Томас Майн Рид
Пропавшая гора
Рассказ о Соноре

© перевод с английского А. Грузберг

© ИП Воробьёв В.А.

© ООО ИД «СОЮЗ»

* * *

Глава I
Жажда

– Mira! El Cerro Pertido![1]

Это восклицает человек, сидящий в высоком седле на спине маленькой мускулистой лошади. Он не один, как можно заключить из его слов; вокруг него не менее двадцати всадников. А также несколько фургонов, больших громоздких экипажей, в каждый из которых впряжено по восемь мулов. Другие мулы, вьючные, образуют atajo, или караван, вытянувшийся длинной линией вместе со стадом скота в двумя или тремя погонщиками. Они, конечно, тоже верхом.

Дело происходит в середине обширной равнины, одной из равнин Соноры вблизи северной границы этого малонаселенного штата.[2] Эти люди, точнее большинство из них, – шахтеры, как можно судить по особенностям их костюмов, а также по шахтерским инструментам, которые видны под пологами фургонов. Есть и женщины с детьми обоих полов и всех возрастов; потому что это целая группа шахтеров перемещается от одной veta[3], выработанной и оставленной, к другой, все еще неразработанной.

Все в этой группе, за исключением двух человек, мексиканцы, хотя и разных рас. Здесь можно увидеть любые оттенки кожи – от румяно-белой у испанцев из Бискайи до медно-коричневой у аборигенов; среди них много индейцев опата, одного из племен, которые называют manos[4]. Различия в одежде – и в качестве, и в покрое – также говорят о разнице в положении и профессии. Есть чистокровные шахтеры – таких большинство; погонщики, ведущие фургоны, vacueros[5] со скотом и еще несколько человек, мужчин и женщин, чья одежда и поведение свидетельствуют о том, что они слуги.

Человек, который произнес эти слова, отличается от остальных одеждой: он gambusino, или профессиональный золотоискатель. И вполне успешный, потому что именно он открыл золотую жилу, о которой шла выше речь, в пустыне Сонора, у границы с Аризоной. Он сообщил о своем открытии и зарегистрировал его, и по мексиканским законам это делает его владельцем месторождения с исключительным правом работать на нем. Но сейчас он уже не владелец. Не обладая достаточными средствами, чтобы начать разработку, он передал права тем, кто может это сделать: «Виллануэва и Трессилиян», богатой шахтерской фирме, давно работавшей вблизи города Ариспе, и теперь все работники фирмы со всем оборудованием для добычи, размельчения и амальгамирования руды, вместе с мебелью и домашними богами, направляются на вновь открытое месторождение в надежде, что оно окажется «бонанцой»[6]. Это их караван остановился на равнине, потому что гамбусино действует как проводник.

Он находится впереди на некотором расстоянии от фургонов с двумя всадниками, к которым обращена его речь. Потому что они хозяева каравана – партнеры, владеющие шахтной компанией. Один из них, более пожилой, дон Эстеван Виллануэва, прирожденный мексиканец, но с испанскими чертами лица; предки его из Андалузии. Он старше по возрасту и является старшим партнером в фирме; младший – Роберт Трессилиан, англичанин, родившийся в Корнуэлле.

До этого момента на лицах обоих была тревога, как и на лицах всех их последователей, и не просто тревога, а тяжелые опасения. Причина этого очевидна: достаточно взглянуть на животных, верховых лошадей и ездовых и вьючных мулов. Все животные исхудали, у всех вытянуты шеи и опущены головы, глаза глубоко впали в глазницы, и языки, высунутые из пасти, выглядят сухими и горячими. Неудивительно! Целых три дня они ничего не пили, а чахлая трава равнины, на которую их пускали пастись, не давала влаги. Во всей Соноре время засухи, месяцами не выпадало ни капли дождя, и все речки, ручьи и источники на пути пересохли. Неудивительно, что животные выглядят измученными, а в сознании людей мрачные опасения того, что может их ожидать. Еще три дня, и большинство их животных, если не все, погибнут.

Люди тоже воспрянули духом, услышав слова гамбусино. Они прекрасно понимают, что означают эти слова: хорошая трава и изобилие воды. Всю дорогу он говорил им об этом, рисуя «Пропавшую гору», точнее место у ее основания как подлинный рай для лагеря. Здесь нет недостатка в воде, говорил он, хотя сухой сезон или длительная засуха продолжается; никакой опасности для животных, потому что там не только источник и ручей, но и озеро, окруженное поясом лугов с густой травой, сочной и зеленой, как изумруд.

– Вы уверены, что это Серро Пертидо?

Вопрос задает дон Эстеван; он пристально смотрит на одинокое возвышение, видное издалека на равнине.

– Si, сеньор, – подтверждает проводник, – точно, как меня зовут Педро Висенте. Я должен быть уверен, со слов матери: старушка никогда в жизни не переставала сердиться из-за того, сколько стоило мое крещение. Двадцать серебряных песо и еще пару церковных свечей, больших, из лучшего воска. И лишь за то, что передать мне имя отца: его звали Педро, и он, как и я, был гамбусино! Каррамба! Эти падре – настоящие вымогатели, хуже разбойников или бандитов.

– Vaya, hombre![7] – отвечает дон Эстеван. – Не будь так жесток к бедным священникам. А что касается денег, которые мать истратила на твое крещение, так все это было давно. Если раньше ты был беден, то теперь не должен расстраиваться из-за такого пустяка, как двадцать долларов и пара свечей из воска.

Старший партнер говорит правду, и всякий, кто видел Педро Висенте три месяца назад и увидел его теперь, подтвердил бы это. Тогда он был одет в потрепанную грязную одежду тусклых тонов, лошадь у него была самый тощий из мустангов, настоящий Россинант. Теперь у него чистокровная лошадь, нарядное кожаное седло, красивая попона с украшениями; сам он одет в яркую мексиканскую одежду, которую носят ранчеро, самую живописную в мире. Счастливая находка золотой жилы в кварце – madre de oro, как называют это мексиканские шахтеры, после передачи прав Виллавнуэва и Тресиллиану, дала ему достаточно желтого металла со штампом монетного двора, чтобы у него было все для удобства, прекрасная одежда и лучшее оборудование.

– Забудем о твоем крещении и свечах, – нетерпеливо говорит англичанин, – у нас есть о чем серьезно подумать. Ты уверен, сеньор Висенте, что то возвышение и есть Серро Пертидо?

– Я уже сказал, – лаконично и недовольно отвечает проводник; он как будто слегка раздражен сомнениями в своих словах, тем более со стороны человека, незнакомого со страной, – короче говоря, гринго.

– В таком случае, – продолжает Тресиллиан, – чем быстрей мы доберемся туда, тем лучше. Я думаю, до того места десять миль.

– Дважды по десять, кабаллеро, и еще немного.

– Что! Двадцать миль? Не могу поверить.

– Если бы твоя милость бродил по этим лланос столько, сколько я, ты бы поверил, – спокойно и уверенно отвечает проводник.

– О! Если ты так говоришь, должно быть, это правда. Ты должен знать, сеньор Висенте, судя по тому, что я о тебе слышал. То, что ты умеешь находить золото, мы уже знаем.

