Александр Цуканов
Генерал бубновый

Глава 1. Буйство фантазии

Мэр города Царевска синеглазый с русой бородой и усами под самодержца всея Руси, как живой, лежал на полу и улыбался.

– Эй, Кречет, ты чего уставился? – Парень в высоких военных ботинках с толстой рифленой подошвой прошелся по лицу мэра, оставляя грязные полосы. – Дай закурить.

– На площади митинг в поддержку Мищева. Пойдешь?

– Дурак, что ли! Он следака замочил. Теперь в тюряге парится.

– Он сто миллионов из казны спер! – сказал тщедушный малый с пробритыми висками и затылком, стоявший рядом с Кречетовым. Он выскочил на середину коридора и ударил каблуком портрет в левый глаз. – Сто пудов, у меня брат в охране. Он всё знает.

– Эй, Кречетов, Сявков, хватит курить. Баннер сняли, теперь «Городские вести» с портретами мэра таскайте на помойку.      Мужчина лет шестидесяти в сером костюме образца девяностых годов прошлого века, оглядел парней и, стараясь придать голосу звон металла, выкрикнул с напускной злостью: «Скинули миллионера, будь он неладен!..» После чего смачно высморкался на пол, мазнул тыльной стороной ладони под носом и, не оглядываясь, пошел к двери с табличкой «Директор молодежного центра Пучков А. В.»

– Не ходи Кречет на митинг. Пучок узнает, зарплаты лишит…

– Эх, вы суслики! Мищева местная мафия подмяла, его убить могут, если народ не заступится.

Пачки газет, перевязанные шпагатом, громоздились в дальнем конце подвального помещения. Парни, взяв по увесистой пачке, в каждую руку, двинулись вереницей, во двор к мусорным бакам, где топорщились в разные стороны, подломанные ветки сирени с распустившимися бутонами. Рядом, могучими стражниками высились толстокорые тополя. Тополя сыпали клейкую шелуху на машины, асфальт и прохожих, и эти семенники, высвобождаясь из плена, зрели и набухали, чтобы затем разлететься по улицам Царевска, создавая фантастическую картину летнего снега.

Журналист Рубас перехватил Кречетова у подъезда дома с лепниной в стиле сталинского ампира. Остановил.

– Что, Санек – ленинский субботник?

Кречетов отмахнулся, скривил лицо, давая понять, что не до шуток. Шагавший следом Сявков, хохотнул.

– Это, господин Пучок быкует. Обиделся на мэра, что грамоту дал, а не на медаль…

– На митинг идете?

– Ага, мэр сто лямов спер и следака замочил, а мы должны подставляться.

Рубас удивленно уставился на Сявкова, словно увидел вошь на воротнике.

– Ты что, с дуба рухнул! Я интервью брал у следователя Милюкова, и сына его знаю. Он бы сказал. У них вся семья ментовская. Это тот Милюков, что банду Назарова вычислил и раскрутил на пятнадцать лет.

– А толку! Назар-Хазар стал смотрящим по региону…

Сявков сказал это приглушенным шепотом, выказывая удивительную осведомленность и посмотрел в упор на журналиста, с затаенным злорадством: нас, мол, на мякине не проведешь. Кречетова этот разговор удивил, он пару минут назад был уверен, что мэр Мищев не виноват, хотел пойти на митинг, а теперь вдруг засомневался. Он дернул Сявкова за рукав.

– Вовчик, а кто сказал, что Мищев следователя замочил?

– Да все говорят…

На это «все говорят», что-то возразить невозможно. Рубас развернулся и зашагал в сторону центральной площади Царевска. Топот ног, крик приятеля – «подожди» – обрадовал, и он слегка замедлил ход.

Москва, метро «Университетская»

Юрий Мищев двадцатилетний светловолосый парень с ярким природным румянцем, ходит вдоль бордюра с обувной коробкой. Выкрикивает громко, незатейливо: «Кроссовки… Кому фирменные кроссовки…» Сквозь сизую вонь выхлопных газов наплывами вместе с шаловливым майским ветром пробивается запах тополевой клейкой листвы, запах весны. Хочется неотрывно смотреть на девушек в коротких юбочках, ловить их лукавые улыбки. Словно в забытье он подошел к миниатюрной девушке в белой блузке, похожей на одуванчик.

– У вас нет лишнего билетика?

– Какого билета? – Она приостановилась. Уперла в лицо удивленный взгляд, черные брови сдвинулись к переносице.

– Счастливого билета. Вы его прячете в сумочке, или на груди… – начал он с мягкой улыбкой, как проделывал это на ступенях Университета.

Девушка отступила на шаг в сторону: «Прикалываешься, да?»

Самое время начать очередное знакомство. Но коробка в руках, словно вериги. Поэтому он лишь кивнул, дополняя сценку тяжким вздохом. Девушка рассмеялась и пошла дальше, поигрывая бедрами, под его неотрывным взглядом.

– Фирменные кроссовки…

Приостановился мужчина в потертом костюме с черной селедкой галстука на груди.

– Почем?

– Сороковник.

Мужчина внимательно разглядывает кроссовки, засовывает руку внутрь. Сгибает и разгибает подошву, хочет, видимо, переломить пополам и нанести ущерб коммерции. Мищев торопливо выхватывает: «Видишь тут лейбл и название на английском».

– Фирменные, говоришь? А че от них так воняет? – Он нарочито морщит нос.

– Да понимаешь ли, долго везли на пароходе. Припотели. Тебе какой размер?.. Ну, постой же. Бери за тридцать…

Мыльникова с копной русых давно не стриженых волос, которые разлетались веером вдоль воротника джинсовой куртки, возник неожиданно из-за спины, помахал, приветствуя, открытой ладонью. И тут же, как пахарь, стер рукавом пот со лба, поставил на асфальт огромную сумку-холщевку.

– Облом? Да… – подначивает он и хохочет. – Тут настырность нужна. Я вон три пары всучил. Одну даже за полтинник.

– Эх, Мыло, дружище! Не торгаш я, похоже. Мужик привереда, говорит, что

воняют кроссовки. А сам ходит в обносках…

– Ладно и складно Юрец, поехали в общагу. Жрать охота, сил нет.

Общежитие физтеха МГУ

В комнате на четверых Мищев прозвище Физик, Мыльников – Мыло, Кузиков по кличке Пан. На столе плавленые сырки, кусок колбасы и два растерзанных батона. Мищев тискает в руках бокал с чаем. Лицо задумчивое, больше того недовольное.

– В принципе, мужик прав. Мы провонялись дешевой китайщиной. Навар мизерный…

Кузиков верткий, как обезьяна, вскакивает резко с кровати.

– А что ты, Физик предлагаешь? – Делает паузу. – Рабский труд, таскать мешки с мукой за три копейки… ты здоровый бугай. Иди. Пробуй.

– Нет, панове. Я мешки как-то таскал. Ничего страшного. Но для этого не нужно знание высшей математики.

Он неторопливо кромсает остатки колбасы, выкладывает вместе с сыром на кусок батона. Оглядывает бутерброд толщиной в три пальца, оглядывает приятелей: «Кто будет?» Не дождавшись ответа, впивается крупными белыми зубами в хлебную мякоть.

– Здоров ты трескать… с легкой завистью говорит Кузиков. А меня изжога замучила.

– Бабушка, помню, рассказывала. – Мыльников делает внушительную паузу. – Она у меня древняя, еще НЭП застала. – И наигранно подражая голосу бабушки: – Бывалоча работника перед наймом за стол сажали, наливали щей в саму большу мису и поглядывали. Если выскребет до донца, можно принять в найм.

– Во-во… Кто как ест, так и работает, понял, Пан.

Мищев облизнулся, обтер губы. Поднялся в полный рост, прошел к подоконнику, оглядывая пеструю весеннюю Москву с высоты птичьего полета. Оглядел приятелей, как полководец перед боем.

– Други мои, все, хватит мелочиться. У меня дядя серьезный юрист. Я консультировался уже не раз. Статью по валютным операциям отменили.

– Ну и что с того?

Мищев нагнулся, выдернул из прикроватной тумбочки пакет, потряс в воздухе стопкой машинописных листов.

– Я всё продумал. Учреждаем контору ТОО «Мираж», становимся учредителями, и начинаем создавать сеть обменных пунктов валюты.

Мыльников, рослый красивый парень, с россыпь застарелых угрей на подбородке, прикрытых реденькой бородкой, подошел к Мищеву с нагловатой ухмылкой, потрогал лоб.

– Похоже, у Физика горячка… Где ты валюту возьмешь? Старуху-процентщицу пойдешь искать с топором за пазухой.

– Дярёёвня! – Мищев ответно постучал костяшками пальцев по голове приятеля. Раскольников был неврастеником, как и автор романа. – А у нас за плечами физмат. Всё гениальное просто. Мы покупаем за рубли валюту, потом эти же доллары и марки продаем с маржей. Тут главное, чтобы наш курс был ниже официалов. Тут, Мыло важен оборот денежной массы. Я даже сюда горбачевский Указ подшил. Называется:

«О введении коммерческого курса рубля к иностранным валютам…», подписан 26 октября 1990 года.

