализироваться на крупных приматах, павианах, человекообразных обезьянах и, в том числе, австралопитеках – в это время резко падает численность и разнообразие человекообразных обезьян и австралопитеков. И тогда же возрастает количество мартышкообразных, тех, кто сумел стать легче и забраться повыше от вездесущих кошек. Обитателям буша и границы саванн, которых вытеснили из обильных лесов их родственники, пришлось учиться быстро перебегать с детенышами или пищей в руках от дерева к дереву, и при этом держаться подальше от зарослей, где скрывались пантеровые. Кто не заботился о детенышах и ближайших родственниках, просто не оставляли потомства, и о них мы ничего не знаем.

Этот период 2,5—2 млн. лет назад стал переломным моментом для всей Африки и, конечно, для наших предков. Сперва, одновременно с австралопитеками, на границе саванн оказались их более сильные конкуренты, также вынужденные покинуть леса из-за леопардов и их родственников – множество разнообразных групп крупных павианов-гелад или динопитеков. Многие из них были вдвое крупнее человека, агрессивнее и сплоченнее, имели отличную боевую организацию и подвижную кисть, позволявшую успешно питаться зерновыми, а также быстро передвигались на четырех ногах. Никаких шансов! И вот тут австралопитекам пришлось меняться как можно быстрее. Одни виды вымерли, «свято чтя традиции предков», другие стали крупными, но питающимися грубой растительной пищей болот. Их назвали парантропами. Парантропы развили огромные зубы и челюсти и, как следствие, имели мало мозгов. Потому что, во-первых, если вы живете в крайне простой информационной среде, да еще и питаетесь малопитательной пищей, то ни возможности, ни необходимости умнеть не остается, а во-вторых, если вы растите кость, то она заменит вдвое больше мягких тканей, иначе организм просто не выдержит веса. Огромные жевательные мышцы требуют быстрого зарастания швов черепной коробки, что ограничивает рост мозга еще в детстве. Какое уж тут обучение! Может быть поэтому, а может из-за крупного размера и недюжинной силы, позволяющей самцам жестко сражаться, парантропы жили гаремами, что, конечно, не способствует усложнению социальных отношений. Хотя какое-то время, пока климат в районе лесов был еще не настолько сухим, как сейчас, а количество конкурентов-грызунов не превышало определенные пределы, они процветали, до десяти раз превосходя по численности своих менее удачливых родственников!

Это процветание длилось более миллиона лет! До тех пор, пока климат резко не изменился, появилась ярко выраженная сезонность, между Африкой и Евразией не возник перешеек, и на новые просторы хлынули копытные и грызуны, уже прекрасно приспособленные к степным ландшафтам. Они прекрасно чувствовали себя в образующихся саваннах Африки. Часть африканских видов тоже перекочевала в Евразию, но менее успешно, а вот в Африке множество видов погибло, не выдержав конкуренции с вновь пришедшими. Одним из них оказались парантропы, не способные передвигаться на большие расстояния, и проигравшие эволюционную гонку антилопам и мышам.

А вот «несчастные родственники» успешных парантропов, которые теперь превратились в хомо хабилисов, вынуждены были питаться падалью, подбирая ее под дневным палящим солнцем. Днем в Африке, знаете ли, жуткое пекло, но в другое время на них нападали крупные кошачьи и большие орлы. Рацион хомо хабилисов дополняла охота на небольших зверушек, как это делают шимпанзе, и сбор зерновых и других растений, рассеянных в саванне по большой территории. Прямохождение и активное потоотделение, при отсутствии шерсти, помогало им не перегреваться, но даже в этих условиях на детенышей могли напасть шакалы. Такое количество напастей лишь подстегивало сплоченность групп, а сплочение уменьшает внутривидовую агрессию, заставляет стараться понимать и предсказывать поступки других. А пока самки с детенышами и старики прятались, самцы искали падаль или поля зерновых в саванне. Об этом нужно было как-то сообщить родственникам. Возможно, это и было причиной формирования речевого аппарата, постепенно переходящего с резких раздражающих звуков приматов на спокойную человеческую речь. Хотя, если честно, про речь хабилисов мы не знаем почти ничего. Как показывают наблюдения и исследования, способности горилл, шимпанзе и орангутангов в корне не отличаются от наших: они прекрасно умеют разговаривать на невербальных языках, шутить, сравнивать, предполагать, даже абстрактно мыслить. Но это немного другое, потому что язык тела, как правило, рассказывает о том, что происходит с животным или в округе здесь и сейчас, передает очень немного информации и понимается интуитивно. А вот для того, чтобы рассказать о чем-то удаленном во времени и пространстве, если у вас для этого нет генетических программ, нужно уже иметь воображение.

Около 2 млн. лет назад планета вошла в состояние крайне необычной климатической неустойчивости. Экосистемы Африки менялись с поразительной быстротой, почти стираясь до основания. Осушение буша и расширение саванн приводило к постепенному уменьшению размеров травоядных млекопитающих. Ведь если меньше воды, то меньше травы, и прокормиться крупным животным все труднее. Это отразилось и на хабилисах, которые не могли найти достаточно крупной падали для питания, а с мелких животных и мяса меньше. Нужно было как-то увеличить долю охотничьей добычи в рационе. Проблема в том, что на быстрых антилоп охотиться труднее, а выигрыш невелик, поэтому, пока была возможность, хабилисы предпочитали все же знакомых медлительных слонов, бегемотов или некрупных свиней. Люди, как большинство животных – твари консервативные, и зачастую следовать традициям вполне достаточно, чтобы выжить. Особенно если жизнь может закончиться в любой момент. Растительноядным предкам человека, живущим одним днем, и не умеющим планировать, было очень трудно дойти до образа будущего, составления временных моделей, долгосрочных планов. Собиратели живут циклами: плоды и зерна поспевают в разное время, но строго по графику. Другое дело охота! Бегающее мясо обычно не хочет, чтобы его ели, его приходится «убеждать», поэтому, когда планируешь охоту, распределяешь роли, придумываешь ловушку, нужно согласовывать действия и понимать, кто чего хочет, что делать, если охота пойдет не по плану и т. п. А это уже работа мозга. Ну и обладать приспособленным для бега опорно-двигательным аппаратом тоже было бы неплохо, а у обитателей буша на границе саванн его модернизация пока не произошла.

Недостаток пищи спровоцировал еще одну потребность – срезать мясо с костей. Пока у вас мяса достаточно, не проблема взять самое легкодоступное, а остальное что труднее оторвать оставить другим падальщикам, но когда его не хватает, и каждый кусок на счету, тут уж придется что-то выдумывать. Камни – неплохой инструмент, чтобы колоть орехи, но срезать мясо ими невозможно. А еще у животных есть невероятно ценный источник пищи – костный и головной мозг! Мягкие, жирные, вкусные и предельно питательные природные консервы, не доступные никому из обычных хищников. Расколоть кость булыжником, конечно, можно, но ценный костный мозг просто размажется по камням. Нужен консервный нож! Если кость аккуратно расколоть, то еды будет больше. И вот тут кто-то заметил, что расколотый камень имеет острый край, похожий на клык или коготь, и вот им-то можно вскрывать кости и черепные коробки, а также срезать мясо с костей под чистую. Еды больше, порции ровнее. А полезные вещи, тем более необходимые для жизни, приматы перенимают очень быстро. Так возникает галечная или олдувайская культура.

На самом деле это был настоящий прорыв! Шимпанзе умеют делать копья – заостренные палки, не слишком ровные, но вполне достаточно, чтобы прицельно ткнуть в свинью или мартышку, но каменные орудия сильно превосходят их по уровню сложности. Основа идеи разбивания камней у фруктоядных приматов чисто биологическая – если есть орех или косточка плода, скорлупу которой не так-то легко раскусить, ее можно попытаться разломать. Это определяет базовый тип взаимоотношений с миром: сломать, расколоть… На этом основании строится дальнейшее изучение: наука, технологии, подчинение, обламывание лошадей и т. д. Сюда же вписалась еще одна особенность, которая определит направление развития человечества – охота. Коллективная охота – это совсем другое, нежели падальничество. Здесь важна согласованность действий, умение договориться. В саванне хабилисы научились еще одной невероятной вещи – метко швырять предметы. Чтобы отпугнуть хищника достаточно просто громко орать и бросать палки или камни, куда ни попадя, но для охоты нужно уметь делать это метко и предельно точно. Похоже, что пращи и боласы, вероятно, научились метать еще хабилисы, во всяком случае, на это указывают находки идеально обточенных круглых камней, среди довольно грубоватых олдувайских орудий, и мы знаем, что пращи и бола одно из самых древних и доступных видов оружия. К тому же метко кидать мы умеем почти инстинктивно, как ни одно животное.

Как оказалось, оружие – штука полезная. Во-первых, оно помогает добывать больше пищи, а значит настроение в группе более благодушное. А во-вторых, если с кем-то поссорился, то ему можно и камнем по голове запульнуть… правда, и в обратную сторону также работает. Поэтому лучше не ссориться, а попытаться договориться. Удивительно, но кооперация выгоднее конкуренции: и чем эффективней вы сделаете орудие, чем лучше договоритесь с членами группы, тем гарантированней поедите. Мясо питательнее растений, которые нужно собирать весь день, а значит у вас больше время на общение, производство орудий труда, наблюдения за миром не с какой-то целью, а просто так. «Просто так» – вещь крайне важная! Это значит, что мозг впитывает новые сведения и способен развиваться без привязки к конкретной практической цели, что указывает на растущий потенциал мозга. И это новый уровень сложности в понимании мира. Это было первое, самое робкое, и скорее неосознаваемое, проявление «коллективной стратегии», помогавшей человечеству выживать в последующих катаклизмах. Распределение ролей, когда каждый умеет делать нечто особенное, но плодами его пользуются все. Есть, правда, еще одно предположение, что слабым австралопитекам надо было уметь разделывать мясо быстро. Если какой-нибудь саблезубый тигр или гиена завалил крупную антилопу, часть стаи австралопитеков отвлекала его на себя, а вторая подбегала и, с помощью каменных орудий, быстро отрезала мясо, сколько могла унести. В этих условиях, как использование острых камней, так и распределение ролей были жизненно необходимы. Но последние находки говорят все же в пользу преобладания в это время охоты, а не падальничества. В любом случае, знания и плоды труда распределяются как бы на все общество, повышая общий уровень.

Сезонная миграция травоядных на лучшие пастбища с одной стороны, прибавила трудностей, потому что когда стада уходят, приходится идти следом за ними, а с другой, открыла новые возможности. Бродя в поисках пищи, поздние австралопитеки или ранние хабилисы, привыкли перемещаться на большие расстояния. Причем настолько большие, что какая-то небольшая группа ушлепала аж в Иорданию! Видимо жизнь в то время в засушливой Северной Африке тоже была не сахар. Интересно, что надрезки на костях животных сделаны руками разных особей. Это говорит о том, что, скорее всего, конечность с мясом шла по кругу, и каждый отрезал себе кусок, передавая другому. Такой вот первобытный коммунизм. Происходило такое, скорее всего, по причинам недостатка пищи и, возможно, низкого уровня ощущения индивидуальности. Но в более поздних находках, через полмиллиона лет, мы уже ничего подобного не обнаруживаем – там у каждого своя персональная кость.

Путешествия – это всегда встречи с другими группами, но человечество все еще было крайне малочисленным, а переходы не такими уж и долгими, поэтому плотные контакты были редкостью. Хотя навыки избегать конфликтов и объединяться для решения общих задач на охоте, оказались весьма кстати. Потому что в результате всех этих изменений все остальные австралопитеки исчезли и в саваннах остались почти что одни хабилисы, широко применяющие орудия труда. «Почти», потому что одновременно с ними существовали австралопитеки гари (не наши предки), которые делали тоже самое! То есть стремление к изготовлению орудий труда было весьма популярным, и, вероятно, австралопитеки гари просто заимствовали этот навык, а может изобрели его самостоятельно.

Современные ученые не видят качественной разницы между строением мозга и способностями человека и высших животных. Различия скорее количественные. Другими словами в целом мозг у нас просто больше, чем у шимпанзе, и разные его части также увеличены в разных пропорциях, что и определяет способности каждого вида. Это такая же особенность, как хвост павлина, рога оленя или копыта лошади. В то прекрасное время, когда антропологами фиксируются качественные изменения в поведении хабилисов, их мозг вырос до 800 грамм, и они преодолели, так называемый «мозговой рубикон» – минимум для человекообразных обезьян, необходимый для начала освоения сложной орудийной деятельности и коммуникации. В принципе, общаться простыми сигналами на языке жестов может и шимпанзе или лошадь, а вот понимать абстракции, временные понятия и составлять сложные прогнозы при меньшем объеме мозга несколько затруднительно. Впрочем, для некоторых персонажей и при намного большем, но это статистика. С другой стороны, гориллы, шимпанзе и орангутанги имеют мозгов даже меньше австралопитеков, но при этом прекрасно и разнообразно общаются, а некоторые, обученные человеком, знают по два-три языка жестов или символов, делают несложные орудия труда и охоты. Шимпанзе даже совершают нечто напоминающее религиозные действия, и понимают абстракции и причинно-следственные связи на уровне 2-5-летних детей. При этом у обезьян есть явные отличия от поведения человека, причем отличия эти на биологическом уровне:

– несмотря на существование эмпатии, к особям не из своей стаи, обезьяны не демонстрируют альтруистического поведения;

– в отличие от обезьян, ребенок человека способен сосредотачивать и удерживать внимание на предмете или действии гораздо более длительное время;

– орудиями обезьяны пользуются эмоционально, и обычно не особенно сосредотачиваясь на цели, хотя могут палочками выковыривать термитов или проткнуть копьем поросенка.

