Сергей Воронин
ЧВШ

Основная причина, по которой я всё это пишу – желание лучше понять одного человека, сильно на меня повлиявшего. Заодно вспомнить те его слова, которые я по глупости пропустил мимо ушей. А также понять, насколько его слова расходились с его делами, что для меня очень важно. Самый простой для всего этого способ – вспомнить себя тогдашнего и заново провести по тем годам, которые я провёл в Школе. Описать то, чему был непосредственным свидетелем или о чём мне стало достоверно известно. Постараюсь честно и подробно всё вспомнить. В тексте будут присутствовать некоторые мои собственные открытия и наблюдения, надеюсь, что не в ущерб повествованию. Заранее прошу прощения за всю эту отсебятину.

В то время я, конечно же, не умел понимать реакцию других людей и не чувствовал их почти никак, потому что занят был исключительно собой и своими переживания по тому или иному поводу. В других людях меня интересовало только их отношение ко мне и оценивать их я был способен в основном только по этому параметру. Теперь, кстати, понимаю, что многие из них воспринимали меня и друг друга примерно так же. Подробно вспоминая все события и зная будущие поступки этих людей, возможно я смогу в целом понять, что они думали и чувствовали в те или иные моменты. Может быть, даже смогу и описать кое-что, но не уверен.

Всё описываемое мною, несомненно будет носить на себе отпечаток меня сегодняшнего, просто потому, что тот подросток, от лица которого ведётся повествование, похож на щенка, играющего с бабочкой на лугу – все его впечатления от жизни были такими же нескладными и отвлекающимися. Хотя я, конечно, постараюсь воссоздать именно то восприятие и постепенные перемены в нём.

Вторая причина – хочу не просто вспомнить, но и зафиксировать некоторые идеи и наблюдения того человека, о ком говорил вначале. Возможно, они окажутся полезными для читателей этих записок. Для меня они таковыми оказались.

Честно говоря – не знаю, чем мне ещё сейчас заняться и по некоторым признакам вижу, что это самое подходящее для меня в данный период жизни дело.

Это не первая моя попытка всё зафиксировать, первую попытку я совершил буквально по горячим следам, почти сразу после ключевых событий. Такая у меня появилась тогда настойчивая идея. Но ничего не получилось, я всё хорошо помнил, но был ещё слишком горяч, слишком молод и не оправился тогда от всех потрясений. Со стыдом признаюсь, что закончилась та попытка полнейшим провалом и гибелью ни в чём не повинного ноутбука. Сейчас, по прошествии нескольких лет, я завершил определённый этап в своей жизни. Поступил, как считал нужным, и рассчитался, с кем было нужно. Сделал я это исключительно для себя, потому оправдываться или хвалиться ни перед кем не собираюсь.

Заранее знаю, что некоторые мои воспоминания будут болезненными и неприятными, и мне теперь придётся заново их пережить и переболеть. Меня это немного смущает. Будто сам себя собираюсь насиловать. Но деваться уже некуда. Так что – нужно попробовать расслабиться и получить удовольствие. Как и советуют опытные жертвы.

Школа

В Школу я попал из специнтерната закрытого типа. Попал по своей воле, об этом расскажу ниже.

Как я оказался в специнтернате? Можно сказать, что добегался. В 7 лет меня сдали в мой первый интернат и следующие 7 лет я никак не желал с этим мириться. Не то, чтобы обидка была слишком сильная, не в этом дело. Один человек как-то сказал мне, что природа, похоже, одарила меня очень качественным шилом в заднице. Может быть. Видимо, оно и не давало мне тогда сидеть на одном месте. То за компанию бегал, то сам по себе. Нигде мне толком не нравилось. Всё – не то, казалось. И на улице пожил. Да, воровал. Да, грабил. Участвовал. Улица же. В общем, как оказалось, материала на меня собралось достаточно, так что в последний раз закрыли меня уже довольно плотно. А с учётом последствий моих попыток найти общий язык с новым коллективом, мне по достижении соответственного возраста, светила уже вполне настоящая колония. Так, по крайней мере, мне говорили.

Я не то чтобы был каким-то агрессивным дурачком, не подумайте. Скорее, любознательным. Писал же вначале про щенка на лугу? Вот таким я и был. Туда сунусь, туда. Вообще, сравнение со щенком хорошее, лучше, чем про шило в заднице. Не знаю откуда во мне это. Может быть, всё-таки от матери? Я даже не в смысле генов. Когда мы жили с ней вместе, то всё время куда-то ехали.

Я ведь не сирота в полной мере, у меня есть мать. Правда, не видел её лет с восьми, наверное. Помню, в первом интернате, где она меня ещё навещала, директор сказал про неё, что она "придурочная буддистка". Может и так. Не переношу запах курительных палочек, и это наверняка из детства, из той поры. Недавно наводил справки – оказалось, она жива ещё. Вполне себе здравствует. На Гоа обитает. Справки навёл просто так, для порядка, я не сентиментален. Живёт и живёт. Родила и спасибо. Я – пущенная стрела. А стрелы только поодиночке могут летать. Это не моя мысль, если что.

В специнтернате я успел пробыть недолго, месяца четыре, но за это время наелся там по полной. До края, серьёзно говорю. Так что, когда мне предложили выбор, то я вообще не думал – главным было оттуда свалить. Всё равно куда, я особенно и не слушал. Правда, тот, кто мне предложил свалить, сразу привлёк внимание своей внешностью. Даже не так. Не внешностью, внешность у него вполне заурядная, никакого там выдающегося подбородка, твёрдых мужественных черт, пронзительных глаз, вообще ничего выдающегося во внешности. Просто довольно правильное лицо, аккуратная причёска, аккуратная одежда. Дело было в манере держаться, во внимательности и ещё в чём-то непонятном. То, что это очень необычный человек, понимаешь не сразу, постепенно доходит. Если вы ещё не поняли, то это как раз и был тот, про которого я писал в прологе.

На собеседование к нему многие ходили, но оставались в непонятках – ничего не предлагал, думали, просто ещё один психолог на наши головы свалился. А мне вот предложил. И Мочке предложил. Мы оба согласились.

Дёрнуть я рассчитывал по дороге. Вряд ли, думал, с серьёзной охраной повезут, не может быть, чтобы момента подходящего не подвернулось. Так и получилось, моменты действительно были и очень даже подходящие, но мне уже стало любопытно до места доехать.

А любопытно стало ещё и из-за парня, с которым мы вместе ехали. Я так понял, что в минивэн с нами его посадили как охранника или присматривающего. Тот, кто собеседовал нас, представил его как четверокурсника их Школы. Сам он сел за руль. Парню было лет 17-18 на вид, взрослый уже. Тоже чудным показался. Если б просто мужик какой-нибудь нас охранял – я бы дёрнул, точно. А парень этот тоже такой спокойный, не подкалывал нас, кивнул и потом просто книжку всю дорогу читал, равнодушно посматривая иногда. Но при нём даже зверюга Мочка притих и тоже как-то призадумался. А Мочку, между прочим, в специнтернате все боялись. И я боялся, чего там. И старшие боялись. "Мочить" – было любимым его словом. Да и делом. По документам 14, как и мне, но он был здоровенный, злой, а, главное, умный при этом. Очень грамотно всё просчитывал, свои победы и их последствия, хотя и любил тупым прикинуться. Тошнило меня от такого соседства. Вообще не хотелось с ним вместе куда-то ехать, но, как уже говорил – думал вначале, что всё это ненадолго. Про Мочку я был уверен, что он тоже согласился только ради того, чтоб сбежать. А он такой сидит, едет, притих. Это мне тоже любопытно стало. Потому и начал я внимательнее слушать, что человек этот говорит. Говорил он, правда, теперь только с этим парнем, когда мы останавливались пару раз перекусить в придорожных кафешках, и разговаривали они в основном о книге, которую тот читал. Разговоры эти мне казались чересчур заумными, я почти ничего не понимал, что при моём характере ещё сильнее меня заинтересовало. Теперь уже даже захотелось больше про эту Школу узнать, но расспрашивать так вот напрямую было стыдно, он мне ведь уже рассказывал, я просто не слушал тогда. Да и забыл, как зовут его, а вернее, тоже не услышал, когда он представлялся. Мочку ни о чём спрашивать не хотелось тем более. Так вот я и добрался до Школы.

Вот написал и думаю – как он меня выбрал? Почему? Ведь в моём личном деле всё это наверняка было записано – "бегунок" обыкновенный, нигде задержаться не может, раздолбай, скандалист и вор. Хотя у своих я никогда не тырил, да и в драку просто так не лез, но он то откуда мог знать? Ведь ясно написано, что толку из такого обормота получиться никак не может? А он про меня другое понял! За один разговор!

Ну да ладно. Это я уже заигрался. Какое "другое"? Выдаю желаемое за действительное. Не знаю, что он там про меня понял тогда, но то, что не сбегу сразу, вычислил абсолютно точно.

Школа располагалась во владимирских лесах в комплексе зданий бывшего Дома отдыха какого-то НИИ, отжатого у них в 90-ые бандитами, а у бандитов его отжал уже наш Светлейший. Его Сиятельство. Отец родной. Понесло меня. В общем, Константин Михайлович Чирков, в прошлом секретный генерал, а затем бизнесмен, политик, воротила и, по совместительству, отец-основатель нашей Школы. По совместительству – это значит по расчёту и по любви. Константин Михайлович обладал недюжинной педагогической жилкой и любил её пускать в дело, но при этом ещё и умел из всего извлекать выгоду. Даже из любимого дела. В общем, как вы понимаете, его пример наука всем этим другим. Нам, то есть.

Обо всём этом я узнал, конечно, гораздо позже, а пока просто увидел очень симпатичный, хотя и потрёпанный трёхэтажный с балконами дом в лесу, рядом ещё один, построечки всякие, и всё такое тоже симпатичное, уютное, я даже и забора никакого вначале не заметил. Странным показался только здоровенный металлический ангар, выглядевший довольно свежим и совершенно тут неуместным. В целом – с интернатами моими не сравнить. Любопытство стало, соответственно, ещё более сильным. Но особенно много я разглядеть тогда не успел, потому что как раз темнело и зажглись фонари. Но и с фонарями тоже было очень красиво. Да и ещё как. Этот лес вокруг. Август месяц. Запах сосен. До сих пор хорошо помню это своё ощущение – после специнтерната, довольно длинной дороги и вдруг такое практически сказочное место. Меня просто пронзила тогда его красота. Насквозь просто. Я всегда был впечатлительным. И мне уже захотелось на какое-то время задержаться здесь.

Подкатили мы к длинному двухэтажному зданию, из машины вытряхнулись и внутрь. Вещей-то у нас Мочкой никаких не было, только форма специнтернатовская, четверокурсник этот с книжкой своей, а сопровождающий с папочкой. Оказалось – это что-то вроде столовой. Столики на четверых, но никого внутри почти не было, пусто, только за одним столиком сидел какой-то тип в очках и здоровенный мужик с усами и будто обожжённым с одной стороны лицом, страшноватый на вид. Мы подошли к ним. Сопровождающий наш за руку с ними поздоровался, папочку на стол положил и сказал:

– Вот, Виктор Робертович, знакомьтесь с пополнением.

Так я впервые увидел начальника нашего курса, человека, который тоже оказал на меня сильное влияние. Но по-другому.

Виктор Робертович. Тот самый тип в очках. Наш курс называл его Робот, а другие курсы Гиббоном. Оба прозвища имели свои причины, но сейчас расскажу про второе. Гиббоном его называли за несколько длинноватые руки при невысоком в целом росте. В лице ничего обезьяньего не было. Лицо с резкими грубоватыми чертами, на котором очки в тонкой позолоченной оправе смотрелись несколько нелепо. Меня они вначале насмешили.

Второй был старшиной Школы по прозвищу Громозека. Это такой персонаж из старого мультика про Алису Селезневу, если кто не в курсе. Внешне – действительно очень похожий и усы такие же, только рук, естественно, меньше. А вот по характеру… Но нет, не хочу сейчас про характер, характеры. Ведь всё это ерунда, навесить ярлык проще простого, да только враньём это будет. Так что, сами о характерах сможете судить, а я просто постараюсь рассказывать всё как было. Отчество Громозеки до сих пор не знаю. А имя без отчества писать не хочу, такое панибратство с моей стороны ему бы не понравилось. Мы всегда к нему обращались "товарищ старшина", он сам завёл такой порядок.

Насчёт характеров – это я теперь такой стал. Мне теперь трудно как-то однозначно характеризовать людей. Не так всё просто с людьми. Да и вообще – большинство же будто спящие, они и сами толком не понимают, что делают и что с ними происходит. Потому – что там за характер у человека на самом деле, кто его знает?

Ну да ладно, вернёмся в столовую. К пюре с котлетками. Виктор Робертович нас особенно мучить не стал, представился и отправил на кухню, чтоб мы сами себе еды набрали. То есть, вы понимаете – ощущение сказочности этого места продолжало не покидать. Мы с Мочкой после специнтернатовской пайки оттянулись как положено. Вначале, пока никто не видит, на кухне котлет налопались, их там много было, потом ещё в тарелки навалили и пошли в зал доедать. Я, кстати, таких котлет, как в Школе, никогда больше не ел, прямо даже заскучал по ним сейчас. Наелись тогда так, что едва из-за стола встали, даже стыдно немножко получилось. Но никто сирот за еду не попрекал, Виктор Робертович просто повёл нас в место расположения курса.

