Наталья Самошкина
Признание в любви и абрикосовая косточка

Единожды привлечённая Стихия не удаляется скромно на покой после того, как помогла тебе.

Она становится требовательной, желая дальнейшего сотворчества. Если решишь избавиться от её настойчивости, Стихия разрушит всё, к чему ты прикасаешься.

Только вдохновенное единение может удовлетворить её и… тебя.

© Наталья Самошкина, текст, 2023

© Издательство «Четыре», 2023

Наталья Самошкина

Писатель и поэт. Автор романов «Ловец заблудших душ» и «Тиур – вестник Рарога».

Художник и энергопрактик.

Ведьма из клана Огненного Дракона.

Ведьмовское имя – Найра.

Признание в любви и абрикосовая косточка

Любовь – это одновременно яд и противоядие.

От чего блаженствует Демиург, от того корчится человек. Ибо первый пропускает сквозь себя, а второй заталкивает в себя, вызывая отторжение.

Найра

– Поменьше признавайся в любви, – сказал Тай. – Особенно тем, кто очень хочет это услышать. Любовь подобна зимнему лесу, на который упало розовое покрывало утренней зари.

Он взмахнул широким рукавом, и перед глазами Ирис возникло видение: далёкая тайга в синеве огромных пихт и елей, а сверху – небо, опрокинувшееся на мир нежным и оттого недолговечным цветком.

– Но все великие учителя говорили, что любовь становится нерушимой Силой, если её раздавать бескорыстно, – ответила девушка. – И от каждого искреннего признания что-то или кто-то меняется к лучшему.

Ирис притронулась к видению, и оно ожило.

– Да, это красивая сказка для детишек, которые плачут и молятся, выпрашивают и обещают, – усмехнулся Тай. – Как ты понимаешь, детишки – это земляне, таскающие в кулачке косточку абрикоса. Одни проделывают в ней отверстие, и жизнь оборачивается простенькой свистулькой, на которой играют брошенные девочки, похожие на кукол, и мальчики, которым сказали, что у них вместо сердца кусок нержавеющего металла. Другие бросают косточку в пропасть и ждут. Ждут, чтобы однажды возопить от отчаяния и обвинить в потере смысла жизни любого, кто не вытащил из бездны и не положил к их ногам мешок с золотыми монетами или хотя бы упаковку с курагой.

– А третьи? – спросила Ирис.

– Третьи сажают косточку и на время забывают о ней, чтобы не смущать своей настырностью зарождающееся чудо. Видишь ли, истины или любви не нужно добиваться. Люди пользуются словами, но не слушают суть слов. «Добиваться» – это добивать себя. А любви не нужны изувеченные мученики, требующие за свою жертвенность награды.

– Да, – сказала Ирис. – Это как дерево, выросшее на свободе, и бонсай, скукоженный на блюде; человек грядущего и тот, кого с младенчества поместили в сундук, а потом ещё искалечили рот и щёки, чтобы он вечно смеялся.

– Да, – кивнул Тай. – А чудо просыпается в тощей горной почве или в животе у женщины и оповещает о себе небо, не давая клятв и не вмешиваясь в толкования древних свитков. По прошествии мгновений или веков оно превращается в цветущую долину или в юношу, играющего на дудуке.

– О, – засмеялась Ирис. – Вместо тайги уже «Бустан» или «Полистан»?

– Да, – снова согласился Тай. – Так легко не признаваться в любви, а создавать её. Мы, Демиурги, творим её без правил – просто из потребности самовыразиться, поэтому не учим раздавать корыстно или бескорыстно. А людям-подмастерьям хочется признаний-инструкций, чтобы уверовать.

– В кого? В нас? – удивилась Ирис.

– Нет, милая, – поцеловал её Тай. – Всего лишь в своё существование.

Запах абрикоса

Дождь ли плачет соком моим?

Солнце ли смеётся цветами моими?

Земля ли держит мир корнями моими?

Ветер ли поёт голосом моим?

Я отдала тебе ствол свой, чтобы ты вырезал из него дудук.

И с тех пор ты идёшь по свету Вечным Странником.

От народа к народу, не видя границ и войн.

Играешь на моём сердце, а люди видят далёкие горы с бесконечным эхом и полуразрушенные древние крепости, слышат шелест трав и гул моря, ощущают на губах вкус абрикоса…

Мой голос, мою нежность, мой запах – меня, живущую

в твоём дыхании и в дудуке.

Горы синие, словно глаза Бога…

Горы синие, словно глаза Бога,

отмывшего их от вчерашней пыльной бури.

Ты сидишь на камне, свесив вниз ноги,

и думаешь, что поняла суть жизни.

Поняла ли?

Эхо стирает лазурь с колонны водопада

И маляром простым мажет его…

Чёрным, белым! Белым, чёрным?

Не удержать краску на бегу,

И она шлёпается кляксами,

В которых ты видишь совершенство.

Кем ты хочешь быть?

Рисунком старика, поющим об ущельях,

Или ловкой имитацией,

под которой кто-то поставил подпись да Винчи?

Как ты хочешь жить?

Бросаясь в озёрную рябь,

в которой сонары вопят о чудовищах,

или мечтая о тишине,

которая всего лишь «мёртвая зона»,

где только кажется, что ты в безопасности?

Горы синие, словно глаза Бога,

который не знает, что его назначили совершенством.

Ты сидишь на камне, свесив вниз ноги,

и смеёшься, увидев ещё один ответ,

похожий на плод граната.

И тебе всё равно, спелый он или нет,

поскольку смотришь на синее, синее, синее…

Улыбка в глазах видящего

Камню, падающему с горы сквозь туман, кажется,

что он обрёл смысл жизни.

Туман, не замечая полёта камня, думает,

что в этом его цель.

Путник, покоривший вершину, ищет глазами следующую.

А я?

А я сижу на склоне горы, ощущая спиной тепло сосны, и улыбаюсь.

Ты поёшь мне о вечности…

Ты поёшь мне о вечности, а я слышу, как ребёнок стучится в ворота жизни. Жизни такой короткой, что в неё вмещаются удары прибоя и сладость липовых аллей, семена тмина и звёздное небо, опьяняющая страсть и печальный перебор струн, пресная лепёшка и морщины старика, падающая птица и взлетающее вдохновение, горестный вой и вакхическая пляска, томление и вопль оргазма, странствие и порог, дикая жажда и лужа, отражающая семь радуг, зелёная горошина и стебель, обвивающий пуповиной Землю…

Ты поёшь о вечности, а я чувствую, как она смотрит моими глазами на того, кто когда-то полюбил женщину-мгновение.

Голубиная нежность мечты

Васильковость, как метка от Бога,
Обретает стихи и людей,
Колос с остью, любовь и дорогу,
Солнце спелое в блюдце дождей.

Васильково-глазастое царство
Не имеет замков и ворот,
Не способно на глупость и чванство,
На попятный, спасительный ход.

