Егор Козаченко
Wahnsin

От автора

Перед прочтением данного произведения, я бы хотел предупредить читателя о том, что сам роман (повесть) является психологической драмой, так что не рекомендуется к прочтению людям с психическими отклонениями, а также людям, принимающим всё слишком близко к сердцу.

Также само произведение является альтернативной историей, с некоторыми сбоями во временных лентах (в частности с изобретениями), а также с полностью вымышленными персонажами. Исторически верными являются только даты и названия войн, а также имена Царей. Все остальные совпадения случайны. Сюжет и герои являются лишь плодом воображения автора.

О названии:

Первым названием произведения было «Стадо», при чём дано оно было ещё до написания первых строк. Однако потом, после написания большей части, автор понял, что название не прижилось, да и к тому же совсем не подходит к содержанию произведения, поэтому решил сменить его на более звучное и суровое «Wahnsin», что с немецкого переводится как «Сумасшествие». Ну а почему было выбрано именно такое название, вы узнаете после прочтения романа (повести).

Приятного прочтения!

Глава 1: Варшавская крепость

Сентябрь 1914 года, немецкие войска готовят наступление на Варшаву, пока ещё подконтрольную Российской Империи. Новосформированный 27-ой русский армейский корпус занял позиции в Варшавской крепости. Царём было приказано держать город любой ценой и не отступать ни на метр.

Виктор сидел на полу во второй башне крепости и, прикуривая сигарету, периодически выглядывал из-за стен, чтобы в случае наступления немцев отдать сигнал капитану Сорокину, который в то время стоял во внутреннем дворе крепости перед шеренгой выстроенных солдат. Один из солдат в шеренге был ранен в плечо, однако несмотря на жуткую боль, он всё же не выходил из строя и внимательно слушал капитанскую речь.

Тут на башню, занятую Виктором, залез ещё один солдат – Дмитрий Соколов. Лучший друг Виктора ещё со времён Первой Балканской Войны, во время которой они плечом к плечу обороняли Пловдивскую крепость от наступления Османских захватчиков. И вот сейчас они, два друга, прошедшие уже почти всю жизнь вместе и защищающие жизни друг друга чуть ли не каждый день, снова стоят на одной стороне против общего врага, который пытается разрушить и разграбить их Родину.

– Ну что, дружище, снова мы здесь, снова бьёмся за землю отцов против волка, пытающегося разорвать и разобщить её и её народ! Каково всё-таки быть русским, а! Вчера был на печи, а сегодня уже на карауле! – сказал Дмитрий и рассмеялся.

– И тебе привет, – ответил с ухмылкой Виктор, докуривая сигарету, – слышал, что твой отец недавно скончался, мне действительно жаль. Как это было?

Лицо Дмитрия мигом изменилось, улыбка сошла с лица, а сам он слегка побледнел. Он присел на пол, прислонившись спиной к бочке с вином, оставленной на смотровой вышке до лучших времён и произнёс:

– Лучше бы и не вспоминать…, – Дмитрий нахмурился, лицо его сделалось тревожным, – мерзкое и ужасное зрелище того, как человек со сгнившими полностью от алкоголя и сигар мозгами бьётся в нервных конвульсиях, лёжа у себя в комнате на полу, пуская пену изо рта и пытаясь произнести хоть какой-то звук, слегка похожий на человеческую речь… Как сейчас помню, что зашёл я тогда в комнату, из дверей которой уже за метр несло жутким перегаром, и увидел на полу наполовину уже мёртвого, ничтожно страдающего старика, пытавшегося одной рукой дотянуться до бутылки с водкой, лежавшей рядом с ним на полу, а другой прикрывая рот, с вытекающими из него слюнями… Господи, аж в дрожь меня взяло в тот момент! Я кинулся было к аптечке, стоявшей в шкафу на кухне, однако на полпути я вдруг резко что-то почувствовал… Что-то очень жгучее в моём сердце, какую-то внутреннюю боль, которая не давала мне сделать и шагу. Я упал на колени и закричал от того, что не мог не только спасти отца, но и вовсе пошевелиться, сдвинуться с места. Я был словно скован цепями какой-то сверхъестественной силы. Всё, на что я был способен – лежать на полу и слушать стоны и крики отца, медленно умирающего там. Но вот крики прекратились, более не было слышно того, как старик бил по полу рукой, как стонал от жуткой боли… У меня вдруг что-то как будто успокоилось в сердце. Боль моя также резко прекратилась, как и началась. Я вскочил с колен и вбежал в покои отца, однако он был уже мёртв. Да, пускай он и был деспотом в семье, издевался надо мной и над матерью, пускай пил каждый Божий день и нигде не работал, но всё же был мне отцом! Родным отцом, понимаешь, Витя?! Однако не моя воля была это, воля сверху. Я хотел помочь ему, однако готов поставить всё своё состояние, что Господь меня остановил…

– Погоди, погоди, но ты ведь никогда не верил в Бога.

– Не верил, прав, но уверовал с того дня, когда погиб мой отец и когда что-то ясно дало мне понять, что мне вовсе и не нужно его спасать, как и жить вместе с ним. Знаешь, это даже натолкнуло меня на мысль, что именно отец извёл матушку со свету. Уж не знаю, прав ли я, но ведь если не он, то кто? Жила она хорошо, соблюдала здоровый образ жизни, не курила вовсе и пила лишь на Новый Год, да и то лишь полрюмки! А тут, в свои 42 года она внезапно умерла, без каких-либо на то причин… Не понимаю.

– Полно тебе себя мучать, Дима. Не для того ты на свете живёшь, чтобы издеваться над собой же. Пожалуй, уж пора смириться с тем, что жизни твоих родных не вечны, да и твоя тоже. Ведь чёрт его знает куда эта война приведёт Россию, куда Францию, Германию и Австрию, да и куда нас с тобой. Доживём ли мы до её конца, или может умрём сегодня же, где-то часа через полтора, может через два. Кто знает, а?

– Да вот оно и верно, что никто на свете ничего не знает. Думают, что знают, а на самом то деле? Как думаешь, чем это всё кончится? Я лично более чем уверен, что Родина верх возьмёт, что Царь наш, Батюшка, покажет им всем, что значит русская сила, богатырская сила!

– Царь, эх Царь. Знаешь, если бы не Царь, то Россия бы сейчас не отступала, не сдавала города.

– Да что ты понимаешь, Виктор в политике?! Царь один может спасти Россию от коллапса, а ты всё о своих красных говоришь! Вот сам посуди, что может сделать сейчас РСДРП, а? Что могут эти бунтари, проклятые Богом, а? Или неужели ты считаешь, что они способны страну поднять, возродить? Может и войну выиграют?

– Всё может быть… Я, знаешь, как думаю? Красные вскоре Царя свергнут, престол опрокинут и красное своё знамя над Россией воздвигнут. Они возможно и войну выиграют, и ещё вдобавок Западу отомстят за 1855 год.

– А может разгонят эту всю шайку дьяволят! Сам посмотри, где твой Ленин сидит? От-куда он революцию двигать пытается? Сам всё видишь, а признать не хочешь. Он развала хочет для страны, а не равенства.

– Не неси чепухи, Дима. Увидим.