Похоже это заслуга развитой теменной доли мозга, развившейся еще у австралопитеков.

Возможность строить более крупный мозг обеспечивали белки и жиры, получаемые от падали и жертв охоты. Важную роль сыграло уменьшение зубов и челюстей. Этому способствовало питание мясом, которое имеет гораздо меньше клетчатки, чем растительная пища, зато больше питательных веществ. Хабилисы могли бы отрастить клыки, но оказалось, что гораздо проще и быстрее научиться использовать инструменты для резания мяса, что не требует наличия большого челюстного аппарата. А большие зубы и челюсти – это тяжелые кости, сильно отнимающие ресурс от развития мозга. Необходимость в увеличении мозга оказалась выше: новые виды деятельности, новое окружение, опасности, растения, животные, встречи с другими группами охотников, необходимость общения с ними, а значит узнавание нового, в том числе новых характеров и т. д. и т. п. Было необходимо приспособление к быстро меняющимся условиям и функционированию в очень динамичной среде. Умение учиться и выстраивать социальные отношения стало важным биологическим преимуществом.

Надо сказать, что олдувайская или галечная культура только выглядит примитивно: кривоватые камни, грубые края. Но даже современному человеку, чтобы научиться делать такие орудия, придется потратить несколько часов упорных занятий, и то не у всех выходит. А ведь у нас уже развита трудовая кисть и мелкая моторика, чего не было у хабилисов. В этом занятии необходимо терпение, концентрация внимания, упорство, некоторое планирование, знание нюансов и т. д.

Но все же, в сравнении с более поздней, продвинутой техникой, олдувайская культура была очень простой, и вполне удовлетворяла непритязательные запросы хабилисов: никаких излишеств, только прагматический подход – был бы режущий край, а лежит ли он удобно в руке, насколько симметрично и качественно орудие – не так важно. После «олдувайского прорыва» наступил долговременный ступор почти на миллион лет! Питание сырым мясом исчерпало возможности по наращиванию мозга, да и относительно стабильные условия окружающей среды не создавали необходимости для дальнейшего улучшения орудий. Они не ценились, их часто делали на месте и тут же бросали после использования. Физические изменения происходили, а информационная среда почти не менялась. Мелкая моторика, а вместе с ней и воображение работали крайне плохо. Контакты между группами были слабыми: поохотились и разошлись, а значит глубже узнавать мир других людей нет необходимости. Да и слабо развитый мозг реагировал в основном, на биологические потребности. Речь, разумеется, также была прагматичной, то есть без многозначительности, отвлеченных понятий и ассоциаций, которые будят фантазию. Это был творческий тупик, с опорой на «вековые традиции». То есть старшие просто долго и упорно показывали младшим, как нужно бить, чтобы получить острый край камня и все. Таким образом, принцип Даннига-Крюгера работал в полную силу.

Взрыв мозга

Однако, несмотря на усилия экоактивистов, наверняка призывавших прекратить разбивать камни и остановить глобальное осушение Африки, изменения климата упорно продолжали происходить. Появившаяся сезонность климата привела к серьезному увеличению площади саванн и пустынь, похожих на современный африканский ландшафт. И место медлительных влажнолюбивых гигантов окончательно заняли легкие и подвижные обитатели степей Евразии – газели и антилопы. А поскольку ниши стали все более четко разделяться, то возникло две стратегии расселения. История австралопитеков и хабилисов повторилась, как будет повторяться на протяжении истории еще множество раз.

Часть хабилисов, которым повезло жить ближе к исчезающим лесам, попадала под действие стабилизирующего отбора. Они держались привычного образа жизни, стремились к покою и не особенно интересовались жизнью в неблагоприятной, хоть и расширяющейся, саванне. Усидчивость, спокойствие, конформизм, вероятно, составляли их кредо. В таких условиях непоседы и выскочки раздражают, и от них стараются избавиться более или менее гуманными способами. Нужны середнячки, тихие, стабильные, не слишком умные, которыми легко управлять и избавлять от «излишков» ресурсов. Хотя последнее характерно уже только для поздних иерархических обществ.

Непоседы, исследователи, искатели приключений, да и просто те, кому не повезло жить в привычных удобных местах, были вынуждены оправляться на поиски лучшей доли. Они встречались с новыми условиями, и оказывались перед выбором приспособиться или погибнуть. Но благодаря изобретениям таких персонажей, общество начинает процветать. Правда, через какое-то время, как только процветание становится нормой жизни, вновь начинают преобладать принципы конформизма и обеспечения безопасности. Общество обрастает традициями, патриархами и идеалами. Цель любой системы – самоподдержание. Поэтому чем стабильнее общество, тем меньше в нем роль личности, тем меньше ценится индивидуальность. Больше всего за стабилизацию ратуют самки – им детей растить, нужны ресурсы, чтобы «все как у людей», как принято, тут не до риска и экспериментов. И получается, что плоды работы умных вроде нужны всем, но уживаться с ними невозможно – искатели разрушают стабильную структуру общества.

Хабилисы, вытесненные в саванны, ощущали сильную нехватку продовольствия. Им пришлось целыми днями, под палящим солнцем, бродить по равнинам, поскольку в жаркое время многие хищники предпочитают спать в тени, и это единственное безопасное время для передвижения. Так человек стал одним из самых выносливых шагающих кочевников на планете. Склонность бродить по окрестностям, уходя за десятки и даже сотни километров от дома, в некоторых культурах существует, и по сей день. Даже самая быстрая лошадь начинает выдыхаться в беге на большую дистанцию быстрее, чем посредственный человек, привыкший к неторопливому бегу трусцой. А лев и прочие хищные кошачьи устают уже буквально через километр-два. Человек, привыкший к такого рода передвижению, может пробежать в сутки до 150—200 километров! Никакое другое наземное животное в теплом климате не способно даже на половину этой дистанции.

Двуногость помогла уменьшить площадь нагрева тела под палящим дневным солнцем, а шерсть, мешающая активному потоотделению, за полмиллиона лет, окончательно переместилась на голову, создав мощный защитный слой от солнца. Кроме того, стоящий на двух ногах человек, возвышается над травой, а значит, лучше видит и падаль, и антилоп, и притаившихся хищников. Обладать высоким ростом становится выгодно. Стоящий на задних ногах зверь обычно воспринимается как угроза другими животными. Кроме того, так удобно отбиваться палками от львов и леопардов.

Но главное, много передвигаться по огромным площадям саванн – это видеть и подмечать много нового и встречаться с разными другими группами людей. И вот тут опять проблема: вы уже немного усложнились, по сравнению с вашими предками, но ведь и внезапные соседи тоже не лыком шиты. Тут вступает в дело не только кооперация со своими, но и способность договариваться с чужими. А это большой прогресс! Чужие – это всегда страшно. Но и страшно интересно! И любопытство – исключительно человеческая особенность. Например, шимпанзе не воспринимают шимпанзе из другой стаи ни как сородичей, ни как интересный объект. Для них это такая же возможная добыча, как и мартышки или свиньи. Нечто похожее распространено даже в человеческих племенах, но при этом, существует и стремление к общению с чужаками. Ведь в небольших группах велика вероятность близкородственного скрещивания, а значит вымирания. Получить невест из другого племени, и при этом не поссориться с их родственниками – задача непростая. Тут нужны мирные контакты. А мирные контакты проходят лучше, когда вас понимают, и первый шаг на этом пути – усмирить свои биологические потребности. Особенно стремление к накоплению и сохранению ресурсов. Для животных свойственно делиться пищей только с детенышами, в крайнем случае, близкими родственниками, но поздним хабилисам, ради более тесного и плодотворного контакта с охотниками из других групп, было необходимо научиться тормозить всплески жадности. Поэтому до сих пор у любых народов обычаи угощать гостей, пировать вместе, да просто пригласить на чашку кофе считаются основой воспитания.

Встречи с чужаками это не только кооперация, но и конкуренция за ресурсы – они ж претендуют на тоже самое. Конкуренция – великая сила! Она заставляла двигаться наших далеких предков, изобретать что-то новое. Теперь, когда у хабалисов не осталось конкурентов в виде сверхкрупных кошек, хищных свиней и гиен, единственными соперниками были только представители других племен. Приматы хитрые, они неплохо друг друга обманывают, так что надо уметь распознать, что к чему. Можно, конечно, просто подраться, но проблема в том, что у людей, имеющих от природы низкий уровень морали, теперь появилось оружие и хорошие навыки убивать, а значит, в стычке можно легко потерять жизнь или своего члена группы. Для малочисленных коллективов родственников любая потеря крайне серьезна. Можно, конечно, не встречаться с чужаками, но у них может оказаться что-то ценное для нас: часть добычи, самки, немного лучшие орудия или навыки. Да и вообще, иногда союзники очень нужны. И чтобы во всем этом разобраться требуется мозг, держащий в голове все эти данные, умеющий их обрабатывать, расставлять приоритеты, прогнозирующий поведение, взаимоотношения, кто, что и кого любит или не любит и т.д., а ведь каждый уже обладает индивидуальностью. Так что только успевай все замечать и запоминать!

А развитый мозг имеет одну особенность: если его научили учиться, то он запоминает этот способ поведения и стремится узнать больше, обращать внимание на мелочи, появляется педантизм, желание сделать лучше, причем во всех сферах. От этого «лучше» увеличивается продолжительность жизни, просто потому, что количество стрессирукющих факторов уменьшается, внимание к деталям, в том числе к соплеменникам, увеличивается, возникает еще большая сплоченность… И неожиданно окахывается, что опыт коптися в течение жизни. И чем длиннее жизнь, тем больше опыта. А если даже соплеменник уже не может бегать за антилопами или рожать летей, он сидит дома и передает свой опыт подрастающему поколению, которое тратит время не на развлечения, а на то, чтобы научиться более качественно делать орудия, узнавать повадки животных или обычаи других племен. И чтобы рассказать о том, чего нет сейчас, но может быть, нужен язык, передающий не просто огромное количество информации, но и абстракции. Кто же имеет больше опыта, чем старики?! Возможно, тут и возникает отсроченная благодарность, потому что мы находим черепа старых членов стаи, без зубов, но с заросшими отверстиями в челюстях. Значит, о них долго заботились уже после выпадения зубов. Есть предположение, что уже на этом этапе возникает склонность людей к «бабушкизации». Старик учит детей уму-разуму – знакомая картина. Ведь у нас подсознательно старый человек воспринимается как мудрый, заслуживающий внимания и уважения: старик Хоттабыч, Гендальф, старуха-ведунья и т. п. Когда старики занимаются детьми – это крайне удобно, поскольку не обремененные заботами о потомстве родители, могут потратить больше времени и сил на добычу еды, накопить больше опыта, который потом передадут внукам, а значит, дети станут умнее родителей.

Все эти факторы вместе увеличили уровень сложности, что спровоцировало появление более продвинутой ашельской техники. Орудия стали более симметричные, удобные, тщательно обработанные и специализированные. Кисть приобрела более явный «трудовой комплекс», вероятно и речь стала более выразительной, осмысленной и образной. По-видимому, изменилась и тактика охоты. А изменение тактики – это изменение образа действий, то есть перестройка всего мозга. Более качественные орудия позволяли эффективнее убивать жертвы, а значит, тратить меньше сил на охоту, эффективней разделывать их, что позволяло повышать мастерство изготовления.

Этот период, примерно, 1,8 млн. лет назад – время превращения хабилисов в эргастеров, которые полностью переселились в саванну и приобрели человеческие пропорции, а затем в эректусов, которых часто называют питекантропами, то есть человек-обезьяна. Действительно, телом они полностью напоминали современного человека, а вот лицо и поведение все еще было обезьяньим. Для полноты картины, просто напомню, что эректусы существовали одновременно с парантропом и последними австралопитеками, причем на одной территории, во всяком случае, это подтверждают находки антропологов в Восточной и южной Африке. Они использовали разные части ландшафта и биологические ниши, что не вызывало конкуренции, поэтому более продвинутые формы не уничтожали дальних родственников.

Мозг эректусов, по сравнению с их предками, изменился довольно сильно, и не только в размерах. Вес его достиг 1 кг. Для современного человека это не много, но вполне терпимо. Благодаря современному антропогенному окружению, человек даже с мозгом в 600 гр. уже может жить так, что этих отклонений никто не заметит. И даже руководящие должности занимать. Но тогда отбор по качеству мышления, сообразительности и необычным способностям был жизненно важен, ведь группы были небольшими и каждый человек должен был уметь все и даже немного больше. Рождались ли гении с большим мозгом раньше? Конечно, просто недостаток пищи, при таких колоссальных затратах на этот орган, не позволял им выживать и размножаться. А теперь более качественное питание позволяло не только увеличить размеры тела, но и выживать людям с большим мозгом, что дало дополнительные возможности по добыче пищи. Умным, оказалось, быть выгоднее, чем вооруженным клыками, боевым павианом. И чем разнообразнее твои знания и способности, чем ты умнее, тем привлекательней для половых партнеров, а значит, больше потомков можно оставить. Это серьезное эволюционное преимущество. В отличие от современности, где уровень образования и способность мыслить работают, скорее, в обратную сторону.

Как же структурно изменился мозг эректусов? По эндокранам черепов видно, что в эволюции сначала всегда увеличивается размер мозга, а потом уже растет какая-то доля. Та же тенденция прослеживается и в мышцах: сперва вы увеличиваете общую мышечную массу и силу, и только потом начинаете гипертрофировать отдельные мышцы. Поэтому эндокраны эректусов довольно различны. Общий объем мозга увеличился, но отдельные доли у разных особей выглядят по-разному, скорее всего потому, что условия в разных местах несколько отличались, и развитие могло идти в любом направлении. Но статистически теменная часть у них увеличилась, а это значит, что они много двигались, запоминали и, даже возможно, фантазировали, но главное – могли уже более-менее ставить далекие цели. Да и орудия, они производили не абы какие, а более качественные, специализированные, удобные – ашель все-таки! Далекие цели – это определенные правила поведения, перспективы, планирование, без которого ни хорошее орудие не сделать, ни встречу и обмен с соседями не запланировать, ни речь произнести. А вот с лобными областями не повезло – они были еще относительно небольшими. И, с одной стороны, некоторое увеличение их позволило делать более качественные орудия, но с другой, ашельские рубила еще долгое время оставались однотипными.