Васильки расцветают на крыше
Возле чисто побеленных труб,
Чтобы дети взбирались повыше,
Не желая есть луковый суп.

Василисы, Васюни и Васи —
За премудростью синь простоты,
Красота в заговорах и в плясе,
Голубиная нежность мечты.

Сотворение мира

– Расскажи мне сказку, отец, – попросила Виноградная Гроздь.

Солнце умылось в море, расчесало огненные волосы, рыжие усы и длинную бороду частым гребнем – вершинами гор, уселось посреди виноградника и стало сказку сказывать:

– Давным-давно, когда мир был ещё юным и беспечным, неведомо откуда упали три семени. Они лежали на голой земле и медленно высыхали под моими палящими лучами.

А мир тем временем бегал по диким ущельям, выжженным пустыням, заглядывал в жерла вулканов, не смущаясь своей наготы. Он был один!

Тишина, словно ватное одеяло, накрывала землю с головой. Ни слова, ни звука, ни мысли.

Однажды мир остановился, точно споткнулся. Почувствовал, что, если сейчас что-то не произойдёт, он исчезнет. Закрыл глаза, и впервые за миллионы лет его сердце заговорило:

– Отец, душа во мне сжимается как кулак, и мне хочется умереть. Душа моя распахивается, как дыхание ветра, и я желаю невозможного, того, чего я никогда не видел, не касался, не ощущал. Помоги мне услышать самого себя!

Слёзы потекли по его лицу. Они пробились родниками, собрались в реки и заполнили пустые котловины, создав моря и океаны. Одна слеза упала на семя, лежащее у его ног. Треснула земля, и показался зелёный росток. Так родилась твоя прапрабабушка.

Шло время, и лоза подрастала, наливалась силой и сладостью. Я подарил ей свой свет. Первая виноградная гроздь и все её потомки стали живым воплощением солнца. Земля уже не была голой. Её покрывала буйная зелень.

В сердце мира вспыхнуло пламя, которое не сжигало и не разрушало. Оно было самой лаской и наслаждением. Пламя растворилось в густоте ночи, и наутро мир увидел на краю моря отпечатки ног. Он, чувствуя дрожь во всём теле, побежал по следу. И увидел…

Запрокинув голову с тяжёлым узлом волос, рядом с лозой стояла… любовь. Она родилась из грёз мира и легкомыслия солнца. Любовь – таково стало имя первой женщины, вкусившей сок винограда.

С тех пор они едины – мир и его улыбка. Второе семя, когда-то упавшее на землю и ожидающее своего часа, распустилось цветком в лоне женщины, переплелось лепестками с силой мира и породило тех, кого люди со временем прозвали асурами. Земля обрела крылья!

Третье семя молчало дольше всех.

Уже шумели леса и звучали голоса, но чего-то им не хватало.

Южный ветер подхватил семя и понёс среди раскатов грома и полыхания молний. Семя треснуло и упало с высоты на ладонь юноши. Упало флейтой, в которой звенела река на рассвете; смеялся ребёнок; любили друг друга мужчина и женщина; зрела виноградная гроздь; прижимались сердцами радость и время. Флейта – музыка души.

Теперь мир не был одинок. Он сотворил себя и множество иных миров – живущих, любящих, творящих.

Барабаны пустыни

Ветер придёт петь для тебя, если ты станешь песчинкой на его ладони.

Он сожмёт тебя сильными пальцами, а потом дунет, чтобы ты взлетела и стала косматыми барханами, по которым носится перекати-поле и хихикают лисички с большими зоркими ушами.

И ты запоёшь вместе с ветром – лучисто и огненно, пронизывающе и дерзко, засвистишь, завоешь, залаешь, зарычишь.

И снова ляжешь в его ладонь маленькой песчинкой – душой с гулко стучащим сердцем.

Там-там-там!

Слышишь, как гремит твоё сердце барабанами пустыни?

Слово

«Слово – пыль, что уносится ветром, —
Мне сказали вчера мудрецы, —
И песчинка, и зёрнышко кедра —
Всё безвременья слуги-гонцы».

Я же в слове увидела реку,
Что под слоем песчаным живёт,
И оазис, и в нём человека,
Что от жизни безвестного ждёт.

«Слово – запах, что вмиг исчезает, —
Мне сказали вчера мудрецы, —
Словно женщина, что зазывает,
А потом обрубает концы».

Аромат! В нём божественна сила
Увлеченья, знаменья, игры —
Тех, что женщина в сердце носила,
И какие рождала миры.

«Слово – вздор, что глупцы повторяют, —
Мне сказали вчера мудрецы, —
Словно псы, что прохожему лают,
Уравняв и шалаш, и дворцы».

Слово – блеск на «стреле» минарета
И улыбка в глазах гончара.
Сколько смыслов-рассветов «надето» —
Медный грош или счастья гора?..

Гордецы, замутившие мудрость,
Утоптавшие слово в навоз,
Вы оставьте поэзии «рудность»,
Глубину и бессмертие роз.

Не стучите клюкой по воротам,
За которыми песни поют,
Не равняйте творящего с мотом
В превращении пустоши в пруд.

А слова – это сажа и птицы,
Жар в тандыре, голодному – хлеб,
Шёлк халата, и добрые лица,
И горящая в небе Денеб.

А стихи – это горсти песчинок,
Из которых построили дом,
И смешенье лукавства-заминок
Перед самым «мудрёным» лицом.

Ключ, вставленный с другой стороны

Иногда случается так, что ты не можешь открыть «дверь» – привычную, надёжную, за которой тебя ждут дни, похожие друг на друга, как близнецы; чашки, из которых пили чай твои родители; блокноты, в которых уживаются старые рецепты и новые методы похудения, полюбившиеся афоризмы и бесконечные планы на жизнь; люди-вещи и вещи-люди, с которыми не знаешь, как договариваться, и поэтому примеряешь их «на себя», пытаясь понять – свободно ли дышится, не жмёт ли, не болтается ли. Ты вставляешь ключ, а замок делает вид, что не знаком. И сколько ни показывай паспорт, сколько ни стучи «от неудачи» по дереву, он держит «фигу в кармане» – второй ключ, вставленный кем-то с другой стороны.

Иногда случается так, что на твои мысли приходит ответ – ключ, не позволяющий тебе жить по-прежнему и заставляющий найти по-настоящему своё.

Иногда так случается по воле…

Реальность, как сквозняк, распахивает двери…

Реальность, как сквозняк, распахивает двери
В потёмки иль на свет – кому как повезёт.
Играют в нечет – чёт полуночные звери,
Решая, где пройдёт у жизни поворот.

И жмутся к их когтям король и королевич,
Растрясшие казну до пыльного мешка,
Философ-дальномер, и белый маг Сенкевич,
И в забытье актёр, испивший вновь лишка.