Тут кто-то довольно громким и суровым голосом окликнул солдат. Это был капитан Сорокин. Он приказал солдатам спуститься вниз и пройти в Цитадель, находящуюся посреди крепости. Товарищи мигом спустились и двинулись к Цитадели, двери которой уже были открыты. Внутри стоял капитан и пара солдат. Капитан был неплохо одет, в чёрных перчатках, куртке на волчьем меху и шапке, хорошо закрывающей его черноволосую голову. Капитан был суров всегда: когда ел, когда отдавал приказы и даже когда общался с родным сыном или женой. Вот и сейчас он стоял в комнате, нахмурившись и повелительно склонившись над столом с какой-то картой.

– Подойдите, – крикнул капитан солдатам в Цитадели. Они тут же подбежали к столу и окружили капитана. В комнате на тот момент находились лишь более-менее привилегированные люди, со званиями, должностями и, блестящими на солнце, звёздами на погонах. По правую руку от капитана Сорокина стоял младший лейтенант Шубаев, по левую – лейтенант Астапов.

Рядом с вошедшими только что Виктором и Дмитрием (которые на тот момент удостаивались звания сержантов) встал Артём. Это был парень 19 лет, довольно дерзкий и самовольный, воспитанный в крестьянской семье в пригороде Омска. Он был одет в подранную в нескольких местах военную форму, волосы были растрёпаны, а одна из рук изранена и перемотана бинтом. На лице было два шрама, а под глазом красовался большой синяк.

Капитан, который стоял, склонившись над картой крепости и её окружных земель, поднял голову и, увидев вид только что вошедшего Артёма, спокойным и твёрдым голосом спросил: «Кто?». Артёма тут же передёрнуло, и он встал на месте, как вкопанный. Протерев лоб рукой, он всё же не нашёл в себе сил ответить капитану правду, поэтому сказал:

– Я ударился, господин капитан, прошу прощения, впредь постараюсь быть осторожней.

– Где и обо что ты ударился, солдат? – с ещё большей суровостью и раздражением спросил Сорокин.

– Я… Я ну… – Артём просто не находил слов, он не предполагал такого вопроса со стороны капитана, так что лишь стоял, пытаясь придумать хоть какое-то оправдание своей лжи, – я упал с кровати, господин капитан.

Больше Артём не мог вымолвить не слова. В горле у него пересохло, ноги слегка подкашивались, а руки дрожали. Капитан отошёл от стола, подошёл к солдату и, схватив его раненную и перемотанную руку, поднял её вверх и с наигранной ухмылкой спросил:

– Я так понимаю, ты дал сдачи кровати, солдат?

Капитан ожидал положительных откликов о его шутке из круга военных, но никто даже не осмелился поднять головы, не то что улыбнуться. Сорокин уже с досадой посмотрел на окружающих его подчинённых и, подойдя снова к столу и склонившись над картой, медленно и размеренно, уже без ярой злости и раздражённости, проговорил: «Так всё же, кто?». Но Артём был непреклонен. Он стоял молча, даже не шевелясь. Он как будто вовсе и не слушал капитана. Сложно было назвать его в тот момент живым человеком, ведь несмотря на свою постоянную прыткость и вспыльчивость, он был тих, как мышь, как вода, как камень. «Ладно», произнёс капитан Сорокин, снова отойдя от стола. «Товарищу Артёму видимо хочется поработать, больно он устал, видите ли, от повседневной солдатской рутины. Что ж, в таком случае товарищ Артём отправляется сию же секунду в каморку уборщика, говорит старику, что лично капитаном крепости ему назначен выходной ровно 3 дня, а на протяжении этих самых трёх дней, сам Артём будет исполнять тяжёлый труд уборщика, то есть: убирать конюшни, начисто вытирать пыль в моей комнате, подметать в казармах, выкидывать мусор, оставшийся после приёма пищи солдатами и так далее. Товарищ Артём, вам ясна ваша задача? Работаем!». Только капитан закончил говорить, Артём мигом выскочил из Цитадели и, облегчённо вздохнув всей грудью, направился к старику Фридриху, который стал уборщиком в Варшавской крепости, после пленения его в Восточной Пруссии во время Российского Наступления 1914 года.

– Что касается вас, господа, – продолжил невозмутимо капитан, – у меня есть план по обороне Варшавской крепости. Взгляните сюда, – капитан указал пальцем на ворота крепости, обозначенные на карте под цифрой 1, – в 15 метрах от ворот будет располагаться 59-ая пехотная дивизия. Она займёт фланги в лесу, вон там (указал пальцем на два леса справа и слева от дороги, скрывавшихся за холмами, небольшое количество войск останется на центральной дороге. Когда кайзеровская армия начнёт наступление на крепость, прикажем центральной группе войск отступить внутрь и встретится с 1, 2, 3 и 4 полками 77-ой пехотной дивизии, однако не станем запирать ворота. Когда немцы подойдут как можно ближе, уже укомплектованная центральная группа начнёт контрнаступление из крепости (мост через крепостной ров был настолько широким, что на нём возможно было вести боевые действия), а оставшиеся полки 59-ой пехотной дивизии, ранее уже занявшие фланговые позиции, начнут наступление слева и справа, с целью окружения большого количества немецких войск и уничтожения их полностью. Дальше начнём контрнаступление по всему фронту и оттесним немцев от Варшавы. Дорога широкая, так что нашим войскам будет, где развернуться. По расчетам Петроградского центра командования немцы должны начать наступление примерно через день. У нас будет время подготовиться и осуществить наш план. Лейтенант Астапов!

– Да, господин капитан, – выкрикнул лейтенант, резко подняв голову.

– Вам поручено командование над 59-ой пехотной дивизией. Младший лейтенант Шубаев!

– Слушаю!

– Вы будете командовать действиями 77-ой дивизии. Ну а вы, господа сержанты и старшины, будете координировать отдельные полки, составляющие 77-ую и 59-ую дивизии. Вот список, в котором ясно прописано, кому какой полк будет подконтролен. Сержант Соколов, возьмите и повесьте в сержантской казарме. Всем задача ясна?

– Да, господин капитан! – хором крикнули все присутствующие офицеры и члены старшего рядового состава.

– Свободны.

Солдаты разошлись. Лейтенант Астапов отправился в свою личную комнату, недавно выделенную ему в крепости. Он был офицером, а в свободное время писал стихи. Вот и сейчас он сел за стол, взял карандаш и стал усердно раздумывать над следующими строчками своего нового стихотворения «Мир».

Младший лейтенант Шубаев отправился на задний двор крепости, где располагались конюшни. Там стоял его любимый вороной конь, с которым он прошёл обе Балканские войны, с которым вместе он рос, кормил в детстве, катался, держа отца за руку, слушая громкий раскатистый смех своей младшей сестры Верочки. Воспоминание так резко навалились на офицера, что он даже слегка покачнулся и присел на лавку, стоявшую рядом. Однако воспоминания также резко отступили, как и нахлынули всего пару секунд назад. Он встал, отряхнулся и отправился кормить своего любимца.

Что касается двух друзей, те пошли обратно, на свой аванпост, откуда им было велено наблюдать за местностью.

Судьбу Артёма мы уже знаем.

Сидя на холодном башенном полу, Дмитрий вдруг сказал:

– Представляешь, недавно сон снился. Вот даже и не знаю, к чему он.

– Ну давай, исповедуйся.