Вроде бы все прекрасно и налицо линейное развитие и прогресс? Но нет. Примерно 1,25 млн. лет назад произошло очередное серьезное изменение в динамике и продолжительности оледенений. Перепады температуры на протяжении каждого цикла увеличились более чем вдвое, циклы стали менее регулярными, а ледниковые периоды занимали существенно большее время, чем межледниковья. Это был, так называемый «Переход среднего плейстоцена». Причиной его являлись известные циклы Миланковича, когда Земля оказывается чуть дальше от Солнца, чем обычно. Солнечного света становится меньше, и температура океана падает до определенного предела, но дальше уже не понижается. Соленая вода замерзает при более низких температурах, но продолжительное похолодание постепенно увеличивает толщину и объем ледяного панциря на полюсах. Лед забирает воду из океана и атмосферы, объем суши увеличивается, а суша остывает и нагревается быстрее, чем вода. А вот лед отражает солнечные лучи, поэтому даже при приближении обратно к Солнцу, не тает, и продолжительность оледенения увеличивается. Конечно, это вызывает ужесточение условий среды, а, следовательно, и конкуренцию за истощающиеся ресурсы.

И на практике ученые наблюдают некоторое противоречие. В этот период у эректусов вдруг появляются внешние признаки агрессивного демонстративного поведения: мощные надбровные дуги, покатый лоб, выдвинутые вперед челюсти, укрупненные зубы, кисть, которая хорошо складывается в кулак, усиленный половой диморфизм, а у мужчин, скорее всего начинает усиленно расти борода, защищающая нижнюю челюсть от переломов. В отличие от останков хабилисов, антропологи обнаруживают большое количество черепов и костей с травмами, явно нанесенными другими людьми. В отличие от низкорослых хабилисов, рост у эректусов стал почти как у нас, а мозг, хоть и увеличился, но лобные области, тормозящие эмоциональные проявления, были еще не достаточными для полноценного контроля. Поэтому, скорее всего, поведение эректусов, при избытке тестостерона и слабом контроле за поведением, было крайне несдержанным и агрессивным. Но на любую силу всегда найдется другая сила, и, как мы уже знаем, война никогда ничего не решает. Это просто инструмент естественного отбора.

Оставшимся в живых надо было срочно учиться вести себя прилично, иначе за них выбор сделает эволюция, ведь частота встреч с группами чужаков только увеличивались. С этих пор, похоже, начинается бесконечная борьба между сторонниками «сильной руки» и космополитизма. Но на этом, довольно длительном, этапе, способность усмирять свои порывы в угоду желаниям других, приносила явные преимущества. А раз так, то начался отбор по мозгу, то есть способам проявления того или иного поведения, совершенствование дипломатии, в том числе, способов обмана, имитации и т.п., что с успехом применяют до сих пор многие наши соотечественники. Вполне вероятно, что в это время складываются первые ритуалы поведения, и чтобы объяснить соплеменнику как вести себя с иностранцами, дабы не спровоцировать агрессию или договориться с ними же без выяснения отношений на кулаках, речь начинает становиться несколько более сложной и осмысленной. Ярче проявляется зона Брока, отвечавшая за управление гортанью и речевым аппаратом. Значит, если эректусы еще не говорили как мы, то хотя бы могли делиться какими-то мыслями. Также увеличились те области височных долей, которые отвечают у современного человека за распознавание живых и не живых объектов. Любопытство противоположно страху, а в новых условиях нужно понимать, что перед тобой: нечто живое или просто причудливый камень, и не шарахаться от каждого шороха. А то ведь еще засмеют, тогда точно потомков не видать. Это важно, потому что подтверждает увеличившуюся частоту встреч и важность социальных контактов, а миграции и метисации всегда крайне полезны для развития культуры. А еще побочный эффект работы этих областей – анимирование объектов. Многие из наших современников, даже не замечая этого, анимируют даже автомобили.

Коллекционеры и добытчики

Тут я бы хотел заострить внимание на одном важном моменте, который также привел к изменениям сознания и, как следствие, появлению искусства. Во времена эректусов, как всегда, одни из них промышляли, по большей части, охотой, другие совмещали собирательство и охоту, а третьи вообще вернулись к собирательству. Это зависело, в первую очередь, от природных условий, но не могло не отразиться на функционировании, а затем и строении мозга. Эти особенности сохраняться на протяжении всей истории человечества, вплоть до современности. Поэтому сейчас давайте сравним мышление собирателя и охотника и разберемся, насколько они различны.

В антропологии принято классифицировать древних людей как «охотников-собирателей». Этот термин весьма условный, и говорит только о том, что данные люди не производят продукты питания, а используют то, что есть в природе. Но на самом деле способ мышления у охотников и собирателей принципиально разный, потому что для успешного выполнения разных заданий требуются совершенно разные образы действий, а значит и конструкция мозга. Заставить себя действовать против своей природы (как генетической предрасположенности, так и выученных паттернов поведения) крайне сложно. Тут нужны качественно сменившиеся обстоятельства, и пока этого не произойдет, человек будет упорно делать то, к чему привык. Делать тщательней, настойчивей, может более разнообразно, иногда предпочитая умереть, чем измениться, но принципиально только то, что умеет, знает, чему научили авторитеты. Собственно, это понятно: предки выжили, передали знания, значит, их стратегия имела успех, и нечего выдумывать. Тем более, что думать слишком энергозатратно, да еще надо понимать о чем и каким образом думать, а действовать, не зная последствий довольно рискованно.

Еще ранние приматы прекрасно знали, что одни растения созревают в одно время, другие в другом месте в другое. Поэтому собиратели обычно не просто бродят по окрестностям. Их жизнь подчинена строго определенным циклам, что и помогло впоследствии, в силу изменения климата, перейти к земледелию – целенаправленному выращиванию растений, являющихся приоритетными или единственными в данной области. Собирателю нужно просто иметь терпение, знать признаки, по которым легче найти те или иные растения, и уметь избегать неприятностей в виде хищников и конкурентов. Соседство собиратель терпит неприятности в силу необходимости продлить род или ради какой-то помощи по хозяйству. Но ресурсов обычно не много и частая помощь других особей не требуется, и кооперация основана на простых и прагматичных вещах. Отношение к миру у собирателей исключительно потребительское: что можно съесть, укрыться от холода и т. п. Наблюдательность тоже только в рамках необходимости просто потому, что большая часть времени уходит на поиск пропитания, изобретательство очень простое. И потребности, соответственно, не высоки. Таскаться с барахлом по окрестностям… Зачем? На поиск пищи нужно много времени, торопиться некуда, поэтому собиратели терпеливы и пассивны. Изменения во внешнем мире обычно происходят медленно, а перемены только пугают. Падальщик, по сути, тот же собиратель. Если повезло найти крупную тушу, то неплохо, хватит и на ближайших родственников, но лишние рты не нужны. Поэтому основа жизни собирателя – инстинктивно-гормональное поведение, и максимум до чего дошли хабилисы – это галечная культура.

У охотников совсем другая история. Начнем с охотников на небольших животных. Здесь необходимо, хоть и постепенно, в корне поменять мышление. Отношение к миру, конечно, все еще потребительское, и если поначалу охотиться на небольших зверушек только изредка, то общей картины это не меняет. Зато помогает не спеша перейти к новому способу думать о мире. Например, все знают, что на ночном небе видны звезды, но мало кто постоянно смотрит вверх, замечая их передвижение, цвет или падающие метеориты. И только если вы астроном, мореход или путешественник, ночное небо влияет на вашу жизнь, и вы начинаете тщательно его изучать, слывя среди остальных ботаником и занудой. Так же для охотника вдруг оказывается значимой информация, совершенно не интересная собирателю, потому что жизнь охотника – это риск. А там, где есть риск, любая мелочь может повлиять на конечный результат.

Итак, охотник должен научиться:

– Подмечать изменения в окружающей среде (следы, поведение птиц, запахи, сломанные ветки, хруст, шаги и т.д.) и быстро на них реагировать.

– Знать повадки и различные особенности поведения животных, не только жертвы (ее знать особенно хорошо), но и других, по которым можно определить присутствие жертвы или хищника (чтобы самому не стать жертвой), предсказать его маневр, на что она реагирует, какие почвы предпочитает, как и где ходит, как пьет, где пасется, как общается с другими членами стада или видами и т. п.

– Охотнику приходится больше изучать окружающий мир, в котором все быстро меняется – никогда не знаешь, что пригодиться в будущем. Сама охота – это часто либо бег, либо засады и нападение, либо смена обстановки, короче, движение, процесс! Мозг постоянно ищет информацию в окружающем мире, подмечает детали, изменения, особенности, моделирует будущее, обрабатывает прошлый опыт. Собиратели больше нацелены на прошлое, условия, в которых уже находили еду, поэтому их мозг чаще нацелен на стабильное расслабленное состояние, экономию энергии, и приходит в готовность только во время довольно неспешного всматривания во время поисков пищи или при появлении опасности.

– Охотник чаще строит проекции будущего. Это не совсем планы, а стремление предсказать неопределенность. Поскольку вариантов много и они могут быть самыми неожиданными, риск неудачи велик. Именно из-за невозможности все учесть и огромной роли случайностей возникают ритуалы, обереги, амулеты и т. д. Шаманизм – явление более подходящее для охотников или скотоводов, чем собирателей и земледельцев, для которых более характерно жречество. Таким образом мозг пытается избавиться от нестабильности и неизвестности. Хоть как-то создать иллюзию контроля над миром.

– Что важнее всего, и чего почти полостью лишены собиратели – это необходимость кооперации и совместных действий с другими охотниками. В коллективе очень важна терпимость, желание понять и учесть все личностные особенности каждого члена команды. Также важно ввести правила, то есть некие условности поведения, когда каждый член группы жертвует на время частью своей индивидуальности ради слаженных действий и общего успеха.

Последний пункт крайне важен. Именно он позволил эректусам собираться в большие группы и строить модели поведения всех значимых членов группы, выстраивать иерархию и сложные взаимодействия. Что, в свою очередь, потребовало колоссальных способностей мозга. К примеру, волки тоже успешно охотятся, но хотя и умнее многих животных, дальше мозг не развивают, потому что стаи волков закрыты для посторонних. Стаи диких собак открыты, но сложных координированных совместных действий они почти не производят, потому что своих целей достигают за счет агрессии, клыков и т. п.

– Агрессивность и безжалостность по отношению к жертве. Борьба, агония, жалобные крики или ярость жертвы не должны пробуждать у охотников никаких чувств кроме ответной ярости или холодного расчета (последний уже более позднее приобретение). Это буйство тестостерона и норадреналина. Посмотрите на яркий экспрессивный танец фламенко! Красные цвета, огонь в глазах… кровь, ярость битвы – это наследие древности, рафинированное и потому возведенное в роль искусства.

Но много ли среди современных людей охотников, готовых в одиночку выйти с копьем на мамонта? Хорошо, пусть вчетвером или впятером, и не на мамонта… а хотя бы на кабана или медведя? Понимая возможные последствия, и зная, что нет современной медицины, и любая рана – это почти гарантированная смерть или долгая болезнь. И если группа теряет хотя бы одного члена, то это не просто ослабление, а многократное увеличение возможности неудачи. Каждый член коллектива практически незаменим, и в группе охотников из пяти человек смерть одного – это ужасающая трагедия для всех, а двух или трех – это почти что гибель всего племени. Ведь у кочевников запасов продовольствия очень немного, а на охоту идут, когда мяса остается совсем чуть-чуть. Поэтому в голове у охотника должна быть нацеленность на жертву, желание ее убить. Свернуть шею курице – это одно, а биться из последних сил с горой мускулов и ярости, способных уничтожить вас в одно мгновение – это требует всплеска эмоций, ощущение азарта боя, безжалостного отношения к жертве, и очень легкого к травмам и убийству.

– Готовность к риску. Не просто готовность – принятие его, как данности. Дичь не ходит под окнами в ожидании своего часа, ее еще найти нужно, и чтоб не удрала. Так что счастье охотника переменчиво. Это не в магазин сходить. Никогда не знаешь, придешь ли домой с добычей… и вообще придешь ли. «Со щитом или на щите», – как говорили легионеры Древнего Рима. Белые поселенцы в Америке не переставали удивляться, почему некогда кочевые индейцы, перемещенные в резервацию, не могли спокойно жить, даже если им вовремя давали пайки и необходимые товары. Они все время стремились включиться в какие-то авантюры, а эскимосы в Канаде могли просто так пойти путешествовать на 2000 км. А все потому, что охотник не представляет себе спокойной размеренной жизни, отсутствия риска, бури эмоций. Для него оседлость невыносимо скучна, почти как оказаться в полностью изолированной от внешнего мира комнате – ни звуков, ни движения, ни общения. Поэтому для него характерна даже не готовность, а желание риска.