Вернуться иль уснуть? Избыть себя до крика?
Вломиться сквозь стекло, минуя турникет?
Чтоб чувствовать душой, не стёршейся до лика,
Порезы до крови как плату за билет.

Чтоб вылизать свой шрам до белотканой кожи
И отхлебнуть с ковша брусничный крепкий взвар,
И горечь возлюбить, как женщину, до дрожи,
И снова обежать – волнами – синий шар.

Стражи подсознания и убеждения сторожа

Сторож умаляет многоликость Стража, стараясь перекрыть одноразовыми убеждениями неистощимость подсознания.

Именно поэтому Стражи не опираются на границу, а творят вокруг её оси землетрясения и свадьбы, ураганы и пение цикад, оргазмы и руины замков, сломанные пальцы и голос виолончели.

Они везде обретают точку опоры, чтобы через мгновение отменить её ради шаровой молнии, вырвавшейся из горла бестии, заляпавшей краской смеющиеся лица дежурных Богов.

Королева Гроза

Тасовать ощущенья, как новые карты,
Пропуская сквозь пальцы игривость «сердец»…
Всё творится в любви из природного фарта,
Когда видишь вблизи, кто – аркан, кто – ловец.

И бросаешься в омут «трефовых» застолий,
Обливая вином откровенных ханжей,
Чтоб смеяться над треском молитв и угольев,
Подсутанно хранящих осколки ножей.

И роняешь себя «забубённо» и дерзко
В чрево двух простыней, словно в глотку кита,
Чтоб дрожать всей душой, как дрожит занавеска
Или женская пряная ведьма-мечта.

И несёшься над бездной «пиковым» драконом,
Обжигая собой козырного «туза»…
Как смешон звон монет на исчадии кона,
Когда имя твоё – Королева Гроза!

Ночь и синие орхидеи

Ночь создаёт женщин, похожих на синие орхидеи – танцующих на грани жизни и смерти, чувственности и равнодушия, откровенности и тайны. Они не ждут победителей и не прикармливают побеждённых. Они раскачивают ось Вселенной, чтобы стряхивать в бездну небытия обиженных умников, строящих на спинах трёх китов пирамиды собственного тщеславия и слабости.

Ночь рождает женщин, похожих на синих бабочек, ускользающих от латинских букв в коллекции признанных чудес. Они поют так тихо, что их слышат вулканы на Венере, и кричат так громко, что зрелый плод вспоминает о рае.

Ночь разрывает себя на атласные лоскутки – женщин, которые не мнутся от ложного стыда и соединяются невидимой цепочкой швов, странными узорами, стеблями и корнями, реками и грунтовыми дорогами, стёртыми ногами и древними храмами с Богами, похожими на людей, и с людьми, обладающими силой Богов.

Как пахнет росами на коже дикий мёд…

Закрой глаза, и мир вокруг вздохнёт
И зазвучит протяжно и дождливо,
А саксофон пропустит пару нот,
Чтоб не хлестать по лицам суетливо.

Закрой глаза, и мир тебе шепнёт,
Как долго ждал в полуночи ответа
И как трещал – в осколки – синий лёд,
Вкушая спелость и влеченье лета.

Закрой глаза, и мир вокруг замрёт,
Чтоб обнимать промокшие колени.
Как пахнет росами на коже дикий мёд!
Как шелестят слова, улыбки, тени…

Сельва

Мох мною пахнет. Или я им?

Вода мною дрожит. Или я ею?

Зверь мною чует. Или я им?

Сельва…

Прячутся в моховых воротниках орхидеи пахучие и гнёзда птиц, наполненные жизнью. Свисают лишайники со старых стволов, пальцами цепко держатся за морщины коры. Падают лианы – верёвками, нитями, волосами моими. Расчёсываю их ветром тягучим, гребнем широким. Текут волосы на плечи.

Сельва…

Глаза зелёные, колдовские, за ресницами скрытые. Папоротниками-крыльями взмахиваю и открываю мир свой зачарованный. Берегами топкими, землёй зыбучей. Водой живой и мёртвой. Мутью и чистотой. Страстью и мерой.

Сельва…

Ноги мои водой залиты. Руки ветвятся – множеством, милостью, серебром и золотом. Подбрасываю в небо две монеты – солнце и луну. Утром кидаю вверх золото, зажимаю в ладони холод серебряный. На закате солнце ложится родинкой между моими грудями и греет всех детёнышей, припавших к материнским соскам. А луна выскакивает в ночь белым попугаем и перекликается с теми, кто ушёл. Вверх и вниз, вниз и вверх.

Сельва…

Запахом терпким расстилаюсь и зову «тень в тени», след скользящий, голос безмолвный, Силу размыкающую. Ухожу криком ночным, просыпаюсь телом мягким, хвостом, по бокам бьющим. Падаю и поднимаюсь, катаюсь и замираю, живу и мерещусь. Смешиваю и раскидываю. ПАХНУ…

Сельва…

ЖЕНЩИНА…

Успей содрогнуться, пока не испили…

Успей содрогнуться, пока не испили,
Не смяли укусом привычный твой мир.
У боли есть танец, в котором решили
Не ждать сладкозвучия ангельских лир.

Над шёлковой кожей – оскал полузверя
Иль всё же ухмылка древнейших Богов.
На новое па соглашаешься, веря,
Что в жилах останется пара глотков.

А кровь пахнет солью и ржавым железом,
Чтоб страсти привлечь и разбить купола.
Забавен бунт плоти, покрытой аскезой,
И рвущего перья с изнанки крыла.

Как странна борьба меж собою и теми,
Кто жадно глядит из тебя же на свет!
Сплетаются розы в нахлынувшей тени,
Как красное платье и чёрный колет.

Успей содрогнуться в горячей истоме,
Чтоб дольше прожить, чем три шага до дна,
Став огненной ведьмой иль демоном, кроме
Души, на которой есть ценник – вина.

Красный потёк на ночном небе

Глава первая

Она ворвалась в его жизнь, словно молния, раскроившая красным потёком ночное небо.

«Да, всё было именно так», – вспоминал он спустя месяц.

Николь…

Её узкое тело, выхваченное светом софита, вспыхнуло в темноте огромной сцены, замерло комком энергии и внезапно размазалось ломкими движениями, чтобы тут же воскреснуть античной статуей, сражающейся с варварством, желанием красоты и пониманием того, что невозможно сохранить неприкосновенным то, что должно жить. Она не следовала классическим канонам и бросала свои движения, словно охапки цветов, набрякшие росой и диковатогустым ароматом. Её танец хлестал правдой – не той прописной истиной, которая сладка каждому, а чем-то искренним и свойственным только Николь. Правда была полынная, вобравшая в себя табуны и народы древности, посмевшие быть Богами, а не слабыми копиями с неудачной матрицы. Николь импровизировала, и поэтому каждое выступление было колдовством, понятным немногим, тем, кто успевал вдохнуть её жар раньше, чем длинная тень смыкалась за обнажённой спиной девушки.