– Mil gracias, дон Роберто, – отвечает гамбусино с поклоном: его самолюбие удовлетворено этими похвальными словами. – Я не сомневаюсь в расстоянии, потому что говорю не по догадкам. Я бывал здесь и раньше и помню эту большую пальмиллу. – Он показывает на растущее на некотором расстоянии дерево с прочным стволом и пучком длинных, похожих на штыки листьев на вершине – разновидность юкки; на равнине много таких растений, но это выше всех. Затем добавляет: – Если твоя милость сомневается в моих словах, подъезжай к ней и увидишь вырезанные на стволе буквы П и В, инициалы твоего покорного слуги. Я сделал это, чтобы отметить, как в первый раз увидел Серро Пертидо.

– Я не сомневаюсь в твоих словах, – отвечает Трессилиан, с улыбкой глядя на необычный памятник в таком отдаленном месте, – нисколько не сомневаюсь.

– В таком случае позволь заверить, сеньор, что до этой горы больше двадцати миль, и хорошо бы нам добраться до нее до заката.

– В таком случае чем раньше мы двинемся, тем лучше.

– Да, Педро, – добавляет дон Эстеван, разговаривая с золотоискателем по-дружески, как старый знакомый. – Поезжай назад и прикажи возобновлять движение. Скажи погонщикам, чтобы постарались.

– Как прикажет твоя милость, – с поклоном отвечает гамбусино и машет широкополой шляпой, высоко подняв ее над головой.

Потом, пустив в ход шпоры с колесиками пяти дюймов в диаметре, возвращается к каравану.

Но не доехав до него, снова снимает шляпу и почтительно приветствует группу, еще не представленную читателю, хотя, возможно, самую необычную: ее члены, наверно, самые интересные из перемещающейся группы. Потому что двое из них прекрасного пола: одна почтенная матрона, другая совсем молодая девушка. Видны только их лица и верхняя часть фигуры, потому что они сидят внутри своеобразного паланкина – мексиканских носилок, которые используют знатные дамы, когда дороги недоступны для карет. У старшей дамы кожа смуглая и лицо с типичными андалузскими чертами; оно по-прежнему привлекательно, но лицо младшей поразительно красиво; женщины очень похожи друг на друга, потому что они мать и дитя – сеньора Виллануэва и ее дочь.

Носилки подвешены между двумя мулами и спереди и сзади привязаны к дышлу; мулами управляет здоровый детина в бархатном жакете и в кальцонерах, в сапогах из штампованной кожи и черном сомбреро с серебряной лентой вокруг. Но в группе есть и четвертый персонаж, отличающийся от остальных и не похожий ни на кого в караване, кроме одного из них – англичанина. Этот юноша – потому что он действительно очень молод – похож на него, как сын на отца, и таковы на самом деле их отношения.

Генри Трессилиан, которому только что исполнилось семнадцать лет, молодой человек, светловолосый, со светлой кожей и тонкими чертами лица, не детскими и женственными, но свидетельствующими о храбрости и решительности, с сильной и ловкой фигурой. Он сидит верхом, наклонившись к носилкам. Возможно, изнутри на него с восторгом смотрят чьи-то глаза; его лицо говорит, что он был бы рад этому. Сейчас у всех глаза, в которых совсем недавно было тревожное выражение, сейчас радостно сверкают. Видна Пропавшая гора; со страхами покончено, и скоро будет покончено со страданиями.

– Anda! Adelante![8] – кричит Педро Висенте.

Его слова разносятся вдоль всей линии, их сопровождают возгласы других людей, скрип колес и хлопанье кнутов, и фургоны снова начинают двигаться.

Глава II
Койотеро

Шахтеры – не единственные путники, которые в этот день направляются к Серро Пертидо. В тот момент когда караван, двигаясь с юга, увидел гору, другая группа приближалась к ней с севера; впрочем, она гору еще не видела, потому что была дальше на равнине.

Эта новая группа отличается от уже представленной читателю по внешности и почти во всех других отношениях; в ней почти втрое больше людей, хотя в целом группа занимает гораздо меньше места. Потому что в ней нет ни фургонов, ни вообще каких-либо экипажей на колесах, ни вьючных мулов, ни стада скота. Не отягощены эти люди также женщинами и детьми, никаких носилок с дамами. Все эти люди мужчины, все верхом, у каждого с собой вещи, которых совсем немного. Их снаряжение состоит в основном из сумок с продовольствием и сделанных из тыквы фляжек для воды; все это за плечами или привязано к лошади. Столь же мало места занимает и их одежда; большинство в набедренных повязках, лосинах и мокасинах; в запасе одеяло или плащ. Исключение составляют с полдюжины человек, которые кажутся главарями, в особенности один из них.

Этот человек обладает знаком отличия, который поставил бы в тупик знатоков геральдики христианского мира. И этот знак не на щите, хотя щит у этого человека есть. Он изображен на бронзовой груди, это ярко-красная татуировка; на ней изображена свернувшаяся гремучая змея с поднятыми головой и хвостом, с широко раскрытой пастью и высовывающимся раздвоенным языком. Ниже изображены другие символы гнева и угрозы, один из них, белый и расположенный в центре, хорошо известен во всем мире. Это череп и скрещенные кости.

Вряд ли стоит объяснять, что человек в таком свирепом облачении – индеец, как и все его сопровождающие. Они из племени, известного среди всех остальных племен своей кровожадностью: это апачи, или «койотеро», названные так из-за сходства, душевного и морального, с койотами – шакалами западного мира.

Отсутствие женщин, детей и вещей свидетельствует о том, что поход военный – набег; оружие говорит о том же. У них с собой ружья и длинные копья с привязанными вымпелами, которые когда-то, несомненно, развевались над головами мексиканских копейщиков. Есть у них и пистолеты, среди них даже револьверы; есть и нарезные ружья новейшего образца, и видно, что пользоваться ими они умеют. Если цивилизация их чему-то и научила, то лишь тому, как убивать.

Они движутся не толпой и не грудой, но строем по двое. Индейцы прерий и пампасов давно усвоили военную тактику своих бледнолицых врагов, их кавалерийский строй, и применяют его. Но нигде не делают этого так успешно и умело, как в северных штатах Мексики: Тамаулипас, Чивава и Сонора, где команчи, навахо и апачи боевым строем нападают на своих бледнолицых соперников и рассеивают их, как мякину. Индийская цепочка – обычный синоним строя, когда всадники выстраиваются цепочкой один за другим, – давно оставлена этими трансатлантическими кентаврами; к своему прежнему строю они возвращаются там, где это позволяют природные условия.

На просторной равнине, где сейчас находится отряд апачей, есть такие условия; индейцы могли бы двигаться свой прежней вытянутой цепочкой; однако теперь их больше двухсот, и они предпочитают строй парами. В отличие от шахтеров, которые три дня шли по безводной пустыне, индейцы хорошо знают местность, знают все ручьи и источники и поэтому не страдали от отсутствия воды. И сейчас не страдают, потому что их маршрут проходит вдоль ручья – маленькой речки, которая, несмотря на продолжающуюся засуху, по-прежнему течет в своем русле. Это приток реки Рио Сан Мигель, которую местные жители называют Хоркаситас; индейцы движутся на юг вдоль этого притока, и жажда им не грозит.