– Сижу я значит за столом, ем. Борщ ем, приготовленный отцом. Вот, хлебом закусываю, а запивая вином. Причём таким хорошим вином, крепким. Вот один глоток только сделаешь, и уже голова кругом идёт. Ем, а отец мне значит говорит: «Слушай, сынок, ну ты хоть расскажи, как там в Болгарии дела? Порадуй отца своего, да ответь: побеждают наши братья Сербы, или нет?». «Побеждают», – отвечаю ему, – «вон, недавно Видин штурмовали. Побеждают, отец». Сижу, дальше ем. Тут чувствую, что суп какой-то не такой. Я ещё одну ложку зачерпываю, в рот сую и глотаю, да всё-таки не такой. Опускаю я голову вниз и вижу, что в тарелке у меня не борщ совсем, а вязкая какая-то, тягучая масса черного цвета. Тут я перепугался уже не на шутку, кричу «Что ты мне, старый, сварил?!» Беру рукой бокал с вином, делаю глоток, а вино кислое, да и вкус не тот. И тут я понял, что в бокале моём кровь! Настоящая кровь, человеческая! У меня уже лицо вспотело, поднимаю в гневе голову, а напротив меня не отец, а дьявол сидит. С рогами, вилами, а сзади, за спиной, ворота в ад. Вижу там красные скалистые обрывы, вижу башни разрушенные и подкошенные, цепи, свисающие с них, а дальше замок огромный, с четырьмя башнями, огромными воротами, похожими на челюсти и лавовым рвом. Дьявол на меня смотрит и смеётся. Я тут же вскакиваю, пытаюсь из дома выбежать, а перед носом дверь закрывается. Хватают меня тогда черти за руки да за ноги, несут к столу и сажают на стул. Один чёрт достаёт нож из-за пояса и мне в кисть всаживает. Завыл я тогда, заплакал, а дьявол всё смотрит не меня злыми, горящими глазами, полными ужаса и страданий тех грешников, попавших в ад. Из руки моей кровь хлещет, сам я сижу еле дышащий, голова раскалывается. Кричу я тогда: «Чего ты хочешь, исчадие ада?! Что нужно тебе от меня и что с моим отцом ты сделал?!» Дьявол как услышал мои слова, тут же прекратил смеяться, опустил голову и посмотрел мне прямо в глаза, да что там в глаза, в душу! Потом он встал из-за стола и задал лишь один вопрос: «Как отец?» Дьявол был жуток, отвратителен глазу моему. Тело свиное, пусть и мускулистое, но жуткое, изрубленное, всё в ранах, на руках когти длинные, на голове рога, а сзади огромный хвост. На спине я смог заметить два свисающих разорванных в лохмотья крыла. «Павший ангел ко мне явился… Видимо пришёл мой час». Но вместо того, чтобы смириться, я поднял голову и ответил сурово и уверенно, доставая из глубины своей души последние силы на разговор: «Ты знаешь, что с ним случилось! Ты знаешь о том, что умер он 3 дня назад и ручаюсь, что именно ты виновен в его смерти!» У меня аж в горле пересохло, из онемевшего рта потекли слюни, я уже не чувствовал ладони, проткнутой кинжалом одного из чертей, я не мог соображать, что происходит вокруг меня, видел лишь блики лампы, горевшей красным огнём, видел скалы за спиной дьявола, на которые безуспешно пытались вскарабкаться грешники, однако падали в преисподнюю и разбивались насмерть. Я ждал, что же будет… Дьявол смотрел на меня, как на добычу, как на жертву, которой я и являлся. «А кто убил-то, свинья?», – сказал он размеренным голосом, растягивая слегка слова. «Кто убил-то?», – повторил он. Я тогда и вовсе не понимал, о чём это он говорит. «Ты и убил! Ты!», – закричал я и попытался вырваться, но черти крепко держали меня. «Врёшь!», – произнеся это слово дьявол засмеялся, а после отошёл от ворот и сделал знак чертям. Один из них резко вытащил нож из моей руки, да так неожиданно и сильно он дёрнул, что у меня как будто зрачки лопнули. Я закрыл глаза и представил рай. Красота, сады Божьи, деревья растут, вокруг всё цветёт, а я стою посреди всего этого блаженства и слушаю пение птиц. Тут ко мне подлетает одна из них, садится на плечо, и мы вместе с птичкой идём по прекрасной тропинке, заросшей дикими растениями и травой, вокруг лес, только не густой, кроны деревьев вовсе не большие, а такие, что через них просачиваются лучики света и падают прямо перед моими ногами. Вот мы идём вперёд, ещё даже не знаем, куда идём, как вдруг… Нога моя подкашивается, и я открываю глаза. Передо мной пропасть, в которую меня несут неумолимые черти. Я тогда не чувствовал ничего, не чувствовал даже того, что я живой. Я начал молиться, сначала «Отче наш» читал, после другие знакомые мне молитвы. Но вот черти останавливаются и под громкий и зловещий смех дьявола скидывают меня в пропасть. Я лечу в бездну, в небытие, еле дышу и изо всех сил пытаюсь умереть раньше, чем коснусь земли. Я снова закрываю глаза и… удар. Я просыпаюсь в холодном поту. Вот как-то так всё и было. Ну что, брат, сможешь мой сон разъяснить?

– Пожалуй то и нет. Слишком уж всё у тебя там запутано, слишком не естественно. У меня аж у самого голова заболела. Чёрт с ним со сном, давай о другом чём-нибудь, а?

– Давай о другом, а то и впрямь, что-то мы всё о грустном. Сначала отец, потом и этот проклятый дьявол.

На лице Дмитрия появилась какая-то странноватая улыбка. Он встал, достал из кармана флягу и, хлебнув воды, оперся на стену башни, став наблюдать за горизонтом. На улице была уже почти ночь, поэтому было тяжело разглядеть что-то вдалеке. Виктор тоже поднялся и также опёрся на стену. Он достал из кармана очередную сигарету и закурил.

Глава 2: Подготовка к наступлению

Следующий день того же 1914 года. Капитан Сорокин вбегает в казарму и, разбудив всех солдат, отдаёт приказ о немедленном построении во дворе крепости напротив Цитадели.

– Эй там, на башне! Вам отдельное приглашение нужно? Давайте спускайтесь скорее вниз, пока я с вас шкуру не снял да поживее! Нам Родину спасать нужно! – крикнул капитан, подбежав к башне, на которой находились два уже знакомых нам товарища.

Дмитрий и Виктор переглянулись и стали слазить с башни. Спустившись на землю, они быстро подбежали к шеренге солдат и встали вместе с ними.

Капитан подошёл к только что выстроившимся военным. Он был бледен, как никогда, под глазами его были небольшие мешки, а сами зрачки – широкие. Очевидно он всю ночь не спал, думая над планом обороны крепости, попутно переписываясь с Петроградским центром командования.

– Солдаты, патриоты и другие стоящие здесь люди, – начал Сорокин, – где-то к 2 часам ночи из Петрограда мне прислали письмо следующего содержания:

«По данным нашей разведки немецкое наступление было перенесено на 8 часов. На вашу крепость нападут через 3 с половиной часа, у вас почти нет времени. Действовать немедленно, приказ Петроградского центра командования.»

– Внизу стоит подпись самого Царя, этот приказ необходимо исполнить сейчас же. Поскольку вы, господа лейтенанты ещё, уверен, даже не ознакомились с точным планом действий и своими дивизиями, как и вы, господа сержанты, поскольку также наш младший сержант Шубаев сейчас лежит с температурой и обливается холодным потом из-за жуткой болезни, постигшей его буквально час назад, то полное командование над обороной Варшавы я беру на себя. 59-ая и 77-ая дивизии переходят под моё руководство, а сержантов прошу немедленно ознакомится со списком. Сейчас же я приказываю вам всем немедля занять свои позиции! Пошёл!

