Артем Гаямов
И грянул свет

ПРОЛОГ

СССР, Свердловск / декабрь 1990 года

Фонарь едва светил. Тускло, вполсилы, явно не стараясь. Да и с чего ему было стараться? Разве что-то поблизости заслуживало света? С чёрного неба сыпал мелкий, колючий снег. Порывистый ледяной ветер, подвывая, метался по узкому, грязному проулку туда-сюда. Поодаль от фонаря в снегу валялось тело, а над ним хищно нависали двое.

– Ну нет, я на мокруху не подписывался. Сказали прессануть – мы прессанули. Всё!

– А я те говорю – кончать надо! Он меня узнал. Очухается, трепаться станет.

– Да не станет. Ссыкло, кооперативщик. В жбан получил, будет жить тише воды.

– Да не будет. Трепло он, те говорю, язык без костей! В жбан не в жбан, всё равно чё-то где-то ляпнет.

– Ну слушай, я…

– Струя. На шухере, говорю, постой, а я дело доделаю. И не очкуй. Считай, что на ринге.

Фонарь вдруг разгорелся, вспыхнул. Коротко, но ослепительно ярко, будто какой-то ползунок выкрутили до упора. А когда притух до своего прежнего «полуживого» состояния, оказалось, что по ту сторону света, в полумраке кто-то стоит.

Двое напряжённо переглянулись. Тот, что собирался «доделывать дело», оскалил тёмные гнилые зубы и окликнул:

– Эй! Чё надо?!

Человек сделал несколько шагов вперёд и вышел на свет. Высокий, крепкий на вид, он оказался совсем молод – вроде подростка-акселерата. Да ещё и с рюкзаком на плече, будто только что с уроков. Одет парень был странно, не по погоде. Ни шарфа, ни шапки – курчавые волосы торчали во все стороны на потеху ветру. Да и куртка выглядела явно не по сезону.

– Я должен помочь.

Прозвучало многозначительно, даже торжественно. Парень и сам выглядел как-то торжественно. Глаза возбуждённо сверкали, на губах бегала еле сдерживаемая улыбка. Он словно не замечал ни отвратительной погоды, ни пустой ночной улицы, ни повисшей в воздухе угрозы. Будто был сразу и здесь, и где-то ещё. В двух разных местах.

– Нечего помогать, – отрезал гнилозубый и кивнул на тело. – Одноклассник мой бывший. Перебрал чутка, вот домой тащим.

– Да, сами управимся, – поддержал его напарник, коренастый крепыш, и смахнул с перебитого носа снежинки.

– Про одноклассника – правда, остальное – ложь.

Парень сказал это твёрдо, без тени сомнения, словно приговор огласил, и двое на пару секунд растерялись.

– Кто это такой? – вполголоса спросил крепыш, гнилозубый в ответ нетерпеливо поморщился.

– Да сопляк. И явно под чем-то, ничё не соображает, лыбится, как идиот. Торкнуло, вот и выпёрся на мороз.

– Эй, нарик! – окликнул крепыш. – Катись.

Парень тем временем расстегнул рюкзак и, покопавшись внутри, вытащил листок бумаги. Развернул, стал читать, перекрикивая метель.

– Прежде чем совершить непоправимые действия, вы должны знать, что я попал сюда… в Екатеринбург, – добавил он, оторвав взгляд от листка, и тут же поправился: – Ну, то есть в Свердловск, но скоро переименуют. В общем, не важно.

Крепыш удивлённо наморщил лоб. Гнилозубый прищурился с подозрением, и рука его медленно скользнула за пазуху.

– Итак, – парень снова принялся читать, – я попал сюда, чтобы предотвратить убийство. Мои возможности позволяют предугадать и опередить любое ваше действие. Не вынуждайте меня применять силу и во избежание травм сдайтесь добровольно. Для передачи органам правопорядка.

Крепыш мгновенно изменился в лице – нахмурился и свирепо выпятил челюсть, а гнилозубый без лишних предисловий пошёл в наступление.

– Ну ясно, – буркнул парень и с досадой скомкал листок, сунул в карман. – Последние слова лишние.

– Это ты здесь лишний, – хрипло бросил гнилозубый.

На слове «здесь» прозвучал щелчок, а одновременно с «лишний» выкидное лезвие, сверкнув в свете фонаря, рассекло завесу падающего снега. Однако парень легко ушёл в сторону, перехватил руку и выбил нож об колено. Затем, не давая противнику опомниться, быстро выполнил боксёрскую связку. Всего два удара – хук-апперкот, но противнику хватило. Гнилозубый кулем завалился в снег и более не шевелился.

– Боксируем помаленьку? – крепыш, неприятно усмехаясь, встал в стойку. На правом кулаке блеснул кастет.

– Неспортивно, – заметил парень.

– Сойдёт. Не на ринге.

Как и поверженный напарник, он напал внезапно, ещё не договорив. Кросс был нацелен в лицо, словно кулаку с кастетом дали команду «фас». Но парень ушёл назад и ответил связкой из трёх ударов – джеб в корпус и два быстрых апперкота в голову. Второй апперкот крепыш пропустил, но устоял на ногах. Только покачнулся и вытаращился по-бычьи, а потом снова бросился в атаку.

Парень отбил джеб, блокировал кросс, а под хук в голову, которому полагалось стать неожиданной развязкой, просто поднырнул. Кивнул сам себе, будто что-то понял или вспомнил, и обрушил на противника град джебов по корпусу. Левой, правой, левой, правой, левой, правой, а в конце – смачный хук в бок. Точно по почке, и этого крепыш уже не выдержал. Рухнул на четвереньки, закашлялся, застонал, болезненно жмурясь и хватаясь за отбитое место. Почти не сопротивлялся, когда его прижали к земле, свели руки за спину, обмотали скотчем запястья, а затем и лодыжки. Только жалобно выдавил:

– Почка. У меня почка больная, су-ка.

– Знаю, – кивнул парень. Он уже шёл с мотком скотча к валяющемуся без чувств гнилозубому. Бросил через плечо: – Хватит притворяться, вставайте.

Эти слова относились к человеку, который с самого начала лежал в снегу и которого собирались «доделывать».

– Да-да, вст-таю, – мужчина пошевелился. – Я б-был не со-совсем в отк-к-ключке. Просто исп-пугался.

– Уже не страшно, – парень помог ему подняться.

Спасённый оказался щуплым коротышкой печального вида. Пригладил растрепавшиеся, с залысинами волосы, поморщился, коснувшись головы, а затем зашарил руками в снегу. Подобрал очки – те оказались разбиты.

– Вот б-беда, – он вздохнул и повернулся к парню. – Сп-пасибо вам бо-большое. Я у вас в до-долгу.

– Не за что. А долг можете вернуть прямо сейчас. Как вас зовут?

– Всеволод.

– Очень приятно. А меня Константин. Скажите, Всеволод, от вас можно позвонить в Москву? Это срочно.

– В Москву? К-к-конечно. Я живу один, со-совсем рядом. И ещё ведь в ми-ми-милицию надо, да?

– В милицию лучше отсюда, – Константин кивнул на телефон-автомат. – Объясните, как было. Назовёте адрес, скажете, что прохожий помог, заступился. Что за прохожий, не знаете. Возможно… – он на секунду задумался и улыбнулся. – Дружинник. Да, пусть будет дружинник.

Всеволод вёл себя благоразумно и сказал по телефону, что было велено. Но потом, по пути домой оклемался, расслабился, разговорился и очень быстро превратился в то самое «трепло», которое описывал гнилозубый.

– Скажите, а вы вроде на-народного мсти-ителя, да? Как их с-супермен, только наш с-советский. Так с-сказать, суперд-дружинник, да? Вам не х-холодно? Хотите мою к-куртку? А я, видите, т-тоже б-без шапки. Дома ча-чаёвничал, вдруг слышу – си-си-сигнализация у машины. Побежал, а там эти д-двое. Представляете? А что, п-правда пе-переименуют в Екате-теринбург? Мне н-нравится, з-звучит. А вы в к-контакте с ЦэКа, раз это знаете, д-д-да?

Константин на вопросы почти не отвечал, а если отвечал, то коротко и с явной неохотой. Да и вообще шёл, глубоко погружённый в свои мысли.

– С-сюда. В этот по-подъезд, – приглашающе махнул Всеволод.

Константин обхватил дверную ручку и вдруг изменился в лице. Застыл на месте, как вкопанный.

– За-заходите, не стесняйтесь.

– Ручка холодная, – прозвучало глухо, безжизненно.

– Х-холодная? Конечно, з-зима ведь. Новый год на н-носу.

– Нет. Она по-другому холодная.

– По-д-другому? Как по-д-другому?

– Знаете, вы идите вперёд, – парень выдавил улыбку. – А я… я догоню.

– Ладно, как ск-кажете.

Дверь под вой ветра захлопнулась за спиной коротышки, и Константин ещё раз пощупал ручку. Вздохнул и обречённо ткнулся в дверь лбом, пробормотал:

– Что ж, в другой раз? – чуть подумал и, горько усмехнувшись, кивнул сам себе: – В другой раз.

Он снова положил ладонь на ручку и вспомнил тот день, когда впервые ощутил этот «иной» холод. Четыре года назад, в девяносто четвёртом.

1. ИНСТРУКТОР ПО СДВИГУ

Испания, Малага / 16 декабря 1994 года

Солнечный зайчик настырно лез в глаза, словно преследовал. Это началось на школьном дворе – почему-то в толпе галдящей ребятни зайчик выбрал именно Костю. Прицепился, будто назойливая муха, и теперь не отставал ни на улице, ни в парке. А Костя сердито щурился, вполголоса ругался то по-испански, то по-русски и отмахивался, не сбавляя шага, хотя, в общем-то, никуда конкретно не шёл.

Последний день учёбы выдался хуже некуда. Мария Костю по-прежнему не замечала, Хорхе высмеивал русский акцент, а учитель географии сеньор Лопес влепил очередную «инсуфифьентэ», или, проще говоря, «парашу», и велел явиться в школу на каникулах.

Всё здесь шло не так, неправильно, и сейчас, за две недели до Нового года, это ощущалось сильней, чем раньше. Декабрь изобрели, чтобы играть в снежки и лопать мандарины, а не пялиться на море и слоняться среди пальм.

В глубине души Костя, конечно, понимал, что его симпатии к Марии совсем не сочетаются с желанием поиграть в снежки. Чувствовал, что долго на границе между детством и взрослением не устоять – шагнёшь или вперёд, или назад.

Солнечный зайчик вдруг полыхнул перед глазами с такой силой, будто внутри него ядерная бомба взорвалась. Костя ослеп и полетел куда-то в темноту. Всё глубже и глубже в чёрное, обволакивающее ничто, в нестерпимый, обжигающий холод.

Странный, иной холод. Не такой, какой чувствуешь, ныряя головой в сугроб. Не тот, от которого перехватывает дыхание в ванной под душем, когда предательски отключается горячая вода. Нет, в этом холоде ощущалось нечто противоестественное, нечто враждебное и вместе с тем непостижимое. Будто он высасывал тепло не потому, что так полагалось по закону термодинамики, а с какими-то своими, личными целями.

Зрение вернулось, может, через секунду, а может спустя целую вечность – там, в темноте время шло как-то иначе, а может, и не шло вообще. Однако Костя снова оказался в залитом солнце парке – стоял, привалившись к бугристому стволу пальмы. Растерянно заморгал, как вдруг заметил необычного человека.

Очень высокий, за два метра ростом, он неторопливо приближался по аллее, выставляя длинные ноги, словно ходули. Одет был во всё чёрное – плащ, рубаха, брюки, ботинки. Одна лишь бандана на голове выделялась пёстрым, всех цветов радуги пятном. Худое, с острыми скулами и тонкими губами лицо казалось болезненно бледным, глаза скрывались за  тёмными кругами очков.

Чужестранец – вот какое слово первым приходило на ум. Совершенно точно не местный, да и в туристы годился с большой натяжкой. Он вообще выглядел как-то вне времени, вне места, вне привычной жизни и привычных забот.

Костя отлепился от пальмы, закинул на плечо рюкзак и прошёл мимо чужестранца, любопытно косясь. В спину вдруг окликнул бархатный, чуть насмешливый голос:

– В декабре нужен снег, верно?

Сказано это было на чистом русском, без малейшего акцента. Костя удивлённо обернулся, рюкзак сполз с плеча, будто тоже от удивления.

– Вы – русский?!

– А что, не похож? – иронично осведомился чужестранец.

– Да нет, просто… Здесь редко встретишь русских, а в школе так и вообще я… один такой.

– Понимаю. Нелегко быть белой вороной.

– А иногда и чёрной, – ляпнул Костя и тут же смущённо прикусил губу.

Но незнакомец не обиделся, а, наоборот, рассмеялся.

– Да, ты прав, – он одобрительно ткнул в сторону Кости указательным пальцем. – И не нужно стесняться. Всегда лучше говорить правду. Ложь – извилистая тропа, можно и ногу сломать, а вот правда прокладывает прямой путь. Всё верно – так вышло, что в облике чёрной вороны я оказался здесь вороной белой. Но чёрный цвет лучше всего впитывает солнечные лучи. А с солнцем у меня… особые отношения.

Незнакомец говорил размеренно, уверенно, даже несколько напыщенно. Как лектор, диктующий конспект и твёрдо убеждённый, что каждое его слово записывают десятки ручек. Костино внимание вдруг привлекли тёмные очки – вблизи они оказались двумя чёрными заглушками, полностью скрывающими глаза.

– Да-а-а, – задумчиво протянул незнакомец и повёл головой в сторону пылающего в небе диска. – Давненько мы с ним не виделись. С непривычки ярковато.

– Вы – полярник, – догадался Костя.

– Нет, я – инструктор. Инструктор по Сдвигу.

Сочетание слов, не имеющее никакого смысла, прозвучало так просто и буднично, как нечто само собой разумеющееся.

– Инструктор по сдвигу?

– Видишь ли, Костя, когда случается Сдвиг, то появляется носитель, – как ни в чём ни бывало продолжил инструктор. – А носителю всегда нужен кто-то вроде меня. Тот, кто знает всё. – Он шутливо раскланялся. – Меня зовут Хэд, кстати говоря.

– А как вы узнали моё…

Костя удивлённо окинул себя взглядом, словно желая убедиться, что на груди не болтается бейджик с именем.