На закате они видят Серро Пертидо. Им это название неизвестно, они называют эту гору Научампатепетл. Это обстоятельство указывает на сходство языка индейцев северной Мексики и ацтеков юга. На языке ацтеков одна вершина в горах Пероте называется Кофре, синоним слова «Нанчемпа», означающего ларец или сундук. Гора Серро Пертидо, видимая с определенного угла, очень похожа на сундук и на гору на юге.

Но отряд краснокожих не думает ни о филологии, ни об этнографии; мысли их заняты совсем другим: грабежами и убийствами. Потому что они совершают набег, их цель – поселения вдоль Хоркаситаса.

Однако сейчас при виде горы их занимает другой вопрос: возможно ли и благоразумно ли продолжать движение, не останавливаясь на ночь. Некоторые говорят да, но большинство нет. До горы еще больше двадцати миль, хотя кажется, что только десять. В разреженной атмосфере плоскогорий Соноры расстояния обманчивы, как и говорил Педро Висенте. Но местные обитатели, и прежде всего аборигены, это хорошо знают и действуют соответственно. К тому же койотеро, как и гамбусино, бывали в этой местности и знают каждый ее фут. Так что при обсуждении говорят только о состоянии лошадей. С утра они проделали больше пятидесяти миль, и лошади устали; еще двадцать миль могут их убить. А двадцать миль до Научампатепетла они проделают завтра еще до полудня.

Обсуждение продолжается, и заканчивает его индеец с описанным гербом на груди; он спешивается и вколачивает колышек, чтобы привязать лошадь. Его пример обладает силой приказа, все остальные следуют ему; образуется лагерь. Делается это просто: лошадей привязывают и снимают с них упряжь. Потом собирают сухие ветки и разжигают костры – не для тепла, а для приготовления еды. Нужно забить эту еду: индейцы ведут с собой запас продовольствия. Это несколько запасных лошадей, которых гонят вместе со всей кавалькадой. Ножом одной из них перерезают горло, потоком выпуская кровь, и лошадь падает мертвая. Ее свежуют и разрубают на части, куски накалывают на палки и держат над огнем.

У гиппофагов[9] есть в изобилии и растительные продукты: семена шишек piñon[10] и бобы с дерева альгаробия; те и другие деревья растут поблизости. Собирают достаточное количество тех и других и поджаривают на кострах. Получается отличный гарнир к конине.

Есть и фрукты. Индейцы собрали плоды нескольких видов кактусов, лучшие из них – питайя; эти кактусы в высокими прямыми стволами и ветками, как канделябры, окружают лагерь. Так что в пустыне – ведь они находятся в пустыне – индейцы заканчивают ужин десертом. Приготовлено кое-что и на завтрак, еда редкая и необычная, но им знакомая; для одной ветви племени – мескалерос – это основной продукт питания, так что они даже по нему называются. Этот продукт – растение мескаль, разновидность агавы. Едят стебель этого растения, от которого отходят жесткие колючие листья; и лагерь койотеро показывает, как его готовят для еды. Несколько растений срезают у основания, отрубают листья и очищают ствол от коры; остается яйцеобразная растительная масса размером с голову человека или огромную свеклу. Тем временем в земле выкапывают яму, обкладывая ее стороны и дно камнями. Внутрь бросают горячие угли, почти заполняя яму. Делается перерыв, во время которого угли перегорают, становятся пеплом, а камни раскаляются. Мескаль, завернутый в шкуру только что зарезанной лошади, окровавленной стороной вместе с обрывками мяса внутрь, опускают в яму и покрывают землей. Здесь он печется всю ночь, а утром образуется блюдо, от которого на отказался бы и Лукулл.

Койотерос, уверенные в завтрашнем дне, ложатся спать довольные и не выставляют охрану; каждый закутывается в свое одело, постелью им служит голая земля, а пологом – усеянное звездами небо.

В этой ненаселенной и бездорожной местности, где тропы известны только им, они не боятся встретиться с врагом. Они не подозревают, что в двух часа езды от них разбили свой лагерь враги их расы, и их слишком мало, чтобы они могли оказать сопротивление. Если бы знали, все вскочили бы, оседлали лошадей и поскакали к Научампатепетлу.

Глава III
Бег к воде

Тем временем с щелканьем кнутов и криками «Anda!», «Mula maldita!»[11] шахтеры продвигаются к Потерянной горе. Движутся медленно потому что у животных, измученных долгой жаждой, едва хватает силы, чтобы тащить фургоны. Даже вьючные мулы с трудом идут под грузом.

Глядя на возвышение с того места, где они остановились, шахтеры, как и англичанин, сомневались в оценке расстояния, сделанной проводником. Люди, большую часть жизни проводящие под землей, так же беспомощны, как моряки на берегу, которые знают только внутренности питейных заведений. Поэтому их сомнения в словах Висенте естественны. Но мулы и погонщики знают больше, и они понимают, что гамбусино говорил правду.

Достаточно одного часа, чтобы шахтеры убедились в своей ошибке; через час, хоть они движутся непрерывно и с максимальной доступной для них скоростью, гора кажется такой же далекой, как раньше. А еще через час уменьшение расстояния до горы почти не заметно.

Солнце садится, оно почти у самого горизонта, когда они подъезжают достаточно близко с серро, чтобы увидеть своеобразные очертания горы – потому что они очень своеобразны. Гора продолговатая и со стороны напоминает гигантский катафалк или гроб; ее вершина – крышка. Однако ее горизонтальные линии разрывают деревья и кусты, которые четко видны на голубом фоне неба. Стороны мрачные, крутые и высокие, в пятнах растительности, на карнизах и в ущельях, где могут пустить корни растения-вьюнки. Гора длиной в милю, расположена почти точно с севера на юг, ширина почти вдвое меньше длины. Высота около пятисот футов. Не очень похоже на гору, но высоты достаточно, чтобы сделать это возвышение заметным на большом удалении на гладкой равнине. Гора особенно заметна, потому что она одна, ни возвышения, ни хребта нигде во всей сьерре. Она выглядит одинокой и потерянной – отсюда ее своеобразное название.

* * *

– В каком ее конце озеро, сеньор Висенте? – спрашивает старший Тресиллиан, когда они по извилистой тропе приближаются к горе; как и раньше, он, дон Эстеван и проводник идут впереди.

– В южном, более узком конце, твоя милость. И для нас это очень хорошо. Если бы оно было в другом конце, нам пришлось бы идти не меньше мили, чтобы добраться.

– Как это? Я слышал, что Серро меньше мили в длину.

– Это верно, сеньор. Но внизу по ллано много камней, они на сотни ярдов от горы и лежат так часто, что фургоны не пройдут. Вероятно, упали с вершины, но всю жизнь я удивляюсь, как они могли рассыпаться так далеко.

– Значит, все-таки рассыпались, Педро, – говорит дон Эстеван. – И ты изучал их с какой-то целью. Но давай не обсуждать геологические проблемы. Меня больше интересует кое-что другое.

– Что именно, твоя милость?

– Я слышал, что индейцы часто бывают у Серро Пертидо. Хотя не вижу никаких следов пребывания людей, но кто знает, где они могут быть?

Это он говорит, осмотрев основание горы во всю длину в полевой бинокль, который дон Эстеван всегда носит с собой.