Я уже засыпал по дороге, но всё равно поглядывал по сторонам и продолжал восхищаться. Покурить бы ещё, думал, и вообще красота. Но курить у меня было нечего, Мочка некурящий, а у начальника курса, размеренно вышагивающего впереди, спрашивать явно не стоило.

А если что, думал я – всё равно сбегу, хрен вы меня, придурки, удержите. Что, в мире красивых мест мало? И покрасившее найду, если захочу.

Знакомство

Первый курс размещался на третьем последнем этаже главного корпуса. Устройство этажей было простым – центральная лестница и два крыла. Правое крыло на всех этажах осталось без особенных изменений с санаторных времён – небольшие номера с двумя кроватями, шкафом и выходом на балкон, а в правом крыле сделали перепланировку, поделив его на несколько помещений пообширней и даже встроив небольшой спортзал с тренажёрами. Всё это я изучил потом, а тогда мне так хотелось спать, что мечталось уже просто хоть где-нибудь примоститься.

На выходе с лестницы был небольшой холл и там в кресле сидел ещё один взрослый парень в сером спортивном костюме, снова какой-нибудь четверокурсник, как решил я. Наверное, потому что он тоже сидел с книжкой.

– Ну как тут, – спросил его Виктор Робертович, – Проблемы были?

Парень встал при его появлении, но сделал это неспеша и с достоинством, будто просто проявлял вежливость.

– Ничего особенного, – сказал он, скользнув по мне взглядом и гораздо внимательнее всматриваясь в Мочку. – Орали в меру. Один наезжать пытался, завтра по фингалу опознаете.

– Ну я, наверное, и так представляю кто, – кивнул очкарик. – Спасибо, Денис. На сегодня всё. Я дальше сам.

– Как знаете, Виктор Робертович, могу ещё посидеть, у меня как раз место интересное, – он приподнял книгу, заложенную пальцем. – Погуляйте ещё, погода шикарная.

– Ну вот и иди гуляй, тебе нужнее.

Виктор Робертович слегка улыбнулся, будто бы только обозначая улыбку. Я потом узнал, что шире улыбаться он просто не умеет. Парень кивнул и вышел, ещё разок глянув на Мочку. Тот ощутимо напрягался от этих взглядов, было видно. Вообще, меня подобный обмен любезностями между курсантом и начальником несколько озадачил. Надо же. "Денис". "Погуляйте". И всё это без притворства как будто бы. Или прикидываются?

В одной из комнат действительно орали на разные голоса, даже отсюда было слышно. Но Виктор Робертович отнёсся к этому спокойно, лишь потом отреагировал, когда мы уже вместе шли по коридору и проходили мимо шумной комнаты – там как раз заорали особенно мощно. Он остановился, поморщился, подумал и всё же открыл дверь. Внутри сразу затихло. Он шагнул туда.

– Могу наказать, – сказал Виктор Робертович негромко в эту тишину. – Если хотите.

– Тоже бить будете?! – с вызовом выкрикнул кто-то. – Это запрещено законом, вы знаете?! Мы ещё дети!

– Бить – не самое плохое, что можно сделать с человеком. Считай, что к тебе отнеслись как к своему. Как к равному. Довели до тебя мысль… Человека ведь можно замучить множеством способов и без всяких видимых следов. Но со своими мы так не поступаем… Так ты свой или нет? – с нажимом спросил он.

– А что за способы? – поинтересовался другой голос.

Мы с Мочкой переглянулись.

– Об этом у вас будет спецкурс. Узнаете на занятиях. А если будете вести себя как бандерлоги, тогда узнаете раньше. Это понятно?

Ответом была тишина.

Виктор Робертович вышел, аккуратно закрыл дверь, глянул на нас и, скорбно поджав губы, повёл дальше.

Поселил он нас в одну комнату. Я до конца надеялся, что будем в разных. Но не просить же было об этом вот так, при Мочке.

– Устраивайтесь, – сказал Виктор Робертович. – Бельё, мыло и всё остальное – в шкафу. Душ, умывальники, туалет – в конце коридора. Отдыхайте, я вижу, вы устали. Отбой в 23, подъём в 8, у вас пока режим каникул. Всё нормально?

– Да, – ответил я, покосившись на Мочку.

– Непонятно, нахрена ты им понадобился, – неприязненно сказал он, тяжело глядя на меня, когда Виктор Робертович ушёл.

Может быть, тоже не рассчитывал жить со мной в одной комнате? Вообще, я хоть и побаивался его, но он лично ко мне до сих пор пока ещё не лез. Может, просто не подошла моя очередь, а возможно, потому что знал, что может быть, если меня довести, видел в специнтернате. Вообще, я внутри пугливый, только стараюсь этого не показывать.

– Андрюха, я спать, ничего не хочу больше, – ответил я ему и, не раздеваясь, не застилаясь, завалился на кровать.

Примерно вот так всё и было.

Больше недели мы жили как в раю: ели от пуза, купались в озере, расположенном совсем рядом, под горкой, гоняли мяч на стадиончике. Присматривал за нами или Виктор Робертович, или старшекурсник Денис, или старшина Громозека. Особенно нас не прессовали, только когда уж слишком расходились. Постепенно ещё пацаны прибывали, пока не стало нас ровно двадцать. Специнтернатовской формой, кроме нас с Мочкой, выделялось ещё несколько человек, остальные – кто откуда, большинство интернатские, но были и домашние, правда, тоже сироты, от бабушек-дедушек приехавшие.

А потом в Школу начали возвращаться старшекурсники. Приезжали они постепенно, не в один день, на минивэнах и походили просто на компашки туристов-студентов, собирающихся где-то на спортивной базе. Ничего в них не выдавало принадлежность к какой-либо военной организации. Они выгружали разноцветные туристические рюкзаки, одеты были как попало, причёски носили самые разные, у некоторых волосы или пряди покрашены в популярный тогда зелёный. Лето в Школе было периодом походов и различных полевых занятий, но об этом я расскажу в своё время. В общем, никакого камуфляжа на них не было, никаких армейских заморочек. Но мне почему-то вдруг показалось, что это на самом деле и есть их камуфляж. Понимаете меня? Они хорошо маскировались под нормальных людей, но нормальными они не были. Не могу точно объяснить это своё впечатление. Взгляды у них были другие, манера держаться, уверенность. Особенно у четвёртого курса. Когда я в своей специнтернатовской робе попался им на глаза, как раз, когда они только приехали и с рюкзаками шли к себе, они жили в другом корпусе, то мне мучительно захотелось срочно стать кем-то другим или хотя бы просто исчезнуть отсюда. А я, знаете ли, в то время был очень высокого о себе мнения. Но вот нашла коса на камень. Со мной такое, наверное, впервые случилось.

Как они к нам относились? Практически никак. Ну, то есть впервые нас видя, они смотрели внимательно, некоторые улыбались, между собой что-то друг другу говорили, но затем просто переставали обращать на нас внимание. Будто нас вообще нет или мы были невидимыми.

Теперь, конечно, жизнь у нас стала не такой вольготной. Мы уже поневоле держались кучками, стеснялись и держались на отшибе. А старшекурсники, наоборот, наслаждались жизнью: теперь они гоняли мяч, занимали лучшие места на озере, громко смеялись и перекрикивались. У них тоже, видимо, продолжались каникулы. Хорошо ещё, что было их немного, на каждом курсе примерно столько же, сколько и нас.

Некоторые из старшекурсников после приезда переоделись в красивые тёмно-серые спортивные костюмы с маленьким белым трилистником. В таких же ходили Денис и Виктор Робертович. Я тоже такой хотел. Очень он мне нравился. Неужели, думал, и нам такие дадут? Так мне осточертела уже моя специнтернатовская роба и сиротские трусы, в которых купался, сил не было. Я уже несколько раз пытался с кем-нибудь из наших поменяться. Но дураков не завезли. И ещё кроссовки у старшекурсников были красивые. Чёрные, тоже с трилистником. Очень мне нравились.

Был один случай нашего с ними общения, заставивший нас ещё внимательнее к старшекурсникам присматриваться – Мочка как-то не выдержал и быканул на одного парнишку довольно неубедительного телосложения, даже непонятно с какого курса. Парнишка был один, а мы стояли группой. Мочка подошёл к нему, наехал, давить начал морально, всё как положено, но пацан этот прямо на середине Мочкиной фразы что-то такое быстрое сделал, после чего Мочка оказался вдруг лежащим на травке. Но, как я уже говорил, он был умным и больше не полез, отлежался, встал, отряхнулся и пошёл думать.

А потом и нам выдали такие же спортивные костюмы и не только. Для меня это был очень запоминающийся момент, будто что-то перещёлкнувший во мне. Причём, момент одновременно приятный и не совсем. Одежду мы получали на складе у Громозеки. Костюмы были новёхонькие, в коробках, новыми они выглядели чрезвычайно богато. И кроссовки дали. И ещё камуфляжные брюки и куртки. Тоже новые. Но только это всё тоже было какое-то иностранное, песочной расцветки и выглядело нереально круто. Я как бы не очень всегда ко всяким армейским прибамбасам относился, но тут было другое дело. Всем всё оказалось великовато, но не так чтобы до смешного. Вообще, это было понятно, мы как раз бурно росли и, по идее, всё это через полгода наоборот маловато должно стать, как тут точно рассчитаешь? Если б я был директором, подумалось мне тогда, то выдал бы пока старую одежду, из которой старшекурсники выросли, так же гораздо будет практичнее? Но почему-то выдали именно новую. Не пожалели на сирот денег. В этом чувствовался смысл. Но я не успел сильно о нём подумать – мои кроссовки меня просто убивали. Я и не подозревал, что обувь может быть настолько удобной. Честно признаюсь – я их даже на ночь тогда не снял. Не смог себя заставить.

Но потом, когда мы все толпились в холле, уже переодетые, щупали друг друга и нервно шутили, мне внезапно стало невыносимо грустно – все вдруг так изменились, будто враз какими-то другими стали. Видимо, я уже успел привыкнуть к этой нашей разношёрстности. Или, может, ещё почему-то.

А на следующий день к нам приехал Константин Михайлович. Его Сиятельство.

Чирков

Константин Михайлович Чирков напоминал небольшой гоночный автомобиль, способный почти моментально разогнаться до сотки, и потому ему трудновато сдерживать свою мощь в стандартном скучном дорожном трафике, в котором обычно приходится ездить. Потому и нарушал правила. Но только там, где мог себе это позволить. Правда, позволить себе он мог многое.

Но не надо представлять такого дёрганого недомерка, упивающегося своим величием. Чирков никогда не актёрствовал и не суетился. Просто энергии в нём было действительно многовато.

Такое вот лирическое отступление. Это чтобы вы сразу представили степень обаяния подобного человека, когда он входит в личный контакт с интернатским заморышем 14 лет.

Но вот, кстати, по поводу заморышей – я не знаю, по каким критериям происходил отбор, но пацаны у нас все были хоть и разнокалиберные по внешнему виду, но, что называется, с характером. В каждом чувствовалась какая-то перчинка, назовём это так, притом, что темпераменты довольно сильно различались. Во мне, очевидно, тоже какая-то есть, раз с ними вместе оказался, но со своей я ещё до сих пор толком не разобрался, не понял её.

Виктор Робертович или Робот, как мы его уже называли между собой (это была вовсе не производная от отчества, как вы подумали, а, скорее, характеристика, за выверенность и точность движений и слов, некоторую даже их механистичность) ещё вчера рассадил нас в нашей базовой классной комнате по партам и сказал, что теперь мы всегда должны будем сидеть только так. Я тогда не знал, каким принципом он руководствовался. Мне в этой рассадке сильно не повезло – я оказался в среднем ряду на передней парте вместе с тихоней по фамилии Грачёв. То есть, прямо перед преподавательским столом. И уже сразу порядком натерпелся – Робот сидел передо мной и скучным тоном читал нам лекцию о том, как мы должны вести себя в расположении курса. Про мусор, постели, туалеты, уборку и всё такое же скучно-бытовое. Мы тогда были уже в новой форме, слегка пришибленные и потому слушали довольно внимательно.

И вот на следующий день он завёл нас в класс, снова закрутил ту же самую шарманку. И тут дверь распахнулась и в комнату стремительно зашёл невысокий представительный мужик с седой головой и вслед за ним тот, кто меня выбрал и привёз сюда.

Виктор Робертович поднялся и рявкнул зычным голосом:

– Курс, встать!

Он с нами так ещё не разговаривал. Мы поспешно поднялись и застыли возле парт.

Седой за руку поздоровался с Роботом и повернулся, с любопытством и не спеша нас разглядывая.

– Всем привет, – сказал наконец. – Добро пожаловать в Семью… Меня зовут Константин Михайлович Чирков. Я начальник этой Школы.

Затем он пошёл по классу, здороваясь с каждым из нас за руку, представляясь по имени-отчеству и удерживая руку, пока не представится тот, с кем он здоровается. Естественно, что его имя-отчество уже скоро намертво засело в ушах. Когда дошла очередь до меня, я тоже представился и испытал на себе ту самую степень обаяния, о которой писал выше. Чирков был мощный. Рука у него оказалась сухая и твёрдая, я тут же застеснялся своей вспотевшей жалкой ладошки. Не знаю, почему она вспотела. Говорил же, что впечатлительный. Но Чирков не подал виду и не спалил меня.