– За нарушение правил валютных операций статью в уголовном кодексе не отменили, по ней можно схлопотать несколько лет тюрьмы! Мне отчим рассказывал про дело Рокотова-Файбишенко.

– Не пугай, Пан. Отменят. Уже официально ввели коммерческий курс – два рубля за доллар. Правда, продают его на московской бирже по 10-11 рублей. Я сходил на Неглинку. Там неприметное зданьице древней постройки, а на втором этаже висит табличка: «Валютная биржа – центр проведения валютных операций». Переговорил с директором Мамонтовым… классный мужик, ничего не боится. Обещает в ближайшее время создать полноценную валютную биржу, как в Лондоне.

В комнате повисла пауза. В коридоре кто-то крикнул: « Важину к телефону…»

– Я понял… Шикарно! – Кузиков от восторга выдал на столешнице ладонями громкий перестук, похожий на топот копыт. – Я у отчима денег займу. Скажу, что иначе отчислят из универа. Он этого до жути боится.

– Мне дядя обещал пятьдесят штук с возвратом, но без процентов. Нужны поначалу столы, стулья и кассирши смазливые.

Мыльников оглядел приятелей. Мазнул ладонями по волосам, отбрасывая их от лица.

– А как же я? У меня мать в райцентре с хлеба на воду…

– Буде, Мыло на жалость давить. Продадим твою почку за доллары… Не, лучше глаз, чтоб ты на девок меньше заглядывался.

Мищев повалил на кровать Мыльникова, оседлал сверху, приговаривая: «Ага, попался, сукин кот. Вырезай ему Пан почку без наркоза…» Кузиков принялся щекотать брыкающегося Мыльникова. Попадали стулья, загрохотала, готовая развалиться кровать, хохот прорвался такой безудержный, что задребезжали оконные рамы. Неожиданно громкий стук в дверь.

На пороге испуганный и бледный в полутьме коридора однокурсник.

– Деретесь, да?

Кутузовский проспект, обменный пункт.

Мищев сложил дневную рублевую выручку в большую спортивную сумку. С ней в прошлом году ходил в секцию бокса при университете, она пропахла неистребимым запахом пота, резины. Теперь сумка набита деньгами, которые тоже пахнут потом. Зато доллары, когда прямо из банка, пахнут неповторимо, как пахнут поздней осенью астры. Кассирша неотрывно смотрела, как он небрежно сует разноцветные пачки, делая пометки в блокноте.

– В обед двое пришли в кожанах. Приставали.

– А ты?

– Я сказала, как вы велели. Что мы краснюки, что мы под ментами…

– Молодец, Нина. С меня шоколад.

– Нет. Лучше целуй в щечку…

И он поцеловал мягкую с легким пушком бархатистую щеку.

– А прошлый раз обещал шампанское…

Это была их недавняя игра веселая и целомудренная с его стороны, потому что дядя не раз повторял: один раз дашь слабину – тебя эти красавицы оседлают. И коммерция к черту. Начнут воровать. Поэтому он каждый раз останавливался в шаге, проявляя упертость. Когда кассирша начинала склонять к близости легко и непринужденно, Мищев интуитивно понимал, что тут не чисто, просил однокурсников, сделать обмен валюты на рубли, слегка помечая банкноты. Недостача могла быть в десять-двадцать долларов, что иногда прощал, но чаще беззастенчиво расставался с кассиршей. Желающих получать зарплату в валюте сотни, как на конкурсах красоты.

Российский народ, примороженный строгими запретами, быстро приободрился, кинулся скупать доллары, марки. Один доллар стоил в июле 125 рублей, а в августе уже двести. Валютной выручки катастрофически не хватало. Люди пытались сохранить заработанное, но рубль стремительно падал, появились ценники в магазинах с надписями « цена в У.Е.» Прогнозы финансистов были неутешительными. Поговаривали, что при таком темпе рубль скоро упадет до трех тысяч за один доллар.

«Примечание: В 1997 году появилась в обращении купюра в 500 тысяч рублей»

На обменнике у Белорусского вокзала прижилась смазливая грудастая девчонка, приехавшая из под Киева. Мыльников стал захаживать сюда каждый день, привозил сладости, пирожные и вскоре, окончательно потерял голосу.

«Ах, Мариночка! А как готовит, а как поёт…» – рассказывал он друзьям, не обращая внимания на их насмешки. После нескольких походов в ресторан, с посещением отеля, снял небольшую квартирку рядом с метро Пушкинская. А в марте заявил, что хочет на ней жениться… Мищев остерегал, говорил, что она глуповата, и кроме жратвы, шмоток ничем больше не интересуется.

А Кузиков после стакана коньяка, честно признался, что Марина его будоражит, и, похоже, не просто так строит глазки. Если бы не крепкая дружба, то затащил хохлушку в постель.

– Узнаю, убью! – сказал Мыльников, поглаживая свою шкиперскую бородку, которую отрастил для солидности.

– Ага, из рогатки.

И все же Мыльников приобрел кольца. Регистрацию назначил на 7 апреля. А в первых числах апреля Кузиков встретил на улице университетского приятеля Мишку. Мишка необычайно обрадовался, потащил в кафе у Тишинского рынка, где его давно знают, где азербайджанцы готовят отменные хинкали, говорил он, захлебываясь от восторга и радости, что вот Кузиков, один из лидеров на их курсе, готов с ним выпить. Они хлопали по плечам, перебивая друг друга: а Нинку-то, помнишь, как мы с ней. А этого Вовку длинного…

Расторопный бородатый хозяин заведения, предложил не поддельный коньяк «Наполеон», что их рассмешило.

– Тогда уж лучше неподдельного вина…

Под вино разговор с однокурсников и преподавателей перекинулся на работу и, конечно же, на безжалостное падение курса рубля.

– Зашел тут рядом, у Белорусского разменять банкноту в 500 марок. А кассирша симпатичная, но такая строгая. Крутила ее и так и этак. Бровки хмурила, и все не решалась разменять. Боялась.

– Да, ну!.., а ты, Мишель крутяк, – пошутил Кузиков, думая о чем-то своем. – Говоришь пятьсот марок… Схватил его за руку. – Это же такая редкость! Пойдем…

Они рассчитались, оставили на столе недопитое вино и скорым шагом направились к вокзалу. Кузиков на ходу наставлял: « Я зайду, а ты постой, у входа… Да, не перебивай. Так надо. Очень надо. Потом крикну, зайдешь».

В обменнике никого не было, кассирша возилась над раскрытой дамской сумочкой.

– Марина, нам срочно нужна валюта. Пересчитай всю прямо сейчас.

Марина спокойно стала пересчитывать банкноты, перевязывая каждый номинал резинкой. Потом заполнила пустографку.

– Я не вижу банкноты в 500 марок? Где она!

– Я не знаю… вечно ты придираешься, – кинула вверх голос Марина, щуря маслянистые черные глазки. – Не было такой банкноты…

Кузиков крикнул: «Мишка, зайди!»

Марина узнала клиента. Ее лицо преобразилось, она вскочила со стула, наклонилась прямо к лицу Кузикова, стала с плаксивыми нотками в голосе, как это делают девочки подростки, канючить.

– Прошу тебя, Коля ты же мой друг… Прошу, не сообщай Сашечке. Хотела сделать подарок к свадьбе.

Она заплакала, стала божится, что это случайность, ошибка, что больше никогда, ни разу.

– Да будет тебе издеваться над девкой…

Приятель подал Марине чистый носовой платок.

Кузиков угадал театральность сценки, его слегка рассмешил резкий переход кислого к сладкому.

– Дай мне ключи от съемной квартиры.

Слезы тут же высохли на лице у Марины.

– А это вот видел! – Маленький жилистый кулачок с кукишем вылетел ему прямо в лицо. Левой рукой она подхватила джинсовую сумку расшитую гарусом, нанесла ею же удар по лицу, и рванула по улице Горького к вокзалу, чтобы затеряться в толпе. Затерялась бы, но подломился высокий каблук. Она рухнула на асфальт, подвывая от злости, от боли в разбитой коленке. Подбежавший Кузиков тут же схватил сумку, нашарил связку ключей от квартиры на Малой Бронной, куда приезжал пару раз вместе с Мыльниковым.

– Ишь ты хитрая сучонка!

Мужчина лет сорока в широкополой шляпе уцепил Кузикова за куртку.

– Ты что творишь! Верни сумку…

Кузиков, отслуживший два года в войсках ВДВ после отчисления из университета, не раздумывая, сильным ударом в пах, а затем в голову, опрокинул мужчину на землю. Отшвырнул сумку: «Тварь продажная. Всё мало тебе…»

На съемной квартире они собрались втроем. После недолгих поисков обнаружили чемодан с импортными вещами, долларовую заначку. Кузиков пересчитал. «Это же выше годовой зарплаты кассирши!» На Мыльникова неприятно было смотреть. Он повторял снова и снова: «Да как же так!.. Я люблю ее. Как же так… Нет, я не верю!»