– Поэтому, – продолжает он, – я считаю разумным, чтобы пять-шесть человек поехали впереди, те, у кого лошади посильней, и убедились, что дорога чиста. Если здесь много краснокожих, мы успеем вовремя построить корраль и защититься от нападения.

Прежде чем стать хозяином шахты, дон Эстеван был военным и участвовал во многих компаниях против местных племен команчей, апачей и навахо. Поэтому гамбусино относится к совету серьезно и одобряет его. Конечно, в группу разведчиков должны войти добровольцы.

Короче говоря, во время еще одной краткой остановки отбираются добровольцы, с полдюжины смелых мужчин, у которых лошади еще сильны и могут скакать быстро, если их начнут преследовать индейцы.

В числе этой полудюжины Генри Трессилиан, он сразу откликается на призыв. Не боится, что лошадь подведет и не даст ему уйти от преследователей. Он на благородной лошади арабской породы, угольно-черной, с тускло-коричневыми пятнами на бедрах и на морде. Не зря молодой хозяин делил с ней свой скудный рацион воды, даже самую последнюю порцию сегодня утром.

Через несколько минут добровольцы отобраны, они получают последние указания, и группа выступает.

Старший Трессилиан не возражает против присутствия в ней сына; напротив, гордится его смелостью и восхищенными глазами следит за ним, когда он уезжает.

Еще один взгляд, с котором смешиваются гордость и страх, следует за молодым человеком. Это взгляд Гертруды Виллануэва. Она гордится тем, что тот, кому она отдала свое молодое сердце, так храбр, хотя впереди может ждать опасность.

– Adelante![12] – восклицает распорядитель каравана, который называется мажордомом, и снова приходится хлопать кнутами, потому что упрямые мулы начинают движение неохотно и с трудом.

* * *

Но через двадцать минут их поведение меняется. Лошади и мулы – все животные в караване – подняли головы, насторожили уши и расширили ноздри. Заразился даже идущий в тылу крупный рогатый скот, коровы низким мычанием ответили на ржание лошадей и крики мулов. Звуки смешиваются, словно в аду, и слышен голос мажордома:

– Guarda, la estampada![13]

Действительно животные устремляются вперед, и все понимают причину. Они учуяли воду, и больше не нужно подгонять их кнутами и криками. Напротив, погонщики и пастухи не могут их сдержать, потому что это борьба против самой природы. Закусив удила и не обращая внимания на узду, лошади и мулы одновременно бросаются вперед, словно стая оводов вонзила им в тело свои ядовитые жала.

Под крики в полном беспорядке тяжело груженные фургоны, легкие и быстрые, как велосипеды, с грохотом несутся по земле. Потому что здесь, у основания горы, поверхность усеяна камнями; некоторые из них такие большие, что фургоны, переезжая через них, едва не переворачиваются, и женщины и дети в них громко кричат. Больше никто не думает об индейцах; и так достаточно опасности: здесь сломанные кости означают смерть.

Но никаких несчастных случаев не происходит. К счастью – больше благодаря удаче, чем действиям людей, – фургоны сохраняют равновесие, а те, что в них, свои места, пока движение не прекращается. Все видят впереди воду, освещенную лучами заходящего солнца; на краю воды полдюжины всадников – это разведчики, удивленные таким быстрым появлением каравана.

Но животные, по-прежнему в спешке, не дают возможности для объяснений. они заходят в озеро, лошади, мулы и коровы смешиваются и не останавливаются, пока не оказываются в воде по брюхо и вода заливает им ноздри. Больше они не ржут и не мычат, но довольно пьют.

Глава IV
El ojo de Agua

Утренний рассвет над Пропавшей горой освещает сцену, какую никогда не видели в этом одиноком месте. Никогда раньше фургоны или любые другие колесные экипажи не приближались к ней. Гора далека от городов и поселков цивилизации, во многих лигах от обычных торговых маршрутов, и из белых людей здесь до сих пор бывали только охотники и золотоискатели, и их посещения, как визиты ангелов, были редкими. А вот краснокожие бывали здесь чаще, потому что гора находится рядом с одной из главных военных троп – той, что ведет от поселений апачей к поселкам на реке Хоркаситас; и, когда дикари отправляются в набег, гора служит им удобным убежищем. Разведчики, посланные вперед, обнаружили следы их пребывания, но не недавнего и не очень заметные. На лугу нет свежих следов, кроме тех, что оставили дикие животные, приходящие на водопой.

Соответственно шахтеры разбили лагерь, но не небрежно и неосторожно. Старый militario[14] видел слишком много кампаний и приказал поставить фургоны корралем овальной формы, прикрепив цепями друг к другу передние и задние концы. Длинные экипажи, соединенные друг с другом, охватили большое пространство, достаточное, чтобы вместить всех, кто захочет оказаться внутри. При нападении корраль можно еще больше укрепить тюками, ящиками и тем, что перевозят мулы. Животных снаружи привязали, хотя не очень опасались, что они убегут. После долгого перехода по сухой равнине, после перенесенных страданий, оказавшись там, где растет густая свежая трава, а поблизости много воды, они будут оставаться на месте, пока хозяева их не уведут.

Накануне вечером разожгли костры; сейчас лето, и холод не грозит, скорее напротив донимает жара. Утром костры снова разожгли, чтобы приготовить шоколад, а потом завтрак; хотя караван неожиданно оказался без воды, запасов продовольствия у него много.

Раньше всех встал Педро Висенте. Но не для того, чтобы принять участие в кулинарных операциях. Гамбусино и проводник, он презирает такой ручной труд. У него две причины встать так рано, хотя только одну из причин он раскрывает и ту – только Генри Трессилиану. Вечером перед сном он сказал, что собирается утром подняться на Серро – как только достаточно рассветет, чтобы подниматься было неопасно в надежде отыскать дичь, пернатую и мохнатую. Потому что помимо того, что он проводник, он еще не только золотоискатель, но и опытный охотник и принял на себя обязанность снабжать караван олениной или другим мясом, какое удастся добыть. Много дней у него не было возможности проявить свое мастерство охотника. На бесплодной равнине, по которой они проходили, мало птиц и четвероногих животных, даже тех, кто обычно здесь обитает: все они ушли из-за засухи. Тем более хочется ему восполнить их недостаток и пополнить стол чем-нибудь свежим. Он знает, что на горе есть вода, потому что там ключ, источник, питающий водой озеро внизу. Накануне вечером он говорил, что там могут быть дикие бараны, антилопы, может быть, один или два медведя и, конечно, индейки. Насчет последних утром он убеждается, потому что слышал: у этих птиц привычка перед рассветом перекликаться друг с другом звучными голосами, благодаря которым они и заслужили свое мексиканское название – guajaloté[15].

Эту свою уверенность он передает Генри Трессилиану, который будет сопровождать его в охоте, но передает не для того чтобы заинтересовать молодого англичанина; тот любит охоту и увлекается естественной историей, и Потерянная гора обещает богато вознаградить его за подъем. К тому же они оба уже были компаньонами по охоте в пути, привыкли друг к другу, и общая любовь к охоте помогла им подружиться. Встав рано, мексиканец лишь на минуту опережает молодого англичанина; Генри выходит из палатки одновременно с тем, как мексиканец выбирается из-под колес фургона, под которым, завернувшись в frezada[16], провел ночь.