– Я ведь уже сказал, что знаю всё, – напомнил Хэд. – И должен заметить, это заметно облегчает жизнь. Миром правят информация и те, у кого она есть. Предупреждён – значит вооружён. Никаких сюрпризов, никаких неожиданностей. Это как в грозу – кто увидел молнию, готов к удару грома. А ты меня, похоже, не слушаешь.

– Нет-нет, слушаю, – быстро заверил Костя.

Примерно так же он убеждал сеньора Лопеса на уроках географии, и примерно столько же из сказанного сейчас пропустил мимо ушей, но, тем не менее, выхватил главное.

– Если вы правда знаете всё, то… – Костя запнулся и замолчал, робко переминаясь с ноги на ногу.

Хэд не подгонял, не выказывал нетерпения. Невозмутимо нависал и при необходимости, кажется, мог бы простоять так весь день, лишь улыбка играла на губах.

– У нас в школе есть одна девчонка, – наконец набрался смелости Костя, – и мне надо знать…

– Ты неверно меня истолковал, – мягко перебил Хэд. – «Всё знаю» не значит «всё говорю».

– Почему? Вам что, сложно? Сами ж сказали, правда – верный путь. Или как там? Покажите пример.

– Да, но ты сейчас клянчишь чужую правду, личную правду, – холодно заметил инструктор. – Хочешь знать, нравишься ли девочке – спроси у неё.

– Ну, ясно, – фыркнул Костя. – Вначале навешали лапши, а теперь – отговорки. Хорошее развлечение! Фелиз навидад.

Он рассерженно зашагал прочь и задёргал плечом, поправляя сползающий рюкзак.

– Поспеши, – окликнул в спину Хэд. – Кике уже налил лужу. В твоей комнате.

– Вот чёрт, – пробормотал Костя и побежал.

Пулей вылетел на улицу и едва не снёс нарядного пластмассового Папа Ноэля, стоящего на входе в парк. Полутораметровая белобородая фигурка в красном полушубке опасливо закачалась, но устояла.

– Нос вемос, – донёсся вслед насмешливый голос инструктора, когда Костя уже перебегал дорогу.

Он миновал пару оживлённых торговых кварталов, лавируя среди спешащих людей, колючих ёлок и набитых подарками пакетов. Промчался мимо длинной, змеящейся очереди в киоск за лотерейными билетами. Проскочил местную аптеку, где двое белоснежных фармацевтов расставляли в витрине рождественский вертеп.

А когда уже заворачивал на свою улицу, услышал за углом знакомые голоса соседок. Говорили быстро, возбуждённо, наперебой, донеслись обрывки фраз на испанском. Что-то про неукрашенный дом, решётки и несколько раз повторенное «сальвадес» – дикари.

Завидев выскочившего из-за угла Костю, женщины одновременно замолчали. Донья Конча и донья Аделия засуетились, заметались на месте, словно их застали за чем-то постыдным. Донья Густава, наоборот, обратилась в камень – застыла, чопорно вскинув подбородок.

– Буэнос диас, – пробормотал Костя и побежал дальше.

Уже на пороге он, запыханный и раскрасневшийся, запоздало сообразил, про какой дом сплетничали соседки. Один неукрашенный на всей улице, с решётками на окнах. «Сальвадес». Злость вперемешку со стыдом нахлынули в прихожей. А поднимаясь по ступенькам на второй этаж, Костя покосился на развешенные вдоль лестницы семейные фотографии и решил, что родителям ничего не скажет.

В комнате и правда была лужа. Даже не лужа, а скорее небольшое озеро, медленно разливающееся по полу. Кике лежал на безопасном расстоянии, положив морду между лап. Золотистый ретривер, успевший вымахать до размеров взрослого пса, но ещё по-щенячьи толстолапый. Увидев Костю, он радостно осклабился и замахал хвостом, но тут же сник от сердитого окрика.

– Плохой Кике! Плохая собака!

Ретривер поджал уши и, виновато пригибаясь, потрусил вниз по лестнице. Костя же отправился в ванную за тряпкой и ведром.

Минут за пятнадцать удалось осушить озеро, стереть следы его разлива, только вот мочой всё ещё несло. Костя распахнул окно настежь и задумчиво взглянул на оконную решётку. Ткнул пальцем в один из толстых металлических прутьев. «Сальвадес». Да, со стороны, возможно, так и выглядело, но отцу было видней.

Костя отвернулся от окна и обвёл глазами комнату. Задержал взгляд на плакате с ослепительно красным Ducati 916 – лучшим мотоциклом в мире – и брезгливо покосился в сторону зеркала.

Обрати Мария хоть какое-то внимание, прояви малейшую симпатию, и Костя наверняка бы изменил мнение о своей внешности в лучшую сторону. Но пока собственное отражение категорически не нравилось. Ни светлые курчавые, вечно непослушные волосы, из-за которых голова походила на одуванчик. Ни голубые коровьи глаза. Ни по-детски гладкое лицо, на котором вместо нормальной щетины едва пробивался жалкий пушок. И это в четырнадцать лет!

– Мам! – спускаясь по лестнице, Костя жадно втянул ноздрями аромат свежей выпечки. – Кике должен жить во дворе. Он уже большой.

– Большой, но не взрослый. – Мама выглянула из кухни, держа прихватками противень с пирогом.

– Ну хорошо. Он… он – подросток.

– Ты тоже. Но живёшь в доме.

– Очень смешно, – хмуро согласился Костя. – Ну а зачем тогда отец купил суперконуру?

– Сынок, твой папа – генератор идей, это тебе хорошо известно. Вот, например, из новенького. – Она тряхнула противнем. – Пироги, конкурсный отбор. Моя задача – испечь пять вариантов с разными начинками, из которых два вида войдут в меню. Как будто мы открываем кафе со дня на день. И это при том, что ещё даже не определились с местом.

– Конкурс пирогов? – Костя покосился на противень. – Чур, я в жюри. Буду отбирать.

– Будешь печь, – урезонила мама. – Это наш семейный рецепт, а значит, ты должен его знать.

– Мам, ну я ж не девчонка!

– Нет, ты – семья. Ай, Кике! – она споткнулась о крутящегося под ногами пса. – Брысь!

Ретривер послушно побрёл к двери, но едва мама отвернулась, как тут же пошёл обратно – поближе к пирогу.

– А ещё он в моей комнате налил, – пожаловался Костя.

– Ну это вина не пса, – мама упёрлась руками в бока, – а того, кто обещал с ним погулять сразу после уроков. А пришёл на час позже.

В свои четырнадцать Костя уже успел перерасти маму почти на целую голову, однако сейчас под строгим взглядом, направленным снизу вверх, съёжился, ссутулился и пробормотал:

– Щас погуляю.

– И не тяни. Донья Роза сказала, будет гроза, а её прогнозы точней, чем у синоптиков. Наверно из-за артрита.

– Не будет никакой грозы, – фыркнул Костя уже в коридоре, застёгивая на Кике ошейник. – Солнце светит, а у доньи Розы не все дома.

Во дворе у пса имелся личный вольер. Огороженный сетчатым забором, с мягким зелёным газоном и конурой, похожей на миниатюрный дом. Каркас из строганного бруса, стены из первосортной вагонки, черепичная крыша, просторное крыльцо.

Именно так около месяца назад отец нахваливал купленную конуру, прежде чем решился назвать маме астрономическую стоимость. Потом передумал, перерешил, и с тех пор ретривер крутился в доме, а супержилище пустовало. Но отцу было видней, а Кике опасливо обходил конуру стороной, будто подозревал в недобрых намерениях. Даже фиолетовую косточку, заманчиво лежащую на крыльце, пёс считал, кажется, чем-то вроде приманки в капкане.

– Так, Кике. Хватит дурить, – Костя решительно нахмурился. – Дуй в свою виллу.

Но заманить собаку в конуру оказалось невозможно. Костя приказывал, просил, уговаривал, махал перед мордой ретривера резиновой косточкой и кулаком, а потом сбегал в дом и вернулся с куском пирога. Но даже это не помогло – Кике не двигался с места и только переминался с лапы на лапу. А когда Костя схватил пса за ошейник и попытался затащить внутрь силой, тот вспахал газон всеми четырьмя лапами, но всё же вывернулся и отбежал на безопасное расстояние. В итоге пришлось показать пример и залезть в конуру самому.

– Вот, видишь. Совсем не страшно. – Костя высунул голову. – Ко мне, Кике.

Ретривер в ответ трижды гавкнул и отвернулся – похоже, слушаться человека, сидящего в собачьей конуре, пёс считал ниже своего достоинства.

– Балбес, – буркнул Костя, на четвереньках выбираясь наружу.

– Буэнос диас, – скрипнул старческий голос.

От неожиданности Костя вздрогнул и ударился спиной. Поднимаясь на ноги, поздоровался в ответ:

– Буэнос диас, донья Роза.

Старушка-соседка, подслеповато щурясь, выглядывала из-за угла живой изгороди, лукавая улыбка играла на смуглом, морщинистом лице.

– Тормента, – донья Роза ткнула пальцем в небо.

Тормента. Гроза.

Костя снисходительно хмыкнул в ответ, но, глянув вверх, удивлённо поднял брови. На голубом безоблачном небе чернильными пятнами разливались невесть откуда взявшиеся тучи. Густые, грозные. Вдали, за спиной старушки сверкнула молния, а через несколько секунд раскатисто прогремел гром. Донья Роза вздрогнула и засеменила в дом, а Кике испуганно вякнул и юркнул в суперконуру. Только Костя остался стоять на месте.

«Кто увидел молнию, готов к удару грома», – вспомнилось ему, и по спине пробежали мурашки.

2. НЕПРАВИЛЬНЫЙ СОЧЕЛЬНИК, НЕПРАВИЛЬНЫЙ ТУМАН

Испания, Малага / 24 декабря 1994 года

Стрелки старинных напольных часов напряжённо застыли без одной минуты пять, могучий маятник за стеклянной дверцей мерно ходил туда-сюда.

– Щас, щас.

Отец возбуждённо поправил очки, смахнул со строгого лакированного корпуса невидимую пылинку, и в этот момент часы начали бить. Яростно, хрипло, оглушительно. Мама отпрянула назад, а может, её отбросило звуковой волной. Костя устоял на месте, только скривился, Кике жалобно взвыл.

– Внушает, да? – восхищённо поинтересовался отец, когда часы наконец стихли. – Настоящий антиквариат! Как вам? А, Маринка? Константин, как тебе?

Костя понимающе переглянулся с мамой и осторожно кивнул:

– Внушает.

– А это, Игорь? – Мама с опаской глянула на большую картонную коробку. – Ещё один сюрприз?

– А, это? Сейф.

– Сейф? Зачем нам?

– А затем, сын, что деньги хранят в сейфе.

– Хочешь сказать, что после этого, – мама указала на громоздкие часы, – у нас ещё остались деньги?

– И не только деньги, – воодушевлённо продолжал отец. – Каждый из нас положит в сейф одну вещь, которую считает самой ценной.

– Самой ценной? – Костя пожал плечами. – Даже не знаю.

– Зато я знаю, – заявила мама.

Она решительно вышла из гостиной, а отец тем временем принялся распаковывать сейф. Нетерпеливо, жадно разодрал коробку, словно ребёнок – упаковку с подарком, повернулся и, указывая на массивный металлический куб, похвастал:

– Огнеупорный, электронный, высшая степень защиты. А как считаешь, – он доверительно понизил голос, – маме понравились часы?

– Думаю, она в восторге.

Костя никогда точно не знал, действительно ли отец не замечает иронии и не слышит критики или же просто умело притворяется. С одной стороны, если бы Игорь Доров в самом деле не чувствовал собеседника, то вряд ли бы стал успешным московским, а теперь ещё и испанским бизнесменом. С другой – если притворялся, то выходило очень убедительно. Вот и сейчас отец лишь неопределённо глянул на сына, а потом подошёл к ярко наряженной ёлке и принялся крутить пальцами стеклянную фигурку поросёнка. В красном колпаке и с надписью «Feliz Navidad!» на розовом пузе.

– Вот. В твой сейф, – мама вернулась в гостиную и протянула отцу фотографию.

Маленькую, чёрно-белую, выцветшую, на которой счастливые, совсем ещё молодые родители обнимали улыбающегося до ушей годовалого Костю.

– Не в мой, а в наш.

Отец ласково глянул на маму, и та расплылась в улыбке, будто школьница.

– А что сам положишь?

– Щас покажу. – Игорь многозначительно поднял указательный палец, скакнул к серванту, чуть не врезавшись в него, и вытащил с полки «Полароид». – А ну, подходите ближе!

– Так нечестно, – возмутилась Марина, едва сверкнула вспышка. – Ты украл мою идею.

– А может, это ты украла её из моей головы? Но я же не кричу. И вообще – любой талантливый человек спокойно разбрасывает идеи направо-налево. А любой приличный бизнесмен их собирает. Ну а ты, Константин, ничего не надумал?

Он замахал в воздухе полароидным снимком, то ли тряся им перед Костей, то ли желая скорее проявить изображение.

– Ему нравится девочка, – шепнула Марина, – но её ведь не сунешь в сейф.

– Мама! – возмущённо воскликнул Костя, краснея. – Ты обещала!

– Ну-ну, нечего стесняться, – подбодрил Игорь. – Если встретил хорошую девочку, надо только радоваться. А я рассказывал, как встретил твою маму?

– Да, пап. Сто раз, – Костя безнадёжно вздохнул, понимая, что сейчас всё равно услышит заезженную историю в сто первый раз.

– Это было в Нефтезаводске. – Игорь снял очки и мечтательно уставился вдаль. – В душной столовой, где я ел разваренный, похожий на клейстер геркулес и пил тёплый водянистый компот из сухофруктов. Пихал в себя эту гадость и считал дни до возвращения в Москву. И вдруг вошла твоя мама. Вместе с другими практикантками, в толпе, но в то же время будто одна на целом свете. Помню, что в первую секунду в глаза бросился её сарафан. Белый в синий горошек. Примерно такой носила моя соседка по московской коммуналке. Вздорная баба, она вечно скандалила из-за немытой кастрюльки или мокрого пола в ванной. Но теперь в один миг я полюбил и сарафан в горошек, и тёплый компот, и геркулес. Но больше всего, конечно, твою маму. Помню, в вазе у кассы стояли красные гвоздики. Настоящие, свежие, яркие. Откуда они там взялись – не представляю. Я выдернул цветы из воды, а когда кассирша возмущённо загудела, сунул ей чуть ли не ползарплаты. И тут же, – он перевёл взгляд на жену, – побежал с цветами к тебе.