Давайте взглянем на эректусов, которые стали сильно отличаться по поведению от своих предков-собирателей. В это прекрасное дикое время они как раз и становятся суперхищниками! А хищников никогда не может быть много. Теперь леопарды являются для них скорее конкурентами, чем реальной угрозой. Конкуренция с чужаками усиливается, но одновременно эректусы повышают сплоченность и организованность групп. Мужчины становятся крупнее женщин. Возникает четкое деление на «своих» и «чужих» – внутривидовая борьба, гораздо более жестокая, чем межвидовая. Скоро еды на всех не хватает, и эректусы следуют стратегии всех хищников – разделяют сферы влияния. Как говорит палеонтолог Ричард Халберт: «Существуют две стратегии приспособления к изменившимся природным условиям: отправиться искать те уголки мира, где изменения незаметны или приспособиться к тому, что есть». Преследуя стада антилоп, зебр и лошадей-гиппарионов, люди, наконец-то, совершают первый полноценный выход из Африки. К этому времени основательно постарались мыши-полевки. Живя в корнях кустарников, и подгрызая их, они превратили лесостепи Евразии в степи, аналогичные азиатским степям или африканским саваннам. И туда, конечно, тут же направились жители саванн: слоны, зебры, павианы, а за ними последовали и хищники, в том числе человек. Переход произошел в районе современного Йемена. Как мы помним, в это время похолодало, и ледник оттянул на себя множество воды из мирового океана. Сибирь и Аляска объединились широким мостом Берингией, по которому лошади проникли в Азию. Разумеется, климат стал более сухим, а уровень моря между Африкой и Евразией тоже сильно понизился. Севернее, в области Египта и Израиля перейти было бы легче, но там в то время лежала почти пустыня – совсем не привлекательное место для копытных и охотников. А в районе Йемена море было шириной всего лишь пару километров, что совсем не преграда для животных. Зато на другой стороне полные трав и добычи, знакомые степи. Вот туда и двинулись те эректусы, кто хотел избежать конкуренции и конфликтов с сородичами, в надежде обрести новую, богатую дичью родину.

В Африке же, где конкуренция была высока, а агрессивность грозила неприятными последствиями, малочисленные (хоть и увеличившиеся в численности, по сравнению с предками) группы охотников были вынуждены менять свое поведение, то есть становиться еще более добродушными, терпимыми, гостеприимными и коммуникабельными, приспосабливаться к обилию родственников и не родственников. Межгрупповая борьба за ресурс, если она ведется на уровне наращивания не клыков, а знаний, только увеличивает ресурс памяти и обучаемости. Вероятно, с тех самых пор, в человеческой культуре закрепилась эволюционная ценность ума и доброты. В стабильных условиях внутривидовой борьбы они скорее мешают накоплению ресурсов, но в течение сотен тысяч поколений, когда условия внешней среды были разнообразны и агрессивны, а ресурсы ограничены, выживали умные, способные делать что-то необычное или необычным образом и, так добывать пищу. И те, кто делился добытым с другими, контролировал эмоции и держал в голове множество факторов о соплеменниках и других группах, больше использовал мимику, речь, ритуальное поведение, подмечал детали, обменивался опытом, соревновался и т. д. Это давало возможность более результативных совместных действий, повышения количества идей в обществе…

Песнь льда и пламени

Итак, самые непоседливые и неконформные покинули насиженные места, и постепенно передвигались все дальше и дальше, ведь в Африке все равно приходилось встречаться с какими-то племенами. Впрочем, часть диссидентов осталась в Африке, переместившись к югу. Часть двинулась на север, и, пройдя вдоль побережья Средиземного моря, перебралась через Гибралтар и оказалась в Испании. Тот-то они радовались отсутствию надоевших родственников!

От северной группы отделилась довольно крупная ветвь, чье внимание привлек Аравийский полуостров. Часть осталась жить в новом месте, а остальные двинулись разными путями. Идея первых была проста: справа, как всегда, море, слева не особо привлекательные пустыни, горы, джунгли и т. д. Позади вечно недовольные родственники и горы мусора (приматы не особо смотрят под ноги по старой привычке бросать вниз все с деревьев), а впереди чистый красивый пляж с кучей вкусностей, выбрасываемых морем, небольшие леса и прибрежные степи с привычной уже дичью. Эти эректусы двигались на восток и дошли аж до Явы, которая в то время она была частью материка. Их потомков мы потом будем обозначать термином «денисовцы». Другие решили, что надежнее следовать за стадами кочующих травоядных, то есть продолжили путь через степи на север, через горные долины и в сторону Европы. Климат Средиземноморской части Европы не особенно отличался от привычной Северной Африки – та же растительность и животный мир. То есть эректусы расселялись только по привычной тропической зоне. Однако именно там счастье длилось не долго. Вскоре начался Ледниковый период, резкие и довольно частые перепады от оледенений к потеплениям, и потомкам первых переселенцев уже не получалось физически приспосабливаться под быстро меняющиеся условия. Флора и фауна то становилась характерной для умеренного (а по представлениям теплолюбивых «африканцев» холодного) климата, то возвращалась к тропическому, то вновь холодало и Северная Европа покрывалась ледником, и становилось еще холоднее. Природные условия заставляли бороться за существование. Что же позволило им выживать в непривычном месте? Огонь.

Вообще даже шимпанзе бродят по сгоревшей саванне, подбирая «жареные» тушки несчастных животных, застигнутых врасплох природным огнем. Эти случайные возгорания бывают из-за излишне сухой травы, и достаточно разряда молнии или другой случайности, и степь уже полыхает. Существуют редкие свидетельства использования огня хабилисами, но, похоже, разводить его они не умели, и пользовались, если только повезет. Не известно, умели ли эректусы разводить огонь, но пользовались им уже гораздо шире, поддерживали случайно найденное пламя и готовили на нем мясо. Это и позволило им питаться более качественно, хотя, похоже, доля приготовленного мяса была в их рационе еще не такой большой. Активное использование огня началось еще в тропической Африке. Казалось бы, зачем огонь там, где и так тепло? Во-первых, это жаренная пища, дающая ощущение сытости при небольшом количестве мяса за счет эффекта «внешнего пищеварения», усвоение которой увеличивается, что при недостатке добычи довольно актуально. Во-вторых, в тропиках ночами бывает прохладно, поскольку организм воспринимает не абсолютную температуру, а ее перепады. А после дождя особенно приятно обсушиться. И, в-третьих, огонь – это свет. В Африке разделение дня и ночи поровну, то есть около 12 часов, но взрослому человеку достаточно 6,5—8 часов сна, в темноте мы видим плохо, а активация мозга происходит при свете. Поэтому очень приятно посидеть у костра, поболтать с родичами, пообщаться, продлить время бодрствования и пожарить еду, ведь это продолжение дня, чтобы потом встать с рассветом. Вероятно, подобное времяпрепровождение подстегнуло развитие языка, воображение, которое разыгрывается при свете костра, и, возможно, стало одним из факторов развития музыки, песен, танцев, историй и т. д. Эту традицию эректусы принесли с собой и на новую родину.

Поскольку гиены не пустили волков в Африку, конкурируя с ними за один и тот же ресурс (а волки не дали гиенам выбраться в Евразию), то человек столкнулся с ними уже только за пределами исторической родины. Волки стали главными конкурентами человека в Евразии и Америке, потому что занимали, фактически, ту же экологическую нишу – охотников на среднеразмерных копытных. В те времена волки были больше, агрессивнее и решительнее, не говоря уже о том, что существовало несколько видов волков, в том числе «ужасный волк», который был почти в полтора раза крупнее современных, поэтому составлял серьезную конкуренцию переселенцам. Из-за схожести и одновременной конкуренции с человеком в мифах разных народов Евразии и Америки волк предстает и братом, и врагом, и помощником, и коварным соперником, а легенды об оборотнях и волчьих шаманах встречаются на всех континентах.

Но пока ледник стоял в более высоких широтах, пищи в южной Европе хватало, в периоды потеплений эректусы предпочитали жить относительно большими группами. Это помогало им загонять стада оленей, ослов, лошадей и других копытных среднего размера, а также обороняться от волков. А нахождение в больших группах, не менее сложно организованных существ, и работа с новой информацией, как мы знаем, заставляют мозг работать, и он редко пребывает в покое. Современные ученые называют эту остаточную, фоновую активность мозга «блуждающим разумом». Она есть и у животных, мало того, многие из них часто пребывают в таком состоянии, но вопрос, как всегда, заключается в наполненности и качестве информации. В условиях нестабильности человек вынужден постоянно использовать «умственную жвачку», которая призвана постоянно, как паззлы, пересобирать прошлое и будущее, чтобы не допустить ошибку, подметить закономерности и т. п. А поскольку никаких гарантий в жизни охотников нет, и доля случайностей уж очень высока, мозгу требуются ритмичные действия (помните про сигналы времени, необходимые в системах?). И вот тут появляются первые ритуалы. Подобное поведение зафиксировано даже в опытах с голубями и муравьями, не говоря уже о высших животных. Вполне реально, что в попытках понять и объяснить другим такое поведение, из символьных языковых форм «блуждающего разума» и возникает религия или искусство.

Правда, один из самых ранних продуктов «блуждающего разума» найден не в Европе, а на Яве, но относится он к тому же времени – 1,2—1,0 млн. лет назад. Там какой-то неизвестный эректус вырезал акульим зубом на раковине мидии непонятные линии. А линии, как мы помним – самое простое и очевидное, что видит глаз и замечает мозг. В природе мало прямых линий, а здесь – явная демонстрация идеала восприятия, которая может означать и изображение зубов, и символ защиты, или вообще нечто непередаваемое словами, и не имеющее понятий. Важно то, что здесь явно в мозгу человека забрезжила какая-то идея, не связанная напрямую с едой, размножением или доминантностью, которую он воплотил в реальном предмете. Хотя до настоящего искусства было еще далеко.

Около 900 тыс. лет назад произошло одно из тех эпохальных событий, которое навсегда изменило историю человечества. На фоне пониженной летней инсоляции Южного полушария резко, как фазовый переход, произошло удлинение ледниковых периодов с 41 тыс. лет до 100 тысяч лет! Особенно плохо стало в зонах, далеких от современных субтропиков. Разумеется, это привело к смене флоры и фауны, но для человечества важнее другое. Чтобы образовать новый вид, приспосабливаясь к новым условиям, в среднем нужно как раз около ста тысяч лет. Изменение климата Европы на такой длительный срок провело черту между африканскими и европейскими эректусами. Приблизительно с этого периода мы начинаем отсчитывать появление гомо гейдельбергенсиса или гейдельбергского человека.

Оледенение спровоцировало начало более широкого использования огня как в Африке, так и, разумеется, по всей Европе. А огонь – это приготовленная пища, которая становится мягче, вкуснее, и усваивается легче. Огонь помогает пережить холода, а это хорошо для охотников, которые могут теперь следовать за добычей хоть на крайний север. И 900 тысяч лет назад люди поселяются даже на территории Таджикистана. В то же время в Испании мы находим первые образцы ашельской культуры. Но самое главное, что теперь суровые условия спровоцировали не жесткую борьбу за ресурсы, а поставили акцент на доброту и сотрудничество.

Примерно 700 тыс. лет назад в юго-восточной Азии упал очередной гигантский метеорит. В целом Земле он почти не повредил, но последствия взрыва накрыли собой часть Китая, Вьетнам, Суматру и другие части этого огромного региона, почти уничтожив расселившихся к тому времени эректусов. Обеднение среды всегда вызывает деградацию. Пожары, после которых остались лишь жалкие островки лесов, оскудение ресурсов, нарушение связей, привели к последствиям не менее печальным, чем сама катастрофа. Остались лишь европейская и африканская популяции, да жалкие остатки тех, кому посчастливилось выжить на островах типа Флорес, где они некоторое время сохраняясь как реликты, но постепенно деградировали и теряли культуру.

Оставшиеся в живых европейские и африканские эректусы, за четыреста тысяч лет изменились довольно сильно. Мозг человека гейдельбергского вырос аж на треть (!), до 1300 гр., что соответствует средним значениям современного человека, а у африканских гейдельбергцев даже чуть больше. Теменная доля существенно увеличилась, так ведь и орудия приобрели более совершенные формы, некоторые были невероятно суперсимметричны – для работы такого не требуется, а значит, у людей появились уже зачатки представлений об эстетике. Некоторые орудия были крайне маленькими, совершенно непригодными для работы, но сделанные по всем правилам, другие непомерно большими, явно с желанием поразить окружающих размером. Или подшутить. Совершенно грандиозное открытие ждало современных ученых в виде фигурки «Венеры» из Тан-тана, Марокко, что говорит уже не только о развитом воображении, но и стремлении создавать предметы, практически бесполезные, при этом, наполненные смыслом. Появляются орудия с вкраплениями раковин, мелких насекомых или узоров, насечки на костях в виде геометрических рисунков, жилища размером 3х6 метров, а местами аж до 9 метров длиной, санитарные захоронения, ритуалы, одежда!

Регулярное использование огня привело к уменьшению зубов, челюстей и желудочно-кишечного тракта, сужению талии и вообще появлению почти современного внешнего вида. Гейдельбергцы умели добывать огонь, а для этого нужно уметь отследить цепочку причинно-следственных связей и действовать нужным образом. Для чего требуется мозг куда более совершенный! Лобные доли у них также несколько увеличились, что отразилось не только на качестве и вариативности производимых орудий, но и на поведении. Что крайне существенно, у них сильно расширился канал голосового нерва, отвечающий за речь, изменилась подъязычная кость и речевые области в мозге, то есть чисто технически гейдельбергцы говорили уже не хуже нас с вами. А при таком подходе прямую стычку всегда можно заменить перебранкой или просто договориться, объяснить друг другу, кто чего хочет, и решить проблему мирным путем. И действительно, травматизм у гейдельбергцев резко падает, число следов драк или убийств уменьшается на порядок, зато улучшается качество мышления.