Утреннего освещения едва достаточно чтобы разглядеть Генри Трессилиана. Он одет в охотничью куртку, брюки и гамаши, ботинки со шнурками и шапку из твида – короче, в костюм английского спортсмена, с патронташем через плечо и двустволкой в руках, готовый стрелять фазанов или идти через заросли. Гамбусино одет в живописный наряд своей профессии и страны; у него нарезное ружье, а на бедре обязательное мачете, которое в Соноре иногда называют cortante.

Так как они обо всем договорились еще вечером, сейчас обмениваются лишь несколькими репликами о шоколаде. Шоколад уже готов; у центрального костра суетятся несколько женщин; со сбивалками в руках они наклонились над шоколадом, взбивая питательную жидкость в пену.

Каждому охотнику протягивают taza[17] с шоколадом и tortillia enchilada[18], сопровождая это приветливыми словами. Затем, опустошив чашки и жуя жесткие, словно кожаные, лепешки, охотники неслышно выходят их лагеря и направляются к Серро.

Почти сразу они начинают подниматься по расщелине или ущелью, проделанному за долгие века ключом наверху и дождевой водой. Подъем крутой, но прямой; он ведет к вершине между склонами, как по лестнице, между еще более крутыми каменными склонами. По ущелью вниз течет ручей; сейчас он маленький, но в бури становится мощным потоком; вдоль него проходит тропа, единственная, по которой можно подняться на серро, как знает гамбусино.

– Другой нет, – говорит он, когда они поднимаются. – По-другому человек может подняться, только если ему спустят лестницу Иакова[19]. Окружающие стены крутые, как ствол шахты. По ним не смогут подняться даже дикие бараны; если мы их там найдем, они либо выросли там, либо поднялись этим путем. Guarda! – восклицает он, видя, как безрассудно прыгает молодой англичанин. – Осторожней! Не трогай камни! Они могут скатиться вниз и кого-нибудь раздавить.

– Ей-богу, я об этом не подумал, – отвечает тот, кого так предупредили, побледнев при мысли, что мог причинить опасность дорогим ему людям, и начинает подниматься медленней и осторожней.

В должное время они поднимаются к верху расселины и останавливаются, чтобы перевести дыхание. Но ненадолго, а потом продолжают идти по тропе по ровной поверхности; они по-прежнему идут вдоль ручейка, который вьется сквозь заросли деревьев и кустов.

Примерно через двести ярдов от головы ущелья они выходят на открытое место, и мексиканец восклицает:

– El ojo de Agua!

Глава V
Los guajalotes

Выражение El ojo de Agua[20] – мексиканское название источника или ключа; Генри Трессилиану не нужно это объяснять, потому что он уже знаком с этим поэтическим описанием. И сейчас видит всего в нескольких шагах перед собой сам источник, журчащий в небольшом круглом каменном бассейне и посылающий поток, который питает озеро внизу.

Через мгновение они на краю бассейна, в котором вода прозрачная, как хрусталь, и гамбусино, достав сосуд для питья, изготовленный из коровьего рога, говорит:

– Не могу не выпить, хотя вчера вечером выпил много галлонов. После такого долгого периода ограничений кажется, что никогда не напьешься.

Заполнив рог и почти немедленно осушив его, он восклицает:

– Delicioso![21].

Его спутник тоже пьет, но из серебряной чашки; сосуды из этого металла и даже из золота не редкость у владельцев шахт в Соноре.

Они собираются идти дальше, когда видят на краю открытого места стаю больших птиц. Они только что вышли из чащи и неторопливо похаживают между кустами, время от времени опуская клювы к земле, короче, кормясь, как индейки на пастбище. Потому что это и есть индейки, что подтверждают слова мексиканца:

– Los guajalotes!

Они так похожи на домашних птиц, хотя с более изящными фигурами и во всех отношениях прекрасней их, что Генри Трессилиан без труда узнает предков обычных индеек. Во главе стаи старый индюк крупнее остальных, он гордо расхаживает в своем сверкающем оперении, которое под лучами солнца кажется радужным. Он выглядит султаном, окруженным султаншами: в стае много молодых самок, недавно вылупившихся и внешне очень отличающихся от старого самца.

Неожиданно величественный сатрап поднимает голову, изгибает шею и издает сигнал тревоги. Слишком поздно. «Бах – бах!» из двустволки, одновременно более громкий выстрел из ружья, и султан и три его спутницы лежат на земле, а остальные птицы убегают с криками ужаса и хлопаньем крыльев, громким, как шум молотилки.

– Неплохое начало, – негромко говорит гамбусино, когда они стоят над дичью. – Не так ли, сеньорито?

– Точно, – отвечает молодой англичанин, радуясь добыче. – Но что нам с ними делать? Мы не можем нести их всю дорогу.

– Конечно, не можем, – отвечает мексиканец. – Это и не нужно. Пусть лежат до нашего возвращения. Но нет, – поправляется он. – Это не подходит. Здесь точно есть волки – несомненно, койоты, если не другие виды, – и, вернувшись, мы можем найти только перья. Надо их подвесить, чтобы до них не дотянулись.

На то, чтобы подвесить птиц, уходит несколько минут. Одну ногу прокалывают, во второй обнажают сухожилие и создают петлю: потом птицу поднимают и подвешивают на высокой питахайе.

– Идем дальше, – говорит гамбусино, когда перезарядили ружья. – Будем надеяться, что встретим четвероногую дичь, достаточно большую, чтобы у всех был кусок свежего мяса на обед. Наверно, придется много пройти, прежде чем встретим что-нибудь такое: наши выстрелы могли разогнать птицу и зверей, все они убежали на дальнюю часть месы. Но я хочу идти прямо туда, мучачо, по причине, которую еще не сообщал тебе.

Эти слова гамбусино произносит с тревожным выражением на лице, и Генри Трессилиан подозревает, что у его спутника на уме есть еще что-то, кроме дичи. Он еще до выхода из лагеря заметил, что мексиканец кажется более возбужденным, чем обычно; он как будто очень торопится выходить. Несомненно, он намекает на причину этого, но что это, молодой англичанин не может догадаться.

– Могу я сейчас узнать причину? – спрашивает он, заметив серьезное выражение лица спутника.

– Конечно, можешь и узнаешь, – охотно отвечает мексиканец. – Я сказал бы тебе и остальным раньше, но сам не был уверен, и мне не хотелось без основательной причины поднимать в лагере тревогу. Надеюсь, такой причины по-прежнему нет. Возможно, это не был дым.

– Дым! Какой дым?

– Который я увидел вчера вечером после того, как мы пришли на берег озера. Может, мне только показалось.

– Где?

– На северо-востоке, очень далеко.

– Но если это был дым, что он может означать?

– В этой части мира очень многое. Он может означать опасность, даже смерть.

– Ты меня удивляешь, сеньор Висенте. Как дым может это означать?

– В этом нет никакой загадки, мучачо. Там, где дым, должен быть огонь, костер. А вокруг костра здесь в лланос могут сидеть индейцы. Теперь понимаешь, о какой опасности я говорю?

– Понимаю. Но я считал, что в этой части страны нет других индейцев, кроме опата, а они христиане и живут в поселках.

– Все это верно. Но поселки опата далеко отсюда и в другом направлении – прямо противоположном. Если это был дым, то костер разожгли не опата, но люди, которые похожи на них только цветом кожи. Они тоже индейцы.