– Николь… – он усмехнулся и поднял с пола разноцветную тунику, которую хозяйка пренебрежительно называла размахайкой. Её утончённость «плавала» в одежде свободно, подобно тюльпану, поставленному в вазу, вызывая у мужчин желание побыстрее определить контуры её «стебля». Но желание оставалось пустым сотрясанием воздуха, ибо взгляд Николь обжигал чересчур ретивых и праздных. За нею закрепилось прозвище – Ведьма из Сен-Кло. Она хохотала над газетными измышлениями и продолжала танцевать. Если не в театре, так в скромном кафе или просто на улице. Но всегда в сумерках, озарённых софитами, скромными настольными лампами, долговязыми фонарями или же звёздами, помнившими её или похожих на неё черноволосых, голубоглазых наследниц Крита.

Глава вторая

В мексиканском ресторанчике, пригревшемся на окраине Парижа, резко пахло репчатым луком, разогретым маслом и жгучим «драконовским» перцем. Николь, закончившая свой танец под крики завсегдатаев, сидела за боковым столиком, отламывая кусочки от пышной лепёшки и разглядывая аляповатую картину, висевшую на белёной стене. Картина была страшна как смертный грех, с наползающими друг на друга кривыми лицами и вазами с лиловыми цветами. Но хозяин самоотверженно заверял, что это творение искусства принадлежит кисти САМОЙ… и добавлял с придыханием в закрученные усы: «Вы меня понимаете? Это шедевр Фриды Кало!» Посетители дружно кивали, стараясь понять, почему перекошенные женские груди должны вызывать стойкое восхищение. Но помалкивали, потому что в этой забегаловке кормили сытно и дёшево, и, самое главное, несколько раз в год сюда приходила Николь, рассказывающая своим танцем каждому о его судьбе. Она возникала на пороге, оглядывала людей хватко и быстро, словно знахарь из индейской деревни, а потом фермер видел дорогу среди полей, матрос – рифы у мыса Бурь, буржуа – чинный обед «святого семейства», монах – обнажённую прихожанку с крепкой задницей. Ради этого волшебства они готовы были посещать ресторанчик изо дня в день.

Хлопнула входная дверь, и на скатерть перед Николь упала ярко-жёлтая роза. Всего одна, но с таким шармом, что могла сравниться с длинноногой исполнительницей канкана из «Мулен Руж».

– Мне достаточно того, что я увидел в ней сходство с вами, – бархатом прикоснулся к ней мужской голос.

Новый посетитель выглядел так, что хозяин ресторанчика выскочил из-за стойки, где протирал стаканы, и отвесил гостю церемонный поклон, заставивший вспомнить далёкие времена, когда люди умели здороваться всем телом. Николь обожала сюрпризы и поэтому пригласила «сеньора» к себе за столик. Мужчина был высок и отличался выправкой, говорящей скорее о долгой дружбе с лошадьми, чем о военной службе. Чёрные волосы с лёгкой проседью придавали ему вид человека, испытавшего многое на своём веку. Пальцы музыканта и взгляд тореадора. Внешнее спокойствие и ураган, зацепившийся где-то между лопатками.

– Интересное сочетание, – подумала Николь, поднося розу к лицу. – Кто вы, месье?

– Я – нищий, выпрашивающий милостыню у неба, – ответил он, натянув на губы слабую улыбку.

Николь недоверчиво пожала плечами.

– Я – хитрый воришка, таскающий жареные каштаны у торговки с площади Пигаль… – Улыбка стала шире.

Девушка откинулась на спинку стула и невежливо уставилась соседу в лицо:

– Кто ещё? Если скажете, что вы – ажан с Блошиного рынка, я, возможно, и поверю.

– Это так! Неужели, моя милая, вы разглядели в моём кармане коробку с бриошами?

Гость наклонился вперёд так, что чернота его глаз ласково обволокла лицо танцовщицы. Она сбросила с себя наваждение и резко спросила, отодвигая от себя цветок:

– Кто вы – король или странник, забывший в изгнании своё имя?

– Меня зовут Мигель Мария Антонио Рогрес-и-Нуньяно-Орчи. И я говорил чистую правду, моя прелесть! Потому что я – писатель. А это значит, что собираю судьбы людей, словно гроши в старую шляпу. Ловлю обрывки разговоров, точно полицейский. И ворую чужие настроения, подобно обитателю подмостного «рая».

«Его голос похож на красный бархат, по которому хочется провести рукой, – подумала Николь. – Или даже прижаться щекой».

В силу противоречия она встряхнула головой и ехидно прошептала:

– Я буду звать вас Мигелито. Когда-то, в далёком детстве, я так окликала своего пса. Он считал себя роднёй гордым пиренейским овчаркам и только поэтому рычал на прохожих, хватая их за пятки. Но был самой обычной мадридской дворняжкой, одолжившей величие у архангела Михаила! Прощайте, Мигелито!

Растерянный хозяин ресторанчика смотрел на важного гостя, а тот хохотал, тыча пальцем в гротеск на стене:

– Только мужчина может ТАК перекроить женское желание!

Глава третья

Майский дождь захлестнул Париж. Ливень обрушился на улицы и площади, словно каторжник, сбросивший оковы и дорвавшийся до плотских утех. Он ломился в дома, откуда его выкидывали за непотребный вид; бормотал скабрёзности вслед убегающим парижанкам; стучал кулаком о волны Сены, заставляя баржи скулить и жаться боком к набережным. Он жаждал излиться застоявшейся силой, но всё живое пряталось от его напора, и только хмурые горгульи на соборе равнодушно принимали его страсть и неимоверную похоть.

Николь вышла из подземного перехода, по ступеням которого стекала бурлящая вода. Туфли тут же намокли, и она сняла их, чтобы оставить вместе с чулками под рекламным щитом, обещающим женщинам неземное блаженство от кружевного белья известной фирмы. Николь помахала рукой рекламной красотке, разложившей свои прелести, словно бросая вызов всем, кто упаковывал свои чувства в неказистую «тару». Поток нёсся по дороге, пузырясь и не успевая увернуться от автомобильных колёс, взрывался фонтанами, обдавая зазевавшихся мутными брызгами.

Николь нажала на кнопку, и светофор отчаянно замигал красным, а потом разлился благодушием зелёного цвета. Она перешла дорогу перед взмыленными автомобильными мордами и ступила на поля, обросшие сплетнями, именами королей и пророков, туристами и деловитыми гражданами с кучей мосек на поводках. Но сейчас поля были пустынны, и только распутный дождь требовал внимания и ласки.

– Потише, приятель! – крикнула Николь, подставляя под ливень лицо.