Когда закончил здороваться со всеми и снова очутился у доски, показал на другого человека:

– Евгений Петрович. Впрочем, вы с ним уже знакомы – замначальника, то есть мой заместитель по учебно-воспитательной работе.

Между собой мы потом называли его ЕП. Так и буду дальше называть.

– Добро пожаловать в Семью, – повторил Чирков. – Садитесь… Эта Школа, ребята – наша Семья, а теперь и ваша. А что такое семья? Семья – это самые близкие люди на этом свете. И они такими остаются насовсем. Но только наша Семья – это не какая-нибудь там жена, которая сегодня родной друг, а завтра самый лютый враг. Это не мать, которая бросает своего ребёнка. Наша семья никогда не бросит, никогда не предаст, всегда поможет, поддержит и будет заботиться. Понимаете меня? Есть наша Семья и есть остальной мир.

– Как мафия, что ли? – спросил кто-то сзади.

– Мафия! – фыркнул Чирков. – Скажешь тоже. У этих же всё ради денег. Папашу родного ради них завалят, точно тебе говорю. Узнаете ещё. Познакомитесь в своё время, мы с ними работаем. Деньги, ребята – грязь. Зарабатывать деньги нужно уметь, но и никогда не забывать про их истинную природу. Честь важнее, сынок. Наша Школа идёт своим особенным Путём. Но об этом вам потом расскажет Евгений Петрович… Так вот – что касается зарабатывания денег… Наша Семья зарабатывает их разными способами. В том числе, ребята, и войной. Вам уже предварительно кое-что рассказывали, я сейчас растолкую самую суть. Мы научим вас быть сильными. Это самое главное! И, соответственно, обеспечим работой. Интересной и высокооплачиваемой работой! Наша Школа официально называется Частная Военная Школа. Она уникальная, вы уж мне поверьте. Вы, ребята, станете элитой. Уникальными. Таких, как вы, много быть не может в принципе.

У меня есть ЧВК – частная военная компания. Это, ребята – будущее. Уже сейчас почти все войны ведутся с помощью таких компаний. И не только войны, все сложные ситуации в мире решаются с их помощью. А если и не решаются, то всё равно не обходятся без их участия. Моя Компания выполняет поручения нашего правительства, а также берёт заказы из других источников. Только если это не вредит нашей Родине! Понимаете меня?..

В чём тут сложность? Набрать профессиональных солдат и командиров несложно. Был бы заказ хороший, желающих полно. Если платят достойно, сами понимаете. Солдат-то что – выполняет задачу в меру своей профессиональной подготовки. От его личных качеств обычно мало что зависит. Подвиги совершать нужно крайне редко и, как правило, только если что-то пошло совсем не по колее. А так – разумный риск. Это просто ремесленник. Идём дальше. Задачу солдату ставит командир. И вот тут уже от личных качеств зависит многое. Ему ведь приходится принимать решения за других. И над ним тоже должен быть командир, который поможет ему принимать правильные решения. Верно?

– Генерал, – сказал сзади тот же голос, который спрашивал про мафию.

Я обернулся – кто это у нас такой умник?

– Генерал, – согласился Чирков. – Но с ними вообще беда. Личные амбиции зашкаливают. Знаешь такое слово "амбиции"? За должность свою трясётся и вообще старый уже и туговато соображает. Нет. Тут нужен Координатор. Тот, кто сможет спокойно разобраться в ситуации и правильно всех разрулить. Вот именно к такой работе мы вас и будем готовить. А освоив её, сможете в любой сфере потом работать. У нас есть варианты на выбор. Но вот чтобы таким стать, разбирающимся, нужно сначала в шкуре солдата побыть. По-настоящему. Потом командовать научиться. Принимать правильные решения. И нигде этому нормально не учат, уж ты поверь мне, сынок. Кроме как у нас… Война ещё хорошо учит, но вот только эту учёбу почему-то самые лучшие редко пережить могут.

Константин Михайлович немного погрустнел.

– Ну ладно, – встряхнулся он. – В общем, вы не будете армейскими дуболомами. Вы не будете пушечным мясом. Вы будете хирургами, мастерами высокого уровня, способными организовать и выполнить операцию любой степени сложности. А также произвести предварительную диагностику. Всё. Об этом мы ещё будем говорить и не один раз. Пока что пора, ребята, перейти к деталям обучения.

Все эти трескучие слова про Семью и так далее подействовали на меня слабо. Примерно всё это я уже слышал в других интернатах. Семья. Меня подташнивало от этого слова. Опять очередное враньё, думал я. Всем друг на друга плевать. Им на меня всегда плевать будет, какой бы вид они ни делали. А мне на них. Разговоры про будущую работу тоже особенно не вдохновляли. Конечно, я на секунду представил себя суперсолдатом, побеждающим всех и всё умеющим. Но так ведь не бывает. Это всего лишь кино. Жизнь меня уже кое-чему научила. Хотя, может быть, действительно чему-то полезному научат. Ладно, великодушно решил я, поживу ещё здесь, присмотрюсь.

– Итак, перейдём к деталям, – Чирков нагнулся и достал небольшой чемоданчик, который, как оказалось, они принесли с собой. – Продемонстрирую вам серьёзность наших намерений.

Он открыл чемоданчик, перевернул и высыпал содержимое перед собой на преподавательский стол. Это напоминало сцену из дурацкого фильма – прямо перед моим носом очутилась кучка из пачек перехваченных резинками купюр.

– Вот, – показал на неё Константин Михайлович, – Это ваше. Сто тысяч долларов. Эти деньги принадлежат вашему курсу. Подходите ближе, посмотрите, пощупайте, всё настоящее.

Никого не пришлось уговаривать, пацаны сгрудились вокруг моего стола, разглядывая, трогая и осторожно беря в руки.

– Так что – можно забирать? – спросил кто-то.

Раздался смех, недоверчивые шуточки, но чувствовалось, что народ внимательно ждёт ответа.

– Садитесь, – сказал Чирков. – Объясню дальше. Эй, сынок, положи пока… Так вот. Вас двадцать человек. То есть каждому мы выдаём по пять тысяч… Но только это, ребята, не просто деньги. В нашей Школе существует система рейтинга. И измеряется рейтинг как раз-таки в деньгах.

– Какой рейтинг? Мы не понимаем, – спросило сразу несколько голосов.

– А это очень просто. У кого на счету больше денег, у того и рейтинг выше. Мы дадим вам возможность зарабатывать деньги уже сейчас, во время учёбы. И к выпуску у вас уже может насобираться приличная сумма. Кто у нас сейчас лучший?

Он повернул голову к Евгению Петровичу.

– Морозов, – ответил тот.

– И сколько у него на счету?

– Больше 80.

– Вот так. Замечательный курсант Морозов, ныне четверокурсник, уже имеет на своём счету больше 80 тысяч долларов.

Кто-то присвистнул. Народ загалдел.

– И как их зарабатывать? – выкрикнули.

– Учёбой, как ещё? Плюс дополнительные возможности – тактические игры, соревнования.  Все узнаете.

– Так что, свои забрать уже сейчас можно?

– А зачем они тебе сейчас? Под подушку положишь? Тратить тебе их пока ведь всё равно некуда, у тебя уже всё есть. Это не просто деньги, сынок. Это уважение. Сейчас мы вас всех уважаем одинаково и не особенно сильно. Не так, как Морозова, – Константин Михайлович хитро улыбнулся. – Никто из вас ещё не отличился, никто не облажался. Потому что деньги будут и отниматься, и тогда рейтинг станет падать, и уважение тоже, соответственно. У нас ведь не так, как там – он махнул рукой в сторону окна, – Кто больше украл, или кому папочка дал. У нас всё заслуженно. Если у тебя высокий рейтинг, значит, ты действительно крутой. Тебя уважают за дело. Возможности у всех абсолютно равные. А деньги грязь. Мы их здесь просто очками называем. Очко капитализма, хе-хе. Но!

Чирков поднял палец.

– Деньги должны работать. Приносить прибыль. Потому эти вот денежки мы пока заберём и вложим в дело, нечего им под подушкой лежать. А проценты в прибыль Школы пойдут.

Он сгрёб пачки обратно в чемоданчик.

– У вас будет рейтинговая таблица. Она обновляется каждую неделю и в ней каждый из вас будет видеть свой рейтинг. Понятно?

– Так и что, они своих денег тоже не видят? Старшекурсники?

– Почему же? Они могут тратить. И тратят. Но понемногу. Никто не хочет рейтинг свой понижать, понимаете меня? Но вы понять этого пока не можете. У них, у старшекурсников, уже другие интересы. После выпуска зачисляем на счёт, сами сможете у выпускников об этом спросить… Да. И вот ещё что – если курсант потратил всё и даже вообще ушёл в минус, то он перестаёт считаться членом Семьи. Крепко запомните это, ребята.

– И что с ним будет?

– Ничего хорошего с ним не будет.

– А говорили, что Семья никогда не бросит!

– А я и не говорю, что бросит.

Последняя фраза прозвучала довольно зловеще. Чирков обвёл нас внимательным взглядом.

– Вы поймите, наша Семья – это семья Воинов. А Воин всегда за всё отвечает. Потому что он Воин… Всё. Ладно… Давайте ещё кое-что скажу. Вас разделят на тактические звенья – пятёрки. Пятёрки будут между собой соревноваться. Рейтинг пятёрки складывается из личных рейтингов её участников. Так что будет отдельная таблица рейтинга тактических звеньев, она будет висеть в столовой, чтобы все видели. Что ещё? У каждой пятёрки будет своё уникальное название. Вы его сами себе выберете. Виктор Робертович, из какой сферы будут выбирать? Зверья у нас и так хватает. Птички есть. Рыбки есть. Может, по флоре теперь пройдёмся? Давайте? Названия пятёрок, значит, будут цветочные. А? Нормально?

– А почему это?!.. – начал возмущаться кто-то.

– Потому что!.. Виктор Робертович, возьмите-ка этого крикуна на заметку… Всё.

Чирков поднялся из-за стола.

– Курс! Встать! – рявкнул Робот.

Константин Михайлович величественно кивнул нам и вышел из класса.

– Садитесь.

Виктор Робертович тоже сел. ЕП сходил за свободным стулом в конец класса и пристроился за стол рядом с ним.

У них уже всё оказалось решено. Виктор Робертович вёл пальцем по журналу, называл фамилию и говорил, к какой пятёрке кто причислен. Пятёрки называл пока просто по номерам. Оказалось, что рассадили нас с умыслом – все члены пятёрки оказались поблизости. Как я ни надеялся, но всё равно оказался с Мочкой в одном звене. Вместе с нами были: Грачёв-Грач, тихоня, приехавший от бабушки, интернатовец Киселёв-Кисель, серьёзный и вдумчивый парень, специнтернатовец Старцев-Старый, миловидный смешливый парень с неистребимым ярким румянцем на щеках, даже непонятно за что сумевший угодить в специнтернат, он уклонялся от расспросов. Ну и мы с Мочкой.

Нам сразу же предложили выбрать названия. Но наш творческий потенциал оказался невелик. Все тут же загалдели, заспорили.

– Давайте помогу, – наконец сказал ЕП.

Подошёл к доске, взял мел.

– Зафиксируем более-менее подходящие названия, а потом уже выберем. Итак?.. Кто?.. Ну хорошо, я начну.

"Астра" крупно написал он.

– Подойдёт?

– Нормальное. Пойдёт. А кому оно? – послышались голоса.

– Погодите пока. Давайте ещё варианты. Ну?

– Ландыши. Незабудки. Цветик-семицветик. Тюльпаны. Розы. Слёзы. Мимозы. Лютики. Колокольчики. Васильки.

ЕП записывал с невозмутимым видом.

– Ещё, – сказал он, когда волна вдохновения иссякла.

– Гортензии, – сказал Киселёв и покраснел.

– Ромашки. Одуванчики. Мимозы. Были уже. Крапива. Фиалки. Анютины глазки. Фикус.

– Гладиолусы, – сказал Кисель и снова покраснел.

– Виктор Робертович, есть у вас варианты?

– Хризантемы, – ответил тот подумав.

– А ещё эти – лилии! Гвоздики. Маргаритки.

– Хорошо. Теперь по алфавиту. Что у нас ещё на букву "А"?.. На букву "Б"?..

Когда мы перебрали весь алфавит, доска уже была плотно исписана. Какое интересное, оказывается, занятие, подумал я. На доске красовалось и несколько моих вариантов.

– Теперь, – сказал ЕП, – Давайте выберем фаворитов. Пока голоса считать не будем, побеждает только явное большинство. Поднимаем руки.

Он взял тряпку, начал читать с доски и стирать те, за которые было немного голосов.

Осталось названий пятнадцать.

– Теперь из фаворитов выберем четыре.

Тут уже поднятые руки стали считать и в итоге на доске действительно осталось четыре названия.

– А теперь, чтобы не было разногласий, прибегнем к случайному выбору. Виктор Робертович, отвернитесь, пожалуйста… Это название какой пятёрке?

В итоге остались: Астра, Тюльпан, Фиалка, Гладиолус.

Мы стали "Фиалками".