Мищев долго молчал, но тут не выдержал, передразнил грубо вперебивку: «Как же, как же… Проверять нужно, Мыло. Сколько об этом говорено. А ты!..» Ругнулся, выплескивая свой гнев.

Кузиков злой, нетерпеливый, сам уселся в обменнике на целый день. Отчет всех неприятно удивил. Невеста Марина утаивала ежедневно до полусотни долларов.

– А в месяц? Так что ты, Мыло нам должен. Банкет с тебя. Деньги дело наживное… Главное, спасли от удавки на шее. От позора…

Кузиков в свои двадцать четыре, казался намного опытнее товарищей в житейских делах. Особенно после службы в Армии. В нем чувствовалась польская кровь, расчетливость, некий гонор, чем он гордился. Однажды, слегка раздуваясь от своей значимости, стал вспоминать родственника по материнской линии пана Бужельского, который был вхож к знаменитому князю Войцеговскому…

– Уверен я, что в моем происхождении не чисто. Тут не без водолаза. Потаскуха была моя бабушка, царство ей небесное.

Услышав такое, Кузиков лицо скривил, но тут же расхохотался вместе с приятелями. Позже, если кто-то выпячивал грудь, то возникала цитата из повести «Собачье сердце». Повесть перечитывали по несколько раз, чтобы щегольнуть очередной фразой: «Не читайте до обеда советских газет… А если других нет?»

После случая с обменником у Белорусского вокзала Кузиков стал официальным начальником службы безопасности. Он разыскал сослуживца десантника среди кузьмичевких бойцов, крышевавших часть северо-востока столицы. Назвали его Кузьмичем, приняли на две полные ставки.

Санкт-Петербург

Кузиков приобрел подержанный «Голендваген», на нем раскатывал по улицам северной столицы. После организации сети обменников в Санкт-Петербурге, рублевой налички стало такое количество, что возникли трудности с охраной, доставкой в банк и переработкой денежной массы. Пункт обмена валюты в людном месте приносил до трех тысяч «у.е.» в месяц, если постоянно уточнять особенности спроса. В крупном магазине обмен долларов на рубли, в спальных районах наоборот, люди бегут после зарплаты за валютой, чтоб как-то спасти денежки от инфляции. Можно копировать цены у соседей, делая на десять копеек ниже, создавая малую приятность клиенту. «Тут главное не жадничать», – не уставал повторять Кузиков. Ему казалось, что отлаженная схема работает безукоризненно.

В октябре на проспекте Стачек произошла небольшая авария. Кузиков решил, что это банальная автоподстава. Проще откупиться. Стал предлагать деньги. И просчитался.

Его затолкали в иномарку и привезли в частный ресторан на Кронштадской. Здесь ему объяснили правила игры на районе и ставки в валюте по каждому обменному пункту.

– Мы платим ментам. Фамилии называть не имею права, – завел привычную песню Кузиков. – Но люди предельно авторитетные.

Питерские решалы были неуступчивы. Они знали расклад по каждой точке, словно подрабатывали там кассирами и требовали деньги только в валюте.

– Зато потом будешь спать спокойно. Наше слово твердое. – Ухмылка расползалась по лицу Бамута смотрящего на районе. Руки в синих перстнях, лежали на столешнице словно бы на показ. Кузиков решил, что в этих разговорах, да и самой одежде под фирму с нелепыми лейблами клуба гольфистов, проглядывает дешевый балаганный налет, что для слабонервных простачков. Кузикова не стали пугать, бить по почкам, чего он больше всего опасался. Его выпустили с напутствием: подумай, хорошо подумай и приходи сюда завтра один.

Кузиков не пошел на Кронштадскую, не позвонил Мищеву, будучи уверен, что басня про московских ментов прокатила. Через три дня вышел из подъезда дома на Лиговском проспекте, где был припаркован автомобиль. Нажал кнопку сигнализации… И вдруг вспомнил, что оставил на столе пейджер. Успел сделать три шага в сторону подъезда и туту же упал, отброшенный взрывной волной.

Глава 2. Следователь Милюков

Старший следователь областной прокуратуры Милюков вызвал повесткой Всеволода Курина для дачи показаний. А он не явился. И это понятно. Большой авторитет в городе и бывший милиционер, подкованный в правовых вопросах. Он будет искать причины, чтоб не являться. Второе покушение за последний месяц со стрельбой. Прокуратура обязана отреагировать, завести уголовное дело о разбойном нападении на гражданина Курина. А он, что называется, «забил» на это дело. Впрочем, можно и без формальностей, самому встретиться с коммерсантом. В Курине при всей его жестокости по отношению к бандитам-соперникам, есть что-то положительное, человеческое. Некоторые журналисты делают из него чуть ли не Робин Гуда: построил спортшколу, провел в городе чемпионат России по боксу, отремонтировал гостиницу на набережной за свой счет…

«А еще старушку перевел через дорогу», – шутит следователь Борзунов. И утверждает, что Курину жить осталось недолго.

– А его сыновей тебе не жалко?

– Да там бабла на три жизни…

Милюков в привычной форме доложил начальнику следственного комитета Бузаеву о перестрелке на улице Чугунова возле офиса компании «Замок». Совершено очередное покушение на Курина Всеволода Николаевича, 1964 года рождения. Собраны вещественные доказательства о нападении, гильзы из пистолета Макаров. Опрошены свидетели…

Бузаев не предложил присесть. Он сам поднялся из кресла, обошел стол и уставился своим тяжелым взглядом из-под черных густых бровей, сведенных к переносице.

– А что имеются потерпевшие?

– Нет. Но сам факт перестрелки, Покушение на убийство…

– Я еще раз спрашиваю, есть заявление от потерпевшего? Нет. Тогда зачем нам очередной висяк. Два десятка таких дел из-за бандитских разборок. Бикбаш, Сомов. Цыганков…пальцев не хватит. И дело даже не в показателях. А в бессмысленности этой работы. Вы передали все документы по делу Иваньковского в суд?.. ну, так поторопитесь.

Недавно хотел перевести Милюкова в районную прокуратуру, но когда понадобилось быстро и грамотно провести оперативно-розыскные действия по убийству депутата Иваньковского, то оказалось, что молодежь не тянет лямку. Генеральный прокурор требовал результат, а начальник отдела Хавенко с Игнатьевым не могли выстроить нужные версии, разработать план мероприятий. Пришлось вызывать из отпуска Милюкова. Через две недели арестовали убийцу. Но дело оказалось громоздким, оно обрастало новыми фигурантами, свидетелями и даже потерпевшими. Поэтому с переводом Милюкова пришлось повременить. Хотя он каждый раз раздражал своей прямотой, неуступчивостью.

– Разрешите тогда опросить Курина в качестве свидетеля, на предмет…

– Я сказал – нет!

Милюков вскинул вверх подбородок. Буркнул: «Слушаюсь». И только папка с документами, которой он хлопал себя по бедру, выказывала его крайнюю степень негодования. Он шел по длинному коридору и думал, а ведь кода-то Бузаев был хорошим опером.

Бузаев начинал стажером, после окончания саратовской школы милиции. Из-за внешней угрюмости степняка, молчаливой сдержанности, многим почему-то казалось, что парень туповат, что не приживется в прокуратуре… Его гоняли из отдела в отдел, старались быстрее отделаться, от его простодушных вопросов и взглядов из-под мохнатых черных бровей.

Почему пожалел лейтенанта, включил в оперативно-розыскную группу по делу об ограблении сельского магазина, – трудно понять. Видать понравилось, что Бузаев заглядывал в рот, очень старался. Выполнил всю черновую работу по опросу свидетелей. Милюков не мог бы и сегодня с точностью определить тот порыв. Почему на совещании в областной прокуроре, после передачи уголовного дела в суд, не стал тянуть одеяло на себя, как это делали другие руководители СОГ, а отметил дознавателя и лейтенанта Бузаева, который выявил ценного свидетеля по делу об ограблении.

Кажется, он и приподнялся после того дела. Бузаева, как самого молодого сотрудника, отметили в приказе по управлению. Был еще один эпизод, за который стыдно даже сегодня. Бузаев жестоко избил обвиняемого, ограбившего на улице женщину. Скрыть эти побои не получалось. Обвиняемый не рецидивист, но опытный, отмотавший срок за воровство, он написал заявление на имя областного прокурора, в чем ему помешать невозможно. Дело серьезное, если и не уголовная статья, то однозначно увольнение из органов с позором.