Для изменения состояния в системе нужно либо одно качественное изменение внешних условий, либо набор мелких, каждое из которых вносит свой вклад. Образно говоря, чтобы сдвинуть скалу, нужен либо один великан, либо множество лилипутов. Великан виден издалека, а лилипуты плохо заметны даже вблизи. Но с большой вероятностью лилипуты сделают свое дело точнее и аккуратнее: «вода камень точит», «терпение и труд все перетрут», «с миру по нитке – нищему рубаха» и т. д. Количество переходит в качество. Сотни тысяч лет группы гейдельбергцев то расходились в поисках пропитания, приспосабливаясь к новым местам, условиям и животным, то в хорошие периоды встречались с сородичами, привнося новые идеи. А злобные, эгоистичные особи, похоже, периодически уничтожались более «добродушными» соседями по принципу «Чтобы на земле наступил рай, хорошие люди должны убить всех плохих».

Несмотря на увеличение больших периодов оледенений, существовали еще и относительно небольшие колебания температуры, и если посмотреть на график потеплений и оледенений того времени, то он больше напоминает плотную штриховку, чем зигзаги. На фоне общего похолодания, наступали частые оттепели, поэтому группы гейдельбергцев не успевали разойтись далеко и забыть старые связи. В 2018 году в журнале Nature было опубликовано исследование, согласно результатам которого, в формировании мозга социальным взаимодействиям внутри группы отводится около 30% значимым связям между особями, 60% составляют экологические факторы (необходимость взаимодействовать с внешней средой) и ещё 10% отводится межгрупповой конкуренции. Все это присутствовало у гейдельбергцев. В теплые периоды они собирались большими стойбищами, наверняка для праздников, обменов новостями, товарами и невестами. Удивить, ведь это привлекает партнеров и других людей, улучшить для себя и их, придумать что-то новое, без чего иногда не выжить, вызвать восторг и восхищение, а значит привлечь половых партнеров и получить более высокий статус, стать кем-то значимым среди соседей. Интересы «блуждающего мозга» касались всех сфер жизни, а чем больше связей, чем больше нейронов, тем больше мыслей. Больше мыслей, большего количества сфер жизни они касаются, переплетаются, значит больше мыслей и т. д. Напоминает паутину, не правда ли?! В центре связей не много, но по мере увеличения радиуса, их количество резко увеличивается, и чем дальше, тем больше! А мышление вообще процесс приятный для тех, у кого оно развито, особенно если приносит реальный результат.

400 тыс. лет назад климат резко потеплел. Почва того времени в Европе напоминает почвы субтропиков, а разросшиеся леса и водоемы вновь заполнились африканской фауной. К этому периоду относятся многочисленные свидетельства появления человека на Восточно-Европейской равнине. Разумеется, накопленные знания, навыки и идеи «блуждающего разума» начали стремительно распространяться среди часто встречающихся друг с другом и скрещивающегося в живописном беспорядке, представителей раннего человечества. И понеслось… В первую очередь, похоже, представители африканской популяции изобрели метательные дротики. Не копье, а именно легкий, короткий, но эффективный для поражения на большом расстоянии подвижной цели, дротик. Вероятно африканские «гейдельбергцы» оказались более продвинутыми, что не удивительно, ведь они жили в более скученных сообществах, чаще встречались, учились понимать друг друга. Примерно с этого времени, как минимум, некоторые гейдельбергцы стали носить на шее ожерелья из круглых камешков-пемзы. Найдены кости слонов того же периода, с территории Германии, с гравировкой в виде параллельных линий и множество других непонятных, но забавных вещей вроде необычных кристаллов кварца, кораллов, раковин и т.п., принесенных издалека и найденных на стоянках, которых не было раньше. В Северной Африке, в Марокко, где жили в то время прямые потомки будущих кроманьонцев-сапиенсов, была даже найдена фигурка палеолитической Венеры, вероятно окрашенная охрой (охру использовали в погребениях и, возможно, красились ею).

О раскрашивании тел или вещей, а может стен в пещерах у гейдельбергцев 250 тыс. лет назад нам известно из находок в Нидерландах. Они пользовались красными окислами железа, разводя их до жидкого состояния. При том, что ближайший источник гематита находился в 40 км от стоянки и явно был принесен туда специально. Может быть, конечно, его использовали и с прагматической целью, но общая тенденция развития человечества приводит нас к выводам об эволюционно необходимом проявлении свойств «блуждающего разума».

В палеонтологии невозможно точно сказать, когда именно один вид человека сменился другим. Все данные довольно приближенные. К тому же, похоже, в разных местах изменения происходили с разной скоростью, а некоторые вообще шли в обратном направлении, как случилось с «хоббитами» острова Флорес, многими изолированными группами эректусов, неандертальцев и позднейших сапиенсов, вроде тасманийских аборигенов.

На границе около 250 тыс. лет назад климат опять стал меняться. В Северной и Восточной Африке началось осушение, а в Европе опять похолодало. В Африке, по самым смелым предположениям, наконец-то появились первые прото-сапиенсы или пре-кроманьонцы. Поскольку в Европе стало холодно, и периоды оледенений увеличились, выживать большими группами стало не выгодно. Европейские потомки гейдельбергцев, как и волки, предпочитали жизнь и охоту небольшими семейными группами. Через 150 тыс. лет, вследствие череды жесточайших оледенений и отсутствия полноценной постоянной растительной пищи, эти люди адаптировались к холоду и превратились в исключительных охотников. Их приверженность мясоедству достигла максимума, и развилась благодаря индивидуальным особенностям – силе, ловкости, сообразительности, выносливости, способности сопротивляться суровым условиям. Даже каннибализм стал вполне привычным явлением то ли вследствие реального голода, то ли в силу безжалостности к чужакам при временном дефиците питания. Это был еще один поворотный этап приспособления. Население Европы и до этого никогда не было большим, а тут численность групп сильно уменьшилась. Европейских потомков гейдельбергцев принято называть неандертальцами.

Неандертальцам не повезло – изменения климата оказались, с одной стороны, настолько радикальными, а накопленные знания, с другой, еще настолько неустойчивыми, что приспособиться физически оказалось проще, чем умственно. Это доказывает насколько хрупки и неустойчивы могут быть приобретенные и сложные вещи вроде интеллекта, как легко сбросить их, скатившись «к истокам». Ранним неандертальцам пришлось выживать за счет обострения зрения, нюха, силы мышц, скорости реакции. Об этом известно по увеличению размеров отдельных частей их черепов. Как любой «выживальщик», они многое должны были знать и уметь, а многие, несмотря на самые суровые зимы, когда-либо существовавшие на планете, прекрасно обходились без огня, широко распространенного у их предков. При такой жизни высокий уровень тестостерона помогает концентрировать максимальные усилия в короткое время, не важно, будь то охота, сражение или борьба с тяжелыми весами, и агрессивно реагировать на чужаков, защищая свою скудную собственность. А он был у них настолько высок, что даже вызывал изменения в костях! Можно предположить, что скорость агрессивной реакции у них была, по человеческим меркам, запредельной. А вот лобные доли мозга развились не сильно, это значит, что инстинктивно-гормональное поведение, вероятно, у многих преобладало над обучением гораздо больше, чем у их предков гейдельбергцев. И действительно, антропологи находят гигантское количество костей и черепов с переломами от орудий, чуть ли не все неандертальцы имеют те или иные травмы. Черепа становятся более массивными и грубыми, в этот период расцветает каннибализм, а некогда большие собрания и встречи племен исчезают – люди ледникового периода жили маленькими семейными, сильно изолированными группами и почти не общались друг с другом. Да и как тут общаться, если еды не хватает, а твой сосед представляет тебя только в качестве ужина?! Голод довел некоторые группы до того, что они мигрировали на юг, где хоть и не было достаточно мяса, но зато можно было питаться ячкой, дарами моря, а также боле миролюбивыми соседями. Часть неандертальцев вернулась на Ближний Восток, где 40 тыс. лет назад вытеснила живших там кроманьонцев, а некоторым группам удалось даже добраться до Северной Африки.

Мышление неандертальцев упростилось – они стали прагматиками. Охотники прекрасно знали окружавшую их местность, широко использовали составные орудия, клей из растений, применяли травы для лечения болезней, добывали пиролюзит, сильно облегчавший добывание огня. При этом, в отличие от последующих кроманьонцев и своих прямых предков, они стали крайне консервативны – мало путешествовали, не обменивались предметами культуры и не заимствовали элементы у других, в том числе у соседних групп. Даже поздние неандертальцы, жившие рядом с кроманьонцами, очень мало перенимали разных новшеств, несмотря на то, что кроманьонцы как раз наоборот, пытались внедрить в свою культуру все новое и передовое.

Впрочем, это общая тенденция, а общество все же состоит из индивидуумов, и даже в неандертальских группах могут появляться гении. К сожалению, даже если они «заразят» своим энтузиазмом все племя, долго это не продлится. Примерно 176 тыс. лет назад у одной из групп неандертальцев появляются первые, четко подтвержденные индивидуальные украшения или может магические амулеты – ожерелье из когтей орла. Примерно к тому же времени, относятся странные кольца из сотен сталагмитов в пещере во Франции. Приблизительно 130 тыс. лет назад какие-то неандертальцы жили на Крите и перебрались в Марокко, то есть освоили какое-никакое мореходство! 120 тыс. лет назад появляются украшения из раковин, около 60 тыс. лет назад зарождение мустьерской культуры, украшения из камней и перьев. Но в целом, как мы уже знаем, с живописью, музыкой и фантазией у неандертальцев было туговато. Мы не встречаем у них большого количества предметов искусства – все силы уходили на выживание и если, по их мнению, человек «витал в облаках», это не способствовало его популярности. Таким образом, несмотря на высокую приспособленность, общий уровень мышления был низким, что упрощало систему, а значит, понижало ее возможности для развития сложного мозга. Отсюда следует вывод: художник не должен быть голодным, художник должен быть художником.

Наши руки не для скуки…

А в это время наши прямые предки скучно сидели в Африке и складывались в современный тип человека… Нет, не так. Про Африку нужно поговорить отдельно, потому что именно там наиболее явно проявилось то, что мы позднее назвали искусством.

Как мы уже знаем, из-за потепления около 360 тыс. лет назад в Восточной Африке началось очередное осушение климата. Влажные речные долины, в окружении зеленых холмов, сменились полупустынными сопками, что повлияло на миграции животных, а с ними и на жизнь, обитавших там, африканских гейдельбергцев. Крупная дичь (слоны, жирафы и др.) вымерла или ушла, а ее место заняла гораздо более шустрая – разнообразные антилопы, зебры и т. п. То есть ситуация, заставившая хабилисов превратиться в эректусов на территориях саванн, теперь повторилась, но уже на восточном побережье. Для адаптации к новым условиям 320—300 тыс. лет назад группы людей начали изобретать новые способы охоты. Находки ранних сапиенсов датируются 370—240 тыс. лет назад, то есть совпадают по времени с изменениями климата и, самое главное, резким увеличением числа контактов между группами, а также расширением границ охотничьих ареалов.

Активное использование огня среди африканских эректусов зафиксировано еще 1,5 млн. лет назад. Добывать они его тогда еще не умели. Зато их потомки 900 тысяч лет назад, с наступлением похолодания, стали использовать и его, как ни странно, даже более регулярно, чем их родственники в Европе. Почему так? Во-первых, в Африке гораздо чаще случаются засухи, и молнии поджигают саванну. То есть огонь появляется естественным способом. Его легче получить, его можно хранить и передавать, а если погас, то добыть не так сложно. Во-вторых, население гораздо плотнее. Это значит, что огонь можно украсть, выменять, поделиться. А самое главное, вероятность научиться добывать при плотном населении, которое в нем нуждается, гораздо выше. Мы уже говорили и о социальной функции, и об удлинении светлой части суток, и о существенных суточных перепадах температур в саванне. В Европе, где было постоянно холоднее, люди либо адаптировались, меняя внешний вид, либо носили шкуры животных. А если вы носите их всегда, то для тела большой разницы между днем и ночью нет. Но в Африке, где днем для шкур слишком жарко, а ночью все-таки хочется погреться, развести огонь проще, чем выделывать шкуры.

Время это именуется Ранним, Средним и Поздним каменным веком Африки. Считается, что люди современного анатомического облика (Homo sapiens sapiens) появились около 200 тыс. лет назад, то есть одновременно с неандертальцами. Если быть точным, то после снижения уровня агрессивности гейдельбергцы уже начали приобретать более грацильные, и даже можно сказать инфантильные черты, но теперь этот процесс ускорился. Почему? Во-первых, если сосед выглядит не опасно, то нет страха, а значит с ним приятнее иметь дело. А что в мире безопаснее ребенка? Во-вторых, с ребенком легче поделиться пищей, и, вполне вероятно, особи с более «инфантильными» чертами лица имели шанс скорее получить еду, а не по шее, что увеличило их выживаемость. И, в-третьих, если ты живешь в большой группе относительно миролюбивых особей, где нет гаремов, жесткой иерархии, и безопасность обеспечивается обществом, а не личным уровнем агрессии, то выгодно выглядеть миролюбиво. Мозг большой, значит лоб большой, с хорошими тормозными центрами, что уже напоминает ребенка. Мы заботимся друг о друге, разборки не нужны, поэтому мощные зубы и челюсти излишни, а всех агрессоров мы выселяем. Да и женщине гораздо приятнее находиться рядом с заботливым и не агрессивным мужчиной: он и о дитяте позаботиться, и в глаз не даст, если рассердится. И вообще, зачем драться, если можно поговорить?! Эти инфантильные черты все более закрепляются, передаваясь следующим поколениям. Однако изменения внешнего вида не совпадали с изменением образа жизни – люди по-прежнему использовали все те же ашельские каменные орудия.

