Поэтическая антология
Воскресшие на Третьей мировой. Антология военной поэзии 2014–2022 гг.

Составители:

А. Колобродов

З. Прилепин

О. Демидов

Часть средств от продажи книги будет перечислена в библиотечные фонды территорий, пострадавших от военных действий.

Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

© ООО «Лира», оформление, 2023

* * *

От составителей

Антология новой русской военной поэзии, которую вы сейчас держите в руках, была собрана в относительно короткие сроки (август и сентябрь 2022 г.), магистральным импульсом к её созданию стала специальная военная операция на Украине, объявленная Президентом России 24 февраля. Естественно, центральное событие и явление этого весьма представительного собрания – поэзия, гражданская и лирическая, совершенно органическим образом составляющая новейший национальный эпос.

Русская поэзия в магистральном своем значении и звучании всегда продолжение русской истории и географии. В эти категории, безусловно, попадают геополитика и внутреннее состояние сердец и умов.

Продолжение горячее, обжигающее актуальностью, когда поэты полемизируют с коллегами (Александром Кабановым, Ириной Евсой и пр.), переживают и скорбят в откликах на гибель героев (легендарные военные Воха и Корса) и мучеников (Дарья Дугина, Земфира Сулейманова) противостояния, остро реагируют на работу военкоров и гуманитарщиков.

Вот некоторые факты об авторах антологии, в бытийном и литературном контексте объясняющие, помимо прочего, ее значение и масштаб.

* * *

Количество представленных поэтов – 63. The best of the best.

Самый старший – Александр Андреевич Проханов, 84 года; самые младшие – Марк Лешкевич и Виктория Цыпленкова, которым по 26 лет – и 58 лет разницы между ними и Прохановым. Большинство поэтов – 1980-х годов рождения (их 17), на втором месте – 1970-х годов (15), на третьем – 1960-х годов (10), на четвёртом – 1990-х (7). Таким образом, в книге представлены практически все наличествующие в России литературные генерации, за исключением разве юных поэтов нулевых годов рождения. Мы намеренно не преследовали цели зафиксировать в антологии состояние поэтической зрелости – так получилось естественным образом, что говорит о многом.

Также для тех, кого интересует гендерный аспект, сообщим, что среди поэтов антологии – 45 мужчин и 18 женщин, впрочем, некоторый мужской перекос исправляют поэты-военкоры: Анна Долгарева, Наталия Курчатова, Виктория Цыпленкова. Замечательное и прекрасное трио разбавляет прославленный Семён Пегов.

С географией всё еще интереснее. Первое место по количеству авторов уверенно и естественно держит Москва (30), затем идут Санкт-Петербург (7), Донецк (5) и Нижний Новгород (4), Курск и Крым (по 3), далее везде – Белгород, Волгоград, Вологда, Казань, Кемерово, Луганск, Самара, Саратов, Ростов и даже Китай. А на страницах сборника оживают ландшафты Киева, Харькова, Одессы, Мариуполя…

Наша антология принесла две ярких литературных сенсации – под её обложкой встретились поэты, входившие в самую талантливую и скандальную литературную группу второй половины 1960-х – СМОГ («Самое молодое общество гениев»): Владимир Алейников и Юрий Кублановский. Также антология новой военной поэзии после долгого перерыва объединила представителей не менее яркого поэтического движения конца минувшего века – «Ордена куртуазных маньеристов»: Андрея Добрынина, Вадима Степанцова и Виктора Пеленягрэ. Кроме того, в книге упоминается еще один куртуазный маньерист Александр Бардодым, погибший в 1992 году в ходе грузинско-абхазской войны (Бардодым воевал за независимость Абхазии): приплюсуем и его метафизическое присутствие.

* * *

Ещё несколько тезисов принципиального порядка.

Наша антология является прямой наследницей сборника «Я – израненная земля. Русская поэзия о весне крымской и войне донбасской» («Книговек», 2017 г.). Сборник этот стал не просто лирическим лыком в политическую строку тогдашних событий: там утверждалась одновременно высокая правота национального движения в Крыму и на юго-востоке Украины и прежнее, уровня золотого века, качество русской поэзии и возвращенная насущность поэтического слова, пробужденного этим движением – новой реконкистой.

Его составитель Захар Прилепин (он же один из составителей нашей антологии) писал: «Быть может, это иллюзия, но, вглядываясь в русскую историю, я вижу оправдание многим событиям собственно в литературе. В поэзии как наивысшей форме языка. В эту форму заливается раскалённый металл – и застывает. Получается крест. Получается наконечник копья. Государство и сменяющиеся идеологии могут ставить свои оценки тем или иным событиям, но по итогам поле Куликово, Полтава, Очаков, Измаил, Бородино, Севастопольская страда, красные конники, идущие на Приморье, белые, покидающие Крым, бой подо Ржевом, знамя над Берлином – всё это факты не только истории, но и великой поэзии, растворившейся в нашем национальном сознании.

Значит, там была правда.

Наблюдая за событиями русской весны – сначала солнечными, волнующими, потом жуткими и мучительными, – некоторое время я размышлял на тему: как русское слово отзовётся теперь на случившееся? Нет, у меня не было никаких рефлексий на тему, правы ли мы или нет. За нашими плечами стоит русская литература: невозможно представить, что Державин, Пушкин, Гоголь, Достоевский, Есенин, Булгаков или Шолохов видели бы в происходящем что-то иное, чем увидели мы.

В повести «Тарас Бульба» уже имеются все ответы на заданные нам сегодня вопросы. Другие ответы – не предполагаются вообще.

Все любители порассуждать на тему «…с тех пор всё изменилось» пусть заменят в учебниках русскую классику на колонки своих прогрессивных глянцевых журналов и оставят нас в покое».

Сборник «Я – израненная земля» (поэзия высочайшего уровня, шестнадцать авторов – и ни одного проходного стихотворения, десятки подлинных шедевров) должен был стать событием в духовной жизни страны, но тогда этого не случилось.

Зато «Израненная земля» стала событием в творческой жизни представленных в ней поэтов, и, как нам представляется, энергетика совместного поступка, общего высказывания и соучастия во многом определила сегодняшний поэтический реннесанс, наступивший после 24 февраля. В сборнике «о весне крымской и войне донбасской» с явно считываемой установкой поэтов на штучность высказывания, а составителя – на неповторимость опыта и образа каждого автора совершенно естественно наблюдалось чье-то высокое присутствие. В стихах Анны Долгаревой с их синтаксическими разломами угадывалась ранняя Цветаева; в державном разворачивании строф Светланы Кековой – величие поздней Ахматовой. Юрий Кублановский снова рефлексировал вокруг имперского пафоса и комплекса Иосифа Бродского в столь знакомых последнему ландшафтах; Высоцкий военных баллад и Гумилёв, офольклоренный, ушедший в народ и песню, звучали у Игоря Грача и Семёна Пегова; и так неожиданно заземленный, возвращенный из ГУЛАГа в штрафбат Мандельштам – у Игоря Караулова…

Для определения сегодняшнего поэтического прорыва часто используют сравнение с эстрадным бумом ранних 1960-х, «Политехническим» в широком смысле, «мушкетерской» четверкой популярных стихотворцев плюс примкнувший Окуджава (позднее Высоцкий) – мемуары и сериальное ретрокино немало сделали для объявления советских 1960-х историей одной литературной компании.

Сразу отметим, что параллель эта ситуативна и не слишком корректна. Скорее здесь точнее будет сравнение с «Василием Тёркиным» и песенной поэзией времён Великой Отечественной – огромного и чисто русского явления, поэзии, написанной, по меткому выражению Вадима Кожинова, не о войне, а войной. «С “тематической” точки зрения – это стихотворения о родном доме, о братстве людей, о любви, о родной природе во всём её многообразии и т. п.» – пишет Кожинов. Даже в пространной поэме “Василий Тёркин”, имеющей к тому же подзаголовок “Книга про бойца”, собственно “боевые” сцены занимают не столь уж много места.

Преобладающее большинство обретавших широкое и прочное признание стихотворений (включая “песенные”) тех лет никак нельзя отнести к “батальной” поэзии; нередко в них даже вообще нет образных деталей, непосредственно связанных с боевыми действиями, – хотя в то же время ясно, что они всецело порождены войной».

Развивая мысль Вадима Валериановича, отметим совершенно поразительное отсутствие ненависти и агрессии. Советская военная песенная поэзия – в диапазоне от марша до лирики – совершенно девственна в пробуждении, так сказать, чувств недобрых. От ненависти социально-классовой до ксенофобии. В песнях периода Великой Отечественной вообще очень редко попадаются «немцы» и «фашисты».