Намокшее платье плотно обтянуло её фигуру. Синяя ткань потемнела и в свете фонарей гляделась угольночёрной. И танец начался…

Мир затих, замерев на галёрке и в партере, а на траве, сумевшей устоять под многочисленными ногами прохожих, возникло колдовское действо – любовь-сражение, любовь-невозможность, любовь-запрет, любовь-контрабанда. Любовь, прошедшая судороги непонимания и насилия. Любовь, вывернувшая себя наизнанку. Любовь, дерущаяся и отступающая. Любовь, пьющая раскалённый грог и всполохи гигантских молний. Любовь, отдающаяся настолько, что пронизывает до дна бездны и души.

Мигель стоял в стороне, осознавая, что не сможет подойти к Ведьме из Сен-Кло, несмотря на то что её танец слился с бешеным стуком его сердца. Он понимал, что похож на юнца, подглядывающего в замочную скважину чужой спальни, где двое взрослых опустошали и наполняли друг друга жизнью. В эту ночь Николь выбрала для себя майский дождь – каторжника, едва успевшего сорвать с себя клетчатую куртку.

Глава четвёртая

Июнь выдался жарким, и болтливый ветер всю дорогу донимал Николь рассказами о море, белом песке пляжа, загорелых и уже облезших отпускниках, о модных купальниках и старых как мир игроках в любовь. Она попробовала отделаться от него в городе, пристроив к голубиной стае, но ветру наскучило париться в толпе людей, птиц, машин и прочих обитателей мегаполиса, и он легкомысленным шарфом улёгся на плечах Николь, завязавшись изящным бантом.

Поезд, протяжно вскрикнув, покатил дальше, отстукивая по рельсам не то песни, не то заклинания, оставив девушку на платформе чистенькой станции. Прямо за ней – до самого горизонта – полыхал луг, заросший алыми маками. Полгода назад Николь увидела этот образ в мыслях старой кружевницы, когда танцевала во внутреннем дворике «Гильдии золотошвеек». Это название оставалось неизменным уже несколько веков, вызывая уважение своим постоянством и соответствием давним канонам изящного. Мадлен, уложив на колени артритные пальцы, грезила с открытыми глазами, отыскав где-то в закоулках памяти летний вечер и гигантское покрывало, вышитое природой. Никогда раньше Николь не навещала места чужих иллюзий, но сегодня что-то подтолкнуло её, снабдило чувствами другой женщины и отправило в путешествие, словно девчонку, решившую найти Изумрудный город.

Солнце, мягко покачиваясь на кронах далёкого леса, потихоньку сползало вниз, оставляя в воздухе запах придорожной пыли и терпко-нежный аромат цветов.

Мир отодвинулся, став крохотным, как игольное ушко, а его впадины и вершины заполонило вакхическое древнее пиршество – с тирсами, обвитыми виноградными лозами, со слепыми пророками, забывшими о желаниях, с дикими жрицами, требовательными в силе и страсти. Луна огромным бубном гремела над землёй, заставляя Николь быть одновременно всем: чашей с вином – даром Диониса и жертвенной кровью, текущей по ногам; юным цветком и старой веткой, покрытой морщинами; воплями ярости и стоном экстаза; древним колдовством и молитвой, родившейся первенцем; счастьем и болью, которые так похожи друг на друга; неумеренностью моря и ограниченностью кувшина; Богами, разливающими по облакам амброзию; женщиной, одинокой на своей тропе среди звёзд.

Маки раскачивались, подминаемые её телом, рассыпали пыльцу, похожую на охристую пудру, и пели о снах, в которых жизнь – истина; о яви, в которой смерть является самой великой ложью; о любви, которая не начинается и не заканчивается; о словах, которые ничего не объясняют, и о молчании, которое понятно каждому; о мужчинах и женщинах, пьющих вино страсти, разбавленное родниковой водой нежности; о величии пастуха и ничтожности полководца; о тех, кто плясал на вспаханном поле тысячу лет назад, и о тех, кто ещё придёт, чтобы танцевать на перекрёстке трёх дорог.

Николь вздрогнула и остановилась. Измятые маки по-прежнему тянулись вверх. Выспавшееся солнце выкатывалось на небо круглой поджаристой лепёшкой. Ветер, напившийся снов, смирно свисал с её плеча. Мимо проехала машина, откуда выглядывали любопытные детские мордашки. Николь пешком дошла до ближайшей деревушки, где единственное кафе уже было открыто. Пахло свежими круассанами, кофе и невероятным утром. У окна сидел Мигель и рисовал в блокноте сияющие маки.

Глава пятая

«Конь тянет воду из речки совершенно так же, как дядюшка Гурги пьёт свой утренний чай, причмокивая и смакуя вкус», – подумала Николь и засмеялась.

Конь поднял голову и невозмутимо уставился на девушку. Для полного сходства с соседом не хватало квадратных очков в коричневой оправе и широкой байковой пижамы.

Высокие травы по берегам, пронизанные ветром, не шуршали, а подсвистывали. Разноцветные стрекозы, выпучив глаза, раскачивались на стеблях стрелолиста, молнией срывались с места и зависали в воздухе, подобно миниатюрным, но таким опасным вертолётам. Конь переступил с ноги на ногу, фыркнул, стряхивая с ноздрей капли воды, и подошёл к Николь. От него пахло летом: клевером и рекой, разогретой на солнце шерстью и яблоками, лукавством и первобытным вызовом животного человеку. Конь всхрапнул, приподняв верхнюю губу, скосил тёмный глаз с синим отблеском и неожиданно толкнул Николь головой. Она покачнулась и ухватилась за его шею руками. Конь хохотал! Именно так поняла девушка его пронзительное «и-и-и-и-и-и». Жизнь была прекрасна и удивительна своей непосредственностью и откровенностью!

– Что ты знаешь о ревности, Волшебная? – спросил Мигель, стоя на мелководье.

– Люди считают, что ревность – это изнанка любви, – ответила Николь. – Что-то вроде красной ткани на внутренней стороне чёрного плаща.

– Это так красиво – красное и чёрное, – усмехнулся Мигель, выбираясь на берег. – Так красиво, что люди воспевают слабаков, разрушающих мир своей мечты из-за неспособности удержать в нём кого-то более сильного или талантливого.

Николь сдвинула брови, и конь тут же ощерил желтоватые крупные зубы, намереваясь укусить испанца. Но тот спокойно подошёл, улыбнулся девушке и погладил по шее её защитника.

– Ревность – это дикий зверь, который прячется в каждом из нас. Он может быть пушистым и ласковым до тех пор, пока добыча, с которой развлекалась его душа, не захочет пойти своей дорогой. Вот тогда неведомо откуда появляется меднокожий, покрытый грязью самомнения субъект, способный откусить крылья, чтобы не взлетела; ноги, чтобы калекой просила милостыню; руки, чтобы не могла творить. А самое главное – сердце, беспокойный комочек, в котором вместе с кровью несутся чувства, делающие животное ЧЕЛОВЕКОМ.