С другой стороны, изменения хоть и медленно, но все-таки шли. В первую очередь, они касались не формы и разнообразия орудий, а тактики выживания. Слонов и гиппопотамов на всех не хватало, и пришлось больше уделять внимания дичи поменьше. Чтобы загонять быстрых антилоп, нужно более быстрое и легкое, но не менее эффективное оружие, чем дротик, а также довольно много охотников, поэтому приходилось объединяться с другими людьми. Благо, в отличие от Европы, население в Африке жило более плотно, а вероятность постоянных конфликтов научило сапиенсов быть более терпимыми к чужакам. Но помимо охоты, соседей надо чем-то привлечь. Что у нас есть такого, чего нет у них? Или может у них есть нечто, что нужно нам? Например, камни с очень острыми краями или что-то еще более легкое и острое, чем каменный наконечник. Или плотный полый стебель тростника вместо деревянного древка. Так рождается идея стрелы. Новые материалы подстегивают новые технологии, а идеи заставляют искать способы воплощения.

Поскольку контакты были более тесными, то и с непривычным племена встречались гораздо чаще, чем европейские родственники. С далеких мест другие народы приносили новые вещи, идеи, ресурсы, технологии. Ведь ландшафты Африки довольно разнообразны, но при этом, проницаемы. Часть людей жила в горах, часть на побережье, кто-то в лесах, саваннах, пустынях – и у всех были свои изобретения и что-то ценное, чем сапиенсы просто обожали обмениваться. Попробуй тут не восхитись или не прояви уважение, или покажи, что не понимаешь! Природная информационная среда постепенно заменялась антропогенной, виртуальной, средой идей. Обмен и конкуренция, даже с лично незнакомыми представителями других народов постоянное знакомство с новизной – все это толкало мозг к развитию, усложняло мышление и представления о мире. Обо всем этом надо было думать и стараться не отставать, ведь от успешности контактов зависела и сама охота. Например, одна группа знает, где лежит обсидиан или хороший кремень, а на территории другой есть антилопы или удобные природные ловушки для охоты. Объединение поможет. Или у наших соседей есть пигмент, который маскирует охотников. Ну и, может, отпугивает врагов, ведь когда ты в краске, то вроде как не совсем человек, а неизвестность всегда пугает, потому что нервная система в напряжении, не знает, чего ожидать. В любом случае сражение – это всегда потери, а совместная деятельность – больший успех. Чувствуете разницу? Это уже долгосрочное планирование. Планы строят даже крокодилы, приманивая цапель в сезон построения гнезд тем, что кладут палочки себе на нос. Но ни одно животное не планирует действия дальше одного-двух дней. Заснул и вроде как исчез из мира. Тоже самое с прошлым. Время – крайне важная вещь в том плане, что для достижения успехов в социальных действиях, особенно в редко встречаемых группах, от которых вам что-то нужно, вы вынуждены планировать, думать о них, думать о том, чего нет, но возможно произойдет в будущем, или анализировать прошлые ошибки и удачи. И при создании сложных орудий привычка планирования остается.

Животные тоже пользуются орудиями. Шимпанзе прекрасно умеют делать простые инструменты, а некоторые лошади доходят до использования подручных средств, вроде веревок, чтобы подтянуть к себе, например, тазик с кормом. Но для того, чтобы создать многокомпонентное орудие, надо подумать о том, что оно понадобится в будущем, и его сохранить. И кроме того, сходить в одно место за воском, сплести из растений веревку, выменять через несколько дней у соседей нужный камень… Это уже построение временной модели. Шаг умозрительный, стратегический, и крайне сложный.

Здесь нужно построить целый процесс, держа в голове несколько объектов и экстраполируя это все по времени. А соединить в голове то, что никто никогда раньше не делал?! Сообразить, как сделать из смолы клей, да так, чтобы наконечник при ударе не отвалился! А использование рычага! Кстати, каменный топор рубит хорошо только если топорище идет перпендикулярно волокнам, поэтому все лезвия каменных топоров повернуты на 90° относительно привычного нам положения. Мы пользуемся вещами, придуманными еще пару сотен лет назад, и даже не подозреваем, что когда-то они появились впервые, а создание многокомпонентных орудий вообще было невероятным прорывом, сравнимым с созданием колеса или полетом в космос! И эти вещи придумывали невероятные гении.

Еще одна важнейшая вещь, о которой мало кто думает, но при этом многие из нас делают каждый день – приготовление пищи. Не просто обработка на огне, а целенаправленное добавление дополнительных ингредиентов, специй. Это уже осознание и создание вкуса! Попробуйте прочувствовать эту мысль. Представьте, что для вас существует только привычный вкус жаренного мяса или ягод. Есть вещи, которые вы обычно не едите, какие-нибудь острые ядовитые растения или кору деревьев. А теперь надо придумать совершенно новый вкус, которого нет в природе! Добавление перца или корицы не просто усиливает уже имеющийся вкус, а создает нечто совершенно новое. И это не добавка ради питательности, а целенаправленное изменение вкуса ради ощущений. Элемент осознанности. И вот этим люди занимались уже пару сотен тысяч лет назад. Недаром говорят о вкусе жизни, послевкусии от чего-либо, даже не имеющего отношения к еде, еде не ради наполнения желудка, а ради ощущений. Так и работа с лошадью может быть направлена на создание вкуса отношений, правильной работы, красоты…

Впрочем, осознание красоты – это уже другой этап. Красота может быть вообще напрямую не привязана к биологическим потребностям. Конечно, существуют палеолитические Венеры или рисунки животных, но есть и стремление к симметрии в вещах или символы, вообще не связанные с биологией. Отличие человека от животных как раз в том, что он имеет внебиологические потребности и способен удерживать во внимании, растягивая по времени множество разных событий, создавая из них образы и формируя для себя новую, символьную реальность. Те же самые украшения могут и не нести магической функции, во всяком случае, первая магия – это скорее ощущение какой-то связи, чем осознаваемые теории. И необычные яркие красивые вещи уже как бы наделяют человека какими-то необычными свойствами. Мы же тоже любим наряжаться, идя в театр или на важную встречу. Первые известные нам украшения сапиенсов обнаружены в пещере Мислия в Израиле, и датируются возрастом около 185—190 тыс. лет назад!

Разница в мышлении также прекрасно видна в создании материальной культуры. Олдувайские орудия делаются на месте и тут же бросаются после использования. Прямой простой подход. Ашельское рубило может потребовать пары дней доведения его до совершенства. А поздний ашель – это уже изящный, продуманный и функциональный инструмент, из материала, который нужно выменять, запасти и спрятать до будущего использования. Такую вещь уже не выбросишь, она дорогая, редкая, и надолго заседает в голове. А живущие в голове идеи имеют свойство объединяться с другими идеями, формируя новый уровень сложности. Например, в кенийской формации Олоргесайли были найдены сложные орудия, обсидиановые рубила и пигментные красители (магнезия и охра), датируемые возрастом 320—305 тысяч лет.

Тенденция к развитию у прото-сапиенсов была налицо, но вполне вероятно, что 200 тыс. лет назад ускорение этого процесса подтолкнуло тоже событие, что затормозило неандертальцев – оледенение. Наша планета устроена так, что более 90% ее биомассы существует на суше, а теплые моря де-факто – биологическая пустыня. Жизнь там существует либо в прибрежной зоне, либо ближе к поверхности или на самом дне. Существование наземной жизни основано на растениях: они доминируют в наземной биомассе и дают пищу травоядным, а те – плотоядным. Но 200 тыс. лет назад вулканическая активность планеты резко снизилась, что почти прекратило выброс парниковых газов, земля стала хуже нагреваться, ледники начали расти, а лед прекрасно отражает солнечные лучи, поэтому дойдя до определенной широты, планета могла покрыться льдами целиком. И на этот раз уже навсегда. В Европе стало крайне неуютно, о чем мы говорили выше, а в Африке некоторое падение ресурсов, при высокой плотности населения и психике, нацеленной на создание новшеств и перенимание технологий, наоборот, спровоцировало всплеск творческой активности.

В период 130—200 тыс. лет назад, возникает невероятное разнообразие культур и орудий: длинные, листовидные, узкие и тонкие костяные гарпуны, микролитические составные орудия, зарождается пластинчатая техника. Обмен, при постоянно сменяемых контактах – важнейший и мощнейший фактор! Надо расположить к себе незнакомых людей, получить то, что нравится, дать что-то взамен, и если это не редкий ресурс, значит сделать из него что-то, что понравится другим, удивит. Самки любых животных падки на все необычное, ведь оно показывает возможную приспособленность и избыточный ресурс самцов. А у человека юные девы, легко очаровываются яркими и необычными вещами, будь то внешность или способности. Только представьте уровень сложности мышления, по сравнению с галечной культурой! К примеру, у горных племен есть ценный обсидиан, прекрасно подходящий для наконечников, у жителей озер прочный и легкий тростник, у лесников медовые соты с прочным воском. Я из всего этого делаю превосходные стрелы и обмениваю их на омаров у торговцев с морского побережья, омаров преподношу в дар вождю соседнего племени и получаю в жены его дочь. Профит! Ни украсть невесту, не отобрать, ни заставить, ни покорить, и даже не нацепить на себя «все лучшее сразу», а включить себя в цепь обстоятельств, создав выгодные условия для всех участников. Хотя, надеть «все лучшее» тоже же не помешает – именно к этому времени археологи относят первые бусы из скорлупы страуса с нанесенной на них краской.

Около 115—110 тыс. лет назад распространяются украшения сапиенсов на Аравийском полуострове, а 90—80 тыс. лет назад массово возникают украшения и изделия с простыми орнаментами – зигзагами, полосками, штрихами на костях, глине или скорлупе. Восхищение – инструмент полового отбора. При увеличивающихся контактах происходят не только обмены, но и браки, а значит, матери учат детей чему-то новому, принесенному от своего народа, и дети вырастают, зная уже больше, чем родители, формируя новое мышление. И чтобы избежать ссор (а может подчеркнуть особенности своей группы), формируется социальное поведение – этикет, ритуалы, новые социальные роли и т. д. И все это приводит к еще большему усложнению мозга. Если забежать далеко вперед, то именно этим занимался известный Людовик XIV – Король-Солнце, любитель искусств, сделавший Францию культурным эталоном всей Европы. Он ввел при дворе сложнейший этикет, заставивший аристократов думать в направлении, уводящим от ссор и интриг в сторону условного мира. Правда, через сто лет все закончилось для них весьма печально, так что «много хорошо – это тоже плохо», особенно когда «хорошая идея» начинает принимать крайние шизоидные формы.

В конце Раннего, к началу Среднего каменного века Африки, около 125 тыс. лет назад, обнаруживается не только широкое распространение обсидиана, но и расширение ассортимента питания – первый в мире «устричный бар». Вроде мелочь, ведь люди и раньше питались дарами моря, но в этот период они так расплодились, что начали уничтожать слишком много копытных. Это привело к недостатку продуктов, что видно по снижению численности крупных хищников в Восточной Африке и, в свою очередь, спровоцировало обмен продуктами между жителями саванн и побережья. И снова возросла роль собирательства. Последнее можно было бы рассматривать как деградацию, если бы оно было единственной формой хозяйствования, но при развитом обмене, это только усложнило систему. При эффективной деятельности, то есть наличии большего числа разнообразных продуктов, у нас уже больше времени и сил на разнообразные «развлечения», ресурсы можно тратить более широко, не задумываясь о последствиях каждого шага. В развитой экономике вы уже можете танцевать, петь, рассказывать байки, изучать звезды, влияние цвета на душевное состояние, психику…

Кстати о психике. Для развития какой-либо деятельности очень важно иметь вдохновение, смелость, ощущение, что нам все по плечу. Такое происходит только при повышении самооценки. Низкий социальный статус создает низкую самооценку. Пока мы слабые и неуверенные, пока мы думаем, что мало можем, мы боимся делать шаги, потому что сделанные шаги по большей части ошибочны, а их результаты несоизмеримо малы с риском провала или затратами. Это консервирует поведение и образ действий, заставляет миллион лет делать однообразные орудия. Страх неизвестности тормозит развитие, и организм пытается избавиться от этого напряжения разными способами: повторяя привычные действия (ритуалы, в более простом варианте ритм и танец). Но если вы вырываетесь из порочного круга уныния и прагматичности, можно начать искать различные объяснения и правила данного мира, попробовать выразить свои чувства через искусство, или исследовать все вокруг, стараясь добраться до сути явлений. Это инстинктивное исследовательское поведение, частично успокаивающее, а частично расширяющее возможности организма. По мере накопления знаний, мы становимся все смелее, делаем все большие открытия. А чем больше шагов мы делаем, тем больше расширяем возможности, и скоро ошибки нас уже не пугают, у нас за спиной ресурс, обеспечивающий нашу решимость, с этим ресурсом мы всегда найдем выход, чтобы с меньшей вероятностью скатиться во времена раннего палеолита.

Посмотрите, как изменились наши отношения с лошадьми всего за пару десятков лет! Тысячи лет человек использовал лошадей самым примитивным образом: ел, ездил, пахал, возил грузы. И способы воздействия (не взаимодействия!) были под стать его слабому пониманию природы – удары хлыстом и шпорами, болевой эффект от железа во рту. Единичные попытки что-то изменить, почти никак не влияли на остальное человечество. Все трюки и обучение лошади сводились к примитивной дрессуре. Но всего пару-тройку десятков лет назад было широко заявлено о возможности обучать лошадей без железа во рту и ударов хлыстом. Поначалу это воспринималось как магия, а сейчас мы имеем огромное количество мастеров, работающих на свободе, общающихся с лошадьми без каких-либо средств управления, делающих как потрясающие шоу, так и программы реабилитации людей, медитации, погружения. Нам говорили, что это опасно, что нельзя выводить лошадь без уздечки, что есть нормы и требования, что любая ошибка приведет к катастрофе… Но за пару десятков лет мы узнали о мире столько, сколько не могли узнать наши предки за тысячи лет! И продолжаем узнавать: про физиологию, поведение, психику, копыта, язык, биологию… Именно так работает эволюция – как единая огромная система. Именно так работает информация – накапливаясь, соединяясь и меняя мир в одно мгновение.