Чаще речь идёт о неких неконкретизированных «врагах», причем даже в предельно откровенной для того времени «Враги сожгли родную хату» Михаила Исаковского на музыку Матвея Блантера (1945 г.). Понятно, что есть враги, их надо уничтожать, но жизнь сильнее смерти, и огромность и хрупкость её воплощает образ Родины с её далёкими любимыми, соловьями, осенним лесом, травой заросшим бугорком в широком поле, фронтовым братством с махорочкой, чарочкой и задушевным разговором…

Какое разительное отличие от военной публицистики того же Ильи Эренбурга – разумеется, тоже на тот момент необходимой. И даже когда русские ребята поют «В Германии, в Германии, проклятой стороне» (Алексей Фатьянов, «Давно мы дома не были»), совершенно понятно, что эмоциональное отношение к территории, откуда пришёл жестокий агрессор, не распространяется на людей, её населяющих… Впрочем, поэты, представленные в антологии, не обошли темы трагического расчеловечивания как у воюющей другой стороны, так и у ориентированной на врага публики российского происхождения.

Нам продолжают объяснять, в годы какой свирепой всеобщей мобилизации всё это создавалась и пелось, в смертельной схватке двух тоталитарных монстров; военная цензура, идеологический пресс, диктатура и СМЕРШ… А песенная военная поэзия – и аутентичная, и та, что из неё мощно выросла позже в 1960-е-70-е (еще одна, да-да, заслуга Леонида Брежнева, объявившего Победу главным достижением строя и страны), неизменно и последовательно противоречит подобным идеологемам и дидактике.

И вот тут всё познаётся в сравнении – в Третьем рейхе ничего подобного в песенном творчестве не было. Военные марши («собачьи», по выражение прозаика-фронтовика Виктора Курочкина) – пожалуйста. Бытовые, преимущественно фольклорные песенки – да, пелись. Но песни, рождённые всей полнотой сознания воюющего народа, отсутствовали как культурный факт. В песенной поэзии великой войны советский народ оставил непреложное свидетельство, доказывающее цветущую сложность тогдашней духовной жизни, многообразие проявлений «скрытой теплоты патриотизма» (Лев Толстой).

Кстати, именно из «народного» корпуса военных песен с её подтекстами, полутонами, проблематикой случившегося навсегда выбора и пр. выросло мощное советское экзистенциальное искусство последующих десятилетий – поздний Заболоцкий, отчасти деревенская и лейтенантская проза, Василь Быков и тот же Виктор Курочкин, Шукшин, Тарковский и вообще многие образцы и образы антропологического кинематографа 1970-х, военные и метафизические баллады Высоцкого…

И поэты, составившие нашу антологию, наследуют в огромной степени не стадионному хайпу шестидесятников, но именно «солдатской песне», заставляющей самые разные идентичности и общности чувствовать себя единым народом.

«Рвать площадки» – это полдела, а вот так работать в поэзии, чтобы поэтическое слово стало насущно, как в лучшие и главные времена, – это мировоззренческий сдвиг, которого не отменить.

Отметим ещё одно совершенно революционное явление в современной русской словесности, очень заметное в произведениях, составивших антологию: укрепрайоны постмодерна поэты гвоздят при помощи одного из главных его инструментов – центонного стиха. Который несколько десятилетий считался забавой поэтических мальчиков, а объективно – признаком пошлой эстрадности. Лучшие сегодняшние поэты работают серьёзнее, предпочитая не евродизайн, но чертёж архитектора. Берут идею, а интонацию переключают в другой регистр. Множественная цитата используется не в качестве мультикультурного лего для катронных месопотамий иронии и стёба, а в качестве архимедова рычага, вытаскивающего клад Традиции. Наиболее цитируемые поэты, прямо и темами/мотивами: Семён Гудзенко, Борис Слуцкий, Александр Твардовский, Юрий Кузнецов, Иосиф Бродский, советская песенная поэзия, Эдуард Лимонов, Егор Летов. Интегральная фигура – Николай Гумилёв.

Необходимо также сказать, насколько содержание антологии противоречит идеологии априорной вторичности, столь характерной для клубно-сетевой поэзии последних десятилетий с её групповой (по сути сектантско-казарменной) дисциплиной и непременной «повесточкой».

Большинство поэтов, представленных в антологии, объединяет одна очень русская эмоция (она же – важнейшая лирическая идея) о том, что у Бога мёртвых нет и наши павшие продолжают воевать с нами бок о бок, одновременно являясь защитой живых и их небесным представительством. Этот поэтический сюжет о русской Валгалле, восходящий к Гавриилу Державину и продолжавшийся по линии Бродский – Высоцкий – Лимонов (для русского поэтического сознания вообще характерна своеобразная метафизика хаоса, сложнейшего духовного опыта, когда христианское сознание мирно соседствует с античной и племенной мифологией), ставится одним из самых знаковых и влиятельных в военной русской поэзии.

Мы намеренно не цитируем стихов, чтобы читатель оценил всю мощь и неотменяемость общего поэтического контекста и складывающегося канона.

Терпения, мужества нам. И Победы, конечно.

Алексей Колобродов, Олег Демидов

Владимир Алейников

«Скифские хроники: степь да туман…»

Скифские хроники: степь да туман,
Пыль да полынь, чернозём да саман,
Шорох травы да соломы.
Западный ветер – похоже, с дождём,
Дверца, забитая ржавым гвоздём,
Тополь, – ну, значит, мы дома.

Ключ полустёртый рассеянно вынь,
Разом покинь беспросветную стынь,
Молча войди – не надейся,
Что хоть однажды, но встретят тебя,
Лишь привечая, пускай не любя, —
Печь растопи, обогрейся.

Всё, что извне, за окошком оставь,
Чувства и помыслы в сердце расплавь —
Долго ль пришлось добираться
В эти края, где души твоей часть
С детства осталась? – на всё твоя власть,
Господи! – как разобраться

В том, что не рвётся блаженная связь,
Как бы тропа твоя в даль ни вилась,
Как бы тебя ни томили
Земли чужие, где сам ты не свой? —
Всё, чем дышал ты, доселе живой,
Ливни ночные не смыли.

Что же иглою цыганской сшивать?
Как мне, пришедшему, жить-поживать
Здесь, где покоя и воли
Столько, что хватит с избытком на всех,
Где стариною тряхнуть бы не грех,
Вышедши в чистое поле?

«Для смутного времени – темень и хмарь…»

Для смутного времени – темень и хмарь,
Да с Фо́роса – ветер безносый —
Опять самозванство на троне, как встарь,
Держава – у края откоса.

Поистине ржавой спирали виток
Бесовские силы замкнули —
Мне речь уберечь бы да воли глоток,
Чтоб выжить в развале и гуле.

У бреда лица и названия нет —
Глядит осьмиглавым драконом
Из мыслимых всех и немыслимых бед,
Как язвой, пугает законом.

Никто мне не вправе указывать путь —
Дыханью не хватит ли боли?
И слово найду я, чтоб выразить суть
Эпохи своей и юдоли.

Чумацкого шляха сивашскую соль
Не сыплет судьба надо мною —
И с тем, что живу я, считаться изволь,
Пусть всех обхожу стороною.

У нас обойтись невозможно без бурь —
Ну, кто там? Данайцы, нубийцы?
А горлица кличет сквозь южную хмурь:
– Убийцы! Убийцы! Убийцы!

Ну, где вы, свидетели прежних обид,
Скитальцы, дельцы, остроумцы?
А горлица плачет – и эхо летит:
– Безумцы! Безумцы! Безумцы!

Полынь собирайте гурьбой на холмах,
Зажжённые свечи несите,
А горлица стонет – и слышно впотьмах:
– Спасите! Спасите! Спасите!

«От разбоя и бреда вдали…»

От разбоя и бреда вдали,
Не участвуя в общем броженье,
На окраине певчей земли,
Чей покой, как могли, берегли,
Чую крови подспудное жженье.

Уж не с ней ли последнюю связь
Сохранили мы в годы распада,
Жарким гулом её распалясь,
Как от дыма, рукой заслонясь
От грядущего мора и глада?

Расплескаться готова она
По пространству, что познано ею —
Всею молвью сквозь все времена —
Чтобы вновь пропитать семена
Закипающей мощью своею.

Удержать бы зазубренный край
Переполненной чаши терпенья!
Не собачий ли катится лай?
Не вороний ли пенится грай?
Но защитою – ангелов пенье.

«Страны разрушенной смятенные сыны…»

Страны разрушенной смятенные сыны,
Зачем вы стонете ночами,
Томимы призраками смутными войны,
С недогоревшими свечами
Уже входящие в немыслимый провал,
В такую бездну роковую,
Где чудом выживший, по счастью, не бывал,
А ныне, в пору грозовую,
Она заманивает вас к себе, зовёт
Нутром распахнутым, предвестием обманным
Приюта странного, где спящий проплывёт
В челне отринутом по заводям туманным —
И нет ни встреч ему, ни редких огоньков,
Ни плеска лёгкого под вёслами тугими
Волны́, направившейся к берегу, – таков
Сей путь, где вряд ли спросят имя,
Окликнут нехотя, устало приведут
К давно желанному ночлегу,
К теплу неловкому – кого, скажите, ждут
Там, где раздолье только снегу,
Где только холоду бродить не привыкать
Да пустоту ловить рыбацкой рваной сетью,
Где на руинах лиху потакать
Негоже уходящему столетью?