– Да, – уныло подхватил Костя. – Это было тринадцатого июля, и с тех пор каждый месяц тринадцатого числа ты даришь маме красные гвоздики. Как символ вечной любви.

– Уже шестнадцать лет, – Марина подошла к высокой вазе с гвоздиками, стоящей на тумбочке у двери. Нежно тронула один из бутонов. – И ни разу не забыл.

– И ни разу не забуду, – заверил отец. Ещё несколько секунд он висел где-то между прошлым и настоящим, а потом бодро хлопнул в ладоши. – Ладно, хватит ностальгии. Щас настрою сейф, и выберемся погулять. Сегодня ведь ночебуэна.

* * *

Костя предложил поехать в центр, в какой-нибудь ресторанчик. Празднично украшенный – с ёлками и развешенными всюду гирляндами. И лучше туристический, шумный, с рождественской музыкой и танцполом – в таком месте легче слиться с толпой и поверить, что впереди нормальный, привычный, московский Новый год. Со снегом и мандаринами, а не с пальмами и виноградом.

Но мама захотела пойти порисовать море.

– И то верно. Зачем идти в чужой ресторан, если скоро у нас будет свой собственный? – с видом подкаблучника согласился отец и поплёлся за мольбертом.

В мелочах Игорь мудро уступал жене, благодаря чему в более серьёзных вопросах Марина в свою очередь поддерживала мужа и говорила, что «папе видней». Костя же всегда оказывался третьей стороной, которая могла бы в случае чего разрешить начавшийся спор. Но поскольку споров не начиналось, то и мнение третьей стороны не учитывалось.

Вообще мама по природе своего таланта была портретистом, но упорно пыталась рисовать морские пейзажи – видимо, лавры Айвазовского не давали ей покоя. И сегодня погода как нельзя лучше подходила под творчество знаменитого мариниста – на море бушевал шторм, небо заволокли низкие серые тучи, ветер порывами бил в лицо и трепал волосы, а трёхметровые волны с силой накатывали на песчаный берег. Рисуй хоть «Гнев морей», хоть «Бурю над Евпаторией», хоть сам «Девятый вал».

Однако характер погоды вступил в тревожный резонанс с характером мамы. После нескольких минут борьбы с летящим в лицо песком и порывами ветра, выдирающими кисть из руки, щёки Марины опасно побагровели. Тогда Игорь осторожно, словно сапёр, гладя жену по плечу, сложил мольберт и сунул себе под мышку.

В канун католического Рождества – или, по-испански, ночебуэна – пляж пустовал. Родители пошли вперёд, Костя поплёлся следом, а Кике ни с того ни с сего обрадовался и начал носиться туда-сюда. Даже какую-то собственную игру с морем затеял – трижды облаивал каждую набегающую волну, затем храбро преследовал отступающую воду, а когда та переходила в наступление, разворачивался и в ужасе мчался назад. Лапы предательски тонули в мокром песке, из-за чего ретривера уже пару раз окатило водой, но он только отряхивался и снова рвался в бой.

– Сынок, – полуобернулась мама, – присматривай за Кике. Он глупый и ещё плохо плавает.

Пёс тем временем увяз лапами в песке по самое брюхо и бешено забарахтался. Вытягивая его за ошейник, Костя промочил ноги. Сердито похлюпал прочь от воды, пробормотал:

– Балбес.

Носок кроссовка уткнулся во что-то твёрдое, и Костя глянул вниз. Уже темнело, на пляже быстро сгущались сумерки, но глазам удалось выхватить из песка нечто странное. Чёрное, круглое, массивное на вид, размером не больше камня, но точно не камень. Скорее талисман. Оберег, выброшенный на берег. Амулет.

С нарастающим любопытством Костя наклонился, протянул руку, но едва коснулся чёрной округлой поверхности, как талисман внезапно ожил. Изнутри молниеносно вырвался ослепительно яркий солнечный свет, заливая всё вокруг. Злые серые тучи растворились в воздухе, будто их и не было, а вместо штормящего моря до самого горизонта протянулись раскалённые песчаные барханы. Оказавшись посреди знойной, безмолвной пустыни, Костя ошарашенно разинул рот, вытаращил глаза, закрутил головой. Но стоило убрать руку с талисмана, как тучи, море и сумерки сразу вернулись на прежние места. В лицо ударил ветер, а в уши – грохот бьющихся о берег волн.

– Константин, чего застрял?! – окликнул отец.

Костя растерянно заморгал, забегал глазами по песку, зашарил рукой – ничего!

– Показалось, – пробормотал он, будто убеждая сам себя.

Кике, похоже, тоже что-то показалось – к воде он больше не подходил, а на Костю поглядывал странно. Послушно, как на поводке, шёл вровень с родителями и слушал их разговор.

– Игорь, хватит талдычить про навидад и ночебуэну! – взмолилась мама. – В нашей семье нет ни испанцев, ни католиков.

– Что ж, раз мы – русские, то возьмём балалайки и будем танцевать вприсядку? – полюбопытствовал отец.

– Не передёргивай. Ты понял, о чём я. Это не наше Рождество и не наш сочельник. Мы не должны подражать, как попугаи.

– Не подражать, а вливаться, Марин. Даже если это неправильный сочельник, нужно уважать местную культуру. Мы живём здесь почти год. И среди дружелюбных людей, кстати. Разве соседки всей толпой не звали нас к себе на Новый год?

– Звали, – нехотя признала мама. – Донья Аделия, донья Конча и даже донья Густава. Её младший сын – одногодка Кости, так что скучно им не будет, и я думаю…

– Хорхе насмехался надо мной, – выпалил Костя, останавливаясь. – И соседки тоже.

– Что?

– Почему?

Родители удивлённо обернулись.

– В прошлую пятницу я бежал из школы и слышал, как они сплетничали. Говорили, что наш дом один не наряжен.

– Мы нарядили, – мама нервно улыбнулась. – Внутри.

– И ещё про решётки.

– А что решётки? – нахмурился отец.

– То, что мы… – Костя стыдливо запнулся, – сальвадес.

Наверное, целую минуту все стояли молча и старались не встречаться взглядами. Потом Марина непонимающе развела руками:

– Зачем же они звали нас в гости?

– Для смеха, – предположил Костя, уткнувшись глазами в песок.

– Ну да, – кивнул Игорь. – Виноград мы наверное тоже едим, как… сальвадес. Или ещё чего-нибудь. Ладно. – Он хлопнул сына по спине. – Идёмте домой.

Пока возвращались с пляжа, погода поменялась – ветер стих, заметно похолодало, и начал сгущаться туман. Для Малаги это было явлением совершенно обычным, но сегодня, в этот «неправильный» сочельник страсть как хотелось чего-то необычного.

– Как будто снег пойдёт, да? – тихо заметил Костя и для большей наглядности зарылся носом в воротник куртки.

Отец промолчал, а мама вдруг стала напевать:

– Ма-аленькой ёлочке холодно зимой.

Тихонько, ласково. Будто колыбельную ребёнку. Отец широко улыбнулся и запел в унисон.

– И-из лесу ёлочку взяли мы домой.

– Как дети, – притворно вздохнул Костя и тоже подхватил.

Оказалось, что песню целиком знала только мама. Она старательно пела все куплеты подряд, Костя сбивался и прыгал с пятого на десятое, а отец вообще не заморачивался и раз за разом затягивал первые две строки. Причём всё громче и громче. Когда подходили к дому, он уже буквально горланил слово «маленькой», да ещё и пытался вальсировать с мольбертом. Бешеное пение эхом разносилось по всей улице, Костя хохотал в голос, даже бока заболели, а Кике пытался подвывать.

В соседских, окутанных гирляндами домах горел свет. Где-то шумели голоса, где-то громыхала «Feliz Navidad». Для испанцев эта песня была примерно тем же, чем для американцев – «Jingle Bells» или для русских – «Ёлочка». В общем, местные вовсю праздновали, и вряд ли кто-то слышал кошмарный отцовский вокал, но маме всё равно стало неловко.

– Вливаться, – напомнила она.

– Да ладно, – Игорь хмыкнул. – Мы же сальвадес.

Снова повисло тяжёлое молчание, все погрустнели, задумались.

– Сынок, – вдруг обратилась мама. – А почему ты бежал?

– Бежал? Когда?

– Ты сказал, что бежал из школы. Тогда, в пятницу. Но ты пришёл на час позже. Так откуда ты бежал?

– Из парка. Ну, в общем… Я там встретил одного человека. И он сказал, что Кике налил лужу в моей комнате. Понятия не имею, как он узнал, но…

– Что за человек?

– Какой-то инструктор.

– Костя, – Марина остановилась на лужайке и строго упёрла руки в бока. – Мы ведь с папой уже сказали – никакого мотоцикла до шестнадцати лет. Никакого вождения, никаких инструкторов.

– Нет, он – инструктор не по вождению, а… – Костя смутился. – Я толком не понял. Хотя говорил он по-русски.

– По-русски?! – отец, уже открывая входную дверь, вздрогнул. Обернулся и впился внимательным взглядом в сына. – Как он выглядел? Что говорил?

– Как выглядел? Очень высокий, за два метра. А говорил… – Костя наморщил лоб, вспоминая. – Про солнце. Что оно слишком яркое с непривычки. А ещё он знал, как меня зовут.

Мама с отцом напряжённо переглянулись.

– И сказал, что знает всё, – вспомнил Костя. – А потом, когда я уже убегал, крикнул: «Увидимся!». Ну, по-испански – «нос вемос».

Игорь вдруг замер. Уставился взглядом куда-то сквозь Костю и застыл, будто лягушка в траве или игуана какая-нибудь. В общем, так, как умеют только холоднокровные. А потом быстро нырнул в темноту пустого дома, как в ледяную воду, и только бросил через плечо:

– Стойте здесь.

– Игорь! – взмолилась Марина, но отец уже скрылся внутри.

– Мам, чего такое?

– Ничего, сынок. Всё хорошо. И всё будет хорошо.

Мама старалась говорить спокойно, но тревогой от неё повеяло так сильно, что даже Кике почуял. Заволновался, закрутился на месте, затоптался, переминаясь с лапы на лапу, и принялся рваться с поводка вслед за Игорем. А тут ещё из-за живой изгороди выглянула донья Роза, растерянно огляделась и принялась бормотать про «ньебла» – туман. Мол, погода какая-то странная и вообще то, что сегодня туман, неправильно. Она так и сказала: «Инкорректо». Как будто туман делится на «корректо» и «инкорректо».

Костя из уважения к старости покивал донье Розе, а мама только задумчиво пробормотала соседке вслед:

– Неправильный туман? Совсем ку-ку.

Отец снова возник на пороге и, забирая у Кости поводок, скомандовал:

– Идите в дом. Кике переночует в вольере.

Марина хотела возразить, но Игорь уже потащил растерянно машущего хвостом пса вниз по ступенькам. А когда вернулся, торопливо запер дверь, перепроверил сигнализацию и безапелляционно заявил:

– Собирайтесь. На рассвете уезжаем.

– Как? Куда? – Костя остолбенел от удивления.

– Все вопросы потом, – отрезал отец. – В другом месте и в другое время. – Указательным пальцем он надвинул очки на переносицу, рука задрожала. – А здесь мы последнюю ночь. Двери металлические, на окнах решётки, сигнализация исправна. В дом никто не пролезет. Особенно этот, который за два метра.

– Кике снаружи, – жалостливо заметила мама. – Там туман и… Он не привык к конуре.

– Хватит, Марина, – одёрнул Игорь. – Мы заводили собаку не сюсюкать. Пёс – это сторож.

– Мы что, уезжаем насовсем? – Костя не мог поверить. – А как же школа? Учёба? Новый год? И моё мнение как обычно никто не спрашивает?

С каждым следующим вопросом он сердился всё сильнее и пытался поймать взгляд отца, но тот старательно избегал зрительного контакта – смотрел мимо и молчал.

– Сынок, ну папе видней, – мама сказала это, будто попросила.

– Ему всегда видней! – зло выкрикнул Костя.

Не разуваясь, он пошёл вверх по лестнице. Прямиком в свою комнату, оставляя на ступеньках грязные следы.

3. ДВА УДАРА С ПРИСВИСТОМ

Испания, Малага / 25 декабря 1994 года

Костя так и просидел у себя безвылазно до самой ночи. Вещи раскидал по сумкам как попало, а плакат с Ducati даже со стены снимать не стал. Что толку обживаться, обустраивать какой-то интерьер? Что толку иметь мечты, когда твоё мнение вообще ничего не значит?!

История повторялась – как они втроём спешно уезжали из Москвы в конце прошлой зимы, так же теперь собирались бежать из Малаги. И становилось ясно, что подобное будет случаться снова и снова. Каждый раз внезапно, каждый раз безапелляционно и без каких-либо объяснений. И бесполезно привыкать к новым знакомым, новой школе, новой обстановке. Потому что «папе видней» и всё тут.

Костя больше не хотел этого слышать, не хотел видеть родителей и только рассердился, услышав, как отец топчется под дверью. Искренне пожелал, чтобы тот развернулся и ушёл. Желание исполнилось, больше родители в комнату не лезли. Только их голоса время от времени доносились через дверь, да «настоящий антиквариат» бешено громыхал в гостиной каждый час.

В десять вечера Костя валялся на кровати с тетрисом, к одиннадцати уже побил все рекорды, а к двенадцати почти ослеп и кинул надоевший тетрис в сумку с вещами. Чёрные угловатые фигурки ещё какое-то время по инерции сыпались перед внутренним взором, а Костя, размышляя о том, как обманчива реальность, вдруг вспомнил сегодняшнюю пустыню на море. Странно, конечно – ведь даже не думал ни о чём подобном, да и по телеку пустыня нигде не попадалась.

Часы пробили полночь торжественно, многозначительно, будто не новый день огласили, а целый Новый год. Родители наконец ушли спать, и Костя, крадучись, словно вор, прошмыгнул из своей комнаты в туалет. А оттуда спустился на кухню, где выудил из шкафа пакет чипсов, из холодильника – здоровенную бутыль колы, и с этим добром юркнул обратно в комнату, словно грызун в нору.

Напившись-наевшись, Костя заметно подобрел и отправился спать уже почти без злости на родителей. Едва прикрыл глаза, как сразу провалился в сон. Яркий, солнечный сон, в котором увидел записку с вопросом «Погуляем после географии?».