Николь внезапно придвинулась к Мигелю так близко, что он ощутил её дыхание на своём лице.

– Вы давно смотрелись в зеркало, дон Мигель? – Озорные искры вспыхнули в её глазах.

Писатель быстро оглядел себя, но, не заметив изъяна, спросил:

– Я измазался в тине?

– Нет, ваша внешность, как всегда, безупречна, – тихо ответила Николь, дразня его ароматом удовольствия. – Вы так аппетитно рассказывали о пожирании жертвы, что я усомнилась: человек ли рядом со мной? Кто может так много знать о вкусе крови, как не САМ ГОСПОДИН ВАМПИР? Жаль, что я не ношу с собой зеркальце, а то мы оба не увидели бы в нём… НИЧЕГО!

Она отпрыгнула в сторону, закружилась, раскинув руки и хохоча во всё горло.

«Только ЖЕНЩИНА, танцующая на границе страха и бесстрашия, любви и страсти, может быть откровенной с чужой Тенью», – думал Мигель, накидывая на Николь тонкий шёлковый платок.

Глава шестая

Усадьба была наполнена атмосферой всезнания, которой отличаются старые слуги, ведающие о своих хозяевах даже то, что те благополучно забыли. Мигель решил познакомить Николь со своим жилищем, или, по его выражению – «обителью пяти отшельников». По очереди они занимали это место или единовременно дружной, «уединённой» толпой – об этом история в лице хитроумного испанца умалчивала. Как бы то ни было, а дом был уютным, дышащим, не заставляющим думать, что ты попал в музей или, на худой конец, в лавку старьёвщика. Мраморная лестница вела наверх, но Николь замерла посреди большого зала, в котором, кроме эха, жили старинные зеркала. Вделанные в позолоченные рамы, они мерцали странным, глубинным сиянием, похожим на южную ночь с роями светлячков.

– Поразительно, – сказала она, притрагиваясь к собственному отражению. – Вижу тьму, но воспринимаю её как свет. Вы продолжаете меня удивлять, месье!

Мигель уже понял, что такую женщину, как Николь, не подманишь роскошными ужинами «а-ля Людовик XIII» или японской икебаной с единственным стеблем повилики, дикими выходками или маской мудреца, славой Казановы или обещанием быть как все. С Ведьмой из Сен-Кло это не срабатывало. Она, будучи сильным эмпатом, сразу же отличала натужную браваду от настоящей мужественности, пустой трёп от естественности, наглость от уверенности в себе, страх от скромности. По этой же причине Николь не стремилась обретать друзей или любовников. Чтобы стать близким для этой невероятной женщины, нужно было самому стать Кудесником, способным на всё или хотя бы на многое.

И теперь, глядя, как танцовщица ловит огни, вспыхивающие в зеркалах, он радовался. Не своему умению очаровывать, а детскому счастью любимой.

Огоньки померкли, и темнота укутала зал. Послышались негромкие звуки – тончайшая нить флейты, скользящая сквозь ритмичные удары барабана. Пол озарился лиловым светом, заставляющим вспомнить о древних мистериях, в которых жрецы отмыкали сознание многих поколений, заключённых в одном. Николь, вздрагивая всем телом, опустилась на колени и закрыла глаза ладонями. Гул опоясывал стены и обрушивался вниз, словно старался сбросить танцовщицу в неведомое. Бам-бам-бам – надрывался барабан, созывая прошлых и будущих. Мигель ждал того мгновения, когда Николь вновь родится. Кем? Это было неизвестно ни ему, поднявшемуся на новый уровень, ни ей, выжигающей собственное нутро чужой песней. Её крик раненой чайкой пронзил шабаш древних. И тогда настала тишина, в которой раскачивался стебель – женщина с поднятыми над головой руками. Она не двигалась с места, но зал стал стремительно меняться.

Поле, вспаханное и засеянное зубами дракона, вымучивало из себя убийц; выталкивало из своего чрева копья и тела, облачённые в доспехи; прорастало оскаленными челюстями и орущими глотками.

Где ты, Николь? Где ты, ведьма с надменным станом?

Николь или… Медея? Кровь царей, заключённая в темницу гордости, владеющая чужими жизнями и драгоценным «золотым руном»?

Ты, поющая гимны Гекате…

Ты, растящая аконит в своём саду…

Ты, не знающая мужской любви и страсти…

Ты, предавшая себя ради взгляда, в котором всегда будешь стоять на коленях.

Море, лохматое, как украденная шкура. Боги, недовольные Силой женщины. «Арго» – волчонок, пойманный на кусок сырого мяса и посаженный в клетку невезения. Молнии, убивающие воинов и опьяняющие Медею вином брошенной родины. Вернись, яркоглазая, вернись к себе – колодцем со звёздами, из которого берут воду зарницы! Вернись! Но только песок скрипит на зубах тех, кто обвиняет любовь в падении.

Кровь Тезея в детях, играющих чёрным кристаллом матери. Кто вы, детёныши, осыпающие друг друга золой? Кто вы, зверьки, кусающие жизнь за соски, полные молока? Кто вы, зачатые царями, но рождённые, чтобы прислуживать? Кто вы, доски, выломанные с днища корабля? Кто вы, не имеющие будущего? Не имеющие…

Поле, засеянное зубами дракона, всегда прорастает чёрным покрывалом Гекаты, несущейся по дорогам на колеснице. Сброшена повязка с глаз Николь-Медеи, чтобы прозреть в ночи, чтобы вложить себя в колдовство, чтобы стать пламенем страсти, убивающим никчёмных, завораживающим стойких и возвышающим стремящихся.

«Кем ты подойдёшь ко мне, Мигель?» – спросили глаза Николь, когда танец тьмы и света растворился в неведомом.

Глава седьмая

Утро было словно лайковая перчатка: обтягивало собой, точно второй кожей. Николь проснулась в просторной комнате, залитой солнечными лучами и ощущением чего-то чистого, похожего на первый снег.

– Смешно думать о снеге, когда вовсю бушует лето, – сказала девушка вслух и легонько стукнула себя по кончику носа.

Она спустила с кровати ноги, посидела, прислушиваясь к тишине, и пошлёпала на балкон. Благо он начинался сразу же за окном. После вчерашнего танца Медеи внутри осталась странная пустота, которая вовсе не желала быть заполненной. Качели, на которых Николь взмывала и падала в своих танцах, остановились, замерли в точке, откуда были видны вершины гор и ступени, уводящие в подземелье; роскошные гобелены и картинки мальчика-аутиста; цветущие мандариновые деревья и ряска на заброшенном пруду; фото безликих «ню» и обнажённость влюблённых; земля, просыпающаяся после зимы, и горсть песка, брошенная в могилу; супница, стоящая посреди круглого стола, и ломоть сурово просоленного ржаного хлеба. Уже не был важен смысл происходящего, ибо каждый миг он менялся, обретая иное звучание и иной подтекст.