Избитый Бузаевым грабитель числился задержанным до выяснения обстоятельств дела, адвокат на этом этапе не привлекался. Заявление об избиении передали начальнику следственного отдела. Милюков встал на защиту, мотивируя тем, что следователя переклинило, что он представил на месте потерпевшей собственную жену, вот и сорвался. Бузаев покаялся, казалось, в тот момент искренне. Говорил правильные слова. Заявлению не дали ход, рискуя престижем следственного отдела.

Потом у Бузаева были резонансные удачные раскрытия. И все же стремительный взлет до заместителя прокурора для Милюкова был непонятен. Но более всего возмущало, что Бузаев двигал наверх следователей, вроде Хавенко, готовых за деньги мать родную продать. Разговоры о взятках угнетали, как и сама атмосфера в следственном управлении. Она изменилась до такой степени, что Милюков подумывал уйти на пенсию без полной выслуги. И ушел бы, но сын окончил академию МВД, делал первые шаги в городском управлении, где складывалось все не просто, никаких технических средств, убогий парк автомобилей, чехарда с начальниками… И прочее, прочее, что молодого лейтенанта ставило в тупик и он, потаясь приходил за советом, за пачкой бумаги, которой в их отделе не хватало для рядовых оперативников, как и денег на бензин.

Старшего следователя областного следственного комитета озадачил звонок полковника Мищева.

– Виктор Евсеевич, вы занимались бандой Назарова. А у меня к этому делу особый интерес. Пишу диссертацию: «Криминалистическая экспертиза на ранних стадиях расследования преступлений».

Договорились встретиться в ближайшую субботу. Вопросы по делу банды Назарова всколыхнули ту давнюю тревогу, тот рабочий угар и круговерть конца восьмидесятых, когда назначили нового министра МВД и он начал расчесывать застарелые милицейские болячки, требуя немедленного привлечения коррупционеров к ответственности по указанию Генсека, решившего, что можно одним махом очистить страну от коррупции в верхах и низах.

Они сидели в небольшом кафе на набережной, куда днем забегали редкие кофеманы. На столе простая закуска и бутылка водки.

Если помните… Нет, вы же тогда работали в Омске. А у нас той весной все лучшие силы прокуратуры, включая КГБ, были задействованы по делу областного Главка МВД. С нахаловкой по ликеро-водочному заводу и мясокомбинату засветились милицейские полковники, работники областной администрации, пировавшие, на банкетах в Интуристе, в Октябрьской, как римские патриции. Что стало привычным. Да и как могло быть? Вы ж помните. Любая делегация из Москвы, Вологды, а тем паче из города побратима Братиславы, таких было великое множество, требовала банкет. Да не абы какой банкет, а чтоб помнили долгие годы щедрое застолье с икрой, стерлядкой, бужениной, приправленный армянским марочным коньяком. Так повелось.

И вдруг трезвенники пришли во власть. Покатилась по стране волна громких коррупционных дел… Все силы туда, а рядовая уголовка оказалась на втором плане.

Труп мужчины обнаружили ранней весной в Николаеве. Убийство, да не простое убийство, а зверское, с отрезанием головы.

Второпях собрали следственно-оперативную группу. Меня совсем зеленого неожиданно назначили руководителем. В тот же день мы выехали на место преступления в небольшой город областного подчинения Николаев. С момента самого убийства прошло три дня. Осматривали долго и тщательно, пока не замерзли до посинения. Труп мужчины обезглавлен, одежда отсутствует полностью, что хуже всего. И особых примет на трупе нет. Нет и заявлений о пропаже людей в этом городке. Тупик. Такой тупик, что захотелось водки выпить, а ее днем с огнем…

Второй труп в Дубовке еще страшнее – женский. Тоже обезглавлен, но без признаков сексуального насилия. Труп выловили из реки, его прибило в камыши весенним разливом. У трупа невозможно сделать дактилоскопию, потому что капиллярные узоры от долгого пребывания в воде исчезают.

Я изучал протоколы с места происшествия, схемы, опросы свидетелей, заключения медиков и экспертов. Бумаг целый том, а ни одной маломальской зацепки. Все сотрудники стараются и рвутся в бой, а версий толковых нет. Полная ерунда и горестные шутки, что рассчитывали на медаль, а тут дело выговорами пахнет.

Эксперты определили, что убитые – люди умственного труда, в возрастной группе от 40 до 50 лет, и не бедные. На безымянном пальце у мужчины выявили след от перстня-печатки. У женщины след от обручального кольца. Стали поднимать все дела о пропаже людей в Царевской и сопредельных областях. Трясли старательно городок Николаев, а заявление о пропаже женщины, 42 лет, лежало в райотделе областного города, где училась дочь этой женщины.

Но как идентифицировать труп, если нет ни вещей, ни головы, ни переломов костей?

И тут я вспомнил про одного весьма пожилого судмедэксперта. Звоню. Объясняю ситуацию. А он в ответ: присылайте машину, сделаю дактилоскопию.

– Удивительно. Хотелось бы подробнее, – Мищев, до этого почти безучастный, встрепенулся.

Оказалось, когда знаешь, то все просто. Эксперт неторопливо прогрел ладонь обезглавленной женщины. Удивительно, но за счет нагрева подкожной жировой прослойки стали вновь проявляться папиллярные узоры. Этого хватило вполне для получения отпечатков пальцев.

– Я слышал о таком, но на практике… Нет, даже не представляю.

Мы не особо надеялись, но отпечатки, пробили через дактилоскопическую базу «Папилон». И пальцы «выскочили». Удача. А как без нее в нашем деле.

Смирнова проходила по делу о спекуляции по 154 статье РСФСР, но как мать одиночка отделалась условным сроком наказания. Так появилась первая зацепка по кооперативу «Меха». Возникла версия, что со Смирновой связан труп обезглавленного мужчины. Она занималась продажей меховых изделий, жила в частном доме. Рядом через дорогу ателье, где работала заведующей. Норковые шапки мужские и женские, горжетки. Дом у нее полная чаша: хрусталь, финская сантехника, мебель из ГДР и прочее. Дочь успешно учится в Царевске.

При осмотре обнаружили следы крови у входной двери. Взяли соскобы на генотипоскопическую экспертизу. Но, как вы знаете, после долгих безуспешных поисков иногда выручает случайность. Маленькая, на первый взгляд пустяшная находка. Возле дома под навесом заметили едва приметные отпечатки автомобильного протектора. Предположительно от УАЗика. Мы обрадовались.

– Да я вас понимаю. Мне удалось в свое время составить целую картотеку по идентификации шинных протекторов…

Происходило убийство ранней весной, поэтому следы сохранились. Мы решили, что бандиты сгребли всю наличность и драгоценности, Смирнову убили. Чтобы вывезти труп, да еще мешки с барахлом, они загнали ночью машину прямо во двор под навес.

После этой находки мы воспряли духом. Оперативники начали шерстить автомобильный парк города, а я документацию подпольного кооператива. Удалось выяснить, что шкурки завозились в Николаев со зверофермы из Уссурийска. И это частично шло мимо кассы за наличный расчет. Делаем запрос в Уссурийск. Вскоре обозначается пропавший человек, схожий по внешним признакам. Мужчина числился в отделе снабжения зверофермы, имел возможность часто выезжать в командировки. Я вылетел в Уссурийск самолетом через Владивосток.

Симпатичный дальневосточный городок с развитой инфраструктурой, народец зажиточный по сравнению с нашими волжанами. Жена снабженца не только рассказала про золотую печатку с черной агатовой вставкой, но вспомнила и адрес ювелирной мастерской, где мне дали точное описание, вес и прочее.

От нас требовали результат, нас всячески подгоняли, хотя мы работали без выходных по пятнадцать часов. При очередном докладе в областной прокуратуре я рискнул заявить, что преступления совершены бандой, дело необходимо квалифицировать по 77 статье УК РСФСР. Мне активно возражали, потому что статья была редкостная по тем временам. Довод обычный: «В СМИ просочится, и начнут нас полоскать…»

Все же я убедил, что действует жестокая банда, что могут быть новые трупы. В виду серьезности преступлений, к нашей группе подключили сотрудника КГБ. В те годы у них была великолепно поставлена работа. В каждом райцентре, в каждом городе отдел с небольшим штатом, и у каждого сотрудника обязательно по пять-десять прикормленных информаторов. Кроме того съемные квартиры для встреч, аппаратурка импортная для фото и видеосъемки, прослушки. Мы о таком тогда и не мечтали.

– Согласен. Мне приходилось с ними работать, – сказал Мищев, вспоминая что-то свое, давнее.

– Будем здоровы! – Милюков приподнял рюмку с водкой. Выпили. Милюков тут же закурил, предложил Мищеву, а тот с улыбкой хитроватой отказался. Пояснил, что старшему сыну лет семь было, когда застукал его с сигаретой в руке. Ругаю, а сын мне в ответ: но ты же куришь? Нет, отвечаю ему, больше не курю. Хотя в прозекторской, ох, как хотелось окутаться дымом…

– Я больше двадцати лет следователем, а как попадаю в морг, сразу сигарету в зубы и аж цепенею от запахов. Недавно отморозок из группировки Тушеного гранату бойцам под ноги кинул и сам же пострадал. Судмедэксперт у трупа кишки приподнял, показывает, куда осколок влетел. И мне этак весело: придержи дознавателя, пока не упала. А та, бедная, уже глаза к небу закатила.