Почерк принадлежал Марии, и сердце бешено заколотилось. Костя схватил ручку, чтобы написать в ответ «конечно», «обязательно», «ну, если хочешь», «я тебя люблю» или что-то в таком духе, и тут пробили часы. Всего один раз, но этого хватило, чтобы разрушить идиллию.

Сон рассыпался, и Костя мысленно выругался. А потом злорадно подумал, что вряд ли отец потащит антикварную махину с собой. Ведь в машину войдут либо часы, либо все остальные вещи. Вот так – просто профукал деньги на бесполезную фигню.

В этот раз Костя даже не запомнил, как закрыл глаза. Возможно, уснул прямо с открытыми, а проснулся, когда часы пробили дважды.

«Мама не удивилась, – пронеслось вдруг в голове. – Она пожалела Кике, но совсем не удивилась, когда отец сказал собираться. Значит, она в курсе происходящего. В курсе всего».

Костя стал прикидывать, как лучше что-то выведать у мамы. Схитрить? Разжалобить? Или просто задать честный вопрос, надеясь на честный ответ?

«Ложь – извилистая тропа, а правда – прямой путь».

Сперва Костя не понял, откуда вынырнула эта мудрёная фраза, а потом вспомнил и покачал головой. Загадка, почему отец так испугался того инструктора. Неужели эти «я знаю всё» и «нос вемос» имели какой-то опасный подтекст, несли угрозу?

А ещё сказал, что солнце яркое с непривычки. Может, он тоже прилетел из Москвы? Из прошлой жизни, от которой Косте с родителями пришлось бежать. Всего десять месяцев назад, но с тех пор словно вечность прошла.

Костя вздохнул и повернулся на другой бок – лицом к окну. Там за стеклом, между прутьев решётки висела густая белая пелена тумана, и чудилось в ней что-то зловещее, неотвратимое. Будто нечто чужеродное, неведомое притаилось внутри и теперь незримо набирало силу, подкрадываясь ближе.

Прямо сквозь стекло туман, словно призрак, незаметно сочился в комнату, мягко окутывая всё внутри. Вначале поглотил письменный стол, потом шкаф и полки с книгами, пока наконец не подобрался к кровати. Сквозь плотную белую дымку почудился чей-то шёпот, и в ту же секунду набатом забили часы.

Костя проснулся, коротко вскрикнув. Дёрнулся в постели, закрутил головой по сторонам. Из коридора донеслись торопливые шаги, и в комнату ворвался Игорь.

– Что?! – он щёлкнул выключателем.

– Да ничего, просто приснилось. Пап, погаси свет, – пробубнил Костя. Сонно морщась, заметил в руках отца бейсбольную биту. – Завтра. Завтра поиграем.

Тот шутку явно не оценил. Молча опустил биту, выключил свет и вышел из комнаты. В проёме на секунду застыла напряжённая, не по возрасту сгорбленная спина. Дверь остановилась, чуть-чуть не закрывшись до конца, и в узкую щель донеслось:

– Сынок, я всё решу. Обещаю.

После этого ручка торопливо щёлкнула, будто отец устыдился внезапной откровенности и ретировался, желая скорее отдалиться от своих слов, а Костя тяжело рухнул на подушку. Принялся вертеться с боку на бок, раздражённо пыхтя и стараясь устроиться удобнее.

Скомканная простыня лезла под руки, впивалась складками в бока, а плавающая в воздухе пыль противно щекотала лицо. Стоило прикрыть глаза на пару секунд, как тут же начинало казаться, что это вовсе не пыль, а туман. Снова, как в недавнем сне, подкрался, окутал и вот-вот выпустит из своей завесы нечто невообразимое. В довершение ко всему в тугой ночной тишине стали мерещиться какие-то шорохи, отчего сон испарился окончательно.

Костя перевернулся на спину и, почёсывая нос, таращился в потолок. В голове яростно роились мысли о предстоящем отъезде и очередной «новой жизни». Уже второй за этот год.

«А что же школа?! Опять менять?! Хоть бы остаться в Испании. Хоть бы не новая страна, не новый язык. Ухмылки, насмешки. Учёба днями и ночами напролёт, чтобы всё равно быть последним в классе. Белая ворона. Нелегко быть белой вороной».

Костя вдруг понял, что местная школа – со всеми её минусами, с сеньором Лопесом и Хорхе – всё же успела стать какой-то родной. А как же Мария? Получалось, что они больше никогда не увидятся? Мария… А ведь он так и не узнал…

«Хочешь знать, нравишься ли девочке – спроси её сам».

Костя резко сел в кровати. Кем бы ни был тот инструктор – другом или врагом, – но совет он дал правильный. Давно стоило поговорить с Марией.

«И ещё не поздно. Прямо сейчас. Перед отъездом».

Внезапная смелая мысль так захватила, зачаровала, что Костя тут же вскочил с постели и принялся торопливо натягивать джинсы. Сдерживая бешеное биение сердца, старался делать всё как можно тише, чтобы не разбудить родителей.

«И плевать, что ночь. Будь что будет! Чёрт! А если отец опять примчится с битой? Нет, он прибежит только на шум. А если не шуметь, то максимум заглянет потихоньку посмотреть, всё ли в порядке. Ну, и что увидит? Пустую кровать?»

Костя окинул взглядом комнату и не придумал ничего лучше, как сунуть в постель две сумки с вещами. Получилось не очень – плосковато, будто одеяло наполовину раздавило того, кто под ним лежал. Чуть поразмыслив, Костя пристроил поверх сумки пухлую бутыль газировки. Так вышло правдоподобней.

Он надел куртку, обулся в кроссовки и на цыпочках подкрался к двери. Хотел уже выскользнуть в коридор, как вдруг замер, прислушиваясь.

«Шаги или почудилось? Нет, точно шаги. Тихие, осторожные, мягкие. Отец так ходить не умеет. Значит, мама. Тоже не спится?»

Звуки шагов, едва слышные, прозвучали прямо под дверью и затухли, кажется, в родительской спальне. Похоже, это и правда была мама – наверняка вставала глянуть, как там Кике в вольере. Едва Костя об этом подумал, как услышал два глухих хлопка. Странные, инородные звуки буквально продырявили тишину. Словно теннисный мячик дважды ударился о стену, только как-то странно, с присвистом.

Затем шаги снова приблизились, и дверь в комнату начала открываться. Медленно, аккуратно, бесшумно. Костя, действуя в большей степени рефлекторно, интуитивно, отпрянул в сторону и затаился между дверью и шкафом.

Первым в появившуюся щель проскользнул пистолет с глушителем, крепко зажатый в маленькой жилистой руке. Настолько крепко, будто являлся её логическим продолжением. Указательный палец несколько раз нажал на спусковой крючок. Выстрелы вышли сдавленными, глухими, словно теннисный мячик трижды ударился о стену, только с присвистом. Костя еле успел прикрытьл рот рукой, блокируя удивлённый вздох.

В воздухе медленно закружился пух из простреленного одеяла, а в комнату тем временем осторожно проскользнул незнакомый человек. Мягко, бесшумно, будто змея вползла. Да и не человек, а скорее человечек. Щуплый, низкорослый, с пышной бородой и колпаком на голове, он походил на тощего садового гнома. Держа двумя руками пистолет наизготовку, уставился на кровать и застыл как бы в нерешительности. Словно и ближе подходить не хотел, но и уйти что-то не давало. Может, звук, с которым пули прошили постель, вышел не таким, как человечек ожидал. Или же его смутило, что возле кровати не стояли…

Тапочки! С нарастающим ужасом Костя взглянул себе на ноги, мысленно проклял кроссовки и крепко зажмурился в ожидании смерти. А когда решился приоткрыть глаза, в комнате уже никого не было. Из коридора снова донеслись шаги, но звучали они теперь иначе. Гулким, уверенным эхом разнеслись по коридору и стихли на лестнице.

«Почему он не крадётся? Почему больше не прячется?»

Костя вдруг заметил, что на постели растёт в размерах тёмное пятно. Похоже, пуля пробила бутылку с газировкой, и человечек ушёл, приняв колу за кровь. За его, Костину, кровь. Ушёл, посчитав Костю мёртвым.

Это объяснение казалось совершенно диким, и если что-то и объясняло, то лишь частично. В доме живёт трое, а не только Костя. Но этот, с пистолетом, больше не прячется. Так почему? Почему он не крадётся?!

Тяжело переставляя непослушные ноги, Костя сгорбленно – совсем, как недавно отец – вышел в коридор. И чем ближе подходил к распахнутой двери родительской спальни, тем сильнее горело в груди, тем настырнее звучали в ушах два удара с присвистом. Костя яростно гнал эти звуки прочь и продолжал надеяться. До последней секунды, до самого порога. До того как вошёл в комнату и застыл не дыша.

Родители лежали с закрытыми глазами. Отец обнимал маму со спины, а она вжалась в него всем телом. Маленькая, будто ребёнок, ищущий защиты.

На растёкшуюся по подушкам кровь Костя старался не смотреть, а повисший в воздухе резкий металлический запах – не вдыхать. Просто стоял и пытался запомнить родителей такими – спокойными, безмятежно спящими, так и не узнавшими, что случилось.

На отцовской тумбочке лежали очки, на маминой – русско-испанский разговорник. Мама до сих пор отставала по языку, и учись она в одном классе с Костей, он бы наверняка был предпоследним по успеваемости.

Неожиданно что-то больно ткнулось в поясницу, и тихий, змеиный голос прошелестел:

– Пошёл вниз.

Костя толком не помнил, как спустился по лестнице. Кружилась голова, шатало из стороны в сторону. Лишь когда ноги заплелись, боль от падения заставила чуть опомниться.

Человечек выжидающе маячил позади на безопасном расстоянии и только в гостиной вышел из-за спины Кости и остановился напротив в паре метров. Ни на миг не отводя нацеленного дула, свободной рукой снял с лица белую накладную бороду, а с головы – красный колпак. И то, и другое запихнул в карман просторного красного полушубка, тонкие кожаные перчатки снимать не стал. Вытер рукавом блестящий от пота лоб, а потом вдруг скривился:

– Плохой заказ, – он помолчал и добавил: – Спецзаказ.

– Ты убил родителей, – глухо сказал Костя.

Человечек усмехнулся. Коротко, резко, одними губами, будто рот дёрнулся от удара током. Костюм Папа Ноэля он, похоже, напялил, чтобы оставаться неприметным в ночебуэну. Но по большому счёту внешность у человечка и так была неприметная. Всё в ней казалось каким-то обычным, среднестатистическим. Губы не толстые и не тонкие, нос не большой и не маленький. Волосы не длинные и не короткие, не густые и не редкие, тёмные, но не слишком. Лицо не круглое и не вытянутое, может, чуть загорелое, а может, нет. Карие глаза – не узкие и не широкие – были под стать остальному облику и смотрели совершенно бесстрастно, без какого-либо выражения.

– Ты убил, – повторил Костя.

– Технически убивает пуля, – человечек хмыкнул и чуть махнул пистолетом. – Но её ведь никто не спрашивает, верно? Да, на спусковой крючок нажал я, если ты об этом. Но  это тоже технически. Ведь и меня никто не спрашивал. Позвонили, сказали: «Дядя Слава, спецзаказ». И неважно им, что женщин я беру редко, а детей – никогда. От спецзаказа не откажешься.

– Чей заказ? – голос Кости дрогнул.

– Нет, так не пойдёт, – губы дяди Славы дёрнулись. – Ты спросил – я ответил. Мой черёд. – Он похлопал ладонью по сейфу. – Вот этого здесь раньше не стояло. Ещё три дня назад не было. А деньги лежали в шкафу, теперь их там нет. Потому вот мой вопрос. Какой код от сейфа?

– Не знаю. Отец называл, но я не запомнил, – Костя чуть пожал плечами. – Мне было всё равно.

Ему и сейчас было всё равно. Происходящее воспринималось как сон. Или игра. Или галлюцинация. Что-то важное, значительное оторвалось от Кости и осталось там, в родительской спальне. А то, что творилось здесь и сейчас, казалось чем-то совершенно незначительным. Костя смотрел на киллера в упор, не отводя взгляда, и тот нехотя признал:

– Говоришь правду. Похвально, но, – он медленно приподнял пистолет, – фатально. Не знаешь код, значит, бесполезен.

– Ты спросил – я ответил, – холодно напомнил Костя. – Мой черёд.

– А ты – не промах, пацан. – На лице киллера промелькнуло одобрение. – Ладно, валяй.

– Кто заказал моих родителей?

– Твоих родителей и тебя, – уточнил дядя Слава. – Заказчик затребовал всю семью. Имя тебе ни к чему, и подумай лучше вот о чём. Как сильно нужно кого-то достать, чтобы он заказал такое? Как надо постараться, а? – губы киллера дёрнулись. – Но твой отец сумел. Хочешь знать, кто убил родителей? Так вот это был он. Убил себя, жену и сына. И не оружием, а одной только тупостью.

Киллер говорил негромко и размеренно, но слова звучали всё более отрывисто, хлёстко, как пощёчины.

– Врагов серьёзных нажил и надеялся, за бугром не найдут? Наивный. Да и тут начудил. Решётки везде понаставил, а про окошко в ванной позабыл. Оно-то маленькое, конечно, для вытяжки. Но я, как видишь, тоже небольшой – мне хватило. Ещё и пёс… – дядя Слава покачал головой. – Когда хотят сторожа, заводят овчарку, ротвейлера, добермана. А здесь ретривер, добрая псина. Да к тому же во дворе. Вольер от дома – справа, ванная с окошком – слева. Так удачно, словно специально для меня, – он издевательски прищурился. – Может, твой отец хотел умереть?

«Сынок, я всё решу. Обещаю», – пронеслось в голове, и Костю захлестнули эмоции.

Ударили волной, завертели в безумном вихре, заметались в груди, сменяя друг друга, и среди всех прочих обжигающе запылала ненависть. Нельзя позволить этому ублюдку победить и остаться безнаказанным. А значит, нельзя умирать.

Быстрым, цепким взглядом Костя окинул гостиную, выискивая, что могло бы помочь. Глаза скользнули по сейфу – киллера явно озадачило его появление. «Три дня назад этого не было».

Значит, он уже залазил в дом. Три дня назад, когда Костя с родителями ходили на рождественский концерт. А что ещё нового появилось с тех пор? Что, кроме сейфа, могло стать неожиданностью? Взгляд остановился на антикварных часах – стрелки показывали без одной минуты четыре. А вот это уже интересно…

– Не кипишуй, – посоветовал дядя Слава. – Дверь заперта, ключ у меня. На окнах – решётки. Деваться некуда.