– Ну вот, – сказал ЕП, отряхивая руки. – У нас была довольно странная нестандартная задача, которую тем не менее требовалось решить. Причём довольно быстро и не перессориться при этом. Это был пример того, как можно решать подобные задачи… Раскладываем на этапы. Набрасываем варианты. Откидываем самые неподходящие. Выбираем из подходящих самые подходящие. Делаем выбор очевидным. Поняли меня? Теперь скажите, смогли бы вы эту задачу решить сами, без нас?

– Да. Да. Смогли бы. Вообще легко.

– Посмотрим, – сказал ЕП.

С нежностью вспоминаю тот первый наш с ним урок. Хоть и утверждал, что не сентиментален, но соврал, выходит. Цветочки эти. Весело было. И хоть у меня тогда, после его объяснения, мелькнула не очень приятная мысль, что меня самого выбирали точно так же, но я её быстро затушил. А что такого? Если выбирать действительно нужно?

После обеда состоялась торжественная часть. Вся Школа построилась возле столовой в каре. Чирков произнёс речь о вступлении в Семью новых членов. А затем старшекурсники, все эти дни практически не обращавшие на нас внимания, подходили, с улыбками здоровались с каждым из нас за руку и представлялись. И что-то во мне тогда шевельнулось. Мне вдруг действительно показалось, что вокруг меня друзья. Я ведь тогда ещё не знал, что у Воина не может быть друзей.

Начало

Началась учёба. В 6.30 тренькал звонок. Мы выскакивали из комнат, делали свои туалетные дела, строились в коридоре по звеньям и вслед за Виктором Робертовичем спускались к выходу. Затем бежали вниз к озеру и наматывали вокруг него круги. Форма одежды для зарядки была простейшей – чёрные шорты-плавки с беленьким трилистником и кроссовки. Плавки – потому что после бега мы залезали в озеро, барахтались в нём кто как умеет и бежали обратно в гору к себе на этаж. Не все из нас умели плавать, но Виктор Робертович не обращал на это внимание, он сразу сказал, что учить правильно плавать нас будут когда-то потом, не уточнял когда, пока что все должны были просто заходить в воду минимум по шею и обязательно намочить голову. Сам он бегал вместе с нами, и в озеро тоже лез с нами, молниеносно доплывая до середины и также быстро возвращаясь, тут его длинные руки приходились в самый раз.

Никто по утрам не тормозил, не филонил и не ныл. Потому что Робот начал нас уже наказывать. А наказывал он просто – говорил скучным голосом: "Грачёв – минус 50. Мишин – минус 20. Ипполитов – минус 100". В таком вот духе. Балансы наши поползли вниз, а поднимать их оказалось совсем непросто. С меня за первую неделю он минуснул почти семьсот очков, и хоть я и пытался убедить себя, что всё это какая-то ерунда, какие-то непонятные деньги неизвестно где, но внутри каждый раз ёкало. И дело было не в деньгах, конечно. Хотя семьсот долларов – вообще-то не шутка, раньше и не видел столько зараз. Внутри меня включился какой-то непонятный механизм. Тем более что я наблюдал, как сосредоточенно вместе с нами наматывают круги старшекурсники, только кругов у них было больше, а что они делали в озере – оставалось неизвестным, мы уже убегали к этому моменту. Бегали они одни, кстати, без взрослых. И видно же, что ради себя стараются, что им самим интересно стараться.

В эту последнюю горку мы вообще подыхали. А Робот ничего, бодро забегал первым. Потом умывались, заправляли постели, снова строились, и он вёл нас на завтрак. Жил он тут же с нами, в одной из комнат.

Половина моих штрафов была из-за недостаточной аккуратности. Виктор Робертович в самом начале показал нам образец того, как должна выглядеть комната перед отправкой на завтрак: как заправлена постель, как висит одежда и прочее, и теперь требовал, чтобы всё было точно по этому образцу. Меня это особенно сильно напрягало. Мочке из-за меня тоже пару раз прилетело, состоялся у нас с ним тогда разговор. Ну, в общем, я и сам понимал, что косячу. Но я правда честно старался, просто очень у меня к этому душа не лежала. К порядку. Зато теперь у меня с ним даже некоторый перебор, возможно, получается. Научили меня упорядочивать действительность. Вот и сейчас, по сути, сижу, воспоминания свои утрамбовываю и аккуратненько стопочкой выкладываю. Смешно.

Самое главное – мне ведь действительно интересно стало здесь жить. Я ведь всегда, в общем-то, не от трудностей бегал, а от скуки. Не переносил её. На улице-то жить потруднее было, чем в любом интернате. Хотя вы думаете, наверное, что я просто за удовольствиями бегал? Побухать, поторчать? Не. Всё было, конечно, но у меня такая натура, что мне и это быстро надоедало. Тупняк же. Я пытался объяснять пацанам. Может, если б меня чем-то серьёзным зацепило, хмурым, например, то и залип бы, не знаю. Но как-то уберегло тогда от этого соблазна. Повезло.

Учились мы, на самом деле, всё время. Только учёба эта была совершенно другой, не такой, как в интернатах, на которой просто время отбываешь, потому что понимаешь – чушь какую-то городят бесполезную. А если что интересное и мелькнёт, то сразу же вокруг этого столько всего наплетут, что тоска берёт. Так я всегда чувствовал. А здесь – совсем не так оказалось.

После завтрака у нас проходил урок с ЕП. Урок был вроде бы длинный, на полтора часа, но пролетал всегда незаметно. Затем, после урока, мы с ним вместе шли в столовую и там пили какао с булочками, обычно продолжая и по дороге в столовую и в столовой обсуждать что-то, о чём говорили на уроке. Такие уж вопросы интересные он подкидывал. Как же это было приятно – прихлёбывать какао и чувствовать, что только что совершил какое-то прикольное открытие (я тогда этим определением многое обозначал), и как оно вместе с булочкой устраивается там у меня внутри. Хотя иногда у меня и протест вместо этого внутри устраивался, а иногда я просто понять не мог, о чём он. Но всё равно слушал его внимательно. Такой уж это человек.

Мне вообще первый раз в жизни показалось, что возможно я тут не самый умный в этом мире. Да и вообще по многим параметрам не самый. Ну то есть, например, взять Мочку – по сравнению со мной он был реальный монстр. Но я, как-нибудь изловчившись, вполне мог, например, разбить о его голову какую-нибудь, например, табуретку и, в принципе, сравняться с ним. Что касается ЕП, то тут никакие табуретки не могли мне помочь, потому что я со своими уравнивающими табуретками существовал с ним в разных измерениях, хотя он и сидел вроде бы совсем тут рядом, прямо напротив меня.

Хорошо помню наше самое первое занятие, вводное.

– Итак, – сказал ЕП, – вы же в курсе, какая профессия в нашем мире считается древнейшей?

– Пгоституция! – с какой-то, как мне показалось, злостью почти тут же выкрикнул картавый Корнеев, по прозвищу Когень.

Все заржали и загомонили.

– Правильно, – кивнул ЕП, переждав этот взрыв подросткового либидо. – Но есть и ещё одна, не менее древняя. Это наёмничество. Как вы думаете, почему проституция считается позорным ремеслом?

– Потому что они тваги! – снова выкрикнул Корнеев.

– Ну почему позорным? Когень жги! Не надо обижать! – снова все загалдели.

Народ был тёртый. Мне показалось, что у Корнеева какие-то личные счёты. Может, с мамкой его связанные?

– У мужчин и женщин есть основная базовая функция, к выполнению которой их подготовила сама природа, – невозмутимо продолжил ЕП. – У женщин – зарождать жизнь. А у мужчин…

– Отнимать, – громко подхватил кто-то.

– Защищать эту жизнь. При этом иногда приходится и отнимать чужую… Когда женщина занимается проституцией – она просто использует свою базовую функцию, которая есть у каждой женщины.

– Ещё красивая должна быть, – осторожно сказал кто-то.

– Чего?! Да ты проституток этих видел? – перебили его.

– Используется базовая гиперфункция своего организма не по прямому назначению и ради личной выгоды. Следите за логикой, пожалуйста. Наёмничество – это то же самое. Используется базовая функция организма мужчины не по прямому назначению с целью получения личной выгоды. Прямое назначение – это защита своей семьи, своей Родины при нападении. Потому наёмничество тоже считается постыдной профессией. И так оно и есть. Но тем не менее и проституция и наёмничество профессии нужные и важные, такова реальность.

– Чем это пгоституция важна?! – не унимался Корнеев.

– В противном случае их не было бы так много, – резонно заметил ЕП. – Мне лично к их услугам никогда прибегать не приходилось, но… У мужчины накапливаются гормоны, ему нужно периодически производить их сброс, потому что его организм начинает этого настоятельно требовать, по мере накопления пытаясь поставить данную задачу на первое место. В этом нет никакой скабрёзности, просто так всё устроено. Другое дело, когда мужчина постоянно норовит порасчесывать эту свою хотелку, уже без настоятельных требований организма. Впрочем, эта тема не для сегодняшнего занятия.

– Так а сами-то вы как обходитесь?

– Мишин, минус сто очков. За нарушение субординации… Ты ведь и сам чувствовал, что задаёшь рискованный вопрос? Тебе нужно учиться взвешивать риски. А моя личная жизнь пусть останется для тебя загадкой. Она потому и называется личной. Я ведь не лезу, Костя, в твою личную жизнь.

– Да он достал уже с этой своей личной жизнью, – прогудел здоровяк Чубаков-Чубакка, сосед Мишина. – Заснуть невозможно.

Все радостно заржали.

– Ничего, – успокоил его ЕП, мягко улыбаясь – у вас теперь нагрузки возрастут, возможно, энергии у Кости поменьше будет оставаться. Вообще, ребята, из этого источника невозможно напиться. Берегите энергию. Я вам рекомендую производить только экстренный сброс.

Он смешно округлил глаза, и мы снова засмеялись.

– Вернёмся к теме… Эти две постыдные профессии могут из проклятия стать способом постижения мира и себя. Наиболее известный пример – японские гейши, которые отвечают, по сути, не за простой физиологический сброс, а за душевную успокоенность своего клиента. Я сейчас говорю про тот идеальный образ гейши, описанный в литературе. Глубочайшее знание психологии и готовность к самоотречению, потому что без него познать другого человека просто невозможно. Услуги таких мастериц стоили дорого, но и сравнить их искусство было больше не с чем.

Что касается наёмничества, то оно в своём идеальном воплощении преобразуется в Путь Воина. Жизнь Константина Михайловича тесно связана с войной, поэтому его Путь Воина связан с наёмничеством. Этим же Путём предлагается пройти и вам. Путём Воина можно идти, выбрав и другую профессию, Воин – это состояние духа. Но война, безусловно, затачивает дух быстрее, качественнее и требует гораздо большей честности.

Мы зачарованно притихли слушая.

– Прежде всего вы будете становиться Воинами в простом понимании этого слова. Овладевать профессией. Но параллельно начнёт воспитываться и ваш дух. В нём и будет ваше главное отличие от простых наёмников. Обострить ваш ум, научить владеть собой, научить понимать природу моральных принципов. Учёба будет интересной, ребята. Лишними знаниями перегружать мы вас не будем. Только самое полезное и необходимое.

Весёлый

После булочек и до обеда у нас был урок физподготовки. Урок проходил в том металлическом ангаре, присутствие которого здесь с самого начала показалось мне странным. Ангар был здоровенный. Пол устилали ярко-жёлтые крашеные доски, возле входа пространство оказалось пустым, дальше оно перегораживалось фанерными щитами на железных распорках, а что было за ними, оставалось пока неизвестным. Второй ярус обозначался решётчатыми мостиками и длинным переходом, тянувшимся, видимо, по всему периметру. Сверху свисали на цепях ярко освещавшие пол лампы.

Я хорошо помню первый наш урок. Преподаватель поджидал нас в центре пустого пространства ангара. Я уже видел его на общем построении. Это был среднего роста мужчина с аккуратно подстриженными усами в таком же, как у нас, сером спортивном костюме. Звали его Михаил Иванович, прозвище у него было Весёлый. Прозвище это мы подслушали уже потом у старшекурсников, оно было просто производной от фамилии, поскольку ничего особенно весёлого в Михаиле Ивановиче не наблюдалось. На занятие нас привёл Виктор Робертович и пока не спешил уходить, пристроился на стульчике невдалеке и внимательно наблюдал оттуда за нами.

Весёлый построил нас в шеренгу и для начала прошёл вдоль, внимательно заглядывая каждому в глаза. Мне от этого его взгляда сразу стало неуютно, показалось, будто он узнал обо мне что-то такое, чем я предпочёл бы не делиться.

– Да, работы много, – задумчиво сказал он, когда снова вернулся в центр. – Но мы ведь не боимся работы?.. Не слышу!

– Нет, – нестройно ответили мы.

– Не слышу. Не боимся работы?

С нескольких попыток он добился, наконец, желаемого и это "нет" мы рявкали уже довольно дружно.

– Ну хорошо, – удовлетворённо сказал он. – Не боитесь и не надо. Ничего не надо бояться. Можно только опасаться, запомните это. Поняли меня? Не слышу!

В этот раз у нас получилось уже со второго раза. Пока что он походил просто на усатого циркового дрессировщика, я видел такого на картинке в детской книге. Ему бы ещё цилиндр и хлыстик, подумал я.

– Я сделал что-то смешное, курсант?!

Михаил Иванович смотрел прямо на меня.

– Не слышу!

– Нет! – бодро крикнул я.