– Трудно привыкнуть и трудно смотреть на это философски. На мясокомбинатах люди годами крушат животинку, внутренности перебирают, разделывают, кровь ручьем…

После третьей выпитой рюмки они легко перешли на «ты» и Милюков продолжил рассказ о банде Назарова.

Вскоре через осведомителя мы вышли на молодого парня Петренко, судимого по малолетке. Он «рисанулся» в пьяной компании дорогой вещицей. Печатка приметная. Оперативники настроились взять подозреваемого в оборот и крутить по полной, как это они умели. Я уговорил парня не трогать. Наладили негласное наблюдение. Вышли на его приятеля: двадцатилетний хулиган Хромов, имел два привода за драки, кличка Кастет. Отец у него директор птицефабрики, в распоряжении машина УАЗ в армейском исполнении. Удобно трупы возить.

Сделали слепки, не привлекая внимания. Рисунок протектора совпал, но это еще не доказательство, как вы понимаете. Понятно, что парни молодые, что ими кто-то рулит, что есть главарь банды. А выявить через наружное наблюдение, через общих знакомых не удается. Арестовали обоих. И только через месяц вышли на Назарова, главаря банды, который жил в Царевске, а время от времени выезжал в область и грабил с молодыми подельниками кооператоров. Задержание проходило тяжело. У Назарова оказался пистолет трофейный, отстреливался, пока не кончились патроны.

На допросах Назаров вел себя дерзко, вызывающе. Привычно валил все на подельников.

В итоге мы выяснили, что снабженец из Уссурийска познакомился с заведующей ателье и увлекся. Она женщина одинокая и, судя по фото, весьма привлекательная, как говорится: «баба ягодка опять». В тот вечер они устроили совместный ужин, стали заниматься любовью. А Назаров заранее выяснил и эту связь, и денежные потоки. Бандиты проникли в частный дом через окно. Мужчина-снабженец деньги наличные отдал без борьбы, а вот перстень-печатка не снимался с пальца никак. Тогда Кастет ударил снабженца фомкой по голове несколько раз. А Смирнову они задушили нечаянно, как утверждал Назаров. Она, мол, дура вопить начала и кусаться.

Кастет предложил отрубить головы, отвезти в степь, а там сжечь вместе с одеждой, мол, никто не найдет. Назарова удивила такая жестокость, но спорить не стал.

А трупы они решили отвезти к реке и сбросить в полынью под лед. Темной ночью убийцы полезли на реку, но не рассчитали, что по весне лед рыхлый, у закраины провалились. Чуть было не утонули вместе с трупом Смирновой. Когда выбрались из реки, то быстрее в машину и помчались спасаться водкой к Назарову. У него там частный дом в дальней слободке. Удобный заезд. Подельники молодые быстро опьянели. Назаров решил в одного довести начатое дело до конца. Чуть отъехал от дома, заглохла машина. «Кончился бензин», – пояснил он на допросе.

Обезглавленный труп снабженца так и остался лежать на берегу. А утром его обнаружил объездчик на лошади, точнее, его собака.

Позже выявили еще пять эпизодов ограбления кооператоров, которые боялись огласки, не заявляли в милицию, чем и пользовался Назаров.

Под разговор они распили бутылку водки, что весьма удивило Ивана Сергеевича, выпивающего крайне редко и неохотно.

– Виктор Евсеевич, нас правильно поучали: главное не сколько, а с кем… Мне брат из Москвы прислал копии отдельных документов по этому делу. Но целостной картины не получалось. Скажи, а что же им по суду?

– Петренко двенадцать, Назарову пятнадцать, а Хромова за двойное убийство приговорили к расстрелу. Но, почему-то помиловали, и дали те же пятнадцать. Помнишь, как в известном фильме Вицин выкрикивает: «Да здравствует самый гуманный суд в мире!» Назаров был в лагере в авторитете. Недавно вышел на свободу, стал коммерсантом. Знаю, наведывается в родной Царевск. Думаю, мы о нем услышим. Бандитский передел сфер влияния продолжается.

– Я теперь уволился из МВД. Кто ж у нас в городе главным решальщиком, после Вити Борца и его команды.

– Одно время в каждом районе был свой смотрящий. Кировцы по магазинам и ларькам, чеченцы по рынкам, армяне во главе с Васояном пытались предприятия грабить. Но на сегодня в живых почти никого не осталось. Кировских бойцов перестреляли из автомата два года назад. У Васояна все семейство на кладбище. А сам он в тюрьме. Чеченцы притихли. Теперь Сева Курин пытается мазу держать. Это не просто. Пять покушений на него. Но пока живой. Последний раз чудом уцелел, стрелял киллер… Пуля прошла в сантиметре от виска. То ли счастье, то ли чутье звериное.

Интуиция мне подсказывает, что Назаров по кличке Хазар приезжает в город не просто так. Но, мне удалось выяснить, и Курин, и Хазар это, как бы сказать, бригадиры. А рулит регионом, некто по кличке Колдун. А вот по нему нет информации даже у знакомого сотрудника в ФСБ.

Глава 3. Сева Курин и Хазар

Челябинская область.

Утром после построения и переклички Назарову поднесли кружку с чифиром и небольшие подъемные из лагерного общака. В администрации он заполнил несколько заявлений, ему выдали документы, деньги на проезд до Царевска и сухой паек на трое суток. Завхоз старательно подобрал гражданский прикид, куртку на молнии с капюшоном, джинсы – такие он видел лишь по телевизору и в пересылках, но сам никогда не носил. Наскоро распрощавшись с отрядниками, Назаров уехал на такси в Копейск, затем на автобусе до Челябинска.

Телевизор, рассказы прибывших с воли – это одно, а увидеть своими глазами, побывать в Торговом центре, в супермаркете – это совсем другое. Из развитого социализма, когда много чего выдавали по талонам и отоваривали их в очередях, – он в один день перескочил в загнивающий капитализм. Назаров ошалел от обилия вещей и продуктов, людской толчеи, шума…

Целый день шатался по городу, пытасяь осмыслить происходящее. К вечеру разболелалсь голова, чего в лагере никогда не случалось, и он прямо-таки рухнул на койку в двухместном гостиничном номере. Ночью проснулся, терзала одна и та же мысль: как жить дальше, чем заняться?

Домой в Царевск не поехал, родственники все в обиде, писем не писали, передач не возили. Мать умерла два года назад. Прибился в Подольске к Кондрату, с которым скентовался в ИК-15, он настойчиво звал к себе. И он же скоренько и, как бы случайно, познакомил с женщиной пожилой, некрасивой, что казалось неважным в первый момент, важно, что немного отогрелся возле нее.

Но в Царевск тянуло, хотя знал, что область в красном поясе и никто там с пирогами не ждет.

В лагерной комнате воспитательной работы и отдыха книг было мало, от скуки прочитал брошюру «основы предпринимательства в России», как она в отряд попала, понять трудно. Но после этого стал выискивать статьи в журналах на экономические темы. Читал, думал. Теперь он укорял себя за то давнее безрассудство, за ту глупость, когда прессовал и грабил кооператоров, вместо того, чтобы договариваться и оберегать их, «как куриц, которые несут золотые яйца». Это выражение про золотые яйца вычитал в статье академика Перфильева и сразу проникся, стал представлять, как толково можно все обустроить. «Да я и не думал их убивать… Если бы не отморозок Кастет». За пятнадцать лет сменил три зоны, жилось по-разному, особенно чумовато в Забайкалье, где много дней отсидел в ШИЗО. Но поднялся постепенно до смотрящего в ИК-15, жил в исправительной колонии спокойно и ровно, ожидая конца пятнадцатилетнего срока. А в последний год его перемкнуло. Считал дни…

Когда положенец московский Петр предложил сменить власть в Царевске и пообещал всяческую поддержку, он «отмазался» тем, что не в теме, что еще не обтерся на воле. А сам подумал: гиблое дело ваши разборки, лучше вены вскрыть, чем снова на зону.

Хотелось коммерции без криминала, о чем он заявил в Подольске. А приятель Кондрат, вышедший из лагеря по амнистии, аккуратно пояснил, что так не бывает. И намекнул, что надо прибиваться к делу. Пообещал познакомить с Лукичем.