Солдаты побежали к своим позициям, а сержанты накинулись на список, в котором были разделены полки и начали разбираться, кто куда был назначен капитаном.

Солдаты 59-ой дивизии также были слабо знакомы с планом, поэтому зная лишь то, что наступление будет вестись в основном с флангов, бежали кто-куда. Капитан же просто не успевал командовать обоими дивизиями и таким огромным количеством полков, поэтому он в спешке объяснил лейтенанту Астапову, какие конкретно позиции требуется занять полкам 77-ой дивизии и побежал координировать 59-ую.

Прибыв к воротам крепости, капитан в ярости стал кричать на солдат, видя то, как небрежно они заняли фланги, видя пустой центр и полную не укомплектованность дивизии и полков.

Сержанты, которые наконец смогли разобрать ужасный почерк капитана ринулись сразу же к своим полкам. Сержанту Виктору достался под руководство 3 полк 59-ой дивизии, а Дмитрию 9 полк 77-ой.

– Ну, с Богом, – сказал Виктор своему другу, который уже быстрым шагом двигался к позициям, занятым его полком.

– Тебе того же! – крикнул Дмитрий, не оглядываясь.

Капитан Сорокин, закончив расстановку правого фланга, решил передать командование дивизией только что освободившемуся лейтенанту, а сам отправился в свою комнату, чтобы переслать центру ответное письмо о том, что мол приказ получил, войска расположены, крепость готова к обороне. Само собой, также капитан хотел написать пару писем семье, попрощаться на случай с женой и детьми, передать пару строчек отцу и так далее. Капитан открыл дверь и вошёл в свою комнату.

На фронте тем временем творился полный бардак. Начался ливень, солдаты были в грязи, некоторые падали в эту грязь прямо лицом, во время перегруппировки, а левый фланг центрального входа в крепость был почти пуст, так как 1, 2, 4 и 8 полки были по ошибке передислоцированы лейтенантом Астаповым на центральную дорогу, а сержанты, командовавшие этими полками, конечно же не осмелились и слова сказать лейтенанту, ведь тот был не менее суров, чем сам Сорокин, поэтому кстати и был его любимчиком в крепости.

На южном фронте, занятым 77-ой дивизией всё было ещё хуже. Поскольку капитан так и не дал чётких указаний сержантам о том, какие же позиции следует занять полкам, они в панике бегали по крепости, пытались выяснить что-то у и так уже раздражённого лейтенанта Астапова или в крайнем случае отыскать капитана. В конце концов Дмитрию, командовавшему, как мы помним 9 полком 77-ой пехотной дивизии, удалось выяснить, что капитан отлучился в свою комнату, чтобы написать письмо в Петроград, поэтому солдат тут же побежал туда, невзирая на то, что капитан будет разъярён, когда увидит его в своей комнате (Сорокин ужасно ненавидел, когда кто-то посещал его покои без приглашения). Дмитрий пробежал по тёмному коридору крепости, ведущему прямиком к комнате Сорокина и, постучавшись, открыл старую деревянную дверь, со скрипящими петлями. Однако сержанту не пришлось выслушивать крики капитана. Он был мёртв…

Дмитрий застыл. На его лице выступали капельки пота, руки слегка подрагивали, на лице виднелось выражение тихого ужаса и недоумения от произошедшего. На секунду сержант ушёл в себя, но буквально через мгновение он всё же смог пошевелиться. Подбежав к телу капитана Дмитрий в первую очередь проверил пульс. Его не было. Тогда сержант поднял опрокинутую назад голову капитана и увидел порез на шее. Он быстро заглянул в пару полок и под стол, но орудия убийства так и не нашёл. Однако под столом лежал ещё один труп. Убит был также секретарь капитана Александр Васильевич. Это был мужчина лет 64 в кожаной куртке и хорошо пошитых Французских штанах. На его шее не было порезов, однако на рубашке, одетой под куртку, виднелось большое пятно крови. Дмитрий проверил и его пульс. Тщетно.

Тогда юноша, абсолютно забывший про скорое наступление немцев на крепость, выбежал из комнаты и по длинному коридору добрался до дверей, ведущих во двор крепости. Выбежав из большого здания, находившегося справа от цитадели, он увидел, как разъярённый лейтенант Астапов пытался хоть немного сосредоточить и расположить по позициям полки. Он кричал на солдат, бил некоторых из них, чем попало, в общем был ещё похуже капитана Сорокина. Его терпение было уже совсем на исходе, нервы сдавали. Лейтенанту нужна была помощь Сорокина как никогда, он кричал его имя и то и дело расспрашивал пробегающих мимо солдат или сержантов о капитане, однако никто не мог дать ему точных показаний, кроме того, что он вероятно занят. Дмитрий сразу же подбежал к нему и обеспокоенно проговорил:

– Лейтенант Астапов, разрешите обратится!

– Сержант, не видишь разве? У меня тут работы по горло, чёрт его знает, где капитан, а уже через 2 часа начнут наступать немцы! А может и раньше! – прокричал лейтенант с яростью и каплей досады в голосе.

– Господин Лейтенант, у меня через чур важное заявление. Это насчёт капитана, – тихим и спокойным голосом произнёс Дмитрий.

– Капитана? Где же его чёрт побери носит? Надеюсь, ты знаешь ответ на этот вопрос, – крикнул Астапов, не поворачивая даже головы в сторону сержанта.

– Лейтенант, капитана Сорокина я только что нашёл в его комнате вместе с его секретарём мёртвыми…

– Что? Что прости? – лейтенант тут же затих и спросил уже негромким и вовсе не яростным голосом, а наоборот каким-то жалостливым и обеспокоенным.

– Да, капитан убит. У него перерезано горло, пульса нет. Его секретарь был видимо заколот в сердце, так как на его рубашке виднеется кровь, пульса нет.

– Ты единственный, по моей логике, кто знал о месте нахождения капитана Сорокина. Неужели ты способен на такой гнилой поступок, Дима? – спросил лейтенант уже даже не столь обвиняющим, сколько жалеющим и сострадающим тоном.

– Лейтенант, при всём уважении к вам… Я даже подумать не мог, что вы обвините меня! Я уважал капитана, хоть он и был деспотом. Я никогда не желал ему смерти, тем более не желал ему смерти во время наступления немцев. Вы же знаете мой характер: я верный царист, я никогда не предам старшего по званию, особенно в военное время, когда моей Родине угрожает опасность! Вы же меня знаете, господин лейтенант…

– Дмитрий, у меня есть основания, чтобы не верить тебе. Во-первых, как я уже сказал, ты единственный, кто находился в комнате капитана во время убийства. Во-вторых, ты точно знал, что капитан не ждёт гостей и ненавидит, когда к нему заходят, однако это тебя ничуть не смутило. Думаю, достаточно. Я не стану сейчас помещать тебя под военный арест, однако по окончанию битвы ты будешь осуждён и, уверяю тебя, заточён навечно в темницу, в которой проведёшь остаток своих дней. А пока запомни, ни слова о смерти капитана! Никому.