Внизу послышались шаги, и на площадку перед домом вышел Мигель. Он помахал гостье рукой и ослепительно улыбнулся, добавив утру ещё немного солнечной безалаберности. Николь не задумываясь послала ему воздушный поцелуй и крикнула:

– Доброе утро, храбрый идальго!

– Доброе утро, Волшебная! – ответил испанец. – В чём ты обнаружила мою храбрость? Неужели в том, что я устоял перед бездной, стирающей в порошок неразумных, оскопляющей алчных, дарующей смерть и бессмертие? То есть перед тобой?

– Нет, тореро! – улыбнулась девушка. – Твоя храбрость в том, что ты танцевал вместе со мной. Огнями рампы на сцене, острым перцем в старом ресторанчике, соком мака на висках, яростным, похотливым ливнем, рекой и конём. – Она помолчала, отведя от лица кудрявую прядь. – Вчера ты был драконом, не знающим, что такое сон; камнем, брошенным в озверелую толпу; священным алтарём и забвением; морским Богом и быком-штормом; разрушенными надеждами и громким эхом, рождённым от слияния тишины и семи братьев, врывающихся в мир ветрами.

– Так ты знала, что я незримо следую за тобой, стараясь не перекрывать твой танец своими шагами?

– Женщина всегда знает, когда любовь снимает шутовской колпак гаера и остаётся без маски, без одежды, без доказательств истины, без намёков на скорое исполнение желания. Женщина знает!

Она стянула через голову прозрачную тунику и прошептала:

– Иди ко мне.

Они встретились на тонкой линии, названной людьми горизонтом, чтобы найти по обеим сторонам её своё прошлое и будущее. Мигель не торопился, целуя её шею, ощущая, как Сила, живущая в ней, начинает клокотать, подобно магме, всхлипывать, распирая собой высокие груди, обжигать его живот своей властью, учащать биение сердца до стона. Николь отдавалась, не оставляя в себе света и тени, изливаясь соком праматери, поющей и кричащей молнией в ночном небе.

Растечься, что ли, летними дождями…

Растечься, что ли, летними дождями,
Чтоб прыскали сиянием в стекло,
Чтобы гудели и звенели – нами,
Чтобы пространство стало нам мало.

Упасть всем телом знойным и прохладным,
Стучащим по асфальту площадей,
Несовершенным и неидеальным
И лишь молящим: «Припусти! Скорей!»

И хлюпать-хлопотать ногами в луже,
Набрав сквозь пальцы смеха и песка,
И прижиматься ливнями всё туже
К кудрявым прядям мокрого виска.

Сердце молчащего человека

Где-то небо поёт сердцем молчащего человека потому, что воздух караулит его дыхание и превращает слово в ледяную пластину, на которой в изгибах Лабиринта спят герои и чудовища, чёрные паруса и белые крылья, глубокая любовь и угасшие страсти, одиночество и эхо от громких голосов, жаркая кровь и пресыщенность. Небо поёт, раскачиваясь всполохами, и каждый, кто смотрит на него, думает: «Это обо мне…»

Мы ловили любовь в лабиринтах из снега…

Мы ловили любовь в лабиринтах из снега,
Отражаясь в покорности серых зеркал,
А она ускользала, как синяя Вега,
Говоря, что наш мир слишком тесен и вял.

Зазывали любовь голосами прохожих,
Чтоб заставить свой хрип о душе клекотать,
А она хохотала: «На что вы похожи!
Как смогли свою песню бездарно раздать?!»

Мы поили любовь предрассветной росою,
Провалившись сквозь стены ненужных забот,
А она улыбалась: «Вы пейте со мною,
Чтобы чувствовал терпкость расслабленный рот».

Отпускали любовь, словно бабочку в небо,
Чтоб не билась, как парус, в прозрачность окна,
А она нас звала белой лирою Феба,
Чтоб собой напоить безвозмездно, сполна.

Дары Вселенной

Вселенная дарит себя по-разному.

Одним – напрямую, будто аромат цветка, раскрывшегося в это мгновение.

Другим – опосредованно, словно через стекло, которое позволяет видеть цветок, но не даёт вобрать в себя тонкости запаха.

Третьим – через усилие, точно через глухую стену, выстроенную непонятно зачем посреди чистого поля.

Она дарит, оставляя себя возле сердца, у порога, около пограничного столба, и идёт дальше, иногда возвращаясь, чтобы добавить способностей, или ударить ладонью по зеркалу, или же стереть свой след, заставивший задрожать труса.

Пурпурная мальва

Её не родили розой. Пришла в мир пурпурной мальвой.
Июль грохотал рассветом и песней больших телег.
Старуха, смеясь, сказала: «Ты станешь великой, Тальва!
Для этого фатум сводит дороги и буйный век».

Колёсами бились годы. Обочины тёрлись стаей
Лохматых и беспризорных, голодных бродячих псов.
Девчонка взрослела «кошкой», не зная в желаньях края,
Царапая спесь прохожих бесстрашием резких слов.

Звенела струной гитарной, творя на брусчатке пляску,
Колдуя красой-зарёю на зависть тщеславных дам,
Пьянила сердца мужские, своей не торгуя лаской,
Грехом не считая страсти, чтоб с ними влачиться в храм.

Платком обвивала бёдра – цветами по чёрной масти,
Бросая наряд корсара монетой на старый трон,
И кроме любви и танца иной не признала власти,
Пурпурную мальву-сердце поставила всем на кон.

Бабочка на булавке

Мочка уха горела, словно её недавно прокололи. Маргарет усмехнулась про себя: «Снова! Вечно в жизни этот нелепый повтор. Хочешь красоты – прокалываешь уши, хочешь любви – прокалываешь сердце, хочешь славы – прокалываешь своё мнение. И кажется, что вот оно, счастье: переливается серёжками, обнимает любимым человеком, раздаёт автографы твоей рукой. А потом возникает дискомфорт, переходящий в натужное раздражение и боль. Ты перестаёшь видеть глупые сны, в которых летаешь, и слепо утыкаешься в подушку, стараясь выгнать из себя полчища демонов, строящих постные рожи».

Она потёрла покрасневшее ухо и пошла дальше по аллее парка, вспоминая и зачёркивая ненужные слова, нелепые сравнения и отношения, которые казались всем, а оказались медяками, которые стыдно подать даже нищему.

«Прокалываешь себя, как бабочку, насаживаешь на булавку и считаешь, что настал час Z – зеро, сумасшедший выигрыш, после которого дорога из жёлтых кирпичиков приведёт тебя в Изумрудный город. А на деле выходит, что час Z – это сумерки, в которых ты ощущаешь себя ожившим по злой воле зомби, иллюзией, книжкой-раскраской для взрослых мальчиков, салфеткой, меняющей свой цвет в зависимости от вытираемой жидкости».