Назаров знал, что Лукич не был корованным вором, в тюрьме не сидел, правда, дважды заводили на него уголовные дела, таких в обиходе лагерном звали – «почтовый голубь», однако он поднялся так высоко, что с ним обнимались и Япончик, и положенец столичный Анзор, выражая свое уважение. А начинал Коля Лукьянов после дембеля охранником у подольских вороваек, которые крутили наперстки. Пообгалтавшись с ними, начал действовать самостоятельно, заносил «куклу» в обменники. Несколько раз выхватил хорошие деньги, а затем хозяин сети обменных пунктов вычислил его и напал вместе с подельниками. Они не подозревали, какой буйной силой обладает бывший десантник. Лукич размазал нападавших по стенам. Еще рассказывали, что он застрявшие Жигули перетаскивал с места на место, приподнимая кузов вместе с колесами. Позже слагали легенды, легко приукрашивая действительность, как он голыми руками разорвал прутья решетки, чтоб уйти от погони…

Теперь под ним была вся южная часть Подмосковья.

Назаров не то чтобы завидовал, он хотел понять для себя, как сумел Лукич так подняться. Десятки бригад, крупнейший общак в регионе. А с виду туповатый мясник с большим носом на грубом лице и комлястой шеей, которая была шире, чем голова. На огромных плечах пиджак шестидесятого размера из-за чего издали вид карикатурный, но вблизи на тебя глядели пронзительные маленькие глазки и слова он произносил медленно, словно бы нехотя, но с удивительным попаданием в тему. И обладал цепкой памятью, удивляя своих приближенных.

Назаров поднялся на второй этаж в офис «Подола». Когда вошел в кабинет, Лукич обсуждал финансовую тему с одним из помощников. Оба поздоровались и продолжили свой разговор, прерванный на полуфразе.

– Ты занес Фокину из городской администрации?

– Наверное, – откликнулся бригадир из Щербинок. – Это когда ж было-то?

– Неважно. Я помню, что выделил пять тыщ зеленых… мне, что проверять за тобой!

– Извини, Лукич! Я вспомнил. Он мне в ответ документы с закладками передавал…

– То-то же… шагай. Извини, Толян. Воспитываю молодежь. Ты с чем ко мне?

Назаров оглядел кабинет, обставленный в стиле немецкого чопорного минимализма. Присел на жесткой стул с прямой спинкой, на таком не хотелось долго засиживаться.

– Кондрат сказал, что ты просил зайти…

– Все верно. Разговор не простой. Давай по стопарику.

Лукич зажевал водку лимоном. Вывалился из своего огромного кресла, издавшего громкий скрип металлическими сочлинениями, подсел рядом на стул.

– Слушай, мы тут в Балашихе с авторитетными людьми вопросы финансовые утрясали. Астраханец Мурза обиды высказывал на Севу Курина, пацанов его по дороге в Москву обобрали. Заодно вспомнили Борю по прозвищу Шкаф. Постановили на сходе, что Курин подмял под себя регион, делиться не хочет. Надо с ним решать… Я за тебя поручился. Ты как?

– Я хотел в бизнес войти без войны, даже тему определил.

– Наслышан об этом. У тебя имеются гроши, ты думаешь, эх, щас начну пенки снимать. А не получится. Нужна команда, отлаженные связи. Ты слыхал про Мефодия?

– Да, Сивый рассказывал.

– Так вот он имел около сотни бойцов и круто здесь развернулся, влез на нефтебазу, в город Чехов, на птицефабрику. Подмял под себя большую часть Подольска. А я вовремя занес деньги в ментуру и все – взяли Мефодия, кинули в КПЗ, а потом застрелили при попытке к бегству.

– Это не по закону! – Назаров встал из-за стола с гневной гримасой на лице.

– Не ершись, не надо, Хазар! Где ты видел этот закон? Позже, от бригадиров Мефодия узнал, что он приговорил меня. Убил бы, как собаку, и не поперхнулся. А в Царевске, кто правит? Бывший мент… Закон! Это для лохов. Я дружу не с сержантами в ППС, а с начальником ГУВД. А он заносит от меня еще выше. И тут у нас все в ажуре. Все схвачено. Прописку тебе в один день сделали в паспортном столе, водительские права, хоть завтра. – Лукич для убедительности издал громкий щелчок пальцами. – Я не хвалюсь. Я к тебе, Хазар с уважением, поэтому поясняю. Бери под себя Царевск и действуй разумно. А с Куриным мы порешаем сами. Дарик займется.

Назаров понял, что это одно из тех предложений, от которого можно отказаться, но тогда ни уважения, ни жизни в Подольске не будет, да и в Царевске тоже. И промолчал. Торопливо выпил, предложенной водки, громко крякнул, чтобы не показать, как ему стало муторно, словно сьел что-то поганое.

Царевск.

Всеволод Курин резко смял повестку о вызове в прокуратуру, бросил на пол. Но едва охранник вышел из кабинета, он поднял четвертушку бумажного листа, расправил на столе, перечитал заново и подпись: «Старший следователь областной прокуратуры Милюков В. Е.» Вспомнил, что главный напарник в делах Генка Воронов, уважительно отзывался о Милюкове, будто этот следак не душит пацанов напрасно. Но и денег не берет. Что удивило, поэтому и запомнилось. Но ехать сегодня без надежной охраны он не хотел, да и не имел права.

Поднялся из кресла, оглядел стены, увешанные старинным охотничьим оружием, словно бы убеждаясь, что все на месте. Поправил забрало у железного рыцаря, мазнул рукой, проверяя, нет ли пыли на шлеме. Эклектика дворянских усадеб и атрибутика рыцарских замков его не смущала, главное, чтоб не было пыли. Вдаваться в долгие пересуды не хотелось… Вызвал помошницу, она совмещала обязанности и юриста, и помошника по особым поручениям.

– Мне нужна справка, что я заболел, температура, постельный режим… Деньги для доктора возьми у Шаха.

Женщина, работала не первый год в компании «Замок», привыкла, что лучше не задавать лишних вопросов. Она лишь уточнила: с какого числа? Сделала пометку в блокноте и вышла, грациозно поводя точеными бедрами.

– У-у кобылища!.. – восхищенно буркнул Курин. Он второй месяц жил один без семьи. Его автомобиль обстреляли в «Дубовой роще» из автомата. Трудно понять – хотели убить или просто пугали, но после неудачного покушения с автоматной стрельбой, он жену и двух сыновей отправил в Москву, где их в тот же день усадили в самолет, вылетавший в Прагу. Тогда решили, что это месть кавказского клана, много лет настырно собиравшего дань в Царевске, навязывая наркотики даже тем, кто этим не хотел заниматься. В первую очередь он сумел с бойцами отбить у них рынки, затем запретил посещать свой элитный клуб «Шариот» и престижное кафе «Олимп», что их унизило окончательно.

После покушения служба безопасности во главе с Матяшевым, который себе присвоил погоняло Шах, – упорно собирала разную информацию. Получили копию экспертного заключения по отстрелянным гильзам. Постепенно появилась версия, что это не кавказцы, что за этим стоит, скорее всего, Назаров, он же Толя-Хазар, недавно вышедший на свободу из лагеря строгого режима, где крепко поднялся в авторитете. И теперь хочет с помощью подольских бойцов стать решальщиком в родном Царевске и прилегающих к нему районах. Это же косвенно подтвердила надпись на стекле здания с коротким: «вали в Чехию, тухлый ментяра!»

Его давно не оскорбляли так жестко. Мало, кто помнил из старожилов, что Сева Курин после службы в Армии, почти год отработал в патрульно-постовой службе. В милицию понудил устроиться брат матери – дядя Петя, обещая твердый заработок. Он говорил, да у тебя брюк нет приличных. А тут и зарплата, и левые рублики. Подружку наконец-то сводишь вместо кино, в ресторан. Этим рестораном добил упрямое: «западло, пацаны не поймут». Согласился.

«На каждый роток, не набросишь платок», – подбадривал его дядя Петя, устраивая на работу.

Платили в ППС мало. Зато в каждое дежурство они с напарником имели пук мятых рублевок и трояков с подвыпивших мужиков, рыночных барыг, уличных торговок… Часть отдавали командиру взвода, остальное делили, аккуратно разглаживая мятые рублики и, радуясь, что в этот раз больше червонца. Эти одиннадцать месяцев стали для него целым университетом в понимании человеческой психологии, людской трусости, подлости, мерзости…

В «Интурист» с подругой его не пустили, зато в ресторан «Волга» он прошел без труда, сунув швейцару трояк, и впервые смог не жлобясь, заказать еду по полной программе и бутылку шампанского, и мороженное. Мог бы заказать песню для Светланы, как это делали подвыпившие мужички, но не стал фраериться. Зато с удовольствием пообжимался с подругой в медленном танце. Личико Светки прямо-таки лучилось от удовольствия, щеки разрумянились от шампанского, от тех взглядов, которые кидали мужчины на ее стройные ноги в коротенькой юбке, на талию, обтянутую тонким черным джемпером. Севины прикосновения будоражили так, что она слегка испугалась, как бы не подмокли тонкие трусики. Сразу после танца умчалась в туалет, чтобы осмотреться, ополоснуть разгоряченное лицо.