– Какие это могут быть индейцы?

– Апачи.

– Действительно, если они по соседству, это очень опасно. – Молодой англичанин достаточно долго прожил в Соноре, чтобы знать об этих свирепых дикарях. – Надеюсь, это не они, – доверчиво и с опасением добавляет он и думает о тех, кто внизу.

– Я разделяю эту надежду, – говорит мексиканец, – потому что, если это апачи, нам надо подумать о коже на своей голове. Но пойдем, muchacho mio[22]. Не будем падать духом, пока не убедимся, что опасность действительно существует. Возможно, это пыльный вихрь; когда я его заметил, наши животные устремились к воде. Это заняло все мое внимание. А когда все кончилось и я снова посмотрел в том направлении, было уже слишком темно, чтобы различить дым или что-нибудь еще. Несколько раз за ночь я искал на горизонте следы огня, но, к счастью, ничего не увидел. Однако не могу избавиться от тревоги. Человек, побывавший в плену у апачей, всегда будет испытывать опасения в их землях. Мои опасения самые острые. Я не только был у них в плену; со мной жестоко обращались, что ты признаешь, посмотрев на это.

Говоря это, мексиканец расстегивает рубашку и обнажает грудь; на ней выжженное на коже грубое изображение черепа.

– Они заклеймили меня для забавы, – продолжает Висенте. – Хотели использовать меня как цель в соревновании по стрельбе. К счастью, прежде чем соревнование началось, я сумел убежать. Теперь ты понимаешь, мучачо, почему я хотел оказаться здесь пораньше, чтобы пройти на дальний конец. Vamonos![23]

Надев ружья на плечо, они идут вперед; идут медленно, потому что мешают заросли деревьев и кустов, переплетенных лианами. Никаких дорог нет, кроме редких извилистых звериных троп. Охотники радуются этим тропам; еще сильней радуются, когда мексиканец замечает отпечатки копыт на мягкой земле и говорит, что это следы диких баранов.

– Я думал, что мы найдем здесь снежных баранов, – продолжает он, – и, если сегодня у каравана не будет на обед жареной баранины, значит Педро Висенте плохой поставщик дичи. Но сейчас нельзя искать баранов. Конечно, мы начали день с охоты, но прежде чем продолжать, нужно убедиться, что день не закончится схваткой. Шшш!

Это шипящее восклицание вызвано шумом, раздавшимся впереди; похоже, на несколько раз повторенный удар копыта о землю. И одновременно фырканье.

– Это баран! – шепотом говорит мексиканец; говоря это, он останавливается и рукой удерживает спутника. – Раз уж дичь у нас на пути, можем добыть одну-две головы. Их, как индеек, можно будет подвесить до нашего возвращения.

Конечно, товарищ по охоте с ним согласен. Ему очень хочется снова опустошить свои два ствола, тем более когда возможна такая замечательная добыча. Он говорит:

– Конечно, я согласен.

Они молча осторожно идут вперед, выходят на край другой поляны и снова видят стаю – но не птиц, а четвероногих. На первый взгляд они могут показаться оленями, особенно на взгляд неопытного человека; Генри Трессилиан мог бы ошибиться, но у животных нет оленьих рогов; напротив, у них бараньи рога.

Это действительно дикие бараны, отличающиеся от домашних овец, как борзая отличается от таксы. Нет ни коротких ног, ни низких туловищ; нет ни пушистых хвостов, ни спутанной шерсти на теле. Шерсть чистая и гладкая, конечности длинные и мускулистые, эластичные, как у оленя. В стаде у нескольких животных есть рога, и у одного спиральные рога гораздо длинней, чем у остальных; они выглядят такими тяжелыми, что можно удивиться, как старый самец может держать их на голове. Он выше всех держит голову; это он бил по земле копытом.

С тех пор он делал это несколько раз, и это были последние удары в его жизни. Из осторожно раздвинутых покрытых листьями ветвей вырываются два потока пламени и дыма; слышны три выстрела, и снова на земле мертвая дичь.

Но на этот раз голов меньше, – только одна, та, что с великолепными рогами. Только вожак стада убит пулей из нарезного ружья, потому что пули из двустволки отскочили от шерсти барана, подобной войлоку, как от стальных доспехов.

– Проклятие! – с расстроенным видом восклицает гамбусино, когда они подходят к упавшему животному. – На этот раз не повезло. Это даже хуже, чем ничего.

– Почему? – спрашивает молодой англичанин; он удивлен этими словами – особенно после того, как добыл такой трофей.

– Ты спрашиваешь почему, сеньорито? Разве нос не говорит тебе? Mil diablos![24] Как несет от этой твари!

Он говорит правду, как чувствует его спутник, подойдя к туше: удушливый запах исходит от старого самца в период течки.

– Какой я был дурак – потратить на него пулю! – продолжает мексиканец, не ожидая ответа. – И меня не привлекали ни его размер, ни рога. Я думал о другом и поэтому не подумал.

– О чем другом?

– О дыме. Ну, нет смысла оплакивать разлитое молоко. Этот баран годится только на пищу койотам; и чем быстрей они набьют им свое брюхо, тем лучше. Тьфу! давай уйдем отсюда!

Глава VI
Гомеров пир

Белые встали рано, но краснокожие раньше. Потому что койотеро, как и звери, по которым названо племя, больше действуют ночью, чем днем. Сейчас жаркое время года, и они решают добраться до Научампатепетла до того, как солнце поднимется высоко и станет слишком жарко, чтобы передвигаться. Даже дикари не сторонятся комфорта, хотя эти думают скорее не о себе, а о своих лошадях. Они в походе, который потребует от лошадей скорости, а передвижение в полуденные жаркие часы ослабит их.

Поэтому еще за час до рассвета индейцы на ногах и движутся в полутьме бесшумно, как призраки. Бесшумно не потому, что боятся обнаружить перед врагами свое присутствие – они знают, что здесь нет врагов, – но потому. что таков их обычай.

Прежде всего они перемещают колышки, к которым привязали лошадей, или удлиняют веревку, чтобы животные могли добраться до свежей травы: ту, что их окружала, они за ночь вытоптали.

Затем они начинают заботиться о себе: подкрепляют своего внутреннего человека обильным завтраком. Чтобы приготовить завтрак, огонь не нужен, поэтому костры не разжигают. Всю ночь пеклись мескаль и куски конины; к утру они должны быть готовы. Нужно только снять почву с примитивных печей и достать содержимое.

Пять или шесть человек, которым поручена эта обязанность, сразу принимаются ее выполнять; вначале снимают верхний слой почвы, которая прокалилась и все еще дымится. Потом осторожно извлекают форму, которая успела превратиться в пепел. Она горячая, требует внимательности в обращении, но дикие кулинары умеют это делать, и скоро становится видна черная груда, конская шкура, лишившаяся волос и обожженная, но влажная и издающая сильный запах. Она сохраняет прочность, и поэтому можно не опасаться, что разольется содержимое. Ее поднимают и переносят на чистое место на траве. Потом разрезают и расстилают, обнажается пахучая пикантная масса; почувствовав аппетитный запах, который разносится в свежем утреннем воздухе, все краснокожие, предчувствуя удовольствие, собираются вокруг.