– Я убью тебя, – процедил Костя сквозь зубы. – Обязательно убью.

– Даже немного жаль, – киллер дёрнул губами. – Из тебя мог выйти толк. Ну что уж теперь! – он сжал рукоять пистолета обеими руками. – Задачу ты мне упростил. Базаришь, как взрослый, угрожаешь смертью. Так работать легче.

Внезапный оглушительный бой часов заставил дядю Славу вздрогнуть, и Костя, не медля ни секунды, побежал. За спиной хлопнул выстрел. Послышался звон стекла, и перед лицом, словно в замедленной съёмке, пролетел осколок с розовым поросячьим пузом и надписью «Feliz Navidad!». Костя со всех ног вылетел из гостиной в прихожую. По дороге снёс вазу с красными гвоздиками, залил водой футболку и штаны. Дёрнул входную дверь – заперто! Рванул в коридор, за спиной снова хлопнуло.

В голове заметался план. Простой, безумный и вряд ли выполнимый, но рискнуть стоило. Хоть раз в жизни. Напоследок.

Окно в ванной. Да – маленькое, да – узкое, но единственное без решётки. И если пролез дядя Слава, может, протиснется и Костя. Он резко дёрнул ручку, распахивая дверь в ванную. В тот же миг в уши ворвался раскатистый, давящий гул, а в лицо ударил такой ослепительный свет, что Костя зажмурился, покачнулся и потерял сознание.

4. НЕ В ТОМ МЕСТЕ НЕ В ТО ВРЕМЯ

? / ?

Постель казалась нестерпимо горячей. Жар обволакивал, будто кокон липкой сахарной ваты – и спать мешал, но и пошевелиться не давал. У самого уха зашипело, и Костя промычал спросонья:

– Мам, уже встаю.

Вышло неразборчиво – рот оказался набит песком. Костя судорожно закашлялся, приподняв голову. Шипение стало громче, проступили какие-то злые, опасные нотки.

– Мам, чего ты шипишь? – кое-как прочистив рот от песка, Костя тяжело перевернулся на спину. Чуть приоткрыл глаза, но тут же снова зажмурился от слепящего солнца. – Где мы?

Он повернул голову, полежал так немного под шипящий аккомпанемент, потом приоткрыл уже попривыкшие к свету глаза и замер. В воздухе, едва ли не касаясь кончика его носа, плавал ярко-красный раздвоенный язык, а над ним угрожающе нависали два длинных, тонких клыка.

Костя затаил дыхание, совершенно уверенный, что змея сейчас ужалит – вонзит острые зубы и отравит ядом. Но та вдруг захлопнула хищную пасть, отползла на пару метров и, блеснув напоследок светлым зигзагом на тёмной шкуре, исчезла в песке. Облегчённо выдохнув, Костя уронил голову.

Как он вообще уснул на пляже? Разве раньше тут водились змеи? И когда так потеплело? Солнце, жара, а ведь вчера было мрачно и ветрено. И ещё этот туман, и…

Внезапно воспоминания накрыли безжалостной лавиной, перед глазами застыли мёртвые лица родителей, и острая горечь потери разлилась внутри, будто какой-то пузырь лопнул. Костя уткнулся лицом в песок и заплакал. Вначале тихо, робко, потом сильнее, отчаянней. От мысли, что он больше никогда не увидит ни маму, ни отца, перехватывало дыхание и хотелось выть в голос, а тело снова и снова сотрясалось в рыданиях.

Костя бессильно сжимал кулаки, молотил ими по песку и плакал до тех пор, пока судорогой не свело бока. Боль помогла чуть отвлечься, собраться с мыслями. Напомнила, что сам он всё ещё жив и должен отомстить за  родителей. Наказать убийцу.

«Сволочь! Свалил всё на отца. Сам виноват, значит?! Хотел умереть?! Сволочь!»

Злость придала сил, и Костя принялся утирать слёзы, сопли и налипший поверх них песок. Попытался воспроизвести в голове вчерашнюю ночь и вспомнить, как же именно удалось сбежать от киллера. Но тщетно – память намертво обрывалась в тот момент, когда Костя открывал дверь в ванную.

Он вдруг сообразил, что нужно скорей убираться отсюда. Убийца наверняка рыскал по округе, а здесь – возле моря, на пустом пляже – и спрятаться негде, и от погони не уйти.

Неожиданная мысль заставила настороженно замереть. Костя внимательно прислушался, потом принюхался и понял, что не слышит шума волн и не чувствует запаха морской воды. С нарастающим страхом он сел на песке и наконец-таки огляделся. Рот приоткрылся сам собой.

Всюду была пустыня. Бескрайняя, безжизненная, беспощадно раскалённая зависшим посреди неба солнцем. Где-то застывшее море песка желтело до самого горизонта, сколько хватало глаз, а где-то исчезало за округлыми, зализанными ветрами барханами. То тут, то там, словно волосатые родинки, торчали пучки жёсткой, сухой травы.

Даже с «инсуфифьенте» по географии Костя точно знал, что ни в Испании, ни во всей Европе пустынь нет. И как же он сюда попал? Сколько времени был без сознания?

Растерянно крутя головой, Костя поднялся на ноги и машинально отряхнулся. Одёрнул влажную, липнущую к телу футболку, смахнул сырой песок с джинсов и только потом сообразил, что здесь, в пустыне, штанам негде было намокнуть.

Разве что…

Костя поднёс сырой край футболки к носу и, заранее брезгливо морщась, чуть повёл ноздрями. Но никакого запаха, тем более мочи, не учуял. Он вдруг вспомнил, как убегал от дяди Славы и облился, опрокинув на себя вазу с гвоздиками. Но ведь с тех пор должно было пройти бог знает сколько времени…

Вопросы плодились стремительно, как кролики, и противно вгрызались в мозг. Ещё раз оглядевшись, Костя решил поискать ответы за ближайшим барханом. Тот возвышался всего в паре сотен метров и запросто мог скрывать людей. Например, лагерь археологов каких-нибудь. Или бедуинов. А может, вертолёт, почему нет?! Вертолёт бы многое объяснил. Отличный способ добраться из Малаги до пустыни и, самое главное, не менее отличный способ вернуться назад.

Ноги побежали сами. Навстречу вертолёту. Утопая в обжигающем песке, Костя поспешил вверх по склону, и чем выше он поднимался, тем отчётливей слышал шум вертолётного двигателя. И тем сильнее стало разочарование, когда по другую сторону бархана никого не нашлось.

Ничего! Такая же пустыня! И даже хуже – песок в низине застыл жёсткой коркой, испещрённой глубокими, тёмными трещинами и похожей на пересохшее дно реки или озера. Картина эта вселяла чувство полнейшей безысходности – словно всё здесь было настолько обречено, что даже вода умерла.

Колени подкосились, и Костя покатился вниз, даже не сопротивляясь. Докатился до самого низа и так и лежал, уткнувшись глазом в пересохшую трещину и равнодушно дожидаясь смерти от жажды.

Ещё недавно – хотя с тех пор прошла будто вечность – он считал, что застрял между детством и взрослением. Теперь же вдруг понял, что не было никакого взросления. Одно лишь детство. Любовь к Марии – детская блажь, а «инсуфифьенте» по географии и Новый год без снега – детские заботы. Потому и родители ничего не рассказывали об опасностях, преследующих их семью. Потому и тот инструктор в парке лишь посмеялся, когда Костя, как трусливый малыш, выспрашивал, нравится ли он Марии.

Кулаки сжались сами собой. Инструктор! Лживый ублюдок! Наболтал про какие-то сдвиги, носителей и чёрт знает что ещё, а сам наверняка сообщник дяди Слава. Или, наоборот, конкурент по «спецзаказу».

В тишине пустыни послышался грубый, металлический скрежет. Звук быстро нарастал. Всё-таки вертолёт. Неожиданно из пересохшей трещины вынырнул здоровенный жёлтый скорпион и чуть не ткнулся в глаз мощной клешнёй. Перепугавшись, Костя подпрыгнул на месте и, быстро перебирая ногами, отполз назад. Скорпион в действительности оказался размером всего лишь с пол-ладони, но всё же внушительно качнул ядовитым жалом, после чего снова скрылся в трещине. Костя проводил его взглядом, затем торопливо поднялся на ноги и поспешил вернуться на мягкий песок.

Пустыня при более близком знакомстве оказалась не такой уж безжизненной. Змея, скорпион – опасности таились повсюду, и нужно было ещё постараться дожить до смерти от жажды. Неожиданно Костя сообразил, что его как раз и бросили здесь умирать. Кто бросил? Дядя Слава, конечно. Похоже, киллер так развлекался – сбивал с толку и играл в кошки-мышки, давая ложные надежды на спасение.

Вначале сделал вид, что купился на пятно газировки и якобы ушёл, а потом подкрался сзади. И с какой гадкой рожей он перечислял отцовские промахи! Неужели мало просто убить человека, а нужно ещё и помучить перед смертью?! Что это, прихоть заказчика или личная инициатива киллера – измываться над жертвой до тех пор, пока та сама не взмолится о смерти?!

– Ну, этого не будет, – твёрдо произнёс Костя вслух.

Он снова огляделся, но теперь уже решительно, по-хозяйски. Будто командир операции «Буря в пустыне». За пересохшей низиной возвышался ещё один бархан. Никаких догадок строить больше не хотелось. Нужно было просто двигаться вперёд, ни о чём не думая, а лучше – ни на что не надеясь.

Костя пошел, осторожно огибая и переступая широкие, тёмные трещины. Едва слышал поблизости зловещий металлический скрежет, как начинал громко шаркать и топать, распугивая скорпионов. Подумывал даже что-нибудь запеть во всё горло, но на ум пришло только «Маленькой ёлочке холодно зимой», и из глаз выступили слёзы.

За барханом не нашлось ничего нового – снова пески, барханы, пересохшая низина. Однако Костя лишь упрямо поджал губы и пошёл дальше.

Палящее солнце довольно скоро выжгло чувство опасности. Через некоторое время он уже равнодушно наступал на тёмные трещины, а, двигаясь по песку, поймал себя на том, что идёт прямиком по узкому змеиному следу, будто по разделительной полосе. Вниз теперь приловчился съезжать на заду, как на санках, а вверх поднимался, всё чаще помогая руками.

Вслед за чувством опасности обволакивающая жара отняла и чувство стыда. Костя снял вначале куртку потом футболку, затем разулся и стащил джинсы. Кроссовки, впрочем, сразу снова надел – босиком по раскаленному песку смог бы идти разве что индийский йог.

Одежда теперь выполняла функцию покрывала. Присаживаясь передохнуть, Костя подстилал куртку, футболку, штаны, а потом поднимался, собирал одежду и продолжал путь. Устроив очередной привал, он на минутку присел передохнуть, потом на минутку прилёг, а когда заставил себя подняться, то понял, что не помнит, откуда пришёл. Следы на песке вели сразу в две стороны, и Костя понял, что ходит кругами. Апатично пожал плечами и пошёл туда, где следов ещё не было.

Кроссовки шаркали всё сильнее, но теперь уже не для отпугивания скорпионов, а потому что волочить ноги становилось всё тяжелее. Вытирая пот со лба, Костя провёл рукой по волосам. Густые, сильные, вечно непослушные, сейчас они наощупь напоминали пучки соломы. Промелькнула мысль, что надо бы обмотать голову футболкой, чтоб солнце не напекло. Но тут же выяснилось, что в руках нет никакой одежды – ни футболки, ни куртки, ни даже штанов. Обернулся, пытаясь разглядеть что-нибудь в жёлтой бесконечности, но ничего не увидел.

Солнце, будто издеваясь, застыло посреди ясного неба и даже не думало клониться к закату. А идти становилось всё тяжелее, и глаза, моргая, с каждым разом всё дольше оставались закрытыми. Когда Косте удалось разлепить веки в очередной раз, прямо перед ним из воздуха проступил полупрозрачный дядя Слава в мешковатом красном полушубке. Ухмыльнулся и почти что сочувственно произнёс:

– Из тебя мог выйти толк.

Костя глухо рыкнул и попытался схватить киллера, но рука скользнула по воздуху.

Дальше шли вдвоём. Дядя Слава маячил на пару шагов впереди и время от времени говорил что-нибудь вроде «не кипишуй» или «ты бесполезен». Костя в ответ лишь мычал и пытался заехать по ненавистной роже кулаком, пока наконец не потерял равновесие и  рухнул в песок. Тут же вскочил, как ошпаренный, и даже на некоторое, пусть и короткое время взбодрился.

В общем-то, только благодаря раскалённой сковороде под ногами, Костя и оставался теперь в горизонтальном положении. Хотя брёл, клонясь всё ниже и ниже к земле.

Дядя Слава мелькал перед глазами уже не целиком, видны были одни лишь короткие ноги в красных штанах. Они то парили в воздухе, то, наоборот, уходили в песок на полметра, а потом вообще переплелись, слились одна с другой, потемнели, разбухли и превратились в крепкий древесный ствол.

Едва дыша, Костя тяжело приподнял голову и увидел прямо над собой дерево. С пышной кроной и спасительной тенью. Рухнув на колени, он обнял широкий ствол, будто лучшего друга. В небе пронзительно заклекотала какая-то птица.

– Щас-щас полетим, – пробормотал Костя и тут же уснул.

5. О НЕКОТОРЫХ ОСОБЕННОСТЯХ
ПЕСЧАНОЙ ЭФЫ

? / ?

– Константин! – голос отца эхом донёсся сквозь сон.

– Пап, мне такой кошмар приснился. – Костя поёжился, протирая глаза.

– Сынок, – позвала мама. – Скорей иди сюда.

Прозвучало будто издалека, но в то же время у самого уха. Костя сел и растерянно закрутил головой. Поначалу показалось, что вокруг пустыня, но нет – всюду лежал снег. Искрился на солнце, слепил глаза. А родители стояли неподалёку на вершине заснеженного бархана – то есть никакого не бархана, а холма – и махали рукой.

– Видишь, сын, – радостно крикнул Игорь. – Снег на Новый год. Всё, как ты хотел.

– Смотри, что мы с папой сделали, – весело подхватила Марина.