Дмитрий вздрогнул. Он не мог ничего сказать лейтенанту на его обвинения, ведь если бы сказал, что его подвели его нетерпение и случайность, то ему бы точно не поверили. Сержант просто не знал, что ему делать. Он хотел было выхватить из-за пояса свой пистолет, приставить к затылку уже разворачивающегося лейтенанта и покончить со свидетелем раз и навсегда, ведь он точно знал, что во время паники в крепости, ливня и грозы выстрел из пистолета вплотную вряд ли будет слышен, однако какая-то неведомая сила вновь удержала его от необдуманных действий, поэтому сержант отказался от этой идеи.

Но у него созрел другой план. Дмитрий предположил, что во время наступления немцев лейтенант будет находиться на поле боя вместе с порученной ему дивизией, будет вести огонь вместе со своими и, скорее всего, тоже может быть ранен. Поскольку в крепости было три медика, а солдат в тысячи раз больше, помощь была им просто необходима, так что Дмитрий, который ранее учился на врача, мог бы вполне помочь им. В тот момент, когда лейтенант по счастливой для сержанта случайности будет ранен, он тут же будет доставлен в укрытие лично им, а сам Дмитрий, якобы по ошибке, вколет офицеру не тот препарат. «О Господи Боже, да прости ты мою глупую голову! О чём я только думаю?! Меня обвиняют в убийстве своего командующего, а я что и вправду хочу им стать? Нет уж, к чёрту это! Я не стану просто так убивать лейтенанта Астапова, пусть даже после наступления буду осуждён, но не стану. У него ведь жена есть и сын. Как я буду жить дальше, если все их страдания по умершему близкому будут только из-за меня. При чём не из-за того, что не сумел спасти, а из-за того, что не захотел. Ну уж нет, пошло оно к чёрту!»

Сержант подбежал к деревянной стойке, схватил одно из ружей, висевших там на случай неожиданного наступления на крепость, и отправился к своему 9-ому полку. Когда сержант прибыл на позицию, он услышал крик, доносящийся от ворот крепости.

– Эй что там происходит? – крикнул со всей мощи Дмитрий, – не уж то немцы уже идут?

– Нет, господин сержант, – донёсся голос одного из солдат, – тут человек бежит, похож чем-то на малоросса. Кричит, помощи просит.

В ворота крепости вбежал человек невысокого роста, одетый в лохмотья с простреленной в правом углу шляпой на голове и ножом в руках. Увидев одного из солдат, он тут же кинулся к нему, упал на колени и стал просить его о помощи и о приюте, а потом опустил голову и стал читать молитву.

– Мужик, мужик, успокойся ты! – встревоженно ответил ему солдат, – спасём мы тебя, не переживай, всё хорошо будет. Ты кто такой вообще и от-куда бежишь? Почему сюда?

– Братья, послушайте, послушайте меня! Мою семью немцы расстреляли, мой дом сожгли, разграбили, мне чудом удалось сбежать! Тут рядом с крепостью, километрах в четырёх есть деревня, в которой я и жил, а о немецком наступлении ничего и не слыхивал! Помогите мне, умоляю, люди добрые, мы ведь с вами все одной крови, от одного Бога все рождены! – с этими словами мужик сорвал с шеи цепь, на которой висела иконка и крест и поднял вверх, умоляюще смотря на солдата.

– Тихо, тихо, успокойся. Мы не немцы, мы – русские, мы братья тебе. Не нужно мне креста твоего, знаю, что все от одного Бога на землю посланы, – сказал солдат уже с удивлением, не понимая, почему человек ведёт себя так зашуганно и странно.

– Не нужен крест, так возьмите деньги! Ваше благородие солдат, возьмите деньги! – мужик сунул руку в карман и вытащил оттуда мешочек с деньгами.

– Да не нужно денег от тебя, мы тебя и так возьмём, успокойся, – отвечал солдат на очередную мольбу мужчины, – господин сержант, подойдите, пожалуйста, сюда!

– Что случилось, солдат? – спросил только что подошедший Виктор.

– Вот, ваше превосходительство, мужчина приюта просит. Говорит, семью убили, дом сожгли.

– Встань, дружище. Ты, скажи, где родился? Как имя твоё? – по-дружески спросил Виктор мужика.

– Меня зовут Николай, если на русский лад говорить, у себя же Мiколой называли. Я в Киеве родился, малоросс я, но ведь брат вам! Ведь брат?

– Брат, конечно брат, мы все в России братья. Вы, малороссы, соседи ваши, новороссы, поляки, белорусы, все народы нашей великой страны вместе живут, жили и будут жить, – после этих слов, сержант Виктор подошёл к солдату и приказал ему отвести беженца в Цитадель, разместить в безопасном месте и вернуться на позицию.

– Пойдёмте со мной, Николай, – произнёс солдат и, развернувшись, повёл мужика в сторону Цитадели. Тот, обрадовавшись такому тёплому приветствию в крепости, с радостью пошёл за солдатом, попутно расспрашивая его о войне и о сооружении, не зная вовсе того, что через полтора часа крепости придётся обороняться от проклятых немецких убийц, захотевших прибрать русское богатство к своим рукам.

– Послушай, Мiкола, а почему ты нас так боялся-то, а?