Когда ваш мир наполнен возможностями, вы не привязываетесь к догмам и канонам, тогда даже проблемы могут привести к выигрышу и неожиданным результатам.

Около 110 тыс. лет назад в Европе началась сухая и холодная климатическая стадия – Вюрмское оледенение. Нил в те времена, как постоянная река, не существовал, а джунгли почти исчезли с лица Африки. Но это была не единственная напасть. Похоже, около 100 тысяч лет назад среди африканских популяций сапиенсов разразилась нешуточная эпидемия, сильно сократившая их численность до критических 5—10 тысяч особей. Но именно про это время мы можем с уверенностью сказать как о четкой начальной точке появления человека современного типа, широко распространившегося по Африке в регионах, сходных по климату с Кенией. Правда, регионов таких оставалось не много, ибо Сахара расширилась, а Намиб и Калахари слились в единое целое, протянувшись от Индийского до Атлантического океана. Поэтому юг Африки был совсем непривлекательным местом. А вот Сахара, несмотря на свои размеры, была все же более дружелюбна. Вдоль западного или восточного побережья, климат менялся довольно постепенно, а северное побережье, в районе Средиземного моря, вообще находилось в зоне привлекательности для охотников. Здесь водились олени, кабаны, бараны, зайцы и попадались даже бурые медведи. В ледниковое время это был «резервуар» всех европейских видов. Поэтому, разумеется, перенаселения этот регион достиг очень быстро.

А раз так, то очень быстро появился и более совершенный способ изготовления кремневых орудий – пластинчатая техника, создаваемая путём откалывания пластин от подготовленной сердцевины, а вместе с ней сперва мустьерская, а потом и атерийская культура. Орудия последней отличаются высоким качеством изготовления, большим разнообразием и специализацией по сравнению с мустьерскими. Атерийская была первой археологической культурой, не имевшей аналогов в других местах; в то время как в Европе существовали средний и верхний палеолит, а также мезолит, в Африке проявилась собственная специфическая фаза палеолита, продолжавшаяся в районе Чадского озера вплоть до неолита. Подобная техника изготовления позволяла лучше контролировать размер и остроту конечного орудия и вела к созданию сложных инструментов, таких, как метательные камни и скребки, которые можно было насаживать на древко копья или рукоятку серпа. Да, серпы появились еще у собирателей, задолго до начала земледелия. И, разумеется, такая технология позволяла более эффективно охотиться, что ставило охотника в меньшую зависимость от сил природы. Правда, технологическое развитие древнего человека происходило крайне неравномерно – «рывками». Отдельные достижения материальной культуры проявлялись на короткое время локально, и утрачивались вновь. Вероятно, это связано с конфликтами, разрывом контактов или застыванием в стабильных условиях, когда улучшения не требовались, а новой информации не поступало. Впрочем, и сейчас мы можем наблюдать, как одни страны развиваются как в техническом, так и в социальном плане или в отношении лошадей, а другие остаются на уровне средневековья.

Около 100—80 тыс. лет назад, вероятно из-за перенаселенности, произошел первый зафиксированный выход из Африки относительно небольшой группы сапиенсов, переправившихся через Баб-эль-Мандебский пролив, который в то время напоминал в отдельных местах цепочку отмелей. Происходило ли нечто подобное раньше? Вполне вероятно. Как мы уже видели, первые стоянки кроманьонцев на Ближнем востоке появляются уже около 190 тыс. лет назад, и даже 1,8 млн. лет назад в районе Йемена условия были вполне приемлемыми. Однако тогда прото-сапиенсы дальше этого места, похоже, не продвинулись. Вполне вероятно, что их не пустили дальше уже жившие там неандертальцы, вряд ли радушно встречавшие новых конкурентов. Но теперь освоение морских ресурсов, строительство лодок и исчезновение страха перед морем, и оскудение ресурсов севера Африки дали возможность выйти на новые территории. Во всяком случае, генетически, именно эта популяция, оказавшись в Азии, стала предковой для всех неафриканцев. Правда, широко распространиться она тогда не успела.

74 тыс. лет назад на Суматре взорвался вулкан Тоба, покрыв все земли до Аравийского полуострова 6-9-метровым слоем пепла. Началась 6-летняя ядерная зима с падение годовых температур на 10—15 градусов, и тысячелетний ледниковый период. Всё древнее (орки, гномы, хоббиты, тролли и т.д.) и новое человечество практически вымерло. Правда, некоторые реликты в Индонезии и, возможно, где-то еще, пережили эти времена, как и неандертальцы Европы и денисовцы в горах Алтая, жившие далеко от эпицентра взрыва, но на ход человеческой истории они влияли уже только в виде сказок и мифов.

Поразительно: всю историю человечества рядом с нами жили альтернативные ветви хомо, но мы, разумеется, даже не обращали на них внимания. Впрочем, как и на другие племена одного с нами вида. Но всего около трех десятков тысяч лет назад вымерли последние неандертальцы, и сапиенсы остались в одиночестве. Сейчас мы настолько привыкли к нашему исключительному положению самых разумных существ на планете, что часто отказываем в разуме всем, кроме нас. А некоторые считают, что даже не ко всем представителям Homo можно применять термин Sapience, тем более sapience sapience. Тем не менее, существующая цивилизация и сам факт того, что вы читаете эту книгу, говорят нам о двух, несомненно, выигрышных тенденциях, выгодно отличавших нас от всех альтернативных человечеств.

В первую очередь мы научились быть сложными. Не физически подстраиваться под среду, а накапливать опыт и знания, разбираться в сути вещей. И вторая, не менее важная тенденция, позволившая нам реализовать первую: мы научились быть добрыми. Эмпатия, сочувствие, желание понять другого и побудить его к сотрудничеству открыли нам возможность договариваться, обмениваться информацией, а главное, увеличивать численность поселений, что дало качественное преимущество в выживании.

Но вернемся к последствиям извержения Тоба. Одновременно с сокращением популяций хомо, резко снизилась численность шимпанзе, орангутангов Борнео, макак-резусов в Центральной Индии, и даже тигров. На Северной и Восточной Африке взрыв вулкана тоже, вероятно, отразился, во всяком случае, мы наблюдаем местами сокращение численности популяции сапиенсов до десяти раз и падение уровня культуры. Жесткие условия выживания, знаете ли, не способствуют обмену идеями и творчеству. А вот зоны у экватора и центральная Африка вообще не пострадали.

Впрочем, и в восточной Африке падение культуры было не долгим, и 67 тыс. лет назад мы уже видим гораздо более утонченные формы орудий. Вполне вероятно, что выжившие и процветающие соседи заняли место погибших или произошел культурный дрейф, в результате чего поведение и методы охоты людей усовершенствовались, а численность населения даже увеличилась. Одновременно с этим появилось много предметов, говорящих об искусстве: кости с рисунками, обработанные раковины, кусочки страусиных яиц в виде украшений, уже знакомые нам бусины, охра. Все это говорит о нарастающей поведенческой сложности и появлении символизма. Мы помним, что высшие приматы вполне способны воспринимать множества и абстракции, но мы, с помощью речи, довели эту способность до немыслимых размеров, ведь речь состоит из символов, которыми мы конструируем реальность. Как позднее письменность, превратившись из изображений предметов в символы цифр и звуков, речь стала просто называть явления мира. Мы перешли на мышление символами и знаками, потеряли конкретику, но обрели способность манипулировать смыслами и ассоциациями. Это создало символьность, первичность идей, логику, математику, искусство… и вместе с тем, отдалило нас от животного мира. Наши сказки не правы: в стародавние времена животные не говорили как люди, это люди мыслили и действовали как животные!

Существует предположение, что именно взрыв Тоба ускорил расселение сапиенсов. Примерно 65 тыс. лет назад климат вновь стал более-менее приемлемым, численность населения в Африке резко пошла вверх, что привело к истощению ресурсов, и сапиенсы отважились на второй выход из исторической родины. В северной части континента реки мелели и ландшафт менялся, что заставляло уходить оттуда дичь и человека, а на Аравийском полуострове, обильно удобренном пеплом вулкана, начали расти травы, чем не преминули воспользоваться животные. Люди заново заселили Индийский субконтинент, тем более, что теперь вокруг почти не было конкурентов в виде альтернативных веток хомо. Около 60 тыс. лет назад первая волна переселенцев добежала аж до Австралии. Климат постепенно возвращался в норму и в более северных областях, и глобальное потепление 52 тыс. лет назад позволило сапиенсам двинуться на север в сторону Ливана и Турции, а через пару тысяч лет, через пролив Босфор, они добрались до Европы. Правда, вскоре начался Малый Ледниковый период, но земли южной части Европы все еще были полны дичи, а ледник стоял севернее.

Единство многообразия

Около 50 тыс. лет назад древняя каменная индустрия изменилась. Этому способствовала удаленность групп на большие расстояния, географическая изоляция и развитый мозг, наполнение которого информацией и идеями шло быстрее, чем обмен при более редких встречах. Вместо одной-двух археологических культур, сходных на всех континентах, возникло множество разных направлений и артефактов. Сначала в Африке, а затем и в других регионах кроме каменных появились изделия из кости и рога, а также значительно увеличилось количество произведений древнего искусства. Вполне вероятно, что первый лук был изобретен там же именно в это время, а не 12 тыс. лет назад, как считалось ранее. Во всяком случае, трудно объяснить миниатюрные наконечники, найденные в Южной Африке в большом количестве, пригодные только для стрел. Другое дело, что потом в разное время его «переизобретали» заново. Лук делать сложнее, он хорош при индивидуальной охоте на небольших животных, а при массовых облавах, которые были тогда характерны для хомо, дротики и боласы подходят гораздо лучше.

Приблизительно 45—40 тыс. лет назад началось массовое расселение сапиенсов на запад Европы, в Центральную Азию и Китай, а отдельные энтузиасты поселились аж на Таймыре. Есть свидетельства, что, вероятно, около 40 тыс. лет назад первые поселенцы культуры пре-Кловис (вероятно, изначально охотники на морского зверя и рыболовы, продвигавшиеся вдоль восточного побережья Азии) поселились даже в Америке, проплыв вдоль восточного побережья, и окончательно высадившись на континент где-то в районе южной Калифорнии. Во всяком случае, следы деятельности их потомков возрастом от 37 тыс. лет найдены в Техасе, на Юкатане и в пещерах Центральной Америки.

Возникает вопрос: почему? Что заставило людей покидать насиженные места? Скорее всего, те же причины, что породили в Эфиопии мы высокогорную культуру охотников на гигантских слепышей, а на Шри-Ланке жителей дождевых лесов, при том, что дождевые леса – это изначально непривычная область для человека. Ни одно животное не будет менять привычную среду без крайней необходимости. То время совпадает с резким похолоданием в Европе и осушением климата на севере Африки и Ближнем востоке. Высокая конкуренция за пищу вынудила многих людей искать новые ниши, осваивать новые места и способы охоты. Мы знаем, что в предыдущий теплый период, при обилии пищи, людей стало много, они могли жить большими группами. Побочные продукты работы их мозга и жизнедеятельности имеют множество следов – кроманьонцы оставили огромное количество сложных каменных орудий, образцов резьбы по кости, оленьему рогу и бивням слона или мамонта, пещерной живописи, фигур палеолитических Венер и изобрели первые флейты. В узких горных долинах или среди обрывистых берегов рек, где постоянно мигрировали стада животных, они начали строить более-менее постоянные поселения, с ямами для хранения продуктов.

Этот период называют революцией позднего палеолита. Была она в реальности или у нас пока недостаточно данных, чтобы отследить плавность этого процесса – вопрос в данном случае не существенный. Но многие достижения в это время появляются очень быстро. Это интересно, потому что похоже, как и в мозге, поначалу происходит процесс накопления, выражающийся в единичных всплесках. В раннем и среднем палеолите невозможно определить какие-либо направления или преемственность, возникает ощущение, что художники – это одиночные гении, которые просто не могут не создавать что-то новое, но не передают свое мастерство дальше. Они как отдельные вспышки, на мгновение освещающие темноту и пропадающие на тысячелетия. Но в позднем палеолите мы видим совершенно иную картину, словно потенциал накопился и вылился в целые культуры. Достижения, другими словами навыки, технологии, понимание сути позволили адаптировать почти любую среду для нужд человека, менять ее, а не свои физические параметры. А вот бедные неандертальцы продолжали пользоваться древней технологией изготовления орудий. Зажатые в рамках своей идеально приспособленной к ледниковому периоду физиологии, они не могли плодиться в таком количестве, как кроманьонцы, не умели хитрить, усилием воли тормозить эмоции, работать в команде, придумывать, изготавливать замысловатые инструменты, хотя прагматизма и умения выживать в условиях холода, им было не занимать. Впрочем, контакт с кроманьонцами, дал некоторый толчок и неандертальцам. Они не только переняли у своих новых соседей любовь ко множеству украшений, но и заключали браки, вероятно повлиявшие на культуру и генетику древнего населения Европы.