«Где в хмельном отрешении пристальны…»

Где в хмельном отрешении пристальны
Дальнозоркие сны,
Что служить возвышению призваны
Близорукой весны,
В обнищанье дождя бесприютного,
В искушенье пустом
Обещаньями времени смутного,
В темноте за мостом,
В предвкушении мига заветного,
В коем – радость и весть,
И петушьего крика победного —
Только странность и есть.

С фистулою пичужьею, с присвистом,
С хрипотцой у иных,
С остроклювым взъерошенным диспутом
Из гнездовий сплошных,
С перекличкою чуткою, цепкою,
Где никто не молчит,
С круговою порукою крепкою,
Что растёт и звучит,
С отворённою кем-нибудь рамою,
С невозвратностью лет
Начинается главное самое —
Пробуждается свет.

Утешенья мне нынче дождаться бы
От кого-нибудь вдруг,
С кем-то сызнова мне повидаться бы,
Оглядеться вокруг,
Приподняться бы, что ли, да ринуться
В невозвратность и высь,
Встрепенуться и с места бы вскинуться
Сквозь авось да кабысь,
Настоять на своём, насобачиться
Обходиться без слёз,
Но душа моя что-то артачится —
Не к земле ль я прирос?

Поросло моё прошлое, братие,
Забытьём да быльём,
И на битву не выведу рати я
Со зверьём да жульём,
Но укроюсь и всё-таки выстою
В глухомани степной,
Словно предки с их верою чистою,
Вместе с речью родной,
Сберегу я родство своё кровное
С тем, что здесь и везде,
С правотою любви безусловною —
При свече и звезде.

Владислав Артёмов

Враг

Он скатился к реке, и вздохнул, и затих…
Он был, в общем, исправным солдатом,
Но за них воевал – за врагов, за чужих,
Значит, был мне врагом, а не братом.

Завершая привычные наши дела,
Закатав рукава камуфляжа,
Мыл я руки в реке, отмывал добела
Эту кровь, эту копоть и сажу.

Ну а тело его омывала река,
Костенело оно, остывая,
И в прозрачной воде неживая рука
Шевелилась, совсем как живая.

Дмитрий Артис

«В одночасье страна разделилась на две…»

В одночасье страна разделилась на две,
у обеих расквашена морда…
Светлоликие эльфы с дырой в голове
саранчой налетели на Мордор.

Небеса, будто веки, поднял доброхот.
По классическим правилам шахмат
светлоликие первыми сделали ход,
пока орки корячились в шахтах.

Присосались к земле озорным хоботком,
не стесняясь отсвечивать задом,
и пищат: «Выходите на драчку бегом
из рабочего ада.

Выходите, иначе дома подожжём…
Только миру окажем услугу.
Как детей ваших вырежем, мамок и жён
с удовольствием пустим по кругу».

Где-то ёж копошился в зелёной траве,
одуванчик обнюхивал заяц,
расписная свистулька с дырой в голове
у плохого мальца оказалась.

«Выходите, оценим бесстрашный порыв —
на осинах развесим повыше…»
И к полуночи, смену на шахте закрыв,
орки взяли да вышли.

«Распаханы земли украинским градом…»

Распаханы земли украинским градом,
но мы, не теряя осанки,
шлифуем равнину победным парадом
на русском обугленном танке.

Враги убегают, вздыхают на ладан,
бросают в окопах берданки,
но мы, наступая на пятки снарядом,
любого догоним на танке.

Бегут без оглядки, кто лесом, кто садом,
теряют портки и портянки,
но мы уже близко, но мы уже рядом
на русском обугленном танке.

Бегите по краю хоть в дальние грани,
поймаем и скрутим в баранку.
За каждую рытвину русских окраин
ответите нашему танку.

Воронку к воронке оставили бляди,
равнина с лица, как с изнанки,
но мы эту землю по-братски пригладим
на русском обугленном танке.

«Отречённые братья выходят на свет…»

Отречённые братья выходят на свет,
по бесчестию каждый разут и раздет
и, прикрыв наготу ароматом,
улыбаются встречным солдатам.

Ковыляют неспешно один за другим,
озираясь по-детски как будто благим
и таким непосредственным взглядом,
что никто не ударит прикладом.

Безобидные люди, хоть пальцем крути,
но торчат вместо рук роковые культи,
где набиты, как ценник на пластик,
черепа в обрамлении свастик.

«Я ничего не делал…»

Я ничего не делал,
только представил,
что должен
тебя защитить,
пока ты бегаешь
по минному полю,
спасая бездомных котят.

«Блажен погибающий в первом бою…»

Блажен погибающий в первом бою,
с собой даже мухи не взявший.
Я родину самозабвенно люблю,
как полную грудь комиссарши.

На плечи закинув ручной пулемёт,
оправлю на кителе складки.
Куда комиссарша меня позовёт,
туда и пойду без оглядки.

Посажено солнце на маковку дня,
гудит, как встревоженный улей.
В открытом бою не уйти от меня
прицельно метнувшейся пуле.

Солдат из меня по всему никакой —
высокие берцы на замше,
зато, погибая, прикрою собой,
как родину, грудь комиссарши.

«Если вечером выйдешь на запад…»

Если вечером выйдешь на запад,
то под утро придёшь на восток.
Будто юбка у барышни, задран
этой пёстрой землицы кусок.

Кто ходил, тот уже не расскажет.
Только ветер до нас донесёт
вместе с запахом крови и сажи
аромат азиатских широт.

Владимир Безденежных

«Рука лежала на плече…»

Рука лежала на плече,
Рука лежала.
Дошли почти что без вещей
К вокзалу.
Ты вспоминай, как он смотрел,
Вёл речи,
Как он ладонь ладонью грел —
Так легче.
«Езжай отсюда поскорей,
малышка,
У нас на угольной земле
Не вышло».
Так улыбался и махал
С перрона.
Смеялся, что броня крепка
и оборона.
В твоих глазах была вода,
Его – из стали.
А в октябре и поезда
Все перестали.
Он повернулся, вышел в степь.
Весь вышел.
Вернуть вернулась – смерть за смерть —
Тот выстрел.
Лежи, дыши, не забывай,
Глаз вытри,
Тот распоследний красный май…
Твой выстрел.

«Когда мы мир открывали…»

Когда мы мир открывали,
Мы были сливки и мёд.
Теперь мы стали из стали —
В глазах не слёзы, а лёд.
Мы танцевали когда-то,
Резвясь в цветах, родниках,
Теперь цевьё автоматов
Зажато в наших руках.

Кровь – она не водица,
Её зов – словно смерч.
Мы – Господня десница,
Мы – Архангела меч.
Бесы в пламени сгинут,
Вновь покроют цветы
Мир, что будет невинен,
Выжжен до чистоты.

Белёсым прахом окалин,
Предвечной божьей золой
До самых дальних окраин
Ложатся слоем на слой
Подряд герои и черти.
И ты не бойся, ложись.
Кому-то ад после смерти,
Кому-то новая жизнь.

Кровь – она не водица,
Её пламень горит,
Что готов распалиться
Наших душ антрацит.
А когда распалится,
Будет огненный смерч.
Мы – Господня десница,
Мы – Архангела меч.

Когда здесь будет потише
И зарастут шрамы-рвы,
Мы снова сможем услышать
Плеск волн и шелест травы.
Но пляшет жаркое пламя,
И, духом окаменев,
Мы не родились бойцами,
Мы божий праведный гнев!

Смерти тот не боится,
Кто за родину встал.
Кровь – она не водица,
Это божий напалм.
Только стоит пролиться,
И она будет жечь.
Мы – Господня десница,
Мы – Архангела меч.

Максим Бессонов

«Вот-вот – и лопнет небо, а пока…»

Вот-вот – и лопнет небо, а пока
я всматриваюсь в белый потолок.
И нет пощады мне от потолка,
и мысли нет забиться в уголок.

Не по себе, когда звучит арта́,
когда летит и оставляет след.
Но смерти не случится никогда,
всё потому, что в жизни смерти нет.

Я жизнь прожи́л, ругаясь и браня
весь белый свет, не думая о том,
что за меня, конкретно за меня,
хлопочут парни каждым божьим днём,
пока я изучаю потолок,
пока растёт мой сын не по годам.

Я никогда не буду одинок.
И вы не одиноки никогда.

Андрей Болдырев

1991-й

Первый класс. Мы бросали в окно самолётик бумажный
со звездой на борту, и летел он по небу над скверами,
над домами, над всею страною, и было неважно,
что распался «единый, могучий» и что пионерами
мы не станем уже никогда. На засыпанной снегом
спортплощадке мы часто играли в войну после школы.
И упасть, и лежать, и смотреть в снежно-синее небо,
понарошку убитым казалось тогда по приколу.