Сева расплатился и ждал у гардероба с плащом в руках. Услышал приблатненное: «Ништяк, наша Светка к менту чешет…» Он их узнал, двадцатилетние парни, крепко подвыпившие. Оба отсидели по малолетке за хулиганство и начали входить в силу на поселке Вишняки, где он жил. Перекинул плащ Светланы в левую руку, сделал шаг в их сторону, чтобы влепить с разворота ближнему пацану, но парочка с номерками в руках перегородила дорогу…

Нашел их в поселке у гаражей, где часто собиралась местная шпана. Горел костерок, прямо на земле стояли бутылки с вином, лохматилась вяленая чехонь на газете «Царевская правда», пропитывая бумагу маслянистыми пятнами. Ближнего сбил ударом ноги. Второй успел вскочить. Ударил кулаком в повздошье, как учили в сеции бокса, перенося вес корпуса на правую ногу. Парень завалился боком на землю, глотая воздух широко разинутым ртом. Два других пацана, чуть помладше, отскочили к стене гаража.

Курин рывком поднял парня с земли, глядя в упор, спросил: «Так кто у нас мент поганый?»

– Не бей, Сева. По пьяни сболтнул. Падлой буду, никогда…

– Еще раз услышу – убью!

Оглядел всех четверых, и они поняли, что это не пустая угроза, какие мелькали в их поселке на городской окраине, потому что Курин смотрел люто. А у него был особенный взгляд из-под светлых ресниц, оловянисто-ртутный, такой неприятный, что замораживал бойцов в ринге. При этом Курин поджимал губы, а белесые брови вскидывал вверх, от чего зрачки становились неестественно круглыми, крупными. И каждый старался отвести глаза в сторону.

– Ладно, тебя, кажется, Нагаем кличут. Вы мне еще пригодитесь… Если не загремите по дури. Так и остальным передай.

Через два года Нагай бесстрашно пропорет ножом бригадира из окружения Шамахи, подмявшего Кировский район, получит в спину заряд картечи из обреза, и будет первым, кому на деньги Курина поставят памятник гранитный на старом Тыргорском кладбище. Неподалеку от мраморной стелы Старкова по прозвищу Борец. Вскоре счет пойдет на десятки, выстроится аллея из тесаного и полированного гранита. Но как на большой войне, какждый из бойцов, сидя в шумной компании за поминальным столом, будет оглядывать товарищей, думать: нет, я выживу непременно.

Его тяготила возникшая неприязнь в поселке Вишняки и сама работа в милиции, где все время надо ловчить, врать, подстраиваться под настроение начальства. Всё это было суетно, ненадежно. Весной он подал рапорт на увольнение.

Майор Кулик толстый с багрово-красным лицом, поговаривали, что на спор может выпить сразу пузырь водки, гнул и вертел в руках рапорт, будто собирался сложить из него самолетик. Он силился понять причину такого поступка.

– Взодный обидел?.. Странно. Ты же толковый парень. Я тебе хотел дать рекомендацию в школу милиции. Подумай, не торопись.

– Нет. Я уезжаю, – твердо, неуступчиво ответил Курин.

– Ну, и мудак! – Майор, искренне сожалея, вбил слова об отдельных частях тела, ставя тем самым точку в их разговоре.

Тогда он еще не знал, не понимал, что это станет клеймом навсегда. Его лишь тяготила сама служба, когда «ты говно» и обязан безропотно выполнять команды дурака-сержанта, как в Армии. Но там это скрашивалось салабонством, под лозунгом защитника Родины и собственной глупостью, которая простительна в восемнадцать лет.

«А я не хочу вечно ходить в дураках», – сказал матери, а она не поняла.

– Одет, обут, зарплата вовремя. И куда теперича? На стройку, ломом махать.

На стройку он не пошел. Он уже знал, что главная тема – это водочный бизнес. Сам водку не пил, запах переносил плохо, но тот дефицит, который создали вокруг нее, его обнадежил. Первые шаги были предельно простые. Работая в милиции – знал, видел, как водители и грузчики устраивают, якобы, бой бутылок прямо в таре. Как снабженцы разбавляют спирт. Поэтому предложил директору винзавода охрану грузов.

– Да есть у меня охрана, – ответил директор.

Курин усмехнулся, сказал, а сколько теряете при этом в месяц. Коньяк получете в цистернах тридцатиградусный, спирт разбавленный… Так ведь? А я смогу сократить эти убытки до минимума.

Директора удивила такая осведомленность. Но спорить не стал. Сказал, что подумает. Попросил зайти через пару деньков.

В тренерской комнате Виктора Старкова три полки заставлены кубками, на стенах фотографии борцов разных лет, все больше черно-белые. Курин вгляделся в лицо спортсмена в борцовской форме увешанного медалями.

– Родионов первое золото взял на Европе. – Пояснил Старков с нескрываемым пиететом.

Курин выложил из дипломата сверток с деньгами. Сказал, что занес, как положено десятину.

Старков строго оглядел Курина, щуря больше обычного свой левый глаз, поврежденный в детстве, из-за чего, как он сам считал, не смог пробится на спортивный Олимп.

– Ты наглый пацан. Такую тему крутую оседлал… – И было непонятно, хвалит он или ругает. – Ты только не борзей.

– Да не, тема чисто коммерческая. Охрана, перевозки.

– Тренируешься? Ты ж вроде кэмээса достиг…

– Так изредка. Если бы в армию не забрали, может, мастера получил. Третьяков меня на первенство России готовил… В спортроту не попал, а в казарме под Иркутском, какие могут быть тренировки. А когда дембельнулся, Третьякова уж нет, зал наш на поселке кооператоры суки прибрали под пошивочный цех.

– На Тыр горе новый рынок открылся. Пока без присмотра. Нужно помочь, чтобы чечены и армяне не влезли.

Курин кивнул одобрительно. Чуть помедлив, спросил: «А как же твой бригадир Зяма?»

– Оборзел Зяма. Наркоту начал пихать… Короче, ты заходи. Да еще вот… я в малом зале новую грушу повесил. Перчатки и лапа имеются.

На выходе из тренерской Курин приостановился, втянул ноздрями знакомые запахи, оглядел вереницу пацанят, чередовавших пробежки с кувырками через плечо. Один из них, похоже, новичок, завалился на бок у самой двери. Курин нагнулся, поддернул его вверх. «Голову подбирай и резче переворот», – сказал так, как говорил когда-то тренер Третьяков, подбадривая салажат.

Курину, после покушеня, советовали залечь на дно, а еще лучше уехать в Германию, где у него появился зерновой бизнес. Но за этим крылось что-то поганое, как он решил для себя, давно уже не доверяя, даже старым знакомым пацанам с Вишняков. Их, правда, осталось немного в Царевске. В том числе Геныч, с которым учился в одном классе. Позвонил ему, позвал для переговоров, в надежде найти ответ на вопрос, что делать в этой ситуации, когда Толя-Хазар ощутил себя бессмертным гангстером. Нашел входа и выходы в администрацию области и, может быть, в прокуратуру.

Тем временем включил видеомагнитофон, стал просматривать нарезку с камер видеонаблюдения. Эти миниатюрные американские камеры им привезли недавно. Камеры незаметно смонтировали на фасаде, в офисных помещениях, в клубе «Шариот».

Человек в спецовке и вязаной спортивной шапке надвинутой по самые брови, подметал тротуар. На снимках хорошо читались его медленные движения, как и шаги, два вперед и вот он приостановился. Что-то подгреб, снова два-три раза махнул и встал. Пошел назад. Голова все время опущена с боковым наклоном. Вот он присел, неторопливо перевязывает шнурки армейских высоких ботинок.

В кабинет стремительно вошел без стука напарник Воронов, в просторечии Геныч.

– Смотри, смотри, Геныч! Вот он поддернул штанину. А там у него кобура. Похоже, профи. А я уже на ступеньках, охрана расступилась у двери. Что-то меня заставило дернуться, то ли стук падающей метлы, то ли свист пули…

– Разве это можно заранее слышать?

– Не знаю, но я, почему-то, отдернул голову и прыгнул вниз на газон. Пуля прошла рядом. Там на уровне головы отвалилась штукатурка.

– Да, мы промеряли. Строго сто восемьдесят сантиметров от пола. Пулю вытащили. Пистолет Макаров.

– Я качусь по газону, а он продолжает стрелять. А наши! Нет, ты посмотри на них… Нет бы к машине наперез, а этот хрен присел, как в тире. Охранники, мать вашу! А второй и вовсе застыл. Бывший военный, мне говорит: я пытался своим телом прикрыть. Хорошо, что они не знали про камеры. Так хотелось двинуть в торец за это вранье! Зубами скрипел, но сдержался.

– Правильно, Сева. Он говорит, что в Чечне воевал, а сам на вещевом складе харю отъедал. Нам нужны проверенные профи. Буду искать. А этих нельзя пинком под зад. Их подгребут назаровские или кавказцы, начнут крутить: что слышали, а где бывает и прочее, прочее. Подождем.