Правда, ненадолго. В Италии, недалеко от Везувия, находится холмистая область, которую называют Флегрейские поля. На самом деле это один из немногих супервулканов Земли, и около 40 тысяч лет назад он взорвался с такой силой, какой давно не видывала Европа. Окрестности современного Неаполя мгновенно превратились в ад, откуда во все стороны со скоростью до 300 км/ч разлетелись облака разогретых до 500 градусов Цельсия мельчайших, растертых в порошок горных пород! Они выжигали всё на своем пути. В радиусе ста километров от Флегрейских полей всё живое погибло. За последние 200 тысяч лет это было самое грандиозное извержение вулкана, наблюдавшееся в Европе. В Румынии, в нижнем течении Дуная слой вулканических отложений достигал в высоту одного метра, а полоса ядовитых вулканических осадков протянулась до самого Урала. Даже в Воронежской области, по словам археологов, пепел можно было черпать ведрами. Вслед за тяжелыми ядовитыми облаками пепла начались кислотные дожди. Почва была перекислена, вода в реках и ручьях загрязнена и отравлена. Животные гибли пачками, трава не росла. Вслед за извержением наступило резкое похолодание – «вулканическая зима». Долгая зима в Ледниковый период! Условия жизни в Европе стали почти невыносимыми.

Это извержение опустошило половину Европы и вызвало заметное падение средней температуры во всем мире. Не удивительно, что немногочисленные (скорее всего их было не более 7 тысяч человек) неандертальцы, и так кое-как жившие в суровых условиях приледниковья, и не стремившиеся перемешиваться с кроманьонцами, начали стремительно исчезать. Извержение разогнало и истребило часть племен сапиенсов, кочевавших тогда по Европе. Стоянки кроманьнцев в Южной Италии были покинуты на сотни, а то и тысячи лет. Впрочем, кроманьонцы быстро оправились, благо Африка поставляла их в неисчислимых количествах, а самое главное, они умели объединяться, придумывать новое и выживать. Сперва, как всегда, были заселены Ближний Восток и Испания, а потом пошло-поехало.

Данные археологов подтверждают, что искусство действительно появилось в Европе синхронно с первыми кроманьонцами, до них подобных элементов не было. То есть, куда бы не пришли, они приносили с собой информационную среду и новый способ мышления.

Самый древний фигуративный рисунок сапиенсов имеет возраст 44 тыс. лет. Он сделан на Сулавеси, в Индонезии, имеет сюжет, множество фигур животных и людей в масках. По всем параметрам он опережает подобные мировые изображения минимум на 20 тысяч лет! В других же местах самые древние датировки палеолитического искусства в пещере Нерха, Испания, относятся ко времени 43,5—42,3 тыс. лет назад. Самый древний отпечаток руки на стене пещеры в Эль Кастилло имеет минимальный возраст 40,8 тысяч лет назад, а позже к нему были пририсованы красный диск и другие отпечатки рук 37,3 и 24,2 тыс. лет назад, соответственно. Древнейший известный нам рисунок фигуры дикого быка на острове Борнео был создан около 40 тыс. лет назад. Тем же временем датируется фигурка человека с головой льва из пещеры Штадель в Германии. Ранние наскальные изображения в Узбекистане имеют возраст 38 тыс. лет. В Тито Бастилло антропоморфная фигура на сталактите была нарисована 37,7—35,5 тыс. лет назад. Возраст наскального искусства во французской пещере Шове – 35,3—38,8 тысяч лет, а росписей Альтамиры – едва ли не самого известного «Эрмитажа» палеолита – составляет 35,6 тыс. лет и приходится на времена культуры ориньяка. Примерно в то же время неизвестный гений вырезал из бивня мамонта голову и изогнутую шею палеолитического жеребца, вложив туда бурю эмоций, которые вызывало у него это животное. Мастерство и абстрактность мышления продолжали расти, и 25 тыс. лет назад в Пэйр-нон-пэйр, Франция, какой-то умелец очень качественно вырезал из бивня мамонта подвеску в виде морской ракушки каури. Это ж надо было додуматься! Таким образом, только сапиенсы развили весь комплекс искусства и распространили его впоследствии среди множества групп: украшения, живопись на скалах, фигурки, шаманские обряды, песни, мифы…

Последние крайне интересны, ведь эта особенность развилась и широко распространилась совсем недавно. Существует версия, что способность красиво говорить, создавая иллюзии в мозгу собеседницы (!) начала сильно гипертрофироваться, играя роль в половом отборе, как раз в те времена. Иллюзия всегда красивее, чем реальность, потому что чище, ярче, акцентированнее, а главное экономичнее. Гораздо проще, при наличии способностей, пообещать «звезду с неба», чем, обливаясь потом, ежедневно таскать домой куски мамонта. А любая избыточность всегда вызывает эмоциональный отклик и оказывается под пристальным вниманием женских особей, не важно, реальная она или созданная воображением. Красиво выраженные мысли – это такая же избыточность, как хвост у павлина, рога у оленя, домик птицы-шалашника с кучей украшений, песня соловья и т. п. Это привлекает самок, а значит, является предметом полового отбора. Другими словами, в глазах женщины кто выразительнее, тот успешнее, а значит, является обладателем куда большего генетического ресурса, чем все остальные. Необычные способности указывают на вероятную выживаемость в непредсказуемых условиях. Красиво рассказать о своем подвиге или планах, или еще о чем, значит погрузить слушателя в некий яркий и увлекательный мир, управлять этим миром. А создавать его можно любыми средствами: цветом, звуком, словами, движением и т. д.

20 тыс. лет назад настала самая холодная часть в истории человечества – пик последнего оледенения. И при этом люди никогда прежде не продвигались так далеко на север! Неандертальцы, не выдержав конкуренции с более плодовитыми и многочисленными кроманьонцами, вымерли, а расплодившиеся соседи вновь отправились за мигрирующими стадами на поиски лучшей жизни. Часть племен добралась до Северного Ледовитого океана в районе Восточной Сибири, где льдов было меньше, и они периодически таяли, открывая обширные пространства мамонтовой тундры, и Берингии – сухопутного участка между Азией и Америкой.

Что же занесло людей туда в места короткого лета и холодных полярных ночей? Конечно же, знания того, как справиться с трудностями (мемы), а главное – еда. Ледниковый период только кажется таким ужасным, голодным и унылым. Дело в том, что лед отражает солнечные лучи, а значит летом над ним всегда зона повышенного давления, то есть лето хоть и короткое, но солнечное и жаркое. Много солнца и воды с тающего ледника, значит, у его подножия растет огромное количество высокой травы, стремящейся накопить за короткий период максимум питательных веществ и высеять семена. По данным палеонтологов, трава в Ледниковый период достигала высоты двух метров. А зима наступала быстро, поэтому вся эта питательная масса мгновенно засыхала, превращаясь в превосходное сено, которое не успевало завянуть и полечь на землю. Зимой начинались ветра, сдувавшие снег, так что, несмотря на холод, травы было много. А много травы, значит много крупных травоядных: от мамонтов и шерстистых носорогов до тундровых лошадей и северных оленей, составлявших основной рацион человека Ледникового периода. В короткие летние промежутки часть ледника вновь таяла, открывая проход к океану, где, в насыщенных кислородом водах, обитали крупные морские животные и рыба. Так и попали на север предки сибирских северных народов и американских индейцев.

Люди предпочитали выбирать места, близкие к тропам сезонной миграции животных, передвигавшихся зимой к югу, где теплее и больше еды, а летом уходя на север, подальше от хищников и надоедливого гнуса. Именно на это время как раз и приходится расцвет палеолитического искусства. Оно и понятно: постоянное жилище есть, мясо в изобилии ходит мимо, особенно если его насушить впрок, одежду хорошую можно сшить, огонь в очаге горит, народ плодится, стоянки растут, а в теплые времена можно встретиться с соседями из других деревень. Но зимой скучно, времени много, и пока ждешь потепления, «блуждающий разум» покоя уже не дает. Эта энергия требует выхода: «наши руки не для скуки»!

И вот появляется замысловатая одежда с украшениями из меха песцов и раковин, великолепная резьба по кости, настенная живопись, музыкальные инструменты, ритуалы, сказительство… все это будит фантазию, а разбуженная фантазия, подкрепленная вниманием окружающих, опять зовет к новым свершениям.

По окончании Ледникового периода начался упадок. Странное дело, ведь, казалось бы, стало лучше, теплее, должен быть расцвет! Увы, когда становится тепло, ледник тает, и все равнины на севере заливает водой. Они превращаются в тундру, где крупным животным не прокормиться. Остаются одни измельчавшие северные олени. Южнее тундры вырастает, заросшая лесами, тайга, с тучами насекомых, где мало кто хочет жить. Вся вода остается в слое вечной мерзлоты, и южнее тайги образуются обширные сухие степи с вечно гуляющими по ним ветрами. Там тоже не прокормиться мамонтам и шерстистым носорогам. Зато неплохо чувствуют себя подвижные табуны лошадей. Но человек способен жить лишь на окраинах этих степей, поэтому до одомашнивания лошади было далеко. Да и сама идея одомашнивания в принципе не могла прийти в голову охотникам, чья модель поведения (опять мем) нацелена на поиск добычи, а не на удержание и, тем более, заботу. Как-то это цинично выглядит: не сражаться, а растить и заботиться о том, кого хочешь убить. Мегафауна вымирает, сытая комфортная жизнь заканчивается. Теперь охотники вынуждены, как неандертальцы, жить небольшими группами, охотясь на редкого и мелкого зверя. Какое уж тут искусство?! Численность племен сокращается, контактов между ними становится меньше, мышление проще, «без излишеств», поведение людей стремится к сохранению наследия предков, традиционности, а не к поиску нового, интеллектуальные изыски в бедной среде преимущества не приносят – все и так знают, как жить, существуя по принципу «где родился, там и пригодился». А главное – пропадает то ощущение величия, смелость и жажда открытий, которая и породила цивилизацию.

Что нам стоит дом построить!

Хотя, обычно историю цивилизации творят не охотники! Они смелы, авантюрны, но численность и разобщенность охотничьих групп в какой-то момент ставит непреодолимый барьер к увеличению и распространению знаний. Для этого их слишком мало, и менять что-либо в своей жизни они не торопятся. Зачем? Еда есть, чтобы ее добыть, нужны не такие уж большие усилия, а обрастать предметами быта нет возможности – все с собой на следующую стоянку не перевезти. Немногочисленные предки индейцев перебрались в Америку, в историческом плане, довольно поздно, и долгое время наслаждались огромным количеством нетронутой дичи. А поскольку ее было много, то традиции охоты продолжались гораздо дольше, чем в Евразии, и американские цивилизации развились гораздо позже.

Ситуация в Европе долгое время была похожей: много крупного зверя в лесах, приемлемый климат, мало конкурентов… Древнее население Европы, промышлявшее охотой и собирательством, почти без изменений дожило по прибытия первых переселенцев с Ближнего Востока.

В Китае ситуация осложнялась постоянными разливами реки Янцзы, а так же поднятием уровня моря, которые регулярно смывали все поселения, поэтому про китайскую древность мы почти ничего не знаем. Древние индийские цивилизации, которые, несомненно, были даже круче ближневосточных, также оказались уничтожены, и на нашу историю не оказали никакого влияния.

А вот в районе чуть севернее Месопотамии, в современной Анталии, произошли события, давшие начало не только европейской цивилизации, но и оказавшие сильнейшее влияние на историю взаимоотношений человека и лошади. Во время ледникового периода там, на восточном берегу Средиземного моря и на границе северных гор, жили люди – охотники-собиратели, как и везде.

Около 14—15 тысяч лет назад последний ледниковый период закончился, и температуры на пару тысяч лет достигли современных значений. Обилие воды и тепла спровоцировали рост трав, нагорья зазеленели и эти места стали раем для огромного количества травоядных. Честно говоря, современному человеку трудно представить, какое обилие диких животных существовало вокруг первобытного человека. По современным представлениям здесь был просто почти бесплатный супермаркет. Но 12,9 тыс. лет назад неожиданно наступило событие, которое назвали «поздним дриасом». Мы уже говорили о нем в главах, посвященных эволюции лошади. Причиной его, с большой вероятностью, стало падение кометы где-то в районе Гренландии. Такие тела, после попадания в атмосферу, легко создают воздушные взрывы большой мощности, похожие на взрыв термоядерной бомбы, после чего начинаются огненные дожди, а излучение сжигает всю растительность на миллионах квадратных километров. А если комета достаточно крупная, и достигает поверхности, то в воздух вздымается гигантское количество пыли, на годы закрывающей все небо. Дожди перестают идти, и наступают холода. Похолодание было чрезвычайно стремительным и наступило за всего десять лет, но в этот раз «зима» длилась почти десять веков! В Англии был климат как в современной Воркуте. Множество людей умерло, например, в Северной Америке стоянки культуры Кловис почти исчезли. Вымирали, разумеется, и животные вроде мамонтов, а облик планеты стал быстро меняться.

В Анатолии, не пострадавшей от взрыва в силу удаленности, события разворачивались более оригинальным образом. Поскольку температуры приходили в норму быстрее, горные склоны стали давать больше воды, то и растительность в Анатолии зацвела буйным цветом. Здесь не просто активно плодились многие виды, но зеленые луга привлекали травоядных со всех окрестностей. Ближний Восток стал богат не только травой, но и дубовыми рощами с их вкусными желудями, финиками, орехами, зерновыми, фруктами и т. д. Конечно, туда сразу же направились все, кто хотел легкой и сытой жизни. И охотников стало много. Так много, что они построили первый мегалитический памятник – Гёбекли-Тепе. Это большой храмовый комплекс, возрастом, примерно, 12 тыс. лет, последующее влияние которого прослеживается во всей Месопотамии и Египте. По оценкам археологов, для постройки такого сооружения требовались усилия от 500 до 1000 человек! До начала производящего хозяйства было еще минимум 2 тысячи лет, но, похоже, дичи было так много, что еды хватало на всех. По сообщениям тех же археологов, в Анталии того времени существовало гигантское количество туров, ланей, газелей и других копытных – достаточно выйти из дома, и еда уже на столе. Не эта ли идея впоследствии послужила основой для одомашнивания коз?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.