– Для начала расскажу вам некую историю. Правдивую, кстати… Один американский учёный проводил эксперимент с крысами. Брал, значит, крысу и кидал её в ведро, наполовину наполненное водой. Дольше 15 минут ни одна крыса не могла продержаться, тонула… Но затем он сделал следующее – когда видел, что крыса уже выдохлась и начинает тонуть, то вынимал её из ведра и давал побегать и отдохнуть. И когда он снова кидал её в это ведро, то крыса могла продержаться на плаву гораздо дольше, просто несоизмеримо дольше. Рекорд – 60 часов. То есть, 15 минут без надежды и 60 часов с надеждой. Понимаете меня? – он обвёл наш строй прищуренными глазами. – Физиологические возможности крысы не менялись никак. Все изменения происходили только у неё в голове.

– И что? Он вынимал её потом? – спросил кто-то.

– Это навряд ли. Учёный же. Не такие они ребята.

– Вот же сволочь!.. Крысы мерзкие, пусть тонут! – заговорили в строю.

– Спокойно!.. В любом случае – это хорошая смерть. Я имею в виду – 60 часов. Можно даже сказать – героическая. Таким макаром умереть не стыдно. Но речь не об этом! – повысил Весёлый голос на снова начавшийся галдёж. – Речь о том, что нам с вами теперь нужно будет повторить его эксперимент.

– С крысами, что ли?

– Где ж я здесь крыс найду? Не смеши меня. С вами, ребятки, с вами… И кто из вас потонет в этом ведре – я вообще не знаю. Хотя у меня уже есть предположения.

Мы озадаченно затихли.

– Расскажу ещё историю. Уже из своей жизни… Когда-то давно, когда я не уделял особого внимания своей физической форме, я мог подтянуться 10 раз. Подтягиваться я не любил, а этой десятки как раз хватало, чтобы сдавать зачёты. Одиннадцатый раз уже давался мне с огромным трудом и еле-еле. Да и зачем он мне был нужен? Но как-то однажды мне вдруг стало западло. И я решил, что хочу теперь подтягиваться 20 раз. Просто для себя решил… Ушёл у меня на это месяц. Я по-прежнему не занимался спортом, у меня были свои другие дела, но раз в день я подходил к турнику и подтягивался. Прибавляя по разу через три дня. Я корячился, ёрзал, дёргался, как вошь, но прибавлял. Получалась интересная вещь – когда, например, я подошёл к восемнадцатому разу, то предыдущие пятнадцать уже не вызывали у меня особых проблем и так далее. Это как по лестнице подниматься – идёшь на пятый, начинаешь уставать на четвёртом, идёшь на девятый – на седьмом, остальные пролетаешь спокойно. Через месяц, как уже говорил, я подтянулся двадцать раз… Я изменился физиологически за этот месяц? Стал сильнее? Нет. Откуда? Разве что на чуть, но явно не в два раза. Я просто иногда подтягивался. Раз в день. Так что тогда изменилось? Значит, я мог и месяц назад подтянуться двадцать раз?.. Ну да. Получается что мог. Если бы верил, что смогу. Но для того чтобы в это поверить, мне пришлось пройтись по этой лесенке. А просто так – хер поверишь! Вот так здесь всё работает. Так что, ребятки, будем учиться верить. Физику вам подтянем, но главное – будем убирать эти ограничители в ваших головах. Вернее, сами будете это делать.

Он прогулялся перед строем, заложив руки за спину.

– Я не буду учить вас драться. Я буду учить вас побеждать! Победа будет для вас просто задачкой, которую нужно решить! Всё! Вводную часть считаю законченной. На "первый-второй" рассчитайсь!.. Вторые номера – пять шагов вперёд. Кру-гом! Разойтись пошире. Вот так. Ещё шире. Теперь встаём на крыло. Руки в стороны на уровне плеч, кулаки сжать, оттопырить большой палец. Повернуть палец вниз к земле. Стоять, руки не опускать! Вводная такая – кто первым опустит руки – минус сотка. Кто опустит последним – плюс триста. Погнали!

Подвох я почувствовал сразу же после того, как повернул пальцы вниз. Мышцы скрутились вроде бы несильно, но это положение было для них каким-то абсолютно неестественным. Я очень быстро осознал, что долго мне точно не простоять. Да даже и недолго бы простоять. Руки вскоре ощутимо начало потряхивать. Напротив меня стоял, растопырив руки, Грачёв и затравленно поглядывал по сторонам. Невдалеке стоял Мочка. Глаза у него были закрыты и мне показалось, что его губы слегка шевелятся. Считает, наверное. Да. Надо отвлечься. Я тоже начал считать. Досчитал до тридцати. Руки тряслись все сильнее. Вообще сами по себе. Только бы первым не стать! – старательно думал я. А может, получится вообще последним? Да куда мне… Что ж это, железные все, что ли? Или у меня по-другому устроено и мне просто тяжелее, чем остальным? Наверняка! Всё. Всё. Ну нахрен. Не могу больше!

– Первый, – негромко сказал Весёлый.

Я открыл глаза. Первым стал Мишин, он потирал руки и зло оглядывался.

Всё. Теперь можно было опускать. Ещё немного для порядка. А что с Ипполитом? Ипполитов, высокий круглолицый парень, в последние дни стремительно становящийся нашим дежурным залётчиком, до сих пор держался. Гримаса у него, правда, на лице была уже какая-то совсем звериная, но рук он не опускал. Я стиснул зубы. Краем глаза увидел, как кто-то ещё опустил. И ещё. А я достою. Достою. Стою же! Нет. Точно всё – пришло неожиданное решение. И я сдался.

Выиграл Сиваков, лопоухий парень с вечно сосредоточенным будто обиженным лицом. Мочка опустил руки одним из последних.

– Молодец, – сказал Михаил Иванович Сивакову. – Приз твой. Это же их первый приз? – он повернулся к сидевшему на стульчике Роботу.

Тот кивнул.

– Ну, тогда тем более поздравляю. Так. Всё. Забыли. Первые номера – три шага вперёд. Следующее упражнение.

Мои руки ещё потряхивало. Сказать, что это было неприятное испытание – не сказать ничего. В нём присутствовало что-то нечеловеческое. Подобного мне испытывать не приходилось несмотря на все мои прошлые приключения. А теперь ещё следующее упражнение. Внутри меня всё болезненно сжалось.

– Первый номер бьёт по лицу второго номера. Внимание, удар наносится пальцами правой руки! Есть левши? Кто левша – бьёт левой. Такая пощёчина. Несильная. Но и не слишком слабая. Чтоб почувствовал. Вторые номера – головы не убирать, героически терпеть. На счёт "раз". И – раз! Я сказал – не убирать голову! Дай ему ещё! А ты только дёрнись, я сам тебе тогда!.. Вот так… Теперь вторые номера делают то же самое. И – раз! Хорошо. Никакого ущерба. Только щёчки покраснеют. Это полезно. Первые номера. И – раз! Вторые номера. И – раз! Так, не усердствуем! Это же братки ваши!  Поменяли партнёров. Просто сдвинулись, а ты в конец переходи. Повторять самостоятельно. Общая задача – каждый с каждым обменяется парой пощёчин. Понятно? Выполняйте. Без разговоров, сосредоточились!

Я переходил и шлёпал, пытаясь посчитать, сколько это будет всего пощечин на моем лице, если нас двадцать? Но каждый раз сбивался. Вернее, сбивали. Упражнение было даже прикольное и совсем не противное, не такое, как предыдущее. Щёки у меня уже горели вовсю, оказалось, что у нас немало левшей. Теперь уже даже какой-то азарт появился, будто в ледяной воде купаешься. Вначале непривычно и страшно. Ещё и это странное ощущение чужого лица под своими пальцами. А следом – чужих пальцев на своём лице. Когда вдруг действительно понимаешь, такая у меня мелькнула мысль, что эти люди тебе не снятся, а вот они тут и есть, взаправдашние. Мне вдруг показалось, что я пойму сейчас что-то очень важное.

После этого упражнения Михаил Иванович отправил нас бегать на стадион. Щёки у всех и правда были красные, в дневном свете это выглядело вообще забавно. Попавшиеся нам навстречу старшекурсники, улыбаясь, переглянулись. Мы смущённо опускали лица. И тут Мишин вдруг выдал длиннющую яростную матерную фразу. В общем-то безадресную. И нас будто прорвало – мы смеялись как безумные, даже Мочка. Смеялись и бежали. Солнце светило, небо, трава под ногами. Очень странное меня охватило чувство. Я был практически счастлив тогда.

Потом пришёл Весёлый и дал нам новое задание – подтянуться на турнике и провисеть в этом положении как можно дольше. Я ожидал, что он снова включит это – "первый-последний", турников хватало, чтобы одновременно всем сделать, но он не стал. Я потом понял почему. С крылом – там не от силы зависело, от чего-то другого. Конкретно в голове. А тут – пока всё-таки от уровня подготовки. Он же сам это объяснял в своей истории про подтягивания. Тут он нас по-другому замотивировал, сказал, что тот, кто через пять дней не провисит в таком положении 20 секунд, получит минус сто очков и будет их получать каждый день. Занимайтесь, сказал, схемку же я вам обрисовал?

Сигаретка

После обеда Виктор Робертович повёл нас к вытянутому длинному холму, расположенному за спортплощадкой. Оказалось, что в этой хоббичьей норе находится тир. Заправлял там пожилой благообразный дядька с седой головой, тоже похожий на хоббита. Имя у него было как у Весёлого – Михаил, отчество Фёдорович. Он сразу сказал нам, что стрелять предстоит много, каждый будний день и добиваться будем развития навыков на уровне рефлексов.

– Чего?.. Как это? – не поняли мы.

– Сейчас продемонстрирую один из вариантов, – сказал Михаил Фёдорович.

Он зашёл в соседнее помещение и вышел оттуда с небольшим пистолетом в руке. Подошёл к стрелковой позиции, разделённой перегородками на несколько отсеков. Вдаль от неё уходил подсвеченный тоннель метров на сто. Взял из стопки лист бумаги с нарисованной на нём чёрной фигурой, обрезанной по пояс, и насадил его на свисавший крюк.

– Вы должны привыкнуть к звуку выстрела, – сказал он, повернувшись к нам, – Поэтому наушниками пока пользоваться не будем. И уши не закрывать.

Сунул пистолет сзади за пояс камуфляжных штанов и шлёпнул по кнопке на стенке перегородки. Лист с мишенью, покачиваясь, поехал вдаль от позиции всё дальше и дальше.

Вдруг Михаил Фёдорович резко дёрнулся и тут же оказалось, что он уже стреляет, смешно согнув руку и придерживая её другой. Стрелял он очень быстро, выстрелы почти сливались друг с другом. Непонятно было, когда он успевает снова прицеливаться – ствол пистолета сильно подбрасывало после каждого выстрела, и практически тут же грохотал следующий.  Я несколько ошалел от всей этой резкости и внезапного грохота. Седой, не глядя, стукнул по другой кнопке, а затем по следующей. Лист, раскачиваясь, поехал обратно. Михаил Фёдорович опустил пистолет и кивнул нам, чтобы мы подошли ближе. Лист подъехал и остановился – середины лица у фигуры на мишени просто не было, там осталась только дыра со рваными краями. Как он мог так попадать по раскачивающемуся листу, с такой скоростью стрельбы и, похоже, ни разу не промазав, представлялось совершенно непонятным и напоминало какой-то фокус или трюк.

– Вы тоже так научитесь, – сказал. – И не только так. Крупные калибры будем отстреливать в другом месте. Здесь – только личное стрелковое оружие. Коллекция у нас богатая, постреляете из всего. А пока – прошу любить и жаловать, – он разжал ладонь и показал лежавшее в ней оружие, – Пистолет Макарова. Оружие добротное. Хорошее. Со своими достоинствами и недостатками. Кормилец.

Прозвище у Михаила Фёдоровича было Макарон.

Надо ли говорить, что уроки в тире стали для нас одними из самых любимых. Глохли мы на них первое время капитально, но зато действительно уже через несколько дней перестали дёргаться от звука выстрелов. Организовано обучение было эффективно – пока одни стреляли, другие разбирали оружие, чистили, смазывали, заряжали, разряжали, отрабатывали стойки. Первое время Виктор Робертович с Макароном просто свирепствовали – раздавали затрещины и минусовали очки налево и направо – вдалбливая в нас правила техники безопасности, очевидно, тоже сразу намереваясь вывести их на уровень рефлексов. Мы особенно не обижались, старались, и через некоторое время они подуспокоились, а затем Робот вообще перестал ходить с нами в тир.

После тира мы снова наскоро попили какао с булочками, и Виктор Робертович отправил нас переодеваться в камуфляж. Кстати, насчёт еды объясню сразу – кормили нас хорошо и часто, и даже перед отбоем можно было сходить в столовую и там чего-нибудь пожевать. В результате мы крепли и уплотнялись буквально на глазах. Потом смотрели фотки – поверить не могли.

Робот повёл нас в поле за озеро и там начал воспитывать в нас разделение на пятёрки, которого мы пока ещё особенно не почувствовали. Сначала просто приучал нас откликаться на эти дурацкие названия.

– "Астры"! – кричал. – Упор лёжа принять! "Тюльпаны", до берёзы и обратно бегом марш! "Гладиолусы", ползём-ползём, не останавливаемся! "Фиалки", я же сказал – залечь так, чтобы не было видно!