Мимо «проплыла» скамейка, словно парусник, измеряющий время своей кормой и чужим грузом. Маргарет присела на её край, готовая сорваться в любой миг и бежать дальше, следом за мыслями.

«Затем приходит равнодушие, когда пыльца на крыльях превращается в серую, волглую пыль и твой уникальный рисунок, твоё естество исчезают, словно их стёрли за ненадобностью. Ты говоришь умные слова, пьёшь кофе, спишь с мужчиной, гладишь кота, празднуешь чьи-то именины с обязательным тортом – принимаешь, принимаешь и принимаешь в себя обрывки, осколки, петли, мазню, подгоревшую кашу и полинялые страсти, пока вдруг не перекосит, словно антресоли, на которые годами суют то, что устарело, выцвело, потеряло смысл и ценность. Так перекосит, что ты просыпаешься от боли в проколотой мочке уха и выдираешь из неё зависимость от чужого настроения, от желания соответствовать благости или разнузданности, от слов-птиц и слов-кротов – от всего, что припирает тебя к стенке».

По скамье застучал частый дождик, и Маргарет, поймав капли на ладонь, растёрла их по разгорячённому лицу.

«Боль уходит вместе с зарастающей ранкой. Ты носишь любимые широкополые шляпы и платья с открытыми плечами. Пишешь то, что чувствуешь, а не то, что ожидают. Поёшь, когда моешь посуду. Впитываешь всем телом аромат черёмухи и смеёшься самой себе и ради самой себя. Но где-то глубоко внутри прячется бабочка на булавке, от которой начинает вновь гореть мочка уха».

Сердце у осени – листик кленовый…

Сердце у осени – листик кленовый,
Сорванный кем-то во имя любви,
В чём-то багряный и в чём-то соловый,
Мера забвенья на стебле нови.

Белое платье прозрачно и тонко
И не зовёт подойти под венец.
Окна распахнуты – рвать перепонку
Меж позолотою медных колец.

Арка в стене – позывной листопада —
Сквозь пустоту пропускает вперёд.
Хочется жить без учёта награды
За своевременно понятый год.

И не шпынять бесконечность за плату,
Мизер, который она забрала,
Честно сказав, что деяние свято
Только тогда, когда осень светла.

Осень – пора зыбкая…

Осень – пора зыбкая, алхимическая. Кажется, вот оно – золото: червонцем отливает; сусальной фольгой к куполам влечёт; рыжим в чернь врастает; жёлто-зелёным в серьгах поигрывает. Того и гляди начнёшь на зуб пробовать или клеймо ставить. А оно поманит кладом колдовским иль камнем философским, а потом свистнет по-разбойничьи и рассыплется на листья берёзовые да на стихи грустные, на перья иволгины да на паутинку бабьего лета, на травы сохлые да на росы холодные. Встанешь посреди этого чуда и улыбнёшься, ибо нет в нём фальши, зато есть истина, повторяющаяся из года в год и не перестающая быть жизнью.

Буду осень читать…

Буду осень читать по намокшим ступеням,
По прилипшим листам из романов и грёз,
По размытой прохладе и охристым теням,
По отсутствию в теле кусающих гроз.

Буду осень читать, привалившись небрежно
Голой грудью своей к мягкой шири софы.
Как легко познаются стихи без одежды
В обрамлении зыбком сентябрьской строфы!

Буду осень читать, зажигая корицу
И рисуя на дымке изящный портрет.
Как легко удаются счастливые лица,
На которые пал чуть рассеянный свет!

Буду осень читать, повторяясь в сонете
О неспешной любви, под минор-листопад.
Как горят листья клёна на жёлтом паркете!
Оттого нет желанья вернуть всё назад.

Штамп в паспорте, или Запах багульника

Осень всегда была для Тима пограничьем, своего рода пропускным пунктом между пониманием жизни и путаницей в собственных чувствах, где его фотографии совершенно не совпадали с изменившимся обликом. Ощущая на себе испытывающий взгляд судьбы, он старался съёжиться, сложить в себе многоэтажность мыслей, закрасить серой краской яркие граффити, чтобы выглядеть как все – умеренно сильным, умеренно способным, умеренно счастливым, умеренно сгорбленным. Когда над листом зависала печать, Тим затаивал дыхание, втягивал в себя тощий живот, чтобы отмереть через вечную секунду, заставить сердце не выпрыгивать сумасшедшей белкой, а продолжать усердно крутить бесконечное колесо. Хлоп – и свежий штампик отпечатался клеймом – несмываемым, несдираемым, напоминающим о дрожи в коленках, о тщательно скрываемой слабости – на год вперёд. Тим приучил себя к осенней хандре, раскормленной им за зимние месяцы до чудовищных размеров, и когда на его долю выпадало вкуснейшее звёздное небо, или ароматный зигзаг молнии, или рыжее пламя, или самая доверчивая в своей сложности книга, он оглядывался, чтобы тут же отдать зверю радость, которой с каждым годом становилось всё меньше.

А осень шла своей дорогой, напевая и пританцовывая, словно женщина, которой нет дела до чужой тоски – надуманной и поэтому тяжкой, как общий для верящих в неё крест, вязкой, будто овощная бурда, раздаваемая беднякам, стойкой, как самое глупое убеждение, которому не требуется доказательств. Тропинка в лесу была покрыта многолетней тёмно-коричневой сосновой стружкой, утоптанной и вросшей в землю, чтобы быть крепкой нитью, соединяющей прошлое и будущее, размышления и чувства, голубоватый тёплый туман и колкие метели, запахи багульника и свежеотпечатанной книги, болтливость майской бузины и мрачное тщеславие сфинксов, забывших свои имена под северным небом. Осень становилась зимой, потом влюблялась в себя охапками сирени, перепрыгивала в лето, чтобы пробежать по волнам, взволновать собой огонь и сильных мужчин, выпить «Киндзмараули» и похрустеть лепёшкой, сотворить чудо и обняться с теми, кто близок, собрать камешки, ракушки, впечатления, забавные хлопоты, пение птиц, картины, стихи и эхо, чтобы вновь превратиться в осень – терпкую синеглазую ведьму, которая знает больше, чем говорит, чувствует ярче, чем многие могут распознать, судьбу, которая не обременяет себя чужими паспортами и штампами.

Крик совы и ковчег, полный псов

Из песка отливается маска —
Из печальных знамений и дюн.
Сколько золота ссыпала краска
С куполов и застенчивых лун!

Губы сжаты пророчеством ясным,
Что известно поджарым Богам.
Всё, что кажется в мире опасным,
Не прилипнет монетой к рукам.

Крик совы возбуждает монаха,
Заставляя поклонами пасть.
Сколько в мире смирения-страха,
Превращённого трусом во власть!

Ведьма носит сову вместо шлема,
Прикрывая раздумья пером.
Озорует в полуночи демон,
Подменяя кобылу одром.

Подворотни, пути, перекрёстки,
Колокольни, трактиры, суды,

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.