«Март всы́пал нам по первое число…»

Март всы́пал нам по первое число:
дороги, тротуары замело —
и было не пройти и не проехать.
Приказано: копать от сих до сих,
одну лопату выдав на двоих,
по очереди, типа, не помеха.
Оценивая общий фронт работ,
мы костерили вслух небесный фронт,
чуть тише – на чём свет стоит – начальство.
Как в космос вышли в сильный снегопад…

…Всё это было ровно жизнь назад,
но снится мне отчётливо и часто.

Кто тот второй, что в снах моих живёт?
И неужели память вечно врёт,
реальное и вымысел миксуя?
Кто я такой, когда в своей лежу
постели тёплой, жизнью не рискуя?

…К противотанковому приковать ежу,
сжечь заживо, агонию смакуя.
Прогресс был нужен только для того,
чтоб человек сжёг человека
за-жи-во
и, сделав фото, слил его в соцсеть;
чтоб, как погоду, обсуждая смерть,
звонил коллега бывший по работе.
А март всё тот же, что сто лет назад:
снег укрывает на земле солдат
и только разговоров, что о фронте.

«Смерть устроит пышные смотрины…»

Смерть устроит пышные смотрины:
мавик бдит ни низок ни высок.
По-над картой бывшей Украины
красный распускается цветок —

здесь лежит обугленный ариец,
а в руке сжимает фейкомёт.
Автора «Сандро́» однофамилец
за детей привет передаёт.

Гарны дивки в инстаграмме перлы
выдают про Бучу да Ирпень.
Щемятся в подвалах щеневмерлы,
волчий крюк повесив на ремень.

Вы бы так за Неньку воевали,
как там ваши скачут да поют.
Бог войны – арта́ – над Азовсталью
праздничный устроит вам салют.

«Вот портрет врага…»

«… жил – на языке врага»

Александр Кабанов

Вот портрет врага:
нос как курага.
Мам, кусок отрежь.
Ешь, сыночек, ешь.

Доедай, Петро,
головы кило:
завсегда Добро
одолеет Зло.

Корж, крем Камамбер,
шоколад натёрт.
Вражий офицер
плох, когда не торт.

Так и победим.
Враг наш обречён.
Вот ещё один,
новоиспечён.

«В жаркий полдень прёшь как танк, облитый…»

В жаркий полдень прёшь как танк, облитый
по́том, дома голову забыв.
Майский жук летит в кусты подбитый.
Во дворе сирени взрыв.

Стрекоза, как беспилотник, зависает.
Мать зовёт детей:
– Пора домой!
О войне никто не вспоминает.
А рубашка к телу прилипает.
Всё пропитано войной.

Мария Ватутина

«То ли пажити косят за городом…»

То ли пажити косят за городом,
То ли взрыли снарядами луг:
Дышат кровью, травою и порохом
Рифмы верных друзей и подруг.

Не плеяда ли звёзд над Россиею
С первым горном внезапно зажглась?
Ну, не будь же, Россия, разинею,
Ты почти что оглохла без нас.

Онемела под сальные шуточки,
Под никчемные песни блатных.
Ты ждала нас, Россия, мы – туточки.
Слушай новых пророков своих.

Мы давно здесь живём-дожидаемся
И, обратно к тебе возвратясь,
Возрождаем тебя, возрождаемся.
И с тобою выходим на связь.

Пустобрёхи бегут, отменяются,
Слово «родина» им – словно яд.
А пророки – пускай не стесняются
И на равных с тобой говорят.

«Они стреляли по донецким…»

Они стреляли по донецким.
Они стреляли по луганским.
По сношенным пинеткам детским.
По каблукам и сумкам дамским.

По одеялам и подушкам,
Ночнушкам, шортикам, пижаме,
И в класс, где запрещённый Пушкин
По-русски говорил стихами.

По толстым словарям толковым,
По тощим козам, по колодцам,
Они стреляли по торговым
Палаткам и по огородцам,

Они не подходили близко,
Стреляя в школьницу у дома,
Она была сепаратистка,
Она абстрактна, незнакома.

Невидимы в прицеле пушки
Её косички и ладошки,
Её забавные веснушки,
Припухлые её губёшки.

Но в том абстрактном артобстреле,
Закрыв глаза на все детали,
Они – её убить хотели,
Они – по ней в упор стреляли.

С остервенением немецким,
С особой слабостью к гражданским,
Они стреляли – по донецким,
Они стреляли – по луганским.

«А ты, война, добычи не добилась…»

Ане Долгаревой

А ты, война, добычи не добилась.
Ещё одну победу над тобой
Я воспеваю!
Женщина – влюбилась.
Среди беды. Среди тоски тупой.

В бетонном пепле, в пекле артобстрела,
Саму себя почти спалив дотла,
Она сама в себе вчера узрела,
Чего никак представить не могла.

В кого? Она, пожалуй, вам не скажет,
Ведь над любовью, словно над птенцом,
Она дрожит. Он ею честно нажит
Там, где всё небо кашляет свинцом.

Я говорю вам, в темени телесной,
В прогорклой ли от горести крови
Любовь из мёртвой восстает воскресной,
Хоть на каком кресте ни умертви.

И вот тебе, война, знаменье это:
Любовь пришла – она своё вернёт,
И долго от его бронежилета
Она своей щеки не отомкнёт.

Правдивая история

Обустроимся, силу утроив.
Но пока из шального ствола
Убивают народных героев —
По-подоночьи, из-за угла.

Нам не снилось такого захода,
Слишком просто для правды. Но ведь
Погибают любимцы народа —
И скорбит ошарашенно сеть.

Мы умеем хранить благодарность,
И на память не сетуем мы.
Но шипит прокажённая тварность
Из щелей, из опущенной тьмы.

«Твоя мамка умрёт от саркомы,
Захлебнётся в кровавой моче», —
Пишет коммент мне червь незнакомый,
Черепушка на взрытой бахче.

У меня вся родня, что постарше,
На завалинке рая давно.
Но, призна́юсь, не знала я гадше
Литер этих вот, слитых в одно.

Потому что гниющий вживую
Возжелал меня словом взорвать.
Кем ты раньше-то был? И какую
Колискову співала те мать?

27 июля

Мама, мама, птица – камнем.
Это птица или смерть?
Мама, если в Лете канем,
До конца не умереть.

Ангел мой, решает время
Эти ребусы небес.
Воет Сирин надо всеми,
И грохочет дальний лес.

Мама, птица рубит ветки,
Сыплет минами в кювет.
У меня такие детки
Народились бы на свет!

Ангел мой, не просыпайся,
Не шагай, окаменей.
Это смерть. Обрывки вальса.
Онемевший Гименей.

Мама, завтра мы уедем,
Мы спасёмся, будет впредь
Сниться нам и нашим детям
Нескончаемая смерть.

«Сядь. Поставь свой немецкий кофе…»

И. Евсе

Сядь. Поставь свой немецкий кофе.
Затянись соломой.
Поищи картинки о катастрофе.
Покричи Солохой.

Нас с тобой развели по разные
Стороны се́ти.
Времена заразные.
Да и картинки эти.

Это новый вирус – военный гон,
Рвётся там, где тонко.
У тебя в крови колобродит он —
Первая возгонка.

Никого не пустишь в своём укоре
К персональной ране.
Но эксклюзива на мировое горе
Нету в праве.

Как ни бейся – не изгнать взашей
Обвинений встречных,
Потому что правд у войны, что вшей
У юродов вечных.

Если встать меж тёзками, говорят,
Можно тиснуть требу.
Но проклятий наших позорный смрад
Страшен небу.

Не исполнилась ни одна из бед
Хорошо бы.
Пей свой кофе, чёрный, как тот сорбент,
Выводи микробы.

«Над мёртвыми кружа́тся душами…»

Над мёртвыми кружа́тся душами,
Как чичиковы, смерчи-грады.
Поэты, журналисты, барды —
Мы
Говорили;
Вы
не слушали.

Вы нас считали чуть не ботами,
Слюнтяями с большой дороги.
Но сами – плохо вы работали,
Политики, народы, боги.

А мы вовсю трубили стро́ками,
Увещевали через слово.
Да ты завалено пророками,
Отечество, бери любого!

Мы говорили – ты не слушало,
А мы смотрели вдаль, как в воду.
А ты всё строило и рушило
Культуру, нравственность, свободу.

Твоё солдатское высочество,
В строю моя штрафная рота.
Забытый институт пророчества…
Бодрящий залп гранатомёта…

«Восемь лет не виделись, но – спасибо стриму…»

А. Кабанову

Восемь лет не виделись, но – спасибо стриму —
Посмотрела, какой ты сейчас, насколько
Измельчали черты лица, почему вдруг мимо
Бьют слова твои, как разодранная двустволка.