– Ох, лучше уж и не рассказывать тебе об этом… Это было давно, меня тогда забрали на службу на Кавказ. Там я познакомился с хорошим человеком – Алёшей, который на протяжении всей моей армейской карьеры помогал мне, объяснял, что да как, защищал от тамошних задир и так далее. Однако, когда мне оставалось полгода до конца службы, Алёша уехал домой, попрощавшись со мной и подарив мне вот тот крест, который сейчас я ношу на шее. «На счастье» – говорил он. Однако крест не помог мне сохранить свою психику и мнение о русских людях. Через неделю после отбытия Алёши, я наткнулся на компанию сержантов, избивавших на заднем дворе нашего корпуса небольшую собаку, вроде дворнягу. Один из них бил её ногами, а два других держали спереди и сзади, при этом все они очень громко и злобно смеялись. Меня аж в дрожь взяло от увиденного. Я кинулся помогать собачке, однако при виде меня, один из тех, кто держал бедное животное, достал пистолет из кобуры и направил на меня. Тогда сержант, избивающий пса, остановился и повернулся в мою сторону. Дальше он медленно подошёл ко мне и спросил лишь: «Чего надо, сопляк?» Я не мог сдерживать себя, так как был парень вспыльчивый, поэтому ответил: «Отойдите от собаки, скоты! Дайте ей спокойно уйти, в чём она виновна?» «А ты, смотрю я, смелый!» – ответил мой собеседник и, достав из кобуры уже свой пистолет, нацелился на собаку. «Выбирай: либо ты, либо этот жалкий пёс», – сказал он с ухмылкой и засмеялся как последний подонок. У меня голова закружилась, в глазах потемнело на пару секунд. Я не мог ровно дышать, сердце колотилось, но я понимал, что не могу дать собаке умереть. Я собрал последние силы в кулак и проговорил: «Не трогайте животное». «Тогда ты, смельчак!» – злорадно ответил сержант и перевёл ствол на меня, велев своему приятелю отпустить собаку. Та, заскулив, побежала прочь из нашего лагеря и больше, надеюсь, не возвращалась к этим скотам. Однако теперь под угрозой стояла моя жизнь. Я не мог больше думать о чём-то рационально, я закрыл глаза, взял в руку висящий на шее крест и стал молиться. Увидев это, сержант на секунду опустил руку с пистолетом, однако потом тут же вернул её на место. Возможно в тот момент в его голове промелькнул светлый лучик человечности и сострадания, однако тьма его гнилого сознания тут же поглотила этот лучик и не дала ему даже шанса на то, чтобы спасти умирающего человека и умирающую душу. Сержант же, пораскинув мозгами, опустил пистоле чуть ниже и, прицелившись в районе ноги, спустил курок. Пуля, вылетевшая также мгновенно, как бьёт в дерево молния или падает капля дождя, прошла через мою ногу насквозь, разорвав мышцы и повредив коленную чашечку. На секунду я почувствовал неумолимую боль, однако буквально через мгновение, после моего падения на землю, эта боль ушла, однако появилась другая. Это была ужасная ноющая боль, будто в ногу загнали гвоздь и оставили там. Эта боль была настолько ужасна, что я не мог её терпеть и, закрыв глаза, потерял сознание. Дальше единственное что я помню – свет. Как свет в конце туннеля, который отдаляется по мере твоего продвижения в его сторону. Свет, который сеет в сердце слепую надежду, на спасение или счастье, однако с каждой минутой забирает её по кусочку и в конце разрывает полностью. Однако в тот раз что-то высшее и незримое сжалилось надо мной, и я открыл глаза. Я лежал на своей кровати в казарме, а рядом сидел Алёша. Да, он вернулся в часть, потому что забыл здесь свой дневник, который он вёл на протяжении всей жизни, однако по счастливой случайности увидел, как на заднем дворе трое сержантов смеются надо мной, лежавшим в грязи без сознания и с простреленной ногой. Поскольку он на тот момент был в чине старшего лейтенанта, он немедленно разогнал их, а через час все они отправились под военное заключение. Дальнейшая судьба их мне не известна, однако по слухам, ходившим в нашей части следующий месяц (моё время пребывания там увеличилось из-за ранения ноги и лечения), двоих из них сослали в Сибирь, а третьего расстреляли за неповиновение указу военного суда и попытку побега из заключения. Однако несмотря на то, что эти трое избивали невинное животное, несмотря на то, что прострелили мне колено и, вероятно, убили бы, несмотря на то, какие гнилые были у них сердца, я всё равно испытываю небольшую жалость и сострадание, однако не столько к ним, сколько к их матерям и отцам. Подумать только, ведь где-то родители лишились своего сына, цели своей жизни навсегда. Где-то родители даже не знают, где искать их детей, которые возможно и не были плохими в их глазах. Ведь ребёнок никогда не будет убийцей или преступником в глазах своих родителей, потому что родители любят своего ребёнка больше, чем свою жизнь. Так что их, пожалуй, можно понять, когда они ради своих детей совершают абсолютно несуразные действия или поступки, ведь они любят тех, кого растили, кого воспитали и ради кого жили, живут, будут жить и даже погибнут. Алёша же оставался со мной всё время, пока я выздоравливал, приходил в чувства, наново учился ходить и в целом пользоваться правой ногой. Никто в части по правде говоря не любил меня так, как мой лучший на тот момент друг. Они были великороссы, а я – малоросс. Честно говоря, я даже могу понять их, ведь они считают себя великими из-за своих вождей, из-за Царя, который ведёт империю в небытие, уничтожает свой народ и страну. По правде говоря, я боюсь обсуждать такие темы, однако вижу, что вам можно доверять. У вас глаза добрые, руки ваши не запачканы кровью других, а совесть чиста. Я это вижу, поверьте. Я знаю, что русские – хороший народ, знаю, что они любят своих братьев и сестёр, любят малороссов, белорусов, поляков, новороссов и так далее. Однако они не понимают этого. Поляки, например, считают русских наихудшим народом мира из-за того, что они спасли восточные земли их империи от завоевания западных держав и полной эксплуатации их природных ресурсов, ликвидации их народности и культуры в корне, как это случилось с Венграми, Чехами, Аквитанцами и другими народами, захваченными западными державами. Я уверен, что если бы не глупость присоединённых народов, если бы не вечные восстания и бунты, то большинство русских, пожалуй, относились бы к ним не так, как относятся сейчас. Но это всё философия, причём лично моя.

После этих слов Николай повернулся к солдату и, вынув из кармана сорванный недавно крестик, дал ему.

– На счастье, – произнёс он с тем же голосом и интонацией, как 37 лет назад ему сказал это Алёша.

– Да что вы, не надо… – пытался отказаться солдат, но малоросс был неумолим.

Взяв крест, солдат отворил дверь одной из комнат, которая принадлежала когда-то покойному лейтенанту Струковскому и, впустив туда Николая, начал экскурсию по комнате.

– Вот в том углу (указал пальцем в правый угол комнаты) кровать, она твоя. Там (указал пальцем на тумбочку) еда и вода на 5 дней. Самое главное, ни в коем случае не выходи из этой комнаты. Дверь бронированная, тебя не найдут и не достанут. Вон там (указал пальцем на шкаф) висит одежда и стоит ружьё. Ружьё на крайний случай, а одежда твоя. Располагайся как дома.

– Спасибо, – сказал Николай настолько искренне, что у солдата, приведшего его в комнату сразу потеплело на душе, а глаза загорелись так, будто он спас жизнь генералу и его ждёт награда. Настолько тепло и душевно прозвучало это слово, что солдат более не мог смотреть на своего спутника с привычным и положенным ему смирным и спокойным лицом. Он дал один ключ Николаю, а вторым запер дверь комнаты снаружи и отправился к сержанту Виктору.

Выйдя во двор, солдат подбежал к сержанту и, доложив о том, что Николай находится в полной безопасности и что в комнате, в которую он был временно поселён он сможет прожить 5 дней, стал ожидать дальнейших указаний.

Виктор был доволен солдатом. Он достал из кармана 5 рублей и отдал ему за такое четкое исполнение приказа. Солдат был безумно благодарен сержанту за такой подарок, который Виктор вовсе и не обязан был делать. Он ещё немного постоял в несказанно-благодарном удивлении, а потом отправился к своему полку, чтобы скорее занять хорошую позицию на фланге.

Лейтенант Астапов же, закончив перегруппировку назначенной под его командование дивизии, решил отыскать сержанта Виктора, которому из всего старшего рядового состава доверял больше всех. Найдя сержанта, он шепнул ему на ухо: «Капитан Сорокин мёртв, под подозрением Дмитрий. Если я умру, передайте по вашему прибытию в Петроград его высокопревосходительству полковнику Козлову вот это письмо, но ни в коем случае не вскрывайте его ранее.» Услышав это, Виктор побледнел. Он никак не хотел предавать своего друга, которого считал себе родным, поэтому с наигранной уверенностью в голосе спросил:

– Господин лейтенант, что в письме? Дмитрий – мой друг, я имею право знать.

– Я вижу, что ваши намерения благие, поэтому так уж и быть, я исполню вашу просьбу. В письме сказано следующее: «Сержант Дмитрий Соколов подозревается в убийстве капитана Сорокина и его секретаря Александра Васильевича во время подготовки Варшавской крепости к обороне русских земель от немецкого наступления, ровно за полтора часа до него. Просьба лично лейтенанта Астапова, на которого было возложено командование крепостью рассмотреть дело Дмитрия Соколова, если тот ещё жив и находится в состоянии, в котором может прибыть в здание суда как обвиняемый. Заранее спасибо. Возможно уже погибший лейтенант Семён Астапов». Внизу моя подпись. Думаю, теперь вы довольны, сержант. Я надеюсь, что могу доверять вам, ведь вы единственный в крепости, кто ещё ни разу не обманул и не предал меня. Заранее спасибо.