И так далее. Я, честно говоря, до сих пор немножко замираю, когда слышу случайно эти названия. А к самим цветам нормально отношусь. Но покупаю другие.

У нас в классе была ещё одна доска, небольшая белая на колёсиках. На следующее утро после визита Чиркова она оказалась исписана чёрным фломастером. Видимо, Виктор Робертович ночью потрудился. На доске в столбик были написаны наши фамилии, разбитые по пятёркам, начиная с "Астр". Напротив каждой фамилии стояло число 5000. В следующем столбце четыре раза повторялось 25000. Количество очков у каждой пятёрки. Почти неделю доска пребывала в таком красивом округлом равновесии. В понедельник Виктор Робертович уже в нашем присутствии внёс изменения, сверяясь со своей записной книжкой. Стирал одни цифры и вписывал другие. Равновесие было нарушено. Необратимо.

Первый наш учебный день пришёлся на вторник. Субботы в Школе официально назывались "День спортивно-хозяйственных мероприятий". В эту первую субботу мы вначале получили на складе запасные спортивные костюмы и кроссовки, на этот раз уже ношеные. "На дождь", как объяснил Громозека.  Потом мы в них бегали пятикилометровый кросс на время, с призовыми и минусом у последнего. А после обеда под руководством старшины драили свой этаж, меняли бельё и после этого подметали асфальт вокруг зданий и собирали мелкий мусор. Это было делом привычным по интернатам, но только там я просто делал вид, что работаю, потому что все так делали, а здесь мы трудились как заведённые под внимательным выпученным взглядом Громозеки. Я уже начал мечтать, чтобы у нас были лучше сплошные будни, не надо нам и даром таких праздников и выходных. Страшно даже пытаться представить, во что тут могут превратить воскресение.

Начался этот день вполне стандартно с зарядки – мы, как и все, бегали вокруг озера и потом купались в нём. Хоть сентябрь ещё только наступил, но было уже чёткое ощущение, что не лето, что скоро затянет всё серая мутная хмурь, будет становиться всё холоднее и купаться тоже придётся прекратить. Даже жалко, думал я. Наивный.

После завтрака Виктор Робертович объявил "свободное время" до 11. Такого у нас ещё не было. До этого свободным у нас оставался только час перед отбоем, но он пролетал катастрофически быстро. А тут – больше двух часов. Мочка сразу сказал, что пойдёт дрыхнуть. А мне что-то не хотелось. Погулять? И так бегаем везде целыми днями. Почитать? Мы, вообще-то, читали вместе с Роботом после ужина. Это называлось самоподготовка. Сидели в классе и читали. Не вслух, каждый свою книгу, но книга была одна и та же, довольно интересная, кстати, я даже не ожидал, с фантастическим сюжетом. ЕП велел к среде всем прочесть, будем разбирать. Виктор Робертович тоже, кстати, с книжкой сидел, наверное, тоже задание получил, думал я, пытаясь подглядеть обложку. Почитать было можно, но я и так успевал к среде. Жалко казалось сейчас время на это тратить. Так-то я читать любил и даже очень. Научился сам и довольно рано, лет в пять. Мать, помню, с гордостью любила об этом всем рассказывать. Читал много, всё, что попало, но, конечно, любил, чтобы интересное. У меня прямо потребность была читать. Помню, из одного интерната и сбежал из-за книги. Училка, которая заведовала библиотекой, сама подсунула мне какую-то хрень нечитаемую, а когда я принёс её обратно и потребовал нормальную книжку, то сказала, что в один день нельзя два раза книги брать. Ну я и дёрнул в тот же вечер.

Был бы телефон, можно бы в интернете полазать, звонить всё равно некому. Но телефонов тут ни у кого не было. Виктор Робертович сказал, что дела внешнего мира не должны пока нас интересовать. У него самого я телефона тоже пока не замечал. Да и что там в этом интернете смотреть? Поржать да слюни попускать? Отсюда всё это действительно каким-то бредом вдруг показалось. Покурить? – мелькнула неожиданная мысль. Мысль была из моей прежней жизни и давно уже меня не посещала, с момента начала учёбы. Это было интересно. Вообще, Робот нам сказал, что курение здесь разрешено только последнему курсу и это Привилегия. Правда, я пока не замечал, чтобы старшекурсники ей пользовались. Некоторые взрослые покуривали. Громозека так вообще дымил как паровоз. У нас, как я выяснил, были курящие, но все какие-то вялые, никто сигарет не протащил. Бычки поискать? Позорно как-то. Подрезать у кого-нибудь – тут же мелькнула ещё одна мысль из давно не посещавших. У Громозеки и подрезать. Можно попробовать. И я почти машинально двинулся в сторону его склада, вспоминая по дороге, что действительно у него там обычно пачка сигарет лежит сбоку, в столе. Случайно увидел. Как только я всё сопоставил, то сразу почувствовал волнение. Будто уже сделал что-то нехорошее. Но волнующее.

Склад оказался открыт, Громозека был там. Но всё складывалось исключительно удачно – он с кем-то беседовал вдали за полками, невидимый. Я прошёл мимо, будто бы прогуливаясь. Потом ещё. Заглянул, типа что-то хочу спросить. А затем присел на стол, перегнулся, выдвинул ящик и цапнул пачку. Сердце билось как бешеное. Я открыл – сигарет там у него оставалось совсем немного, но одну-то можно? Быстро вытащил одну, вернул пачку на место, задвинул и спрыгнул со стола. И вовремя. Громозека как раз вышел из-за полок и подозрительно уставился на меня.

– Чего тебе? – грозно пробурчал он.

Я только сейчас понял, насколько рисковал. От этого открытия колени мои враз ослабли и мелко завибрировали. Я замялся.

– Ну?!

– Я это. Штаны у меня порвались.

– Новые?! – он сдвинул могучие брови ещё сильнее, хотя казалось, что ближе уже некуда.

– Нет, – пролепетал я. – Старые.

– Ну и какие проблемы?! Иголка с ниткой у тебя в шкатулке. Иди и зашей… Живо! – рявкнул он.

Я вздрогнул и быстрым шагом пошёл подальше от чудища.

Несколько спичек и кусок тёрки я протащил с собой в специнтернатовской куртке и потом заныкал в укромном месте в шкафу. Мочка вроде бы спал, но когда я уже осторожно достал спички и выходил из комнаты, то наткнулся на его неподвижный взгляд.

– Придурок, – сказал он. – Если меня из-за тебя минуснут, мало тебе не будет.

– Не ссы, – прошептал я. – Один раз живём. Надо будет – отвечу.

У меня, в принципе, на то время отношения со всеми на курсе были нормальными. Да и вообще народ оказался неплохой, со своими тараканами, конечно, но в целом ничего. Мишин был язвой, но он со всеми был таким, и почему-то никто его до сих пор не прибил. Дрались у нас пока только пару раз и то как-то несерьёзно. Я это и за драки не считал. Настоящим злыднем был только Мочка, но с ним пока получалось уживаться.

Дорасскажу про сигаретку. Воспоминание ценное для меня и, в общем-то, знаковое.

Я пошёл на стадион. Там разминалась группа старшекурсников, и несколько наших висели на турниках – в понедельник Весёлый собирался принимать зачёт. Я немного поболтал с ними и аккуратненько двинулся в сторону тира. Потом тихонько зашёл за него, пошёл вдоль и нашёл там подходящую нычку за кустами. Сел на кочку. Достал сигарету из кармана. Достал спички. Понюхал сигарету, покрутил в пальцах. Ещё понюхал. И что-то мне вдруг так тошно от себя стало. Что сижу тут в кустах, прячусь от всех. Что сигаретину эту спёр. У своего, в общем-то. ЕП вспомнил. Представил, что он сейчас из кустов выйдет. Да это-то ладно, он бы понял. А просто вообще, есть же вроде жизнь нормальная, честная. Вот же мне её показывают. А я всё как… Короче, разломал я эту сигаретину и выкинул нахрен. И спички выкинул. Разломал, выкинул и думаю – нет, надо было в пачку её назад положить, вот так правильно было бы. Хотя нет, рискованно, мало ли что подумают, если спалишься. А всё просто – пойти и отдать надо было! И сказать, что раскаялся. И может, даже очков за это накинут! Короче, опять мне погано от себя стало.

Забеги

Пора рассказать про Забеги. Они занимали довольно значимое место в жизни Школы.

Хорошо помню тот момент, когда мы стояли в ангаре на решётчатом мостике. Громко и тревожно щёлкал метроном из невидимых динамиков. Мостик, на котором мы стояли, как раз проходил над перегораживающей ангар цепочкой щитов. За ними оказались ещё фанерные щиты, но более толстые. Они были расставлены пятью ломаными линиями, образуя три зигзагообразных  коридора немногим больше метра шириной и метров пятнадцать длинной, идущие параллельно друг другу. Напротив этих коридоров с каждой стороны стояли по пять человек в чёрных майках, камуфляжных штанах и в шлемах с решётками, закрывающими лица. Как я потом узнал – это были шлемы из американского футбола, но модифицированные, решётка более густая, и добавлен фиксирующий ремень на подбородок. Шлемы оказались двух цветов – у одной пятёрки синего, у другой красного. Те, кто стояли в красных шлемах, находились почти прямо под нами. На их шлемах сверху были крупно нарисованы номера от одного до пяти. С того места, где мы стояли, я мог бы увидеть лица курсантов в синих шлемах, решётка была не настолько густой, но под шлемы они натянули ещё и шапки-балаклавы, так что за решётками оставалась видна только иногда моргающая белым чернота.

Позади пятёрок в нарисованном на досках квадрате лежал прямоугольный кусок материи того же цвета, что и шлемы курсантов, стоявших рядом. На майках у синих спереди и сзади было крупно написано белым "Swifts", на майках у красных – "Gulls". "Стрижи" и "Чайки". Пятёрки четвёртого курса. Названия нам перевёл Виктор Робертович, стоявший тут же с нами. На наши вопросы о том, почему названия на английском, он отвечать не стал, сказал, что потом объяснит. Он вообще ничего пока толком не объяснял. В "Чайках" были два четверокурсника, с которыми я уже пересекался – Денис, повесивший фингал Мишину в день нашего с Мочкой прибытия и первое время подменявший Робота, и Олег, который ехал с нами в Школу, его имя я запомнил в тот памятный день, когда мы все знакомились. Узнал я их, пока они надевали маски и шлемы. У Олега был второй номер, у Дениса четвёртый.

Метроном начал тикать, когда пятёрки построились перед коридорами, но на экране, прикреплённом к стене, продолжали светиться нули.

– Приготовились, – перекрывая звук метронома, сказал голос в динамиках. – Пошла трансляция…

– Что за трансляция? – возбуждённо зашептал Мишин.

– Тихо! – одёрнул его Виктор Робертович. – Потом.

– Представляют "Чаек", – продолжил невидимый голос. – Ждём… Первый номер.

Парень с единицей на  синем шлеме поднял руку и небрежно помахал ей. Под первым номером был тот самый Морозов, про которого нам говорил Чирков. Самый, типа, богатый курсант. Помните, я рассказывал, что когда в первый раз увидел приехавших четверокурсников, то испытал мучительный приступ собственной неполноценности. Это как раз произошло, когда я встретился глазами с этим парнем. В его взгляде и поведении не было ничего обидного, не подумайте. Да я и не обиделся. Просто буратинкой себя каким-то почувствовал недоделанным, и всё.

– Второй номер, – сказал динамик.

Теперь Олег в шлеме с двойкой поднял руку.

Метроном продолжал тикать, и уже все участники поднимали руки. Я, конечно, уже догадался, что их снимает камера и даже нашёл её. И не одну, камер было несколько, парочка свисала с потолка и по одной на нашем мостике и на противоположном, расположенном на другом конце коридоров.

– На старт, – сказал голос. – Внимание. Пять. Четыре. Три. Два. Один. Вперёд!

На экране заработал таймер. Крайние нули сменились лихорадочно мельтешащими цифрами.

Трое синих "Стрижей" по этой команде стремительно рванулись в левый коридор, ещё один, немного подождав, побежал в правый, а самый массивный из них, по виду настоящий богатырь, остался стоять, только сместился назад, ближе к лежавшему куску материи. Красные "Чайки" вообще не шелохнулись и остались на тех же местах.