Впрочем, прозвище у тебя «и вашим и нашим»,
Кто его не знает. Мы мирились с этим,
Словно ты несвободным был персонажем,
Из всего, что можно, кующим рейтинг.

Неужели ты ничего не знаешь? В жилах
Волновахи не было о войне шахтёрской
На твоей окраине, и в горевших шинах
Ты не внюхал примеси крематорской?

На поверхности общий наш Бог всё бачит,
Хоть и вписался ты в очередники Валгаллы.
А слова, слова звучат, но ничего не значат,
Если не вскрыть причины, не влезть в подвалы.

Почему же ты не пошутишь тропом,
Не вывернешь наизнанку пословиц тройку?
Или война, что за всяким снопом, сугробом,
Превращает лирника в землеройку?

Говори да помни, не в говорильне дело,
Вот теперь поди пошокай в Литве и Польше.
Мне направо, тебе – чтобы не прилетело.
Всё, что могу. И живи, подольше.

Как я провела это лето

Отца лишили дочери.
Мать со своею дочерью.
Вот кузов развороченный
Пылает у обочины.

«Дивісь, якая гарная
Взвилась на небо дівчина…»

Москва стоит угарная,
На въездах непридирчива.
И падает тихонечко
Обугленное яблочко.

«О чем вздыхаешь, донечка?»
«О новом платье, матiчка».
«А ты б – о школе, милочка,
Экзамене запоротом.
Отдай сюда мобилочку —
Я выброшу за городом».
Плывёт лихого ялика
Команда похоронная.

А яблоня на яблоко
Глядит, непокорённая.
Как страшная симфония.
Как зарево трёхмерное.

«Ну, вот и всё. Эстония.
Через неделю первое».

А та, другая, явлена
Пред Господом – в окалине.
Ведь яблоко от яблони…
Ведь яблоко от яблони…

«Я хочу написать чудо-стихотворение…»

Я хочу написать чудо-стихотворение,
Стихотворение-колдовство.
Чтобы – появись оно – и в мгновение
Все послушались бы его.
Занялись бы собой Америка,
Англия и Макрон.
Украинцы сели бы все у телика
И смотрели бы «Бесогон».
Успокоились бы на Банковой,
Пожалели бы генофонд,
Замер бы кашель танковый,
Закончился артналёт.
Вообще закончился. А вместо этого
Разгребли бы площади и поля.
Памятникам фиолетово,
Но по ним скучает земля.
Затянулись бы все ранения,
Дети восстали бы из могил…

Но моё стихотворение
Не волшебная палочка, а тротил.
Оно – оружие дальнобойное,
Реактивный снаряд.
Оно – лобовое, любовное
Попадание в оружейный склад.

Оно – натиск и наступление,
Вразумление дураку.
Оно – служение
Русскому языку.
Не такое и шедевральное,
Как могу – служу.
Слово русское – материальное,
Будет, как скажу.

Любовь Глотова

Эти русские
(согласно переписи населения)

When you say «these Russians»
you just need to know:

Эскимосы и Чуванцы,
Негидальцы и Челканцы,
Ульчи, Орочи, Селькупы,
Ханты, Шорцы и Якуты,
Теленгиты, Нганасаны,
И Буряты, и Долганы!

Камчадалы, Тубалары,
Кабардинцы, Тофалары,
Нивхи, Чукчи, Алеуты,
Кеты, Вепсы, Телеуты,
Энцы, Ненцы, Гагаузы,
Немцы, Чехи и Французы!

И Каряки, и Кереки,
и Таджики, и Узбеки,
Кряшены, Аварцы, Греки!

Ассирийцы и Дидойцы,
Финны, Сваны, Македонцы,
Нагайбаки и Эстонцы,
и Британцы, и Японцы!
Каратинцы, Абазины,
и Поморы, и Лезгины,
и Сойоты, и Удины!

Бангладешцы и Испанцы,
Каракалпаки, Пакистанцы,
Мишари, Кубинцы, Таты,
Караимы и Хорваты,
Венгры, Латыши, Грузины,
Удегейцы, Осетины,
и Балкарцы, и Поляки,
Кубачинцы и Крымчаки,
Итальянцы и Хемшилы,
Американцы и Хваршины!

И Киргизы, и Алтайцы,
и Андийцы, и Ногайцы,
и Рутульцы, и Уйгуры,
и Литовцы, и Цазуры,
Курды, Езиды, Туркмены,
и Эвенки, и Эвены.
Ингуши, Мари, Ижорцы,
и Калмыки, и Аджарцы!

Бесермяне и Тоджинцы,
и Удмурты, и Тувинцы,
Сербы, Персы, Кумандинцы!

И Татары, Эрзя, Мокша,
и Чуваши, Лакцы, Шокша,
Астраханские Татары,
Крымские – да, да – Татары,
И Евреи, и Башкиры,
Тазы, Манси, Юкагиры,
Азербайджанцы и Армяне,
и Индийцы, и Цыгане,
Белорусы, Молдоване!

И Карелы, и Корейцы,
Ительмены – да, Индейцы!
И Казахи, Украинцы,
Коми, Русские, Даргинцы,
и Чеченцы, и Абхазы,
Меннониты, Сету, Лазы!

Так нас много – всех и сразу!

Талыши, Саамы, Водь!
Тыщу лет так хороводь!

Для чего поём и плачем?
Что мы знаем? Что мы значим?
Почему мы? Отчего?
Мы – за что? Мы для кого?

За Победу! Для Победы!
Мы – за деда, мы для деда!
Мы за бабушку, за ту,
за её отца, за маму,
за восход над самой-самой
необъятной и Родной
над моей – твоей – Страной!

«Забанить – выстрелить в упор…»

Забанить – выстрелить в упор.
Нажаловаться фейсбуку[1], чтоб заблокировали —
написать донос, чтоб посадили.
Поставить злой смайлик – плюнуть в рожу.
Нацепить полосочку на аватарку – надеть военную форму.
Белый голубь или нет войне – белый флаг и руки вверх (18 мне уже, но нет).
Не написать ничего по теме или написать
аккуратно, обойдя все острые углы – и вашим и нашим или что?
Удалить соцсети – покончить аккаунты самоубийством – выйти в окно браузера.
А что ты выбираешь в этом свободном?
В этом яростном и прекрасном?
В этом дивном диванном?

«а роза упала…»

а роза упала
на чёрную лапу азова
шипами она защищалась
да много ли толку
как лётчику принц говорил
два шипа против волка
и солнце сгорело
и пепел остался от солнца
планета без розы
и принц на неё не вернётся
то белая роза была
роза белая-белая
и роза упала
но лапа азова сгорела

Олег Демидов

«Война в прайм-тайм, война онлайн…»

Война в прайм-тайм, война онлайн —
в любое время дня и ночи.
Захочешь ты иль не захочешь,
но утверждён контентный план:
спецтехника в жилых кварталах,
стреляют где-то и в кого-то,
вот парень – не жилец – до рвоты
доходит у меня от ран его…

По соцсетям летают бесы
с кровавой пеной на губах
и жадно рассыпают прах —
по дальним городам и весям.
Иные посыпают пеплом
седые головы свои:
«Зачем мы взяли этот Крым?..
Ах, где же шарф и табакерка?..»

Но тихо едут z-мобили,
упрямо движутся колонной, —
и легче дышат, и свободней
все те, кого вчера бомбили.
Но впереди полно работы,
и нам не в тягость, а по силам:
Донецк вернули, следом – Киев,
а с ним – и полная свобода.

«Освобождая Волноваху…»

Освобождая Волноваху
и вывозя оттуда мирных,
погиб солдат, не знавший страха:
сработал снайпер ювелирно.
………………………………………………
Теперь солдатик в лазарете,
за ним ухаживает Бог:
– Есть много благости на свете,
одна из них – военный долг,

когда всю жизнь ты отдал миру
и получил сполна за всё,
я положу тебя в могилу,
чтоб после вынуть из неё
и вознести в мой дивный сад,
где ждут товарищи с роднёй,
где, знаю я, ты будешь рад
блаженный обрести покой.

И отвечал солдат ему
(иль казалось, будто отвечал):
– Верни меня, я не смогу
смотреть с Тобой спокойно на
обстрелы тихих деревень,
проходы в тыл наш ДРГ,
как день и ночь, как ночь и день
всё тянут братья на себе…
Но у бойца в груди дыра
и тело сковано землёй —
таким его вернуть нельзя,
а льзя – мятежною душой.
……………………………………………
И встал солдат обратно в строй,
небесный бросив лазарет,
несётся он к передовой,
зане для Бога мёртвых нет.

«То перемога там, то зрада…»

То перемога там, то зрада —
и не поймёшь ведь ни черта:
кто побеждает – их армада
иль наша страшная орда?
Мы – орки, вата, оккупанты,
мы – колорадские жуки,
по нашим танкам бьют куранты
на Спасской башне в дни войны.