Вошел начальник охраны Матяшев, поджарый, спортивный, бровь рассечена шрамом, как у настоящего рукопашника. Матяшев мог в свои сорок пять сделать переднее сальто, сесть на шпагат, что не раз демонстрировал в небольшом зале, устроенном в цоколе офисного здания. В своей привычно расслабленной позе, словно бы на татами, стал неторопливо докладывать, что «Жигули» нашли под мостом. Но малость опаздали. Нападавшие успели поджечь машину. А на берегу их ждал катер. Никаких следов. Грамотно. Будем работать над фотками киллера. Метлу я сразу упаковал и отвез эксперту. Мож, хоть что-то…

Курин откинулся в кресле, выключил видео. Позвал по селекторной связи администратора, попросил принести чай.

– Что у нас, Геныч по ликерке?

– Две цистерны из Осетии прибудут завтра. Пархома я предупредил. Туповат он для директора ликерки, хотя высшее экономическое. Знаю, что приворовывает. Джип новый купил. Но других специалистов пока нет.

– Меня в прокуратуру вызывает следователь Милюков.

– Забей! Я разговаривал с Хавенко – начальником назначили. Сказал, что следственный комитет спустит на тормозах. Лишний шум никому не нужен. И если появятся новые сведения по Хазару, то передаст через Хорька своего, как его там, забыл фамилию…

– Игнатенко? – откликнулся Матяшев.

– Да, он. Что дальше? Назаров ведь не сявка. По трупам шел. Пятнадцать лет на строгаче за бандитизм… Я вот что думаю, давайте прикинемся, что мы обосрались, готовы пойти на уступки. Область большая. Скажем, что нам война не нужна. Да собственно так оно и есть… Хорошо бы с Колдуном посоветоваться.

– Да, Геныч. Тема в масть. Война не нужна. Пока отойду от дел. Я всегда хотел заниматься большим бизнесом без наркоты, трупов… А не дают, не получается. Вот и Цыганок головой крутит. Залупается. Шарашит не по делу, на Северном обобрал автосервисы, стоянки. Пацаны ко мне пришли, говорят, мы же с тобой договаривались… Бяда! Поговори с Цыганком. А не поймет, ему хуже. Пиф-паф.

– Я тут с московскими братками общался. Говорят у них наш комерс царевский бурную деятельность развил по недвижимости. Взяли в оборот ихнего Директора и прессанули. Так этот Юра Мищев московскими крутыми ментами прикрылся. А сам он в государственной Думе.

– Мищев, говоришь? Я слыхал от нашей Файки – она в церковь по воскресеньям ныряет, что у них староста Зинаида Мищева, а муж у нее полкан ментовской Иван. Охренеть!

Воронов ничего не ответил, слегка усмехнулся, подумал, а сам ты забыл, как в форме ходил, во что сегодня трудно поверить.

Глава 4. Деньги

Кузикова с черепно-мозговой травмой поместили в санкт-петербургскую больницу…

Друзья с постными лицами и продуктовым набором пришли навестить раненого бойца, а он в палате обнимается с молоденькой медсестрой.

– Стучать надо, вы же интелеХентные люди.

– Мы, Коля не стуХачи, мы остолопы физики…

– Рады видеть тебя не с лежачим, а стоячим.

Сестричка выпорхнула из палаты, как белое облачко, обдав ароматом хороших духов, возможно подаренных ей этим странным больным.

Обнялись осторожно. Оглядели чалму на голове Кузикова, одноместную палату, вид из окна с позолоченным шпилем Петропавловской крепости. Продолжая прикалываться, попросили Пана вспомнить таблицу умножения. После чего решили, что голова травмирована, но отбита не до конца. За веселым трёпом они пытались скрыть тревогу и неразрешимую дилемму: направо пойдешь, коня потеряешь, а налево пойдешь и того хуже.

По дороге из Москвы судили-рядили, как сохранить сеть обменников. Сразу же по приезду созвонились с чиновником из городской мэрии, который кое в чем им пару раз помогал за совсем малые, по меркам Москвы, вознаграждения.

Встречу назначили в старинном ресторане на Невском проспекте, с шикарным интерьером и зеркалами до пола, где решили заодно и пообедать. Зашли, а в ресторане на удивление пустынно, прохладно, на столах клеенчатые скатерти, как в дешевой столовой, а грязные портьеры, похоже не менялись много лет, посетители приспособили их для обтирки сапог. Эти бордово-серые портьеры кособочились вместе с огромной картиной в багетной раме, дополняя неряшливость остановки.

Знакомый, поднявшись по лестнице, настороженно оглядел сначала зал, затем поздоровался тихо, как в больничной палате.

– Почему в «Невском»?

– Да кушал я тут в детстве с отцом, вот и возникла ностальгия, заодно и подкормиться решили, – смущенно ответил Мищев, понимая, что случился прокол, что заведение в явном упадке.

– Как бы, не отравили бифштексом? – пошутил Мыльников с угрюмоватой усмешкой.

– Это тут не самое страшное. Тут обедают обычно тамбовские братки. Подвыпив, могут за косой взгляд опрокинуть человеку на голову тарелку с гуляшом. Но это вечером. Доедайте, я буду только чай. Ваш вопрос я обсудил с нужным человеком по Кировскому району. Можно встретиться завтра.

– Так у нас обменники по всему городу?

Человек отодвинул чашку с недопитым чаем, вновь обвел взглядом весь зал, выказывая свое нетерпение.

– Может быть, он сумеет договориться и с остальными. – Это прозвучало без твердой уверенности, что так и будет.

Спускаясь вниз по широкой мраморной лестнице, где проглядывали металлические скобы и длинные прутья, для крепления ковровой дорожки, которую унесли, видимо, безвозвратно, Мищев, вложил в руку чиновнику, заранее приготовленный конверт. Стали прощаться, изображая на лицах радость и желание снова увидеться.

Пересказали кратко Кузикову о переговорах и о самом ресторане, когда-то таком помпезном, с предельно вышколенными официантами.

– Мне было тогда десять лет. Но я запомнил накрахмаленную белую скатерть. Помню, что отец утонул в многостраничном меню, и задал официанту вопрос: неужели это все подают? Тот ответил горделиво: «Безусловно, всё, что в меню». – « И даже ананасы?» – спросил я, пытаясь поддержать отца. Представляете, парни, в магазинах гнилая картошка, очереди за курями, колбасой. А мне принесли тонко нарезанные ломтики ананаса и пять шариков разноцветного мороженого. Такого я больше никогда не ел. Или это мне казалось в ту пору…

– А я вот помню, мы пошли с отцом в цирк и купили лимонад… – Начал было Кузиков, но тут же споткнулся, потому что вдруг вспомнил, как отец отобрал у него остатки лимонада, чтобы запивать свою водку, которую он прятал под пиджаком и время от времени наливал в картонный стаканчик из под фруктового мороженного. А потом пьяный, чуть не упал, спускаясь по ступенькам.

Тенью наползли воспоминания, которые они решили разбавить коньяком, уверенные, что это расширит сосуды и поможет Пану выздороветь. Посетовали, что на уровне городской мэрии их вопрос не решить. А басни про московских ментов и авторитетов здесь в Питере не прокатывают. Стая во главе с Бамутом нахохлилась и готова выклевать им глаза. Шестерки выложили расклад по каждой точке, словно подрабатывали кассирами и требуют деньги конкретные и только в валюте.

– Я им говорю, тогда там, на Кронштадской, что это нереальные суммы.

– Зато потом будешь спать спокойно. Наше слово твердое.

– Понты – это, конечно же, есть, но за ними наглая сила. Такое нарабатывается годами на зоне в жесткой борьбе, по неписанным правилам. Мы для них фраера, а кинуть фраера – доблесть. У меня отец начинал опером в Омске. Рассказывал о зеках с большим знанием. – Мищев оглядел учредителей ТОО «Вымпел», подвел черту под разговором: – Надо что-то решить.

Кузиков предложил уйти под вора в законе Бешмета. Мыльников тут же выложил, заранее приготовленную бумажку с финансовыми показателями. Бамутовские требовали процент с оборота, что на корню убивало их бизнес, который строился на малом проценте прибыли, но с предельно быстрым оборотом средств. Те же деньги потребует и Бешмет.

– Работа тогда вхолостую

– У тебя же дядя генерал-майор МВД. – Воскликнул Кузиков излишне эмоционально.

– Да не хочу лишний раз. Но, похоже, придется.

В гостинице Мищев долго сидел перед телефоном, прокручивая в голове предстоящий разговор. Он давно расплатился по заемным средствам и даже отблагодарил дядю Семена компьютером последней модели. Но тут иное. Нужно найти в Питере серьезных людей, которые могли бы разрулить возникшую ситуацию. У него даже ладони вспотели, пока договаривался о встрече как можно скорее…«по очень важному делу».

– Что-то случилось? – услышал иронично насмешливое с баритональными генеральскими