– Трое! – громко крикнул Морозов, который стоял возле соответствующего коридора, очевидно, увидев наконец выскочивших из-за зигзага "синих". Он тут же сорвался к ним навстречу и за ним следом побежал его сосед Олег-двойка. Четвёрка-Денис и пятый номер "красных" тут же помчались по среднему коридору, а третий номер, самый здоровый у них, тоже, как и здоровяк "синих", остался на месте. В левом коридоре между тем уже кипела ожесточённая свалка. Столкнувшиеся первыми "синий" и Морозов сшиблись так яростно и бескомпромиссно, что я сразу почувствовал, как у меня что-то оборвалось внутри, мне показалось, что они оба покалечились. Морозов опрокинулся, но перескочить через него у "синих" быстро не получилось, он цеплялся, создавая пробку, а подоспевший сзади Олег не позволял этой пробке рассосаться, активно тыча в неё руками и не давая себя схватить. Сверху подробности были не очень хорошо видны, но все движения участников поражали своей скоростью. Тем временем из правого коридора выскочил одинокий "синий" и сразу напал на оставшегося "красного", дрались они тоже неправдоподобно быстро, но не кулаками, а какими-то короткими тычками, постоянно сбивая руки друг друга. Тут "синий", изловчившись, схватил "красного" под колени и опрокинул. Тот потащил его за собой. Ситуация у них, похоже, осталась патовой, но тут из правого коридора вдруг выскочил богатырь "синих", который вроде никуда вначале не собирался. Он подхватил "красного", буквально отодрав его от своего товарища, при этом даже упёрся в того ногой, и с натугой отшвырнул в сторону. Его товарищ мгновенно вскочил , и, подхватив кусок красной материи, помчался назад в правый коридор. Тройка-"красный" попытался бежать за ним, но "синий" богатырь яростно толкнул его, сбив с ног, а затем быстро подскочил к центральному коридору. И успел вовремя. Четвёрка и пятёрка "красных", как оказалось, уже бежали назад по центральному коридору. У Дениса в руке была синяя тряпка. Но выскочили они как раз на богатыря "синих", который, широко растопырив руки, поймал обоих на выходе и опрокинул обратно. Правда, справились они с ним довольно быстро и Денис с зажатой в руке синей материей уже перескочил через него, но тут, перекрывая щёлканье метронома, послышался громкий неприятный сигнал.

– "Стрижи" – захват флага. Победа, – невозмутимо сказал динамик.

У синих "Стрижей" действительно в центре их квадрата уже лежал красный комок, который, как теперь стало понятно, был флагом "Чаек". Все сцепившиеся расцеплялись и вставали, помогая друг другу подняться, даже не верилось, что буквально несколько секунд назад они так ожесточённо молотили друг друга. Богатырь "синих" забрал у Дениса свой флаг и, прихрамывая, понёс его обратно.

– "Еноты", "Ласки" – приготовиться, – сказал динамик.

По лестнице уже спускались курсанты в зелёных майках. У одних на майках написано "Raccoons", у других "Weasels". Это были пятёрки третьего курса. Смотрелись они помельче, это бросилось в глаза, когда забирали шлемы у отыгравших команд. Они тоже натянули балаклавы, надели шлемы с цифрами, расправили поаккуратнее свои лежащие в квадрате флаги и точно так же выстроились перед коридорами. Снова включился метроном.

– "Еноты", – сказал голос. – Вас представляют… Первый номер…

Всё повторилось. Третьекурсники в зелёных майках тоже поднимали руки по команде из динамика.

– На старт… Внимание. Пять. Четыре. Три. Два. Один. Вперёд!

У "синих" сразу четыре человека бросились в центральный коридор, возле флага остался танк. "Красные" пустили в каждый коридор по одному человеку и двое остались у флага. Я, кажется, понял правила и теперь мне уже было очень интересно узнать, чья тактика сработает. В результате четверо, встретившие одного, буквально вынесли его наружу и заодно вытолкнули тех двоих, которые бросились ему на поддержку, свалка получилась прямо у флага, дрались они также ожесточённо, но мне показалось, что движения их были менее отточенными. Наконец один из "синих" прорвался к флагу, схватил и метнулся обратно. Но двое "синих", пробежавших другими коридорами, они уже успели расправиться с оставшимся у флага танком "красных". Один из них помчался с флагом обратно, а другого упорно не пускал цеплявшийся противник. Получилось, что и "красный", и "синий" возвращались с флагами соперников практически одновременно, пробегая друг мимо друга по разным коридорам. Но только оказалось, что когда "синий" выскочил к своей базе с флагом, то там ещё продолжали рубиться трое "красных" и они тут же, не обращая больше ни на кого внимания, вцепились в него, не дав ему возможность передать или положить флаг, а когда "красный" выскочил с флагом к своей базе, то там был только один "синий", продолжавший возиться с оставшимся "красным", и он никак не смог помешать положить флаг на базу.

– "Еноты" – захват флага. Победа.

Следующими выходили пятёрки второго курса : "Щуки" – "Pikes" и "Мурены" – "Moray eels". Майки у них были жёлтые. Из-за того, что шлемы они забирали у третьего курса, разница в габаритах не так бросалась в глаза, как когда они стояли рядом с четвёртым курсом. У "Щук" и "Мурен" борьба была тоже бескомпромиссной, но, возможно из-за менее искусных навыков, здесь я уже впервые увидел, что дерутся они все абсолютно по-настоящему – одного второкурсника выводили буквально под руки и потом с помощью взрослых приводили в чувство.

– Ногой ему врезали, – авторитетно сказал Мишин. – Я видел. Вон тот вон врезал. Знатно приложил.

Виктор Робертович внимательно проследил за тем, куда показал Мишин.

– Они разберутся, – сказал он. – Меру нужно знать. Потому что у нас всегда воздаётся той же мерой. Только с довеском. Запомните это.

– Как у евреев? – насмешливым тоном спросил кто-то.

Робот с интересом поискал взглядом спросившего. Это был Старцев из моего звена. Румянец никуда не делся с его щек, а глаза смотрели с непонятным вызовом.

– Нет, – сказал Виктор Робертович. – Не как у евреев. У них без довеска… И мы себя не оправдываем.

Всего в Школе получалось 13 пятёрок. Четыре наших, первокурсных и по три на каждом следующем курсе. Полный комплект в 20 человек был только у нас. На четвёртом – 16 человек, на третьем и втором по 17. Мы посчитали их ещё на том первом построении. Очевидно, и нас должно было стать меньше. Меня это не особенно волновало, поскольку я всё ещё подумывал о побеге и потому что у нас уже наметились аутсайдеры, причём те, на кого я бы лично и не подумал до начала учёбы.

Впрочем, нужно вернуться к Забегам. Команды выходили как заведённые, перерывы были совсем небольшими. После второго курса снова четверокурсники, одна из команд уже сыгравших, и одна, которая ещё не выходила. Всего, как нам пояснил Виктор Робертович, который наконец начал пояснять – у каждой команды будет по два выхода, чтобы сыграть с каждой пятёркой своего курса. Некоторые встречи оказывались не такими скоротечными. В одном Забеге у третьекурсников флаги несколько раз буквально в последний момент удавалось возвращать на базу.

Стало понятно, почему Виктор Робертович ничего не объяснял заранее. Мы бы запутались и ничего не поняли, тут проще было показать, а дальше давать пояснения уже по различным деталям. Например, по поводу таймера, отсчитывающего время Забега. Более быстрая победа котировалась выше. Мне это первое время было непонятно, ведь если выиграли в упорной тяжкой борьбе, то такая победа, наоборот, должна больше цениться. Но в Школе больше ценилась эффективность, а не драматизм. Таймер помогал разрешать спорные ситуации, например, когда все три команды курса побеждали по одному разу. Так получилось у четвёртого курса в этих Забегах. "Чайки" выиграли следующий свой Забег, но по времени оказались последними. Проигравшими в итоге и потерявшими очки.

Виктор Робертович пояснил и по поводу очков. Во-первых, существовал призовой фонд. И немаленький. Победившая на своём курсе пятёрка получала из него 5000 очков. А для четвёртого курса ставка была целых 10000 за победу. Во-вторых, команды перед Забегами обязаны были ставить и собственные очки. Размер ставки определяла последняя на своём курсе по рейтингу пятёрка, но никак не меньше 5000. Проигравшие отдавали эти очки победителю, а за промежуточное место ничего не отнимали, но и ничего не давали. Такие числа ещё неделю назад показались бы мне фантастическими, как можно, по сути, пацанам давать такие деньги? Но я своими глазами видел эту кучу банкнот перед носом, так что вполне поверил. Константин Михайлович производил впечатление богатого человека, но чтоб настолько? Так деньгами сорить?

Проигравшую на своём курсе пятёрку под конец поджидало ещё одно испытание – Забег против победившей команды предыдущего курса. Причём они были обязаны поставить 10000, а те не ставили ничего. Жёстко кажется, да? Но не совсем как  оказалось в итоге.

"Чайкам" выпало встретиться с боевыми "Енотами", буквально размолотившими пятёрки своего курса. Но вот уже при встрече с "Чайками" им не поздоровилось. Разница в классе чувствовалась. Да и в возрасте, очевидно, хотя в глаза это поначалу не сильно бросалось. "Еноты" дрались отчаянно и задумка у них получилась интересная, но ничего не вышло. Так же, как и у "Касаток" со второго курса с "Мангустами" третьего курса. Что меня тогда ещё поразило – во время всех предыдущих Забегов никто ни за кого не болел, по крайней мере, явно. Всё проходило в тишине, которую нарушал только включавшийся метроном, команды из динамика и редкие выкрики участников. Курсанты, возвращавшиеся на мостики после своего Забега, наблюдали за происходящим внизу, лишь негромко переговариваясь между собой. Никаких поощрительных слов, никакого хлопанья победителям. Но вот на двух межкурсовых Забегах вся эта деловитая и, надо признать, несколько гнетущая тишина закончилась. За своих болели громко – подбадривали, свистели, а второй курс даже скандировал перед началом выступления своих не очень разборчивую кричалку. До этого старшекурсники в какой-то момент показались мне похожими на зомби – ну кто в нормальном уме добровольно пойдёт вот так вот отчаянно рубиться, не жалея себя? Я уже даже начал подумывать про управляющие чипы у них в головах. И, соответственно, снова начал прикидывать план побега, чтобы не стать таким же зомбаком. Но теперь неожиданно оказалось, что всем всё нравится. Действительно – идут и рубятся в охотку. Этого я тоже не понимал, но, по крайней мере, хотя бы всё уже не так зловеще выглядело.

Впрочем, некоторые из моих однокурсников, похоже, с удовольствием следили за схватками и сами были не против тоже стать участниками.

А вот я насчёт своего участия сильно сомневался. Я всегда раньше дрался только по необходимости. А степень необходимости – это такая, знаете, довольно гибкая штуковина. Когда коленочки трясутся, очень хорошо понимаешь, насколько она гибкая. А просто так ходить в подобные жёсткие стыки? Не очень это было по мне. Впрочем, Виктор Робертович сказал, что мы начнём участвовать только с Нового года, так что пока об этом можно было особенно не беспокоиться. Мало ли что за это время произойдёт? – думал я. Может, к тому времени уже далеко отсюда буду?

Решительность

За ужином на каждом столике был торт. И у нас и у старших курсов. Виктор Робертович сказал, что это от Чиркова, что он таким образом поздравляет всех с началом Бегового сезона. Не очень мы тогда про сезон поняли, но на самоподготовке всё разрешилось. Виктор Робертович принёс ноутбук и показал нам, как это выглядит для сторонних зрителей. Я имею в виду Забеги.

Оказалось, что всё совсем не просто так. Что существует закрытый ресурс, на котором ведётся стрим. Ресурс был на английском, но мы узнали названия команд, сведённые в таблицу по цветам курсов, в которой были отмечены сегодняшние результаты.

– А зачем это? – неуверенно спросил кто-то.

– Ну как же, – спокойно ответил Виктор Робертович. – Тотализатор держим. Люди деньги ставят. Всё финансирование Школы через него происходит.

Мы озадаченно молчали, а затем народ взорвался и обидчиво загалдел. В целом все соглашались, что придумано умно, конечно, но что мы – какие-то гладиаторы сраные?! Я и сам в таком же духе высказывался.

Виктор Робертович немного переждал этот шквал, а затем запустил запись стрима и мы сами быстро заткнулись. На экране всё выглядело как-то вообще по-другому и, честно говоря, смотрелось очень круто. Съёмка велась и с верхних камер, и в отдельных окнах со шлемов участников. Эти окна можно было увеличивать и полноценно наблюдать от первого лица. Действие оживляла динамичная музыка, поверх которой развязно балаболил англоязычный комментатор. В записи не было звука из ангара. То есть все крики и объявления через динамик отсутствовали, их заменяла музыка и комментатор. В перерывах между матчами шла нарезка из повторов, чередующих общие планы и виды от первого лица. Чувствовалось, что к трансляции прикладывает руку очень грамотная команда. Но мы всё ещё не понимали.

– Никто не знает, откуда ведётся трансляция, – наконец объяснил нам Виктор Робертович. – Мы полностью анонимны. Потому и лица скрываем, их вам светить совершенно ни к чему для будущей работы.

– И что? – поинтересовался я. – Это действительно популярно?

– В узких кругах очень, – подтвердил Робот. – Богатых кругах. Даже не буду вам называть размер минимальной ставки. У нас своя клиентура. Ничего подобного же не существует. Вернее, пытаются делать похожее, мне показывали, но там уровень подготовки совершенно другой. Бегают как стадо ослов… Видели, как четвёртый курс двигается?

– Будто на ускоренной записи!.. А как они так научились?.. Вообще нереально!.. А мы так сможем?

– Сможете, – твёрдо сказал Виктор Робертович, – Если будете стараться.

– Мы будем… Будем… Ещё посмотрим кто кого… И что, так каждую неделю?

– Через неделю. Школа же не для этого создавалась. Это так. Побочный эффект.