Но стоит нам приплыть к Одессе,
зайти под Северодонецк,
как сразу же наружу лезет
российский вежливый боец.

К нему украинский мальчишка
бежит, чтоб выпросить шеврон,
он сам одаривает ближних
оставшимся сухим пайком,
из топора он варит кашу,
из АКМ – простые щи,
вина целительную чашу
он сможет сделать из воды.

И то измена, то засада
живут под полною луной,
ведь их эльфийская армада
вся перешла на волчий вой.

««Свобода приходит, Нагайна…»

«Свобода приходит, Нагайна, —
шипел слизеринец змее, —
поедем с тобой на Украйну —
и примем участье в войне!
Я думал, что маглы – проблема
(пожечь их – всего-то делов!),
но есть за Украиной где-то
страна вековечных лесов:

там бродят чудовища жуткие,
что кормятся в топях болот,
схлестнуться с ним – не шутка и
не самый смешной анекдот.
Они так пахучи и гадки,
что чахнет под ними земля:
где были поля и лужайки,
теперь лишь гнилая трава…

Вот чудища вышли на Киев —
и нету спасенья от них!
В Херсоне дементоры гибнут
от взятия Счастия, и
драконы сховались за Днепром —
поди их попробуй достань, —
измазаны сажей и пеплом,
на крыльях набито “Рязань”…

Какое дикарство, Нагайна!
Не в силах я больше смотреть,
как вражии танки сминают
бойцов, пожирающих смерть.
Магический мир наш поломан,
свобода превыше всего —
наденем военную форму,
поедем на харьковский фронт!

Я чувствую мора поветрие —
как сладостно пахнет наш мир,
а с ним и душок незалежности,
и смрад человечьих могил».
………………………………………………
Под Харьковом взяли нацистов.
Один – со змеёй на спине —
шипел, будто он слизеринец…
На деле британец вообще.

Зовут его Джоном иль Стивом.
Дурашик какой-то, и всё.
Был снайпером. Скольких убил он,
узнаем. У нас – запоёт.
Скрывать что от нас бесполезно —
любой восстановим пробел.
А после – под суд, там железно:
наёмник – так, значит, расстрел.

«Снова в моде хаки и оливковый…»

Снова в моде хаки и оливковый,
кобура да смелые стихи —
Гумилёв идёт сквозь повилику и
топчет пустоцветы-сорняки.

Он свернёт направо – вспыхнут розы,
налево – колокольчики звенят;
а когда устанет, разобьётся оземь —
чтобы распустился райский сад.

Там он встретит донну Анну,
у которой на руках змея:
«Одуванчик, – скажет, – я всё знаю…
Знаю и не ведаю стыда».

«Как много женщин на войне…»

Как много женщин на войне —
замужних, незамужних, вдовых —
в глухом тылу, на передке,
среди отпетых военкоров.

Я знаю двух иль трёх из них
(а может, кажется, что знаю):
они из гильз пьют чистый спирт,
глазами яростно стреляют

и верят, что печаль светла,
а смерть —
что снег на выходе из бани —
готова каждого принять
и вряд ли как-нибудь обманет.

От них такой исходит жар
(но не соблазна – а любви),
что каждый раненый солдат
уверен – могут исцелить…

И исцеляют парой фраз,
глотком воды из битой фляжки
и осознаньем, что душа
ещё способна трепыхаться…

Как много их – почти святых —
идёт безропотно за теми,
кто в снег бросается живым
и воскресает непременно…

«Мы как берёзовые листья…»

«Девушка пела в церковном хоре…»

А. А. Блок

Мы как берёзовые листья:
подует ветер – сразу рябь…
И август патиной налипнет
на белый окоём зрачка.

Что был, что не был – видно небу,
лишь небу, только и всего,
а девушка спевала требу
о жизни малой и большой,

и, значит, девушка была,
и, значит, будет вечно,
а мы сгорим с тобой дотла,
исполнив тем священнодейство.

И будет рябь, и ветер будет,
берёзовые листья опадут:
со смертью тут у нас не шутят,
со смертью до́ смерти живут.

Пётр Деревянко

«И будут города в руинах…»

И будут города в руинах,
И люди с горем – пополам.
И будет смерть в чужих квартирах
Блуждать и шарить по углам.
Хватать и жрать кого попало —
Кто не успел, кто поспешил.
По чёрным, выжженным провалам
И на любые этажи…
Где жизнь, как тонкий лист измятый,
Как потерявшийся щенок,
Поджав израненные лапы,
Скулит в бетонный потолок.

Андрей Добрынин

«Молчат скворцы в лесополосе…»

Молчат скворцы в лесополосе,
Хоть солнечный день встаёт,
Но вместо них на пустом шоссе
Щёлкает пулемёт.

Смолк пулемёт, когда опустел
Разбитый блокпост вдали,
Видел танкист, как несколько тел
Мятежники унесли.

Нашли солдаты приз небольшой
В разбитом вражьем гнезде:
Бутылки с водой, и сумки с едой,
И брызги крови везде.

Как хорошо, что сбежал народ
С этого блокпоста!
А кровь внутрь сумок не попадёт —
Она чересчур густа.

А значит – щедро смочив слюной,
Спокойно кушай, дружок,
Положенный в сумку чужой женой
Поджаристый пирожок.

Похваливай эту тётку в душе —
Умеет стряпать она,
Хоть, кажется, мужу её уже
Еда совсем не нужна.

«Так тихо, безумно тихо…»

Так тихо, безумно тихо,
Но знает весь городок:
Кружит над степью донецкой
Безмолвная птица – Рок.

Она задевает когтем
Остывшей темени твердь
И высекает искры,
И каждая значит смерть.

И каждая искра знает,
Куда ей надо колоть,
Чтоб сделать из человека
Немую мёртвую плоть.

Под вечер увидеть брата
Тебе ещё довелось,
Коснуться тёплой ладони,
Щеки и мягких волос.

Но утро стянет со степи
Туманы, как медсестра,
И небу твой брат предстанет,
Убитый ещё вчера.

И вверх устремлён упорно
Стеклянный его зрачок,
Как будто он в небе видит
Тебе невидимый Рок.

В издёвке высокомерной
Кривятся трупа черты,
Ведь он не боится Рока —
Не бойся его и ты.

За смертью идёт победа:
Молитву прочтёт стрелок —
И с рёвом рушится в реку
Проклятая птица – Рок.

«Молчите, люди, всё в порядке…»

Молчите, люди, всё в порядке,
Освободители пришли,
Пусть вылетают из посадки
Стальные звонкие шмели.

Они прокусывают вены,
Со стуком пробивают плоть,
Но так карает за измену
Баптистский, пасторский господь.

Пусть он величием не вышел,
Пусть мокрогуб и узколоб,
Однако плач надрывный слышен
Из дома, где поставлен гроб.

Убит какой-то местный житель —
И, вслушиваясь в каждый стон,
Ликует бог-освободитель,
Ведь это значит – жив закон.

Закон, в котором говорится,
Кто в мире плох, а кто хорош,
Которым мир освободится
От тех, чьи мненья – смрад и ложь.

И жёны плачут над гробами,
И всё грозней шмели жужжат,
И лысый бог, жуя губами,
Бросает в бой своих солдат.

Бог пасторов смакует стоны,
Находит вкус в моих слезах,
Но верю, Боже Гедеона,
Что Ты не дремлешь в небесах.

Простые городки и сёла
Дадут невиданную рать,
И вылетят из ружей пчёлы,
Чтоб мёд сражения собрать.

И те, кто шёл сюда во славе,
О правоте своей трубя,
Падут в степи на переправе,
Друг друга в ужасе топя.

Падёт их мощь и не воскреснет,
И в тростнике степных проток,
Затоптанный толпой, исчезнет
Плешивый пасторский божок.

«Мы ничего не претерпели…»

Мы ничего не претерпели,
А те, что претерпели много,
Бредут под раскалённым солнцем
И просят хлеба ради Бога,
А впереди – лишь бесприютность,
Лишь бесконечная дорога.

Всё было: авиаудары,
Сирены, страхи, артналёты,
Был враг, который ненавидел,
Враг с кровью чёрной, как болото,
И со стеклянными глазами
Озлобленного идиота.

Выхаркивали сталь орудья,
А враг хрипел: «Подбавьте жару!» —
И сталь врывалась через окна
В больницы, магазины, бары,
И с грохотом стальные птицы
Расклёвывали тротуары.

И пушки били, били, били
Все эти долгие недели,
И люди хоронили мёртвых,
Но не сдавались – даже пели.
Пойми, что по сравненью с ними
Мы ничего не претерпели.

А враг стеклянными глазами
Детей выискивал повсюду,
И люди с плачем покидали
Жильё, и мебель, и посуду,
И выходили на дорогу,
Не ведая, к добру иль к худу.

Дорога позволяла только
От верной смерти оторваться,
А враг бесился – не хотелось
Ему с добычей расставаться.
Пойми: на свете мало места,
Где люди могут укрываться.