Родители шагнули в разные стороны, и за их спинами Костя увидел снеговика. Коренастого, кривого и вообще слепленного неумело. Просто три снежных кома, поставленных друг на друга, два углубления на месте глаз и красная гвоздика вместо носа-морковки.

– Внушает? – наивно поинтересовался отец.

– Внушает, – соврал Костя и, широко улыбаясь, побежал к холму.

Снег с хрустом проминался под подошвами тапочек и лизал босые ступни, заставляя дрожать от холода. С каждым шагом в груди нарастало тревожное предчувствие, какое-то необъяснимое подозрение. Взобравшись наверх, Костя заметил, что на снегу только его следы, а следов родителей нигде нет. Нерешительно остановился в нескольких метрах и спросил:

– А где Кике?

– Кике? – отец озадаченно наморщил лоб. – С нами его нет.

– Сынок! – мама упёрлась руками в бока, её взгляд стал строгим. – Разве я не просила присмотреть за собакой?

– Да, но… – виновато замямлил Костя. – Просто что-то случилось. Не помню, что именно, но… Что-то мне помешало.

– Ничего, Константин, – Игорь ободряюще улыбнулся. – Ты его найдёшь. Обещаю.

Слова прозвучали так странно и многозначительно, будто несли некий скрытый смысл. Костя вдруг понял, что родители просто его разыгрывают. Сами спрятали пса и стоят теперь с серьёзными минами, а мысленно посмеиваются.

Наверняка отец придумал – ему ведь вечно не сидится. Но где же всё-таки Кике? Это ведь не иголка в стоге снега. То есть в стоге сена.

Взгляд вдруг упал на кривого снеговика, и Костя возмущённо крикнул:

– Да вы что, сдурели?! Он же замёрзнет!

Родители напустили на себя удивлённый вид и переглянулись. Раздражённо махнув рукой, Костя бросился ломать снеговика, чтобы вытащить пса. Комьями посыпался снег, упала красная гвоздика, а в двух углублениях, под которыми цветок был воткнут, сверкнули глаза. Карие, не широкие и не узкие, без какого-либо выражения. Их взгляд буквально отбросил Костю назад, кинул наземь.

– Нет! Нет! Нет! – кашлем из груди вырвались крики ужаса.

Из снеговика выросли ноги в красных штанах, потом высвободилась рука, сжимающая своё логическое продолжение – пистолет с глушителем.

– Нет! Нет!

Не в силах подняться, Костя принялся изо всех сил пинать дядю Славу по ногам, но те оказались твёрдыми, будто каменные. Ушибленную пятку пронзило болью, а киллер лишь усмехнулся и посоветовал:

– Не кипишуй.

В ушах дважды хлопнуло с присвистом, и Костя, тяжело дыша, проснулся. Нога, несмотря на боль в пятке, продолжала рефлекторно стучать по крепкому, будто каменному стволу дерева.

Вокруг стояла глубокая ночь, и только звёзды в небе да всполохи потрескивающего костра нарушали густую темноту. Костя приподнял голову и тут же уронил назад. Всё, о чём удалось забыть во сне, теперь снова отравляло мысли. Пустыня, горе, отчаяние.

«Всё, как ты хотел», – стояли в ушах слова отца.

Из глаз проступили слёзы, Костя сильнее закутался в одеяло и перевернулся на другой бок, отворачиваясь от костра. Сердце вдруг бешено застучало.

«Одеяло? Костёр?!»

Костя резко обернулся к огню и между подёргивающихся языков пламени увидел чёрные очки-заглушки и разноцветную бандану.

– Это всего лишь я. Хэд, твой инструктор, – донёсся знакомый насмешливый голос.

– Не подходи! – угрожающе закричал Костя, вскакивая на ноги. Мельком отметил, что «одеялом» оказался длинный, плотный плащ. – Не подходи! Я тебе устрою!

Он подпрыгнул и тяжело повис на ветке, сам толком не понимая, что именно хочет сделать – отломать её и драться не на жизнь, а на смерть, или же забраться от инструктора на дерево. Через пару секунд в голове поплыло, к горлу подкатила тошнота. Руки сами собой разжались, и Костя, охнув, упал в песок. Лежа на спине с закрытыми глазами, упрямо повторил:

– Я тебе устрою.

– Ладно, ладно, – согласился инструктор. По голосу было непонятно, издевается он или нет. – У саксаула, кстати, очень крепкие ветви. Так просто не отломишь. И я бы посоветовал тебе не делать резких движений.

– Это почему это? – хмуро поинтересовался Костя, не вставая и не открывая глаз.

– У тебя солнечный удар, – невозмутимо объяснил Хэд. – Голову напекло. А ещё ты неправильно шёл. Через такыр. Вверх-вниз, вверх-вниз. По пустыне так не ходят. Двигался бы по прямой, вышел бы рано или поздно на верблюжью тропу.

Снова этот напыщенный лекторский тон, снова куча малопонятной информации.

– Верблюжья тропа, такыр, сексаул какой-то… – Костя медленно сел. – Я что, умер и попал в ад на урок географии?

– Лишний урок географии тебе бы не помешал. Может, помог бы понять, где ты очутился.

– Ну и где же?

– В Каракумах.

– В Каракумах, – повторил Костя и безнадёжно всплеснул руками. – Ну, давай, радуйся! Смейся! У меня солнечный удар, одежду потерял, только трусы и кроссовки остались. А скоро вообще умру от голода. Или от жажды. Не знаю, от чего именно, но ты почти добился своего.

Он с ненавистью покосился на Хэда и замолчал. Несколько секунд лицо инструктора оставалось неподвижным и непроницаемым, лишь чёрные очки-заглушки загадочно посверкивали в отблесках костра. Наконец тонкие губы медленно, нехотя разлепились.

– По-твоему, я добиваюсь именно этого?

– Ну а зачем ещё бросать меня здесь умирать?

– Бросать умирать? – над очками показались удивлённо поднятые брови. – Я последовал сюда за тобой. Не сразу нашёл, по правде говоря, потому что Сдвиг, он такой – путает следы. В общем, тебя я обнаружил уже затемно, без сознания. Накрыл плащом и развёл костер.

– Вот спасибо. – Костя хмуро уткнулся взглядом в огонь. – Всегда мечтал, чтоб меня перед тем, как убить, накрыли плащом.

– Несмотря на солнечный удар, будь так добр, вбей в свою перегретую голову, что я не собираюсь тебя убивать.

– Ты угрожал в парке. Сказал, что всё знаешь и «нос вемос». – Костя обернулся, недоверчиво щурясь.

– Я действительно всё знаю. А с каких пор «увидимся» стало угрозой? Ты сказал «фелиз навидад», я – «нос вемос». – Инструктор пожал плечами. – Просто налаживал контакт.

Немного помолчав, Костя поднялся и, бросая на Хэда косые взгляды, вернулся под дерево. Закутался в плащ, потом спросил:

– Зачем?

– Потому что я – твой инструктор по Сдвигу. Запомнишь наконец или мне ещё сто раз сказать?

– Да нет, я помню, просто я не понял, что это значит, и…

– Просто ты не пытался, – перебил Хэд. – Думал, тебя это не касается.

Он резко поднялся и, перешагнув костёр своими длинными ходулеподобными ногами, подошёл к Косте. Огромный рост инструктора посреди пустыни выглядел пугающе, но выказывать страх не хотелось.

– Да, Сдвиг непостижим. Никогда не угадаешь, кого коснётся и почему.

Нависая над Костей, Хэд поднял руки. Зашевелил пальцами и на миг показалось, что между ними пробежали искры.

– Живёшь себе, живёшь, а потом вдруг – хлоп! – Ладонь инструктора звонко впечаталась Косте в лоб. – И ты – носитель.

– Носитель чего? – не понял Костя, оскорблённо потирая лоб.

– Сдвига, – снисходительно пояснил Хэд. – А это означает способность. Талант, если угодно.

– Погоди, Хэд. – Костя провёл руками по лицу и тряхнул головой, пытаясь собраться с мыслями. – Ты хочешь сказать, что я получил какую-то способность? Ну и какую же?

– Судя по тому, что вижу я, – инструктор развёл руки в стороны и стал похож на пугало, застывшее посреди поля, – твой талант – оказываться не в том месте не в то время.

– Тоже мне, – Костя разочарованно фыркнул. – Это я давно умею. Вечно во что-то вляпываюсь. А что вообще такое этот Сдвиг?!

– Ответ на наши молитвы.

Костя даже вздрогнул, настолько странно это прозвучало. Мечтательно, с грустью и одновременно с надеждой, уверованно. В общем, точно не в стиле Хэда и поначалу показалось, что эти слова произнёс не он, а кто-то ещё. Но нет – говорил всё же инструктор, но говорил куда-то вдаль, в пустоту, будто их с Костей разделяла целая вечность.

– А о чём вы молились?

– О чём молились? – машинально переспросил Хэд и повернул голову, словно только что заметил Костю. – Отсрочить конец света, естественно. О чём же ещё?

– Действительно. О чём же ещё? – растерянно повторил Костя, стараясь как-то осмыслить сказанное. Наморщил лоб, а потом вдруг повёл носом. – Хэд, а чем это так пахнет?

– Так и быть. Отложим разговоры о конце света до лучших времён. – Инструктор вернулся к костру. – Тем более ты грозился умереть с голоду. А я вот как раз кое-что приготовил.

Он зашарил руками у костра. Костя остался на месте, но не удержался и любопытно вытянул шею.

– Ну как? Аппетитно? – Хэд поднял вверх палку, вокруг которой было обёрнуто нечто, похожее на огромного жирного червя.

У Кости из груди непроизвольно вырвался сдавленный стон, внутренности скрутило приступом тошноты. Но за секунду до того, как его должно было вырвать, инструктор объявил:

– Песчаная эфа. Очень ядовитая, но вполне съедобная.

– Змея? – с облегчением переспросил Костя.

– Ну да. Такая, с зигзагом на боку.

Хэд махнул рукой – неподалёку от костра кучкой валялись змеиная шкура, кишки и отрезанная голова.

– Эй, точно такая меня чуть не укусила! – удивлённо воскликнул Костя. Он поднялся, накинул плащ на плечи и подошёл ближе.

– Считай, что ты отмщён. Но она бы тебя не укусила.

– Это почему это? – по-детски возмутился Костя. – Вон какие зубищи.

Он протянул руку к змеиной голове и успел коснуться её одним пальцем, когда Хэд вдруг сорвался с места и побежал. Ринулся на Костю со всех ног, так что разноцветная бандана расплылась в воздухе радужным шлейфом, а в отблесках костра сверкнуло лезвие ножа. Широченное, остро заточенное, с глубоким долом и крепкой рукоятью.

«Вот и всё! – мелькнула в голове мысль. – Заболтал, обнадёжил. А теперь убьёт. Выполнит заказ. Садист! Сволочь!»

– Сволочь! – в отчаянии выкрикнул Костя и зажмурился в ожидании смерти.

Услышал, как что-то звонко клацнуло, и робко открыл один глаз, потом второй. Застыл с приоткрытым от ужаса ртом – змеиная голова крепко вцепилась зубами в лезвие ножа и раз за разом судорожно сжимала пасть.

– Хэд, как это? – еле слышно выдавил Костя.

Инструктор ничего не ответил. Зажав нож в руке, неторопливо подошёл к костру, снял с ноги тяжёлый ботинок и хорошенько стукнул им по змеиной голове, а затем стряхнул её в огонь. Сел спиной к Косте, надел ботинок и ровно произнёс:

– У змеи очень низкий метаболизм и медленная циркуляция крови. Поэтому укусить она может даже спустя часы после смерти. Не всё мертво, что кажется таковым.

В лекторском тоне мелькнули оскорблённые нотки, и Костя почувствовал себя виноватым. Открыл рот, собираясь извиниться, но инструктор опередил.

– Поешь или поспи, – сказал он, не оборачиваясь. – Как хочешь. На рассвете выдвигаемся. Здесь неподалёку город. Нефтезаводск. Отправимся туда, по дороге раздобудем тебе штаны.

– Где мы их раздобудем? – недоверчиво фыркнул Костя. – Сделаем из змеиных шкур? Стой, Хэд. Ты сказал «Нефтезаводск»? Ведь там мои родители познакомились! Отец сто раз рассказывал. Вот так совпадение!

Инструктор это никак не прокомментировал, только буркнул: «Спокойной ночи» и лёг на бок, спиной к костру.

– Спокойной ночи, – отозвался Костя, глядя в огонь.

Змеиная голова больше не шевелилась. Застыла в пламени с вытаращенными глазами, а остатки яда, кипя и пузырясь, медленно вытекали из распахнутой пасти.

6. ЛУЧШЕ ОДИН РАЗ УВИДЕТЬ

Пустыня Каракумы близ Нефтезаводска / ?

Оставшаяся ночь прошла без сна. После долгих колебаний Костя решился-таки утолить голод змеиным мясом. Откусил вначале осторожно, брезгливо, но дальше ел уже с нарастающим аппетитом и даже с жадностью, пока не почувствовал, что его мутит. Остальное время просидел, таращась на костёр. Думал о родителях и глотке воды.

Ровно с первыми зашевелившимися на горизонте лучами зашевелился и Хэд. Сел спиной, поправляя очки и бандану. Только теперь Костя вдруг понял, что слопал почти всю змею, а  инструктору оставил жалкие объедки. Но тот даже не взглянул в сторону еды. Затоптал костёр, бросил короткое «Готов?», после чего, не дожидаясь ответа, уверенно двинулся в путь. Шаги у него были, наверно, метровые, и Косте ничего не оставалось, кроме как поспешить следом.

Длинные полы плаща, накинутого на плечи, с шелестом волочились по песку, будто пара змей ползла по пятам, и звуки эти подгоняли вперёд. Хэд больше не заводил разговоров про сдвиги и носителей, не читал нудных лекций про местную флору-фауну. Шёл молча, целеустремлённо, а окружающий ландшафт тем временем ни капли не менялся. Примерно через полчаса Костя не выдержал и спросил:

– А ты точно знаешь, куда идти?

– Да. Точно знаю.

Ответ прозвучал так холодно, что сразу стало ясно – инструктор ещё дуется, и Костя попытался завязать разговор.

– Хэд, – задумчиво произнёс он, будто пробуя слово на вкус. – Что за странное имя?

– А что за странное имя Костя? – не оборачиваясь, бросил инструктор, и разговор затух.

Солнце тем временем уже почти выкатилось из-за горизонта, начиная неумолимо припекать. Костя нёс плащ в руках и нерешительно поглядывал инструктору в спину, прикидывая, как бы невзначай вернуть одежду хозяину.