Помню, как перед отбоем слонялся по двору и всё оглядывался на тускло поблескивавший в свете фонарей ангар. В голове засели и крутились по кругу строчки из песни, про то, что без музыки на миру смерть не красна и что без музыки не хочется пропадать. А у нас получалось – и на миру, и с музыкой. Да и пропадать вовсе не обязательно. Чего ныть тогда? Я украдкой поглядывал на проходивших по своим делам старшекурсников. Как они относятся к тому, что люди платят деньги, чтобы смотреть, как они избивают друг друга? Ведь, похоже, что вполне нормально к этому относятся? Да плевать им на этих людей, понял я, им просто самим всё это нравится. А то, что стримят – так им от этого только веселее. Я вдруг окончательно понял, что сам совершенно не такой. Не было во мне этого духа. Соревновательного или как там его назвать? Не мог я представить себя там, в шлеме с номером, послушно бегущим раздавать удары и получать их. Снова захотелось курить. А ещё как дурак спички свои выбросил! И сигарету. Придурок.

Бежать отсюда надо точно – понял я. Как можно скорее. Но только сначала подготовиться – у этих наверняка всё продумано, это не какой-нибудь специнтернат, а я теперь все их секреты знаю. И ещё я подумал, что за сегодняшний день ни разу не видел ЕП. На Забегах его вообще, кажется, не было.

Появился он на следующий день на своём уроке. Это утро я хорошо запомнил ещё и потому, что прямо с утра зарядил плотный холодный дождь явно с прицелом и на следующий день, а может, и на пару месяцев. Осень решительно началась с понедельника, будто кто-то там наверху что-то себе пообещал. И честно стал выполнять, не соврал, не задинамил. Шорты вымокли моментально. Кроссовки разъезжались по грязи, с горки спустились едва ли не кувырком. Холодно не было, потому что всё время бежали, но было чрезвычайно странно, а вода в озере вообще показалась тёплой после этого дождя. Весь завтрак потом я прислушивался к себе – по идее, должен был заболеть, я себя знал в этом плане, но организм как-то вроде бы не собирался. Принятое вчера решение помнилось хорошо. С утра его правильность тоже не вызывала сомнений. Хотя вот сейчас, потягивая горячий чай, я вспоминал о том, как совсем недавно голый бежал под ледяным дождём, а потом плескался в озере, и поневоле собой гордился. Немного жалко стало, что больше такого не будет – сам-то я вряд ли себе такое буду устраивать, а в интернатах это и подавно запрещено.

На уроке мы забросали ЕП вопросами о том, почему его не было. Но он как-то аккуратно уклонялся и расспрашивал нас о впечатлениях. Мы рассказывали. Про то, как отчаянно рубились старшекурсники, как решительно сшибались.

– Ну да, – кивал ЕП, – Решительность. Давайте, кстати, про решительность и поговорим. Хотите?.. У меня есть мысли на этот счёт.

За эти несколько уроков он здорово расположил нас. Причём не старался, не вёл себя как-то специально, мог и окрикнуть и тяжело посмотреть. Но это в начале урока, пока мы раскачивались. Когда он начинал рассказывать, то каким-то непонятным образом поворачивал так, будто мы сами совершали всякие разные открытия. А как оказалось, открытий в обычной повседневной жизни можно совершить целую кучу, и всё это будут действительно самые настоящие открытия. Важные. Честное слово. Вот как этот его разговор про решительность, например.

– Скажите, – он внимательно оглядел нас, – Какие животные тянутся к людям и хотят с ними жить?

– Собаки… Кошаки… Лошади ещё… Не, ты чё, лошадь свободу любит… Коровы… Дурак, что ли?.. Попугайчики… Куры…

– Понятно… То есть, из явных фаворитов – собаки и кошки. Две противоположности, так ведь? А в чём они такие разные?

– Собаки людей любят. Ну, хозяев. А кошки нет… Что ты врёшь! Кошки тоже любят!

– Костя, не кричи, пожалуйста… Что касается кошек – действительно непонятно, как они к людям относятся. Но явно – непросто. Не так, как собаки. И тут на самом деле наиболее интересный вопрос – а как они сами к себе относятся? Только вдумайтесь – из всего многообразия животных только два вида действительно тянутся к человеку и при этом они олицетворяют две крайности в восприятия мира… Собака полностью сконцентрирована на внешнем мире, а кошка – на внутреннем, постоянно сверяясь с ним. Очевидно, что это не может быть случайностью. Это настоящий живой пример людям для калибровки их собственного восприятия мира. Понимаете? Это как два крайних положения на шкале.

ЕП показал пальцами эти два положения.

– Не понимаете? Ну вот как раз на примере решительности это проще будет понять. Видели, как кошка перебегает дорогу? Такую, по которой машины идут довольно часто, серьёзную?.. Она долго сидит и сосредоточенно смотрит в то место на противоположной стороне, в которое намерена попасть.

– По сторонам тоже зыркает!

– Это да. Но она не глядит вдоль дорожного полотна, не выбирает удобный момент. Да и не понимают они машин. Ей главное – решиться. И решиться ей непросто. Но как только решилась – всё! Бежит, уже больше не обращая ни на что внимания. Только вперёд.

Я покрылся мурашками на этих его словах от степени совпадения с моей собственной ситуацией.

– Потому и сбивают их гораздо чаще, чем собак, – продолжал ЕП, будто что-то почувствовав и задержав взгляд на мне. – Собака дорогу перебегает легко. Если явной близкой угрозы нет, то сразу и бежит. Если явная близкая угроза появилась – остановится, отпрянет, среагирует по ситуации, и, ни капельки не переживая от близости только что промелькнувшей смерти в лице десятитонного грузовика, проехавшего прямо перед носом, преспокойно побежит дальше по своим делам.

Пацаны заёрзали, послышались негромкие шуточки.

– Или как собака от врага удирает, поджав хвост? Удрала и всё! Тут же забыла. А кот? Свой позор он будет долго ещё переживать.

– Гордые они… А потом в ботинок нассыт!

– Обязательно нассыт. Приняв такое решение и последовательно его исполнив.

ЕП дождался, пока мы досмеёмся.

– Кошки внутри себя будто постоянно балансируют, как канатоходец, будто всё время ищут какое-то внутреннее равновесие. Потому и решения принимают трудно. Но зато приняв – исполняют последовательно и неотвратимо… Собака решения принимает легко, переключается моментально в зависимости от внешних обстоятельств, потому и живёт весело. Но и постоянство в достижении цели проявляет крайне редко… Но вам же интересно про людей? Как люди принимают решения?

Мне, вообще-то, было интереснее про собак и кошек. Ну их, людей этих.

– Люди на этой шкале, – ЕП снова показал пальцами, но в этот раз одной руки, что было похоже на символ "победа". – Всегда где-то между.

– Золотая сегедина! – торжествующе воскликнул Корнеев-Когень.

– Да, – кивнул ЕП. – Только она тут совсем не золотая. Вообще наоборот. Это самый неправильный механизм принятия решений. В нём нет ни настоящей прочувствованности, ни настоящей лёгкости. Ни то ни сё. Правильными являются только эти два крайних положения.

– Так что это, мы хуже собак и кошек, что ли?! – возмущённо зашумел народ.

– Почему хуже? В том то и сила человека, что он может вполне сознательно использовать оба способа. Но не одновременно, конечно же… Подавляющее большинство решений в течение дня нужно принимать именно по-собачьи, не думая. Легко и просто. Так оно и жить веселее, да и разницы особой нет. Большая разница в том, с чем бутерброд выбрать? Прочувствовать выбор нужно, только когда вопрос касается жизни и смерти. Когда действительно серьёзный вопрос. Много на дню таких вопросов?

– От бутерброда тоже помереть можно!

Все засмеялись.

– Можно, – серьёзно сказал ЕП. – Вот потому люди и такие несчастные. Потому что всю жизнь прочувствованно выбирают бутерброды.

Физподготовка

Урок физподготовки у нас начался с того, что мы растаскивали фанерные щиты, образовывавшие коридоры, к стенам, освобождая пространство. Я ходил по этим коридорам и вспоминал, как тут вчера носились, как дрались. Странно себя чувствовал. Нашёл глазами место на мостике, где стоял. Щиты были тяжеленные, каждый из них мы тащили ввосьмером, пропустив специальные стропы под ножки. Таскать оказалось трудно, но лучше уж было таскать щиты, чем снова вставать "на крыло". Я искренне возненавидел это изматывающее волю упражнение, а в прошлую пятницу вообще проиграл, первым опустив руки. Да, вот так получилось и это было очень даже обидно. Все меня перетерпели, даже Ипполит и Мишин. Была надежда, что сегодня Весёлый не будет проводить эту экзекуцию. Всё-таки таскаем, устали. Я осторожно посматривал на него – Михаил Иванович благодушно покрикивал, показывая места, куда ставить. Он пока нетвёрдо запомнил наши фамилии и путался, нисколько этим не смущаясь. Некоторые прозвища у нас пошли именно от него. Щитов было много и у меня появилась надежда, что как раз до обеда мы их и будем таскать, но тут в ангар ввалился второй курс и, небрежно подшучивая над нами, моментально растащил всё, что оставалось. Носили они вчетвером и как будто без особенного напряжения. А ведь были лишь на год старше нас.

– А что, Михаил Иванович, – отважился я спросить, когда они ушли – Это тоже в голове разница? Ну, я про…

– Я понял. Конечно, в голове, а ты как думал? Процентов на 80. А может и больше. Вон у вас же есть свои кабаны?.. Так, построились в позицию "раз" на взлётную… На старт, внимание, погнали!

В этот раз я дал себе слово сдохнуть, но не опустить первым. Побег побегом, но позориться больше не хотелось. Да и вообще после урока ЕП я понял, что мне надо ещё всё это дело прочувствовать. Кота включить, как он и говорил. Получалось, что я и от его уроков собираюсь сбежать, а они мне реально нравились. В общем, пока про это думал, то и слово своё сдержал. Руки выворачивало, подступала паника, но я простоял, а как только услышал "первый", то даже позволил себе ещё секунд десять потерпеть. Неожиданно проиграл Чубаков-Чубакка. Он выглядел обескураженным и недоверчиво массировал свои мощные грудные мышцы. Плечи у него были покатые, руки длинные, нигде никакого рельефа больше не наблюдалось, только эти два бугра на груди, которыми он изрядно гордился и прокачке которых посвятил, похоже, немало времени. Его из-за них периодически троллили, а Мишин советовал носить лифчик. Выиграл снова Сиваков. Смешно сморщив утиный нос и зажмурившись, он всё стоял и стоял. Мочка, снова пытавшийся превзойти, смотрел на него со злостью и у меня родился в голове один планчик.

– Ну что, – сказал Весёлый. – Обратили внимание, как дерутся старшекурсники?

– Как бабы, – пробормотал стоявший недалеко от меня Мишин.

Сказал негромко, но Весёлый услышал.

– Бабы? – переспросил он. – Ну давай рассуждать логически, умник. У нас имеется с одной стороны подросток 14 лет, или даже недоросток, как в твоём конкретном случае, а с другой стороны половозрелый мужик минимум в два раза тяжелее и здоровее. Как ты его сможешь победить?

– Ножичком пырну, – буркнул Мишин.

– Нормальный вариант, – согласился Весёлый. – Если будешь действовать хладнокровно, то шансы неплохие. Ну а если тебе нельзя наносить тяжкие телесные, да и ножичка у тебя нет?.. В таком случае, если будешь действовать как мужик, то шансов у тебя никаких. Ты ведь не мужик по параметрам. Если ты будешь вести себя как баба, то шансов тоже нет. По параметрам и она проигрывает. Законы физики можно отменить только в кино. У женщины одно преимущество – она может усыпить бдительность. А потом нанести удар в уязвимую точку.

– Подростка тоже не будут опасаться, – резонно заметил Киселёв.

– Как бы да, но рассчитывать на это не стоит. От подростков ждут пакостей. Какие у подростка могут быть преимущества?

– Скорость… Вертлявость… Отбежать и камнем бросить!..

– То есть, нужно место для манёвра? Правильно. Его необходимо обеспечить в первую очередь. И ни в коем случае не давать себя схватить. Что такое камень в этой истории? Это вариант вывести противника из равновесия, заставить совершать необдуманные действия. Но мы не над алкашами издеваемся, у нас задача победить подготовленного противника. Вместо камней используются слова. Нам нужно, чтобы противник перешёл в атаку, на которой и нужно будет его ловить. Всё это будем разбирать подробно. Скорость, вертлявость, место для манёвра и воздействие в нужное место в нужный момент времени на выведенного из равновесия противника. Это базовые понятия. Пока мы не рассматриваем использование каких-то подручных средств… И что такое победа? Об этом мы ещё будем разговаривать и не раз. А пока переходим к делу, хватит разговоров.

Удар у подростка слабый в любом случае, мы уже говорили про законы физики. Поэтому силу удара мы не развиваем. Да она и ни к чему. Представьте себе, например, охранника в клубе. Такого быка здоровенного. Если он по мне попадёт, то я улечу. Это не кино. Если я по нему попаду – он и не шелохнётся. Поэтому мне и смысла нет вкладываться в удар. Дальше – никогда не сжимаем руку в кулак. В жизни нокаутировать человека просто кулаком невероятно сложно. Для этого должны совпасть несколько факторов: он должен быть примерно такой же весовой категории или меньшей, удар должен быть действительно сильным, удар должен попасть в подбородок, то есть точку на голове, наиболее удалённую от мозга, в этом случае возникает эффект рычага, и удар должен быть незамеченным, чтобы мозг не успел подготовиться к шоковой встряске. А он очень быстро умеет готовиться.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.