Пойми: углы чужие часто
Бывают холоднее склепа,
Бывает часто горше жёлчи
Краюха дарового хлеба;
Пойми и то, что ты полжизни
Прожил безрадостно и слепо,
И только через состраданье
Ты сам себе откроешь небо.

«Закатные ложатся тени…»

Закатные ложатся тени
По льду и снегу февраля,
И мнится, что в оцепененье
Лежит бессмысленно земля.

Но с юга гром военной силы
Докатывается сюда —
И набухают в почве жилы,
И отступают холода.

Орудия и миномёты
В степи сжигают всё дотла,
А здесь подснежные пустоты
Растут от этого тепла.

И струйки тёмные, тугие,
Журча, сбегаются в овраг.
Случаются года благие,
Когда весна приходит так,

Когда через войну приходит
То, что готовилось уже
И много месяцев – в природе,
И много лет – в людской душе.

«Тёплые, мягкие люди, нажми – и кровь потечёт…»

Тёплые, мягкие люди, нажми – и кровь потечёт,
Но это не просто люди, а боевой расчёт.
Грязные, закопчённые железные короба,
Но это не просто танки – это твоя Судьба.

В осатаневшем мире никто не внемлет тебе,
А значит, надо прибегнуть к танкам, то есть к Судьбе,
Хоть это совсем непросто, хоть стынет сердце в груди,
Когда лейтенант сержанту командует: «Заводи».

В этом жестоком мире способов много есть,
Чтобы тебе пришельцы сумели на шею сесть,
Вопят певцы и актёры: «Смирись, а не то беда!» —
С глупцами это проходит, но с танками – никогда.

Тёплые, мягкие люди в танковом коробу,
Но именно их движенья и предрешают Судьбу,
Именно их движений слушается снаряд,
Который пришельцев из ада швыряет обратно в ад.

Тёплые, мягкие люди, братья и сыновья,
Спешат в железной колонне на берег небытия,
Чтоб там наконец решилось – жить нам или тонуть,
И ангелы-вертолёты им расчищают путь.

«В Мариуполе русские воины…»

В Мариуполе русские воины
У шайтанов отбили дома,
И выходят на улицу граждане,
И весна их волнует весьма.

Не даются слова благодарности,
И лишь хочется в небе парить.
Вдруг старушка с котлом появляется,
Чтоб на улице супчик сварить.

Сбитых веток валяется множество —
Все бросаются их собирать.
Небо чистое, супчик на улице —
Неожиданная благодать.

И кресты во дворе появившихся
Сразу нескольких скромных могил,
Как положено в день Благовещенья,
Обещают здоровья и сил.

Обещают они покровительство
Русским людям буквально во всём,
А в промзоне архангел воюющий
То и дело гремит копиём.

Анна Долгарева

«Спрячу секретик, отрою после войны…»

Спрячу секретик, отрою после войны.
Будет цветок земляники под Лисичанском,
Гильза, обрывок бинта, отражение луны.
Маленьким, маленьким будет – а станет гигантским.

Вот они, эти секретики: ссадина, шрам,
После войны откроем, посмотрим, вспомним.
Только они откроются больше не нам —
Тем, кем мы станем в отрочестве нашем бездомном.

«Посудить по признакам по внешним…»

Посудить по признакам по внешним —
Время лета, радости и мира.
Белое сухое и черешня.
В батальоне сняли командира.

Это не конец всему, конечно.
Просто мы любили командира.
Белое сухое и черешня.
Мирная московская квартира.

Просто я вернусь туда, в сухое,
В выжженное, жёлтое, степное.
Пела девочка в церковном хоре.
Вычищали сукровицу с гноем.

Как там всё при новом командире?
Я хотела счастья и ребёнка.
Девочка считала: три, четыре,
Прыгала по классикам к воронке.

Поэма конца
(невыдуманная история одной военной корреспондентки)

1. «Если бы две недели назад…»

Если бы две недели назад
случайный осколок прилетел в мою рыжую голову
в поселке шахты Трудовская (ДНР)
или на позициях ЛНР под Славяносербском,
моя этическая позиция
осталась бы безукоризненной.

Быть на стороне слабого —
так нас учили буквари,
так нас учили мама и папа
и вся великая русская литература.

Семь лет я была с теми, кого бомбили,
семь лет я воевала за них с целым миром
и особенно с собственными штабными.
Как же мне не остаться с ними?

Я родилась и выросла в Харькове,
я не разговариваю с собственным братом с 2014 года.
Я даже родителей прошу не упоминать его в разговорах.
Я – с теми, кого бомбили.
Мой брат – с теми, кто их бомбил.

Так вот будет: я приеду с походным рюкзаком на плечах,
пройду по двору, где семь лет не была,
где не надеялась уже побывать при жизни,
сяду на лавочку перед окнами,
из которых будет пахнуть жареной картошкой,
и сердце моё станет огромным и жарким.
И разорвётся.

2. «На границе с зоной боевых действий…»

На границе с зоной боевых действий,
рядом с танками, самими могучими в мире,
я сижу на съемной квартире,
я считаю: «раз – и, два – и, три – и, четыре»,
песня лейся да знамя взвейся.

Я думаю про девочку, инвалида из Киева,
она написала: «Ты мне сегодня снилась,
я жду тебя в гости».
Я помню, как льётся кровь, отрываются ноги, ломаются кости,
эта память мне всё нутро выела.

Я видела это под Луганском и под Донецком в степи рыжей.
Я думаю: «Выживите».

Я молюсь за русского офицера,
за украинского призывника.
Эта хрупкая моя вера
никого не спасла пока.

Я сижу, прижавшись спиной к батарее.
Пусть всё закончится побыстрее.

Выключается свет.
Ночь будет чудищ полна.
Но права моя страна или нет —
это моя страна.

3. «Выживи, мама, мама моя Россия…»

Выживи, мама, мама моя Россия,
Выживи, папа, папа мой город сивый.
Жили, дружили, пили да не тужили.
Выживи, Тоха, с которым мы вместе жили.

В две тыщи десятом жизнь дала трещину —
Я из Харькова в Киев переехала на Троещину.
Так пила, что заработала панкреатит.
Самолёт, самолёт, посмотри, летит.

В двенадцатом уехала в Питер,
В пятнадцатом сделалась невъездной.
Что происходит этой ранней весной?
Хлеб на столах – это мы-то жали и сеяли.
Выживи, мама, мама моя Расея.

Эх, наступает ночь, тревожное небо.
Как там белая хата, садок вышнэвый?
Кто меня предал-продал властям Украйны —
Не умирай, падла, не умирай-на.

Братцы да сёстры, сгоревшее поколение,
Кто там вместо Бандеры вешает Ленина?
Ночь наступает, времени очень мало.
Выживи, мама, Русь моя, мама, мама.

4. «Люблю тебя…»

Люблю тебя
Люблю тебя
Береги себя
Давно не писала так часто
Знакомым и незнакомым
Не выходи из комнаты не совершай ошибку
Собери документы
Заряди телефон и пауэрбанки
Если уезжаешь то не бросай кота
Люблю тебя
Люблю тебя

Пусть выживут друг и враг
Те кто пишет «мы вас ждём —
Аничку и Россию»
Те кто пишет «умри ватная дрянь
Никакая ты нам не Аничка
Русский ты оккупант»

Пусть выживут

Ночь
подбитой техники больше не видно
Я русская
И мне за это не стыдно

5. «Что-то горчит под ложечкой да щекочется…»

Что-то горчит под ложечкой да щекочется.
Степь, не кончается степь, никогда не кончится.
Русская степь, небеса, украинская степь —
Жизнь-то прожить, да их перейти не успеть.

Русская степь в украинскую перейдёт,
Водка, горилка, сало, глубинный народ.
Помнишь, тут были, пили, друг друга любили,
На солнце сгорели, домой добрались еле-еле?

Русские степи, комок перекати-поля,
И камуфляж у нас разных цветов, но до боли
Помню большие звёзды в степи под Херсоном,
На окружной, над городом мирным, сонным.

6. «В Харькове…»

В Харькове
я росла.
В Харькове мы играли:
в мушкетеров,
в Робина Гуда,
в уличные бои.

Кричат сирены, их голоса из стали
взрезают улицы, парки, дворы мои.

Детство моё
никогда уже не настанет.
Город моего детства превращается в Готэм.
– Я буду русских встречать с цветами,
– Я буду русских встречать с пулемётом.

Кем я вернусь в этот город?
Через какие пройду горнила?
Триколор у меня на груди – мишень для бывшей подружки.
По нашим старым кафешкам стреляют пушки.
Я любила играть в войнушку, очень любила.
Я никогда не вернусь с этой войнушки.

7. «Первого марта, на шестой день войны…»

Первого марта, на шестой день войны
В одном одесском дворе расстреляли кошек.
Наверное, сдали нервы.