Хэд всё так же целенаправленно шёл в каком-то одному ему известном направлении. Размеренно, не сбавляя и не прибавляя шага, не двигая головой, словно запрограммированный робот. Ещё страннее вела себя разноцветная бандана. Если Костя смотрел на неё искоса, краем глаза, то через пару секунд начинало мерещиться, будто радужная ткань бешено искрит в солнечных лучах, но стоило взглянуть в упор, как искры сразу исчезали.

Искоса, в упор, искоса, в упор, искоса, в упор. Этот фокус с искрами, казалось, мог повторяться бесконечно. Костя двигал глазами туда-сюда, пока не начало подташнивать, а потом наконец решился на вопрос.

– Хэд, а зачем тебе эта бандана? Такая… пёстрая.

– Думаешь, красная кепка лучше? – ровно поинтересовался инструктор.

– Что? Причём тут?! Почему красная?

От удивления Костя даже остановился, но Хэд ничего не ответил и шага не сбавил. Беседа не клеилась, идти предстояло ещё неизвестно сколько, а занять себя было совершенно нечем. Чтобы чуть отвлечься от распаляющегося солнца и мучительных мыслей Костя принялся считать в уме. Вначале шаги, потом и вовсе просто так.

Один, два, три. Двенадцать, тринадцать, четырнадцать. Тридцать восемь, тридцать девять, сорок. Сто четыре, сто пять. Двести двадцать восемь, двести двадцать девять. Триста два, триста три. Пятьсот семнадцать, пятьсот восемнадцать.

Хэд по-прежнему невозмутимо шёл впереди, отмеряя по песку метровые, «цапельные» шаги. А Костя по-прежнему едва поспевал, потел, пыхтел и злился всё сильнее.

– Девятьсот девяносто девять, тысяча, – сердито буркнул он вслух.

– Попробуй считать в обратную сторону, – мягко предложил Хэд.

– Зачем это?

– Как знать – может, когда дойдёшь до нуля, что-то произойдёт.

– А со скольки считать?

– Со скольки хочешь.

– Бред какой-то! – фыркнул Костя и, чуть подумав, стал считать с тысячи.

Девятьсот девяносто девять, девятьсот девяносто восемь, девятьсот девяносто семь.

На восьмой сотне впереди начало что-то темнеть, а на седьмой удалось разглядеть несколько палаточных шатров.

– Лагерь кочевников, – сообщил инструктор.

– Что мы здесь забыли? – не понял Костя. – Мы же шли в Нефтезаводск.

– Штаны, – напомнил Хэд и добавил: – А ты считай, считай.

– Ладно, – Костя пожал плечами и забормотал: – Шестьсот тридцать семь, шестьсот тридцать шесть.

Три одинаковых коричневых шатра стояли посреди песчаной равнины треугольником, входами друг к другу. Рядом спали шесть верблюдов. Четыре – на боку, два – на животе с поджатыми под себя ногами, кажется, способные вскочить в любую секунду. Тем более что лучи поднимающегося над шатрами солнца уже вовсю щекотали верблюжьи горбы.

Костя с Хэдом остановились метрах в пятидесяти от лагеря, и инструктор шепнул:

– Стой здесь, – он кивнул в сторону животных. – А то испугаешь.

– А ты не испугаешь? – огрызнулся Костя.

– Я – нет, – Хэд невозмутимо зашагал в сторону шатров и бросил через плечо: – Считай, считай.

Пятьсот семьдесят четыре, пятьсот семьдесят три, пятьсот семьдесят два.

Инструктор тем временем преспокойно прошёл мимо верблюдов, даже не повернув головы в их сторону. Присел у одного из шатров, сунул руку под стенку и, будто заправский фокусник, выудил штаны, после чего так же невозмутимо вернулся.

– Выглядят так себе, но пустыня не супермаркет.

С этими словами он протянул штаны Косте. Засаленные, заношенные, неопределённого цвета и размера.

– Нет, Хэд. Я так не могу. Ты же их украл.

Костя попятился от протянутых штанов и почувствовал, как под кроссовком что-то вдруг сердито зашипело. От неожиданности вскрикнул, и в ту же секунду один из верблюдов проснулся и, вскакивая на ноги, замычал. Именно замычал – громко, протяжно, как корова.

– Бежим, – коротко скомандовал Хэд.

Он намертво вцепился Косте в руку и потащил за собой. А за их спинами мычание теперь уже всех шести верблюдов слилось в нечто похожее на раскатистый вой сирены. Донеслись крики людей. Вначале сонные, растерянные, потом злые, разъярённые.

– Влево, – шепнул Хэд.

Он дёрнул Костю в сторону, и в ту же секунду прогремел выстрел.

– Теперь вправо.

Инструктор снова дёрнул руку, и под грохот ещё одного выстрела они с Костей нырнули вниз с бархана. Вскочили на ноги, побежали, а вслед донёсся наполненный бессильным гневом крик. Целая тирада на незнакомом языке прозвучала, как замысловатое проклятье.

– Хэд, а они не погонятся за нами?

– Верблюды не лошади. Быстро не раскочегаришь. Особенно перепуганных. А мы пока заметём следы, – инструктор махнул рукой в сторону испещрённой трещинами низины и усмехнулся: – Через такыр. Как ты любишь.

Бежали, казалось, целую вечность, а когда стало совсем невмоготу, Костя рухнул наземь и бросил опостылевший плащ. Немного отдышавшись и придя в себя, глянул на Хэда с любопытством. Тот стоял рядом, нависая сверху, и выглядел так, словно и не было изнурительной беготни. Бледный, спокойный, он ни капли не запыхался, дышал неслышно и незаметно. Надевая плащ, одобрительно заметил:

– Хорошо, что не потерял. Лишние круги на воде нам ни к чему.

– Круги на воде? – переспросил Костя. – Хэд, долго ты собираешься говорить загадками?!

– А  ты долго собираешься ходить в труселях? – парировал инструктор.

Украденные штаны при внимательном осмотре оказались ещё и жутко грязными, но Костя, поколебавшись, всё же их надел. Затянул на поясе, а потом удивлённо покачал головой:

– И за это нас пытались подстрелить?

– Мусульмане суровы к ворам, – пояснил Хэд.

– Ну да, – согласился Костя. – Готовы их убить или проклясть. Интересно, что он кричал нам вслед.

– Нет, он не проклинал. Скорее жаловался. Кричал, что угораздило же его в такой большой пустыне нарваться на похитителей штанов.

Несколько секунд Хэд с Костей молчали, затем одновременно захохотали. Смеялись долго, громко и заразительно, будто не в силах остановиться. Потом Хэд вдруг резко замолчал и как бы мимоходом поинтересовался:

– А до скольки ты досчитал?

– Что? – не понял Костя, всё ещё по инерции посмеиваясь.

– До скольки ты досчитал, прежде чем наступил на змею?

– До пятисот с чем-то. Не помню.

– Плохо, – покачал головой инструктор, но тут же добавил, словно подбадривая: – Ну ничего, мы к этому вернёмся.

– Погоди, – Костя взглянул на Хэда с нарастающим подозрением. – Ты что, заранее знал, что всё будет именно так?

– Сколько ещё повторять, что я знаю всё?

– Да, но… Я думал, что это, ну… Как бы сказать? В теории.

– Что ж, теперь ты удостоверился на практике, – в голосе Хэда мелькнули довольные нотки. – Наглядная демонстрация всегда убедительней слов. Лучше один раз увидеть.

– Демонстрация?! – переспросил Костя, чувствуя, как внутри закипает злость. – Меня чуть не пристрелили, а ты… Да ты… Ты… Пошёл ты! – рассерженно закончил он и отвернулся.

– А чем ты, собственно, недоволен? Ты потерял штаны – я раздобыл новые. Ты перебудил верблюдов – я помог сбежать от кочевников. Ты заблудился в пустыне – я почти вывел тебя в Нефтезаводск.

При этих словах горячие тонкие пальцы вдруг легли на Костины виски и мягко повернули лохматую голову вправо.

– Эй, отвяжись!

Возмущённый таким обращением, он дёрнулся, пытаясь высвободиться, как вдруг зацепился взглядом за нечто знакомое, а ещё через пару секунд сообразил, что видит вдали опоры линий электропередачи – ЛЭП. Отсюда они походили на куцые, сухие ёлки и казались совсем маленькими, а протянутые поверху могучие, толстые провода так и вовсе – тонкими, едва заметными паутинками.

Шли теперь веселее. Точнее говоря, Хэд шёл так же, как и раньше, – впереди и не оглядываясь. А вот Костя – веселее. Несмотря на то, что вездесущее солнце снова припекало голову, а пить хотелось просто неимоверно. Опоры ЛЭП уже поднялись над песчаными склонами во всю свою десятиметровую высоту, а значит, до цивилизации оставалось всего ничего. Костя и представить не мог, что так обрадуется этим столбам. Этому обыденному и, казалось бы, ничего не значащему элементу привычного мира. Но после бесконечного океана песка каждую из этих опор хотелось обнять, как старого друга.

– Сколько до Нефтезаводска, Хэд?

– Двадцать семь километров четыреста семьдесят пять метров.

– Так ты правда знаешь всё?  Ну то есть вообще всё?

Казалось, сейчас инструктор бросит что-нибудь высокомерное, но Хэд вдруг заметно сник и  даже шаг сбавил.

– Не совсем, – признал он и, немного помолчав, продолжил: – Я не знаю Сдвига.

– Ты ведь говорил, что знаешь всё?

– Да, но Сдвиг происходит поверх всего. И начинает менять это всё. Путать, разветвлять. В общем, тебе не понять?

– Ну почему не понять? – Костя неприятно усмехнулся. – Я понял, что ты просто знаешь не всё. Потому что не бывает всего и поверх него ещё что-то. Это как если бы я сказал, что знаю математику, но только не тригонометрию. Потому что она поверх математики.

Обнаружить у насмешливого, высокомерного инструктора ахиллесову пяту оказалось на удивление приятно. Это давало какое-то злорадное удовлетворение в духе «мы все не без изъянов». А Хэд тем временем остановился и медленно повернул голову, чёрные очки-заглушки вдруг опасно блеснули.

– Ты пошутить решил на эту тему?

– Да нет, нет, – тут же стушевался Костя. – Я к тому, что у каждого есть своя слабость. И это нормально. Даже у Супермена был криптонит.

Инструктор хмуро хмыкнул и пошёл вперёд, бросил через плечо:

– Нувы – мой криптонит.

– Нувы? Что за нувы?

– Побочный эффект. Каждый раз в момент Сдвига какая-то часть людей становится нувами.

– И что? Что не так с этими нувами?

– А то, что они тоже оказываются поверх всего. Навсегда. И это ведь только полбеды. – Инструктор с усмешкой покачал головой. – Они ещё и размывают других. Заражают, словно вирус, всех, кого касаются.

– Как это заражают?

– Ну, хватит. Не терплю этой темы.

На последних словах Хэд резко выпрямился и ускорил шаг. Костя нагнал его, пристроился рядом. Теперь они шли вдоль пыльной грунтовой дороги.

– А много этих нувов? Ну то есть…

– Хватит, я сказал, – раздражённо одёрнул Хэд. – Сколько бы ни было, они не помешают мне делать свою работу. Всё, что надо знать, я знаю. Через две с половиной минуты по этой дороге, проедет грузовик. Водитель притормозит, я спрошу: «Шеф, не подбросишь с сынишкой до города?», он согласится и отвезёт нас в Нефтезаводск. Ясно?

– Ясно, – оторопело согласился Костя, более всего выделив из этой тирады слово «сынишка».

Он даже почти не удивился, когда через пару минут вдали, поднимая столбы пыли, затарахтел грузовик, а затем притормозил, поравнявшись с ними.

– Шеф, не подбросишь с сынишкой до города?

Костя с Хэдом забрались в кабину, машина тронулась, и загорелый, черноусый водитель, не глядя, протянул инструктору руку.

– Юсуп.

– Эдуард, – не моргнув глазом, откликнулся Хэд. – Это Костя.

– Из Москвы, небось? – водитель коротко подмигнул.

Инструктор в ответ улыбнулся.

– В командировке по нефтепроводу, верно? – продолжил Юсуп.

Инструктор улыбнулся шире.

– А мальчонку за компанию взяли. Чтоб летом в городе не болтался, угадал?

– Хэд, о чём он? Какое лето?! – удивлённо зашептал Костя инструктору в ухо, но тот только недовольно скривил губы.

Водитель не расслышал или не обратил внимания. Ответами он, похоже, не интересовался в принципе, и просто хотел, крутя баранку, немного поболтать.

– А я сразу понял, что из Москвы. Больно вид у вас, – Юсуп повернул голову и окинул Хэда взглядом, – столичный. Только что ж забрели так далеко? Пешим ходом. Тут у нас не Арбат. Места дикие, гулять опасно. Змеи, скорпионы. Да и кочевники – люди суровые.

– Ничего-ничего, – инструктор беззаботно махнул рукой. – Я пешим ходом давно брожу, да и мальчонке на пользу, – он кивнул на Костю. – Только вот он, обалдуй, футболку посеял. Теперь гарцует с голым торсом. Чистый Аполлон!

– Бог света? – переспросил водитель и кивнул. – Похож, похож.

Они с Хэдом рассмеялись, а Костя насупился.

– Да не дуйся ты, Константин Эдуардыч, – водитель доверительно толкнул его локтем в бок. – На вот, водички попей.

Едва Костя увидел протянутую флягу, как вцепился в неё руками и жадно откупорил. С наслаждением присосался пересохшими губами к горлышку и опомнился только, когда вся вода уже была выпита. Виновато икнул и покосился на Юсупа.

– Не беда, – успокоил тот. – Там в кузове под брезентом бак с водой. В нём, правда, гвоздики, но если не брезгуете – милости просим.

– Спасибо, я пить не хочу, а парню моему уже хватит, – заверил инструктор, а затем лукаво поинтересовался: – Гвоздики, значит?

– Ну да, да, – Юсуп смутился и начал краснеть, машина чуть вильнула в сторону. – Есть тут одна барышня. В столовой работает. Так что мы сначала туда, а уже потом в гостиницу, не против? Заодно и перекусим.