И не без причины. Не говоря уже о печеной конине, которую гурманы признали бы восхитительным блюдом, сердцевина мескаля, приготовленная таким образом, – блюдо очень вкусное и своеобразное. Оно настолько своеобразно, что я ни с чем не могу его сравнить. Внешне похоже на засахаренный цитрон, вкус тоже сладковатый, только плотней и темней по цвету. Когда его ешь, язык словно колют тысячи крошечных стрел, ощущение своего рода пощипывания, совершенно неописуемое и для непривычного человека не очень приятное. Но это ощущение быстро проходит, и тот, кто решился попробовать мескаль, со временем его очень любит. Многие известные люди из числа белых считают его роскошью; его готовят в большинстве мексиканских городов и в самой столице, и стоит оно дорого.

У индейцев апачей, как уже говорилось, это основной продукт питания; одно из племен этого многочисленного народа получило от него даже название – мескалерос. Но едят его все, и койотеро в своем лагере, приготовив печеный мескаль, доказывают, что это блюдо для них не ново.

По слову «готово!» они собираются вокруг горячей парящей массы и, не обращая внимания на обожженные губы и языки, едят с помощью ножей.

Вскоре шкура очищена, все ее содержимое съедено. При крайней необходимости они могут съесть и шкуру. Но сейчас такой необходимости нет, и индейцы оставляют ее своим тезкам – койотам.

За этим гомеровым пиром следует курение, потому что все американские индейцы курят растение с никотином. Они делали это еще до того, как каравеллы Колумба расправили свои паруса в Гаитянском море.

У каждого койотеро в лагере есть трубка и сумка с табаком, подлинным или фальсифицированным: это зависит от удачи и от того, как давно был набег на поселок бледнолицых.

Выкурив трубку, они прячут ее, и все снова на ногах. Остается выкопать колышки, свернуть привязные веревки, сесть верхом и ехать, потому что на лошадях уже их легкие и легко надеваемые седла и узда.

Вождь отдает приказ садиться верхом, но не словами, а своим примером: садится на спину своей лошади. И все выезжают, как и раньше, строем по двое, растянувшись по равнине.

Не успевает последний индеец оставить лагерь, как его заполняют живые существа другой разновидности – волки, чей вой слышался всю ночь. Учуяв запах убитой лошади, они бросаются к ней и пируют на костях.

* * *

Вскоре после выезда из лагеря индейцы теряют Серро из вида. Объясняется это тем, что они погружаются во впадину на равнине между похожими на хребты возвышениями; впадина тянется на несколько миль, прежде чем снова станет видна гора. Но индейцы хорошо знают дорогу, и ориентиры им не нужны. И они не торопятся. Намеченное заранее место у озера они смогут достигнуть до того, как солнце станет слишком жарким; там они смогут до вечера лежать в тени. Поэтому они движутся неторопливо с целью беречь силы лошадей.

Много разговаривают, громко и со смехом. Они выспались и хорошо позавтракали; к тому же днем нет опасности неожиданно столкнуться с врагом. Тем не менее они по привычке настороже и время от времени внимательно разглядывают горизонт.

Вскоре они видят то, что становится предметом серьезного обсуждения. Не на горизонте и не на равнине, а над головой, в небе. Это птицы. Почему птицы? И почему они привлекают внимание койотеро? Ничего особенного, если бы это были другие птицы. Но это стервятники, черные падальщики двух разновидностей: грифы и канюки. Индейцы не бросили бы на них второй взгляд, если бы он вели себя, как обычно, летали кругами или спиралями. Но эти пролетают над головой по прямой, быстро машут крыльями, очевидно, стремясь туда, где много падали. Десятки стервятников вытянулись в линию и летят туда же, куда движутся индейцы, – к горе Научампатепетл.

Что может привлекать стервятников? Этот вопрос индейцы задают друг другу; никто не может на него ответить, все высказывают предположения. Они нисколько не встревожены, но это зрелище их возбуждает; и они ускоряют ход, чтобы увидеть, что привлекает птиц. Это должно быть что-то большее, чем мертвый олень или антилопа: слишком много птиц летит туда, и летят они издалека. То, что они летят высоко и по прямой, свидетельствует, что они давно держатся этого курса.

Поднявшись по склону впадины, смуглые всадники снова видят гору и также то, что заставляет их неожиданно остановиться, – пурпурную дымку над северным концом горы, постепенно рассеивающуюся, поднимаясь высоко в небо. Туман, поднимающийся от воды, которая, как они знают, там есть? Нет; их опытный взгляд сразу определяет причину появления дымки – это действительно дым. Они также уверенно узнают дым от лагерных костров. У Научампатепетла расположились лагерем какие-то другие опередившие их путники.

Кто? Индейцы-опата? Маловероятно. Сыновья труда, индейцы-рабы, как презрительно называют их эти головорезы, родственные им лишь по расе, опата не покидают свои поселки и клочки культивированной земли вокруг них. Они не могли так далеко уйти от своих домов в дикую местностью. Скорее это отряд бледнолицых; они ищут сверкающий металл, который, как знают апачи, заводит врагов в сердце пустыни, на их территорию, приводит к гибели, а губят их они. Если костры, которые они видят сейчас, принадлежит такой группе, она обречена; так во всяком случае думают эти кентавры, надеясь, что они правы.

Пока они смотрят на голубовато-пурпурное облако, определяя его размеры, обсуждая, сколько людей там может быть и что это за люди, их внимание привлекает другое облако, беловатое и меньшее по размеру, всего лишь порыв над вершиной горы; отделившись от вершины, облачко поднимается верх.

Койотеро знают, что это след выстрела или нескольких выстрелов, хотя никакой звук не достигает их ушей. В разреженной атмосфере высокогорных лланос у зрения преимущество перед слухом, звуки слышны на меньшем расстоянии. До горы все еще больше десяти миль, и, даже если бы на вершине выстрелила пушка, они едва ли услышали бы звук выстрела.

Отряд стоит, но всадники не спешиваются. Вождь и еще несколько воинов совещаются. И пока они обсуждают будущие действия, над вершиной месы поднимается новое облачко, такое же, как первое, но из другого места. Это убеждает краснокожих, что их первое предположение было верным: у озера лагерь бледнолицых, а наверху охотники, которые пришли за добычей; индейцы знают, что на вершине много дичи.

Но что за бледнолицые? Этого они не знают. Если бы знали, что это лагерь шахтеров, поскакали бы к нему галопом. Но если это лагерь soldados, тогда совсем другое дело. Койотерос не боятся встречи с мексиканскими солдатами – наоборот. Потому что у племени давние счеты с людьми в военных мундирах; и ничто бы не обрадовало их так, как возможность рассчитаться по этим счетам. Они вышли на тропу войны не только ради грабежа, но и чтобы отомстить. Однако если в лагере солдаты, действия индейцев будут совсем другие. Солдаты в этой местности – обязательно кавалерия, и, чтобы приблизиться к ним, нужны осторожность и стратегия. Но эти краснокожие кентавры тоже солдаты, ветераны, опытные, искусные, владеющие стратегией, и теперь готовы доказать это. Пришло время двигаться, и они выступают, но не прямо вперед и не единым строем, но разбиваются на две группы, одна уходит направо, другая налево, чтобы подойти к лагерю с противоположных направлений. Разделившись, отряды быстро расходятся. Они движутся к горе, но один должен обойти ее с юга, другой – с противоположного направления.