Виктор не мог поверить словам лейтенанта. Не верил он также и в то, что его друг Дмитрий – убийца и предатель Родины. Он знал, что Дмитрий был ярым приверженцем Царской власти, что он никогда не смел осквернить честь и достоинство старшего по званию или по возрасту человека. «Он не мог убить капитана в такое тяжёлое для крепости время! Он не предатель!» – подумал у себя в голове и уже хотел было сказать это лейтенанту, наплевав на последствия, однако того уже и след простыл.

В голове Виктора сражались два чувства, которые он никак не мог перебороть. Первое – чувство долга, чести и человеческого достоинства. Оно не позволяло сержанту ослушаться приказа, данного старшим по званию. Он должен, нет, обязан был доставить письмо его высокопревосходительству в Петроград, иначе его имя навсегда покроется позором в глазах лейтенанта и его самого. Другое – чувство бесконечной дружеской любви и уважения к Дмитрию. Он не мог предать друга, не мог обвинить его в таком подлом действии, которое он точно не мог совершить. Передай он это письмо полковнику и всё, жизнь его друга возможно уже никогда не станет прежней, а в худшем случае и вовсе оборвётся. Немного поразмыслив, Виктор решил пока что спрятать письмо во внутренний карман своей куртки, а позже, если он выживет, решить, как поступить с этим доносом. Виктор ещё немного посмотрел вдаль, а потом отправился к своему полку.

Сержант Дмитрий был в отчаянии. Он сидел на лавке, стоявшей на заднем дворе крепости и размышлял над тем, что же ему делать дальше. План по убийству лейтенанта Астапова он окончательно отверг, ведь просто не мог себе позволить лишить его жену и дочь родного человека. Да и к тому же сержант не хотел быть поистине виновным в убийстве старшего по званию офицера. Он пытался представить у себя в голове хоть один положительный исход этой ситуации, однако всё сводилось либо к суду, либо к смерти лейтенанта. Единственным спасительным вариантом для Дмитрия была погибель лейтенанта во время обороны крепости. Придя к этому умозаключению, сержант в глубине души стал надеяться на смерть Астапова, несмотря на то, как подло и ужасно было это с его стороны. «Господи, да прости меня грешного за помыслы мои!» – прошептал тихо Дмитрий. Лейтенант Астапов должен был умереть, другого шанса на спасение не было.

С этой мыслью Дмитрий встал с лавки, отряхнулся и, достав из кармана последнюю сигарету, закурил.

На заднем дворе было тихо. Несмотря на то, что на улице продолжал лить дождь и грохотать гром, садик, находившийся в десяти шагах от сержанта, всё ещё выглядел довольно романтично. Там росли яблони и груши, все клумбы были усеяны цветами, в некоторых местах из отверстий в красивых керамических скульптурах били небольшие живописные фонтанчики, придававшие особую атмосферу и красоту этому месту. Наш сержант не сильно любил этот садик, поэтому всегда старался стоять к нему спиной или в крайнем случае боком. Однако сейчас он стоял к нему лицом, рассматривая всю красоту этого прекрасного уголка крепости и понимая, какой райский уголок он всю свою жизнь не замечал. Он докурил сигарету и подошёл поближе. Дмитрий поднял голову и, подпрыгнув, сорвал себе жёлтое наливное яблоко. Откусив, сержант решил более не задерживаться на заднем дворе ни секунды, так как до наступления немцев оставались считанные минуты, поэтому он тут же бросился к своему полку, расположенному на правом фланге относительно центральной дороги, ведущей прямо в крепость.

Глава 3: Наступление

Сентябрь того же года. Крепость была готова к наступлению немцев. План покойного капитана Сорокина скоро будет приведён в действие, позиции заняты, а из здоровых офицеров в крепости находится лишь лейтенант Астапов. Шубаеву стало ещё хуже, Сорокин, как мы помним, был убит. Немцы вот-вот нагрянут.

Лейтенант Астапов был каким-то поникшим. Он сидел на левом фланге центрального фронта, за 10 метров от Виктора, расположившегося на правом фланге.

Вдруг часовой, стоявший на сторожевой башне, засуетился, а потом и вовсе побежал по лестнице вниз. Сойдя на землю, он крикнул: «Идут!», и все сразу поняли, что настал час, в который русским солдатам придётся отстаивать свою Родину до последней капли крови, до последнего вздоха и до последней слезы, пущенной из глаз их жён и матерей. Они знали, что умрут, но не сдадутся, ведь любят свою Родину, как не любит никто другой. Так по крайней мере думал Виктор, сидящий в окопе, молящийся и про себя прощающийся со своими родными и близкими.

Однако не всё было так, как представлял себе сержант. В крепости была куча подлецов, готовых при первой возможности бросить своих братьев на растерзание кайзеровской армии и бежать как можно дальше, бежать из страны, бросить родителей и любимых им людей ради спасения своей шкуры. Это были не люди, а скот, не армия, а стадо.

Однако в этом стаде было несколько действительно достойных солдат. Уже знакомые нам сержанты Виктор и Дмитрий были одними из них. Это были люди честные, они любили родину больше себя, любили землю, за которую воюют, любили свой народ. Они не отступили бы ни на шаг даже увидев смертоносную огромную немецкую машину, рвущую в пух и прах всё, что видит на своём пути. Они были готовы бороться до последнего вздоха.

– План исполнять! По моему приказу начинаем окружение, центру отступать! В крепость врага не пускать! – крикнул лейтенант и упал в окоп. Над его головой просвистела первая пуля, чуть не задев офицерский шлем.

Первыми немцев увидели солдаты 59-ой дивизии, занимавшие левый и правый фланг центрального входа. Это была не армия, это была армада. Армада немецких солдат, которые неумолимо шли на крепость, держа оружие наготове. На вид они даже не подозревали о засаде, подготовленной за пару часов до их наступления, однако у солдат почему-то было плохое предчувствие. За солдатами скакала колонна полностью вооружённых кайзеровских военных. Лошади скакали медленно, чтобы не задавить впереди идущих солдат, однако даже так они нагоняли ужас на солдат, защищающих крепость. Сзади были ещё три кавалерийские колонны. Они были далеко, но приближались с каждой секундой, нагоняя на присутствующих в крепости ещё больший ужас.

Увидев орду солдат и колонны кавалеристов, лейтенант Астапов замер. Он надеялся на небольшое количество пехотных войск, однако увидев сзади конные войска, а впереди них полностью вооружённых и хорошо экипированных солдат, он понял, что для крепости всё кончено, но не решился сказать об этом солдатам. Однако оставалась одна надежда – сыграть на эффекте неожиданности.

Подойдя на расстояние огня, немцы вдруг остановились, а через секунду начали рассредоточение своих передних частей так, что половина солдат свернула вправо в лес, а вторая половина – влево. Кавалерия же поскакала прямо на центральные войска.

Начался огонь. Пули попадали в лошадей, в наездников, однако много летело и мимо. Немецкие кавалеристы продолжали невозмутимо скакать вперёд, не давая русским успеть перегруппироваться или даже перезарядить оружие. Бой шёл настолько быстро, что солдата, выстрелявшего одну обойму патрон можно было считать уже мёртвым.