Да, у многих сдают нервы.
Может, кошки мяукали с рязанским акцентом
Или сидели не на бордюре, а на поребрике,
Но их расстреляли.

– Рыжего, – говорит, —
мы хотели домой забрать, но не успели.
Серая Жопь носила котят.
Дин был маленький,
Я хоронила его в своём платке.

В этом месте я,
Видевшая столько человеческих трупов,
Что хватит на деревенское кладбище,
Спряталась под одеяло.
Накрылась им с головой
И долго повторяла:
«Теперь я живу в этом домике».

8. «бессмысленно заклиная остаться людьми…»

бессмысленно заклиная остаться людьми,
в крайнем случае, становясь котом, но не прочим зверем,
я
сшиваю
раздробленный
мир —
нет ничего кровавее и грязнее.

но я тут буду стоять со своими стихами, ныть
о гуманизме посреди городов выжженных.
в шесть часов вечера после войны
я не выживу.

я утверждаю, что значат что-то слова,
я утверждаю, что значит что-то любовь.
русская моя рыжая голова,
русская моя красная кровь.

вот такая, блин, музыка, такая война,
делу – время, потерям – счёт.
слушай, ну если хочешь – меня проклинай,
только меня, а не кого-то ещё.

9. «А помните, были девочки-фигуристки…»

А помните, были девочки-фигуристки.
Помните, как они надо льдом взлетали.
А потом применили летальное.

По Донецку, Горловке, Харькову,
От людей – окровавленные огрызки,
И вороны каркают.

А девочки танцевали,
Выгибались руки в идеальном овале,
Земля отзывала своё притяжение.
А потом побагровела и порыжела,
И ничего не значат теперь эти танцы.
И мои стихи ничего не значат,
Раз никого не спасли.
Говорю: «Останься в живых, останься,
Как же я буду иначе
Среди искалеченной этой земли?»

В трубке гудки
Связь пытаются выловить.

Но ведь танцевали же.
Танцевали?
Было ведь?

10. «В три часа ночи…»

В три часа ночи,
Сидя в зелёной машине
С «Никоном» и блокнотом,
Стукаясь головой о дверь,
Я вспомнила «пазик»
В Кировске, ЛНР.

Это была запасная машина на штабе,
Ровно так же тряслась на ухабах.

Ещё я вспомнила,
Как летней ночью ехала с Лёшей «Добрым»,
Комбатом «Призрака»,
На «Ниве» через летнюю степь во тьме.
Гремели прилёты, стрекотали сверчки,
Лёша включил музыку из аниме.
Я тогда была моложе,
Наверное, лет на двести.

Мы воевали
Против армии.
С говном и ветками.
Нас убивали,
А в штабе запрещали ответку.
Было совершенно понятно, что правда за нами,
Хоть нас и мало.

Лёшу, кстати, похоронили в Алчевске.
Я не была у него на могиле.
Я вообще не хожу на могилы —
Как-то их многовато стало.

И вот сейчас,
Когда линия фронта
Легла прямо через меня,
Я поняла, что чувствовала Ева,
Рай на яблоко обменяв.

И я пишу людям, которых знаю давно и недавно,
Телеграфные строчки:

Я люблю тебя.
Я люблю тебя.
Я люблю тебя.
Не умри, пожалуйста.
Не сегодня.
Не этой ночью.

«Схерали, говорит, они герои…»

Схерали, говорит, они герои,
Они ж там – из окопа не успели.
А это я захлёбываюсь кровью,
Чужой, чужой захлёбываюсь кровью,
И бьёт арта по дышащей по цели.

Холодный март, бессмысленная высь.
Вот имена – пожалуйста, молись.

Я здесь не женщина, я фотоаппарат,
Я диктофон, я камера, я память,
Я не умею ничего исправить,
Но я фиксирую: вот так они стоят

Ещё живые, а потом не очень.
Я не рожу зеленоглазых дочек.
Когда пожар – звоните ноль один.
Поднимет трубку нерождённый сын.

Вы там держитесь, но спасенья нету.
Летят, летят крылатые ракеты.

Мы смерть, мы град, мы рождены для боя,
Мы станем чернозёмом, перегноем
И птицами в весенней тишине.
Схерали, говорит, они герои.
Чего ревёшь, не плачь, ты на войне.

«За холмом и рекой бахает, бацает…»

За холмом и рекой бахает, бацает.
И полно тут этих холмов и рек.
А в Луганске цветёт акация
И у Ксю в коляске – маленький человек.

И везёт она его, совсем новенького,
Меньше месяца как рождённого на свет,
А рядом идёт солдатик, и голова вровень его
С цветами – седыми, и он – сед.

Как брызги шампанские,
Акации соцветия.
Пацаны луганские
Двадцатилетние.

На разгрузке лямки,
На портрете рамка.
Где ваши мамки?
Я ваша мамка.

Как они уходят за реку Смородину,
За реку Донец, за мёртвую воду,
За мёртвую мою советскую родину,
За нашу и вашу свободу.

По воде и облакам, как по суше,
На броне машут, несутся тряско.
А всё же жизнь продолжается, правда, Ксюша?
И Ксюша катит коляску.

«Русская смерть – уходящая в небо…»

Русская смерть – уходящая в небо девчонка есть,
Белые косы да августовские дожди.
Первый – за Родину, потом за Победу, и третий – не чокаясь.
Сколько ещё поминаемых ждёт впереди!

Выпьем четвёртый – за пламя святое и светлое,
Всё искупляющий, всё искупивший свинец.
Русская смерть, белокосая дева бессмертная,
С серпом луны выходящий безжалостный жнец.

«Из меня не получится хорошего русского…»

Из меня не получится хорошего русского.
Вообще ничего хорошего.
Мчит машина, бьётся из окон музыка,
По луганским дорогам изношенным.

Едем с пацанами в форме, совсем молодыми,
Между боевыми и боевыми,
И вроде как смерти нет, и июнем веет.
Никогда не любила лицо своё, не любила имя,
Но, пожалуй, нашла что-то важнее.

Двадцать седьмое мая, холмы, отроги,
Отзвук ястребиного крика.
Бьёт на выход гаубица «Гвоздика».
Это я, это Аничка, следы на луганской дороге,
Цветущая у неё земляника.

«Цвёл подсолнух, круглый, желторотый…»

Цвёл подсолнух, круглый, желторотый,
и глядел на запад, за светилом.
Бабушка крестила вертолёты,
Троеперстьем в воздухе крестила.

И они, летевшие за ленту,
голубую реку, реку Лету,
растворяясь на исходе лета
над берёзами и бересклетом,

словно становились чуть отважней,
словно бы чуть-чуть неуязвимей.
И парили коршуны над пашней,
и полёт всё длился стрекозиный.

Смерть ходила рядом, недалёко,
Обжигала порохом и жаром.
А она – за ленту вертолёты
провожала, снова провожала.

«Патриоты читают Коца…»

Патриоты читают Коца.
Либералы читают Каца.
Над Донецком снаряд несётся,
Чтоб в квартиру мою въебаться.

Призывают мочить фашистов,
Призывают побыть добрее.
Вымой голову – сдохнешь чистой.
Отработала батарея.

Призывают измазать в дёгте,
Просят, чтоб замолчали пушки.
Я накрашу зелёным ногти
И пройдусь по бульвару Пушкина.

Чтоб испуг проступил на мордах,
Сытых мордах – теперь, впервые.
Потому что у Бога мёртвых
Не бывает. И мы живые.

Максим Жуков

«Когда меня не станет на земле…»

«Война началась с киевского майдана».

(из одного уличного разговора)

Когда меня не станет на земле,
Прибьют дощечку ржавыми гвоздями:
«Здесь жил поэт, бухая и с блядями,
Как поросёнок, в собственном жилье».

Я жил в Москве, с улыбкой простеца,
Средь москвичей кручёных и верчёных,
И с ними пил – из гладких и гранёных,
Как Кузнецов из черепа отца.

Я жил в Крыму, где всяк бывает пьян, —
В той части, где является он плоским…
Но я рождён на торжище московском,
Переведи меня через майдан.

Я помню часть зимы и ту весну,
Когда, от пьяной радости неистов,
Я наблюдал, как толпы оптимистов
Вернулись с полуостровом в страну.

И где сейчас, скажи, тот оптимизм?
Хотя чего? Я помню, как, едины,
Из них, считай, что больше половины
Вот так же приближали коммунизм.

С тех пор, склоняя голову свою
Пред волеизъявлением народа,
Я не люблю любое время года,
В которое болею или пью.

Народ – неумудрённый по годам,
(Однако, поумнее, чем соседний), —
Пусть я плохой пророк и проповедник —
Переведи меня через майдан.

Мне больно слушать, как среди блядей,
В беде, с остервенением, по пьяни
Мой сын поёт сегодня на майдане,

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Notes

1

Запрещенная в России соцсеть. – Примеч. ред.

Вернуться