Черные стервятники, продолжающие свой полет, теперь могут быть уверены в богатой добыче.

Глава VII
Los indios!

Бросив тушу барана, охотники движутся вперед. Младший про себя решает вернуться к добыче. Его привлекли большие спиральные рога; такая пара рогов украсит любой зал в христианском мире, и, хотя он не может назвать их своим трофеем, поскольку не он застрелил барана, рога он намерен присвоить.

Но молодой англичанин недолго думает об этом; в следующее мгновение он о них забывает. Потому что, посмотрев на мексиканца, снова видит на его лице тревожное выражение, которое заметил раньше. Это выражение вернулось, как только миновал возбуждающий инцидент со стрельбой. Зная причину тревоги, Генри Трессилиан разделяет ее и больше не думает об охотничьих трофеях.

Они почти не разговаривают: работа отнимает все силы. Потому что за поляной, на которой они встретили баранов, нет дороги, кроме звериных следов, и приходится прокладывать ее самим. Деревья растут тесно, они переплетены лианами, и мексиканцу приходится часто пускать в ход мачете, чтобы прорубить проход; он делает это под аккомпанемент проклятий, таких же частых, как подлесок, который он рубит.

Это их задерживает, и проходит не меньше часа, прежде чем они доходят до конца чаппарели[25], хотя при этом преодолевают меньше мили. Но наконец они выходят на внешний край месы, рядом с обрывом. Здесь высокие деревья сменяются низкими кустами, которые не закрывают видимость. Перед их глазами ллано открыта до горизонта на север, восток и запад, они видят все на расстоянии не меньше двадцати миль.

Но так далеко им смотреть не нужно. Потому что на расстоянии чуть больше десяти миль они видят то, что сразу привлекает их внимание – тусклое желтоватое облако, основание которого находится на равнине.

– Это не дым, а пыль! – восклицает гамбусино, увидев облако. – Пыль, поднятая копытами лошадей, их сотни. Ничем иным это не объяснить. Лошади с людьми на спине. Если бы это было стадо диких мустангов, облако было бы более растянутым. Indios, por cierto![26] Carrai! – продолжает он, оглянувшись и видя в том направлении дым. – Какие мы были глупцы, разжигая костры! Это чистое безумие. Лучше было съесть завтрак сырым. Я никого не виню: должен был бы понимать опасность. Они увидели наш лагерный дым – и наши выстрелы. Ах, мучачо, как глупо мы себя вели!

Едва не задыхаясь от приступа сожалений и угрызений совести, он какое-то время молчит; однако сердце его громко бьется; глядя на далекое облако, пытаясь что-нибудь разглядеть в нем. Темное облако становится менее густым, частично оно рассеивается, и в нем видно какое-то более темное ядро со сверкающими точками. Пока отдельные фигуры еще не видны, только темная масса, но гамбусино знает, что она состоит из всадников, а блестит оружие и украшения, когда к ним пробиваются лучи солнца.

– Какая жалость, – восклицает он, – что я не попросил у дона Эстевана бинокль! Если бы он сейчас был у меня! Но я и без него достаточно вижу. Это именно то, чего я боялся. Сегодня больше никакой охоты: еще до вечера нам предстоит схватка, может, еще раньше. Mira![27] Они разделились на две части. Видишь, сеньорито?

Сеньорито видит, что пыльное облако действительно разделилось на две части. Теперь он видит и отдельные фигуры: лошадей с всадниками на спинах; оружие блестит ярче, потому что находится в движении.

– Да, – говорит все более серьезно мексиканец, – это головорезы индейцы, и их сотни. Если это апачи – а это точно они, – да поможет нам небо! Я знаю, что означают их движения. Они заметили дым лагерных костров и хотят подойти с обеих сторон Серро. Вот зачем они разделились на две части. Назад в лагерь, и как можно быстрей, как только могут нести нас ноги! Нельзя тратить ни минуты, ни секунды. Vamos!

И они бегут в лагерь. Сейчас не нужно тратить время на прокладывание пути, бегут по уже проложенной тропе, мимо мертвого барана, мимо ручья и подвешенных индеек, не глядя на них и даже не думая о том, чтобы взять их с собой.

* * *

Обитатели лагеря шахтеров: мужчины, женщины и дети – уже встали и заняты делами. Некоторые работают у фургонов, поливают водой колеса, чтобы укрепить шины: древесина высохла и держится непрочно; другие чинят упряжь и седла, а третьи переводят животных на свежую траву. Небольшая группа собралась у туши бычка, его свежуют, чтобы приготовить бифштексы на завтрак.

Снова разожгли несколько костров, потому что людей много, и они разбились на группы в соответствии со званием и профессией. Вокруг костров женщины и взрослые девушки; одни склонились к глиняным котелкам с шоколадом и кофе, другие на зернотерке превращают вареную кукурузу в тесто для обязательных тортилий. Дети играют на берегу озера, заходя по колено в воду; они плещутся, как утки; мальчики постарше соорудили импровизированные удочки и ловят рыбу. В этом далеком каровом озере рыба есть, потому что оно соединено с рекой Хоркаситас, теперь почти пересохшей, но временами такой полноводной, что рыбы могут подняться до озера, и несколько видов действительно нашли сюда дорогу.

В пространстве, окруженном фургонами – в коррале, – установлены три палатки, они стоят в ряд. Средняя – большой квадратный шатер, и по бокам палатки поменьше обычной колоколообразной формы. Шатер занят старшим партнером и его сеньорой. В палатке справа их дочь со своей служанкой, индейской девушкой. В другой палатке спять отец и сын Трессилианы.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Смотрите! Пропавшая гора! (Здесь и далее – прим. перев.)

Вернуться

2

Сонора – северный штат Мексики, граничащий с американским штатом Аризона.

Вернуться

3

Жилы (исп.).

Вернуться

4

Прирученные.

Вернуться

5

Пастухи.

Вернуться

6

Золотым дном.

Вернуться

7

Эй, парень! (исп.).

Вернуться

8

Вперед!

Вернуться

9

Так древние греки называли скифов, употребляющих в еду конину.

Вернуться

10

Американский кедр.

Вернуться

11

Давай! Проклятый мул! (исп.).

Вернуться

12

Вперед! (исп.).

Вернуться

13

Берегись панического бегства! (исп.).

Вернуться

14

Военный.

Вернуться

15

Индюк.

Вернуться

16

Плюшевое одеяло.

Вернуться

17

Чашку.

Вернуться

18

Блинчики из кукурузной муки с сыром и перцем (исп.).

Вернуться

19

Лестница Иакова – согласно Ветхому Завету, лестница между небом и землёй, которую увидел во сне Иаков, родоначальник израильского народа (см. Библия, книга Бытие, гл. 28, ст. 12). В разговорной речи – длинная крутая лестница.

Вернуться

20

Глаз воды.

Вернуться

21

Восхитительно!

Вернуться

22

Мой мальчик.

Вернуться

23

Идем!

Вернуться

24

Тысяча чертей!

Вернуться

25

Колючих кустарников.

Вернуться

26

Индейцы точно!

Вернуться

27

Смотри!

Вернуться