Лейтенант сидел тихо, стараясь не думать о неминуемом поражении крепости. Вдруг справа послышались крики и вопли солдат. Лейтенант обернулся и увидел кучу немцев, бежавших прямо на его людей и убивавших каждого, кого видели перед собой. Тогда всё стало ясно: план провалился. «Нужно действовать быстро», – подумал Астапов и, приказав своим полкам держать фланг как можно дольше, выпрыгнул на центральную дорогу и, вопреки всему хаосу, происходившему вокруг него, побежал к другому флангу. Пробежав 10 метров, его опасения оправдались: на левый фланг тоже наступали, шансов не было.

Вдруг неожиданно лейтенант почувствовал резкую боль в колене и, прыгнув в кусты, упал. Его ногу пробила пуля и застряла между костями так, что нога не могла согнуться. Тогда умирающий Астапов дополз кое как до ещё оставшегося клочка земли, обороняемой русской армией и, отыскав взглядом сержанта Виктора, подозвал его к себе.

– Виктор! – быстро проговорил лейтенант, задыхаясь от жуткой боли, – слушай меня сейчас очень внимательно! Немцы пронюхали наши планы, они атакуют фланги и нам не спасти крепость! Скорее беги отсюда, перелазь через крепостную стену и передай 77-ой дивизии мой приказ о немедленном и неотложном отступлении из крепости! В задней стене крепости есть один участок, на котором видны трещины в бетоне. Вам необходимо проломить его тараном, который спрятан в задней комнате Цитадели. Потом бегите к опорному пункту «Волк». Там будут находится 80-ая и 84-ая пехотные дивизии. Они прикроют ваше отступление. Главное – забрать из крепости и из опорного пункта как можно больше людей! Действуйте сейчас же, сержант! А чтобы у солдат не осталось сомнений в том, чтобы слушать ваш приказ, передайте им это!

С этими словами лейтенант сорвал с шеи цепочку со значком, на котором было написано его имя и национальность. Значок Астапов сделал себе сам, когда ему было 13 лет. После этого лейтенант дотронулся рукой до кровоточащей раны в ноге и испачканной в крови рукой провёл по значку.

– Виктор, я повышаю тебя до старшего сержанта, это неоспоримо! А теперь возьми этот значок и беги в крепость, давай!

Сержант схватил значок Астапова и, перемахнув через крепостную стену, побежал в Цитадель.

Лейтенант Астапов же остался умирать на поле боя, смотря на то, как его солдат разрывают немецкие гранаты, как их черепа пробивают стремительно несущиеся пули. «И почему только таким как мы необходимо столько кровопролитья ради мечты одного глупого человека. А ведь в будущем о нашем подвиге забудут, наши имена покроют грязью и позором, а о наших великих поступках не останется и строчки. Всё будет забыто будущим поколением так же, как забыта нами история и подвиги наших отцов и дедов. Капитан Сорокин погиб зря, погибну зря и я, а возможно, зря погибнет и вся дивизия; да что там дивизия, весь корпус…»

Через четверть часа жесточайших битв и сражений оборону крепости прорвали, стены были разрушены, а немецкая армада прорвалась внутрь, круша здания и убивая отступающих солдат 59-ой дивизии. Им было абсолютно наплевать на то, что перед ними могли быть совсем молодые ребята, которых дома ждали родители или девушки, которые, возможно, вовсе не хотели здесь и сейчас прощаться со своими жизнями, однако приказ был сильнее человечности в давно сгнивших сердцах этих немецких солдат. Они неумолимо шли вперёд, не оставляя русской армии шанса ни то, что на победу, а даже на выживание.

Войскам 77-ой дивизии, которая всё ещё занимала оборонительную позицию на заднем дворе крепости, старший сержант Васильев, командовавший на тот момент всей дивизией по причине отсутствия младшего лейтенанта Шубаева, хотел уже было отдать приказ об наступлении, однако тут запыхавшись появился недавно повышенный Виктор с чем-то в руках, похожим на огромный кол.

– Лейтенантом Астаповым приказано отступать! Сейчас же! Сбор у пункта «Волк»!

Сомнений не возникло ни у кого. Большинство солдат с радостью готовы были бежать из крепости хоть сейчас, а теперь, когда это – приказ старшего по званию, они с радостью побегут прочь, как мыши с корабля. Виктор же, разбежавшись, ударил с огромной силой колом по треснувшей бетонной стене и та, как ожидалось, рухнула, оставив за собой белое облако пыли. Радостные солдаты и сержанты, бросив оружие, рванули из крепости, однако проход был слишком узкий для того, чтобы в него поместилась вся дивизия. Солдаты кричали, благодарили Бога некоторые даже падали, попадая под ноги другим, а немцы тем временем всё продвигались вперёд. Добравшись до стены и увидев ещё одну дивизию, армада немцев тут же открыла огонь по беззащитным и безоружным солдатам, опьянённым идеей свободы.

Дмитрий, находившийся на тот момент уже по другую сторону крепостной стены, пытался глазами отыскать своего приятеля, однако в толпе солдат мог заметить лишь пыль от ботинок, кричащих военных товарищей и наступающих немцев. В конце концов его чуть не задавила толпа бегущих солдат-дезертиров и падающие трупы, убитые немцами в спину.

Безусловно в этой толпе предателей было огромное количество тех, кто не решился на такой подлый поступок, как бегство с поля боя. Они отстреливались из брошенных дезертирами винтовок, отбивали потом и кровью немецкий натиск и стояли до последнего, но кайзеровских солдат было больше…

«Кому вообще нужна эта проклятая война», – думали солдаты, бегущие из крепости. «Когда это всё закончится и когда люди наконец поймут, что убийства и грабёж других людей никогда не приводят к счастью», – размышлял старший сержант Васильев. «Почему они просто не могут понять, что убийства – не выход даже в том случае, если враг на отрез отказывается принимать ваши требования или даже просьбы. Подумать только, сколько глупых и бесполезных войн было развязано только лишь из-за желания какого-то человека получить власть над небольшим куском этого и так уже потрёпанного мира. Подумать только, сколько жизней ни в чём не повинных солдат можно было бы сохранить, научись люди договариваться между собой. Но нет, ведь эти алчные правители так и хотят удовлетворить свои извращённые фантазии, перекроить мир под их лад и истребить всех, кто противился бы их воле», – думал ещё кто-то из толпы солдат, бегущих к пункту. Однако мысль его оборвалась на самой середине, ведь в него также попал один из кайзеровских вояк, а после добил в голову контрольным выстрелом из своей винтовки.

Дмитрий же, так и не отыскав Виктора и видя, как немцы продолжают расстреливать его братьев, ринулся бежать от крепостных стен к пункту сбора вместе с ещё уцелевшими товарищами. Буквально в ста метрах от пункта сержант заметил размещённые на горе 5 артиллерийских установок. Поскольку местность, по которой лежал путь отступающих солдат была довольно холмистой, было много мест, в которых можно было укрыться от ядер или выстрелов. В одно из них и прыгнул Дмитрий. Однако судьба сыграла с ним злую шутку. Неизвестно за что и почему сержант поплатился, что сделал он в этой жизни не так, но ясно было одно: это конец. Рядом с ним, метрах в двух-трёх от его укрытия упало ядро…

Глава 4: Кома

Сентябрь 1916 года. Варшавская крепость сдалась, немцы захватили в плен около тысячи русских солдат, остальные либо застрелились при поражении крепости, либо смогли бежать к опорному пункту, либо погибли во время обороны. Сержант Дмитрий был сильно контужен взрывом ядра, после которого он лишился правой ноги, а часть его лица осталась изуродованной огнём. Сейчас он уже как 2 года находится в коме.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.