На душе у Кости вдруг стало так легко и спокойно, что он откинулся назад и тут же задремал. Слышал сквозь сон, как Юсуп спросил Хэда о его странных очках, а тот ответил что-то про особенность радужки. Затем они заспорили о гастрономических пристрастиях – про запечённых змей и сушёных скорпионов, хотя возможно, это уже просто приснилось.

Когда Костя проснулся, в кабине никого не было, а грузовик стоял возле приземистого одноэтажного здания. В тени, на карнизе окна кошка вальяжно вылизывала лапы. Со стороны кузова донёсся голос Хэда.

– А что ж, каждое лето такая жара?

– Каждое, – подтвердил Юсуп. – И в прошлом году жара стояла. И в позапрошлом. А вот три года назад, в семьдесят пятом… Хотя нет, такая же жара была, – он рассмеялся и добавил: – Жарче всего, когда девчата на практику приезжают. Вон они, красавицы, уже сидят, завтракают. Пойду и я. Ты тоже, Эдуард, давай – буди своего Аполлона и подходите.

Костя возбуждённо заёрзал на сидении, сердце бешено застучало.

«Не может быть! Просто не может быть!»

– Хэд! – растерянно выдохнул он, когда инструктор подошёл и заглянул в кабину. – Сейчас что… Сейчас… Хэд, какой сейчас год?!

– Идём.

– Куда? – Костя выбрался наружу и шёпотом затараторил: – Хэд, нам ведь нельзя здесь ни с кем общаться, так?! Вдруг случайно что-то изменим?! А если я проговорюсь о чём-то из будущего, то есть настоящего, нашего настоящего?! Могут быть последствия. Это было в каком-то фильме. Хэд, а как мы сюда попали? Семьдесят восьмой, с ума сойти! Я ведь ещё даже не родился!

Инструктор терпеливо дождался, пока Костя замолчит и переведёт дух, а затем указал пальцем на окно.

– Смотри.

Недавняя кошка теперь вжалась в стекло, выгнула спину и, сверкая глазищами, яростно шипела.

– Что это с ней? – удивился Костя.

– Боится. Чувствует, что тебя не должно здесь быть, и ей страшно. Животные, в отличие от людей, всегда доверяют инстинктам. Поэтому тебя не трогали скорпионы. И не укусила бы змея.

– А как же голова? – возразил Костя. – Она меня почти достала.

– Голова кусалась рефлекторно. Точно так же ты не застрахован от кирпича, который может упасть на голову. Но ни одно животное здесь не решится тебя тронуть.

– Мог бы сказать об этом раньше, – буркнул Костя. – Например, в пустыне, полной ядовитых змей и скорпионов. А теперь… Что мне со всем этим делать, Хэд? Зачем ты показал эту кошку, которая считает меня лишним?

– Вообще-то, – инструктор снова ткнул пальцем в окно, – я показывал не на кошку.

– Ну а на что тогда? – Костя устало взглянул через стекло, как вдруг остолбенел.

Даже после всего случившегося за последние сутки увиденное сейчас было самым удивительным. Две тарелки геркулесовой каши, два компота с сухофруктами, красные гвоздики и… родители! Такие молодые, такие красивые! Отец увлечённо, с чувством что-то рассказывал маме, а та доброжелательно улыбалась, оправляя сарафан в горошек, на щеках играл румянец.

– Лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать, верно? – вкрадчиво поинтересовался инструктор, но Костя почти не слышал его.

Вся прежняя осторожность, боязнь изменить прошлое моментально вылетели из головы, и он изо всех сил выкрикнул через окно:

– Мама! Папа!

Но в ту секунду, как родители повернули головы, внезапный порыв ветра выдернул наружу занавеску и швырнул Косте в лицо.

– Мама, папа! – снова закричал он и бросился к двери.

Казалось, что его прямо-таки затягивает, засасывает внутрь, словно нечто неведомое желало помочь скорее встретиться с родителями. Распахивая дверь, Костя машинально отметил, что ручка – холодная, прямо-таки ледяная. И тут же увяз в нахлынувшей отовсюду густой темноте. Руки-ноги окаменели, будто парализованные, в голове поплыло, дыхание перехватило, а глаза медленно, устало закрылись.

7. ВЕРНАЯ ВАРИАЦИЯ

Испания, Малага / 26 декабря 1994 года

Застывшие силуэты родителей всё ещё мерещились во тьме, когда в нос бесцеремонно ворвался резкий запах гари. Под ногами оглушительно затрещали деревянные перекрытия, и Костя, коротко вскрикнув, полетел вниз. Больно ударился затылком и глухо застонал, в голую спину иглами вонзились деревянные щепки. С минуту он лежал не в силах пошевелиться, а потом вдруг чья-то сильная рука крепко обхватила запястье и потянула вверх, поднимая на ноги. В темноте мелькнуло бледное лицо и два круга очков.

– Хэд, что случилось? Где мы? – Костя пошатнулся и едва устоял на  ногах.

– У тебя в гостиной, – инструктор мягко поддержал за локоть.

– Да, но…

Глаза уже привыкли к темноте, и Костя зашарил растерянным взглядом по изуродованной огнём комнате.

Прежнюю, привычную гостиную узнать было сложно. Разве что по каким-то отдельным, уцелевшим деталям. Ведь огонь избирателен – что-то уничтожает подчистую, а что-то почти не трогает. Да и человек, когда обставляет интерьер, вряд ли спрашивает у продавца что-нибудь в духе «а уцелеет ли эта тумбочка при пожаре или от неё одни ручки останутся?».

Стены почернели, словно их гангрена изъела. Телевизор превратился в бесформенную кучу расплавленного пластика, ёлка сгорела дотла, мебель по большей части тоже. Всё, что осталось от дорогого фешенебельного дивана, это металлический каркас и страдальчески торчащие во все стороны пружины вместо сидения. По большому счёту гостиная сейчас выглядела как помещение, куда просто свалили груды горелого мусора. Белыми воронами среди этого хлама выделялись огнеупорный сейф и почему-то антикварные часы. Нет, часы, конечно, пострадали при пожаре – и стекло потрескалось, и корпус изъело огнём. Но маятник по-прежнему ходил туда-сюда, резные стрелки показывали без пяти три.

Тяжело вздохнув, Костя сел прямо в диванные пружины и закрыл лицо руками – всё было кончено.

– Надо уходить, – нарушил гнетущую тишину инструктор.

– Мне некуда идти, Хэд. Мой дом здесь. Был… здесь. – Костя убрал руки от лица. Глаза были сухими, губы сжались от злости. – Это ведь он, да? Он устроил пожар? Тоже часть заказа? Убить всю семью и уничтожить их дом. Сволочи!

– Вероятно.

– Вероятно? – Костя переспросил удивленно, будто ослышался. – То есть ты и этого не знаешь? Это что, тоже не входит в твоё всё?

– Киллер, застреливший твоих родителей, – нув. И мне ничего о нём неизвестно, – в голосе инструктора мелькнули сразу и стыдливые, и раздражённые нотки.

– Ну зашибись! – Костя усмехнулся и всплеснул руками. – Единственный, кого нам нужно найти, оказывается тем, кого мы найти не сможем.

– А ты уверен, что нам нужно именно это? – аккуратно поинтересовался Хэд.

– Конечно, уверен. Я должен отомстить. А что ещё остаётся? Он убил моих родителей. – Костя сжал одну из пружин в кулаке, представляя на её месте горло дяди Славы. – Я убью его.

– А что ещё остаётся? Что ещё остаётся? – забормотал Хэд и, покачивая головой, подошёл к сейфу. По-хозяйски закрутил ручку – инструктор, конечно же, знал код.

Хриплый бой часов заставил Костю вздрогнуть и обернуться. Сейчас звук казался грубее, злее, чем раньше, словно случившийся пожар лишь распалил, рассердил антикварную махину. Три часа ночи.

– Хэд, а сколько вообще времени прошло?

– Почти сутки. А точнее, двадцать три часа. Сколько в Каракумах, столько же и здесь, в Малаге.

– Я… – Костя запнулся и понуро опустил голову. Добавил еле слышно: – Я почти встретил родителей.

– Да, верно. – Хэд открыл сейф, порылся внутри и вернулся к Косте. Протянул чёрно-белую фотографию, что берегла мама. – Ты почти встретил вот этих родителей. А как бы ты поступил, встретив вот их?

Теперь инструктор продемонстрировал полароидовский квадратик, который отец сделал в ночебуэну.

– В смысле? – не понял Костя.

– Право, твоё тугодумие уже начинает утомлять. – Хэд скривился, в голосе послышались снисходительные нотки. – Разве не ты пять минут назад был в семьдесят восьмом году за тысячи километров отсюда? А если бы ты попал не так далеко, а всего лишь на сутки назад и в этот самый дом?

Снаружи по улице проехала машина, свет фар на секунду озарил гостиную, и по обгоревшим стенам пронеслись тени от оконных решёток. В голове у Кости внезапно тоже просветлело. Сердце бешено застучало в радостном предвкушении.

– Хэд, ты что, хочешь сказать, что… я могу спасти родителей?

– Не всё мертво, что кажется таковым, – многозначительно напомнил инструктор.

В памяти промелькнула отрубленная голова змеи с широко распахивающейся пастью, затем – застывшие, мёртвые лица родителей, и сразу – они же, молодые, живые и здоровые, в Нефтезаводске.

– Что я должен делать?! – решительно спросил Костя.

– Ты – носитель Сдвига, и должен им овладеть. А для этого нужно настроиться. На правильную частоту, которую ещё предстоит найти. Но не бери в голову. Поиск частоты – забота инструктора. То есть моя.

– Найти? Значит, ты её…

– Да, я её не знаю. Частота – часть Сдвига. А Сдвиг случается поверх всего и несёт неизвестность. Но частоту я найду. Не сомневайся – не впервой.

– Да, кстати. А что насчёт тебя? – спохватился Костя и ткнул в сторону Хэда пальцем. – Ты ведь тоже прыгнул на шестнадцать лет в прошлое, а потом обратно. Значит, у тебя тоже есть эта способность, что и у меня.

– Не значит, – отрезал инструктор. – Есть разница между тем, кто прокладывает путь, и тем, кто всего лишь идёт следом. Большая разница. И хватит разговоров. Пора уходить.

Он выгреб из сейфа все деньги, распихал пачки по карманам своего плаща и, повернувшись к Косте, предупредительно поднял руки.

– Не пойми неправильно. Эти деньги твои, а мои – только карманы. Поскольку у тебя в данный момент карманов нету. Идём.

Костя в ответ рассеянно кивнул. На выходе из гостиной он, лавируя среди остатков уничтоженного интерьера, почувствовал, как под ногами захрустели осколки разбитой вазы с гвоздиками. Зажмурился и крепче сжал в руках две сокровенные фотографии.

«А я рассказывал, как встретил твою маму? – прозвучал в голове голос отца. – Это было в Нефтезаводске… вошла твоя мама… её сарафан… красные гвоздики… а за окном какой-то мальчик позвал родителей».

Костя застыл, как вкопанный, и удивлённо приоткрыл рот.

– Хэд, что-то не так. Та история, которую отец рассказывал сто раз. Я теперь помню её иначе. Они сидели с мамой в столовой, а за окном какой-то мальчик позвал родителей. Но когда они вышли наружу посмотреть, то никого уже не было. Хэд, он же говорил… про меня! Понимаешь?! В голове откуда-то взялись воспоминания, будто отец с самого моего детства рассказывал эту историю именно так. Но ведь всё случилось только что! Пять минут назад! С ума сойти!

Костя ошарашенно уткнулся лбом в стену.

– Это называется круги на воде, – веско сообщил инструктор. – Объект, брошенный в прошлое, баламутит толщу событий, искажая и меняя их.

– Странное ощущение. Очень странное. Трудно описать словами. Эти новые воспоминания, они и мои, и в то же время какие-то чужие. Знаешь, Хэд, я так дразнил Кике иногда. Надеваешь какую-нибудь маску, и он начинает лаять, потому что не понимает, кто перед ним. Запах ведь знакомый, а маска – нет, и… Кике!

Костя вздрогнул, как от удара током, и бросился к входной двери, надавил на ручку, но открыть не смог – похоже, металл перекосило при пожаре. Разбежавшись, со всей силы ударил плечом, и дверь, гадко скрежетнув, распахнулась. Костя выскочил наружу – в воздух взметнулись обрывки каких-то лент.

– Да что же ты творишь?! – прошипел вслед инструктор.

Собаки в вольере не было. Роскошная конура-дом стояла на своём обычном месте, фиолетовая косточка одиноко валялась на крыльце. Но сам вольер был нараспашку, и пса внутри не было.

– Хэд, что с Кике? – вопрос прозвучал почти шёпотом, и в воздухе повисло напряжённое, страшное ожидание ответа.

– Не знаю, – выдавил инструктор.

– Как это не знаешь?! – рассердился Костя. – Там, в парке ты сказал, что Кике налил в моей комнате. Сказал просто так – чтобы похвастать. А теперь ты не знаешь?

– Да, не знаю, чёрт побери! Нувы размывают всё, чего касаются. Я это уже говорил. Ты, к слову, сейчас тоже размыт, потому что контактировал с нувом. И раз я не знаю про твоего пса, значит, у них с киллером был физический контакт.

– Кон-такт, – повторил Костя по слогам, словно пробуя слово на вкус. Брови недоумённо поползли вверх. – Контактировал?! Хэд, ты так это называешь?! Он же пытался меня убить! Он что, хотел убить и Кике? Как теперь узнать?!

– Через двадцать четыре часа эффект, спровоцированный контактом, пропадает.

– Двадцать четыре? А прошло уже двадцать три, верно? Другими словами, через час ты будешь знать, где Кике?

– Да, буду, если…

– Никаких «если», Хэд, – твёрдо перебил Костя. – Кике жив, с ним всё в порядке. И через час мы в этом убедимся. А пока надо поговорить с доньей Розой. Может, она что-то видела.

Он подобрал с крыльца собачью косточку и решительно двинулся к дому соседки, но голос инструктора остановил.

– Она мертва.

– Что?

– В ту ночь её тревожил туман, не давал уснуть. Она переборщила со снотворным и уже не проснулась.

– Туман… Инкорректо…

Костя вздохнул и окинул маленький дом старушки-соседки грустным взглядом, а инструктор вдруг вцепился в локоть и потащил за дом.

– Эй, ты что?!

– Ни звука.

Хэд бесцеремонно заткнул Косте рот рукой. Тем временем по тихой, ночной улице эхом пробежал мягкий шелест шин, коротко скрипнули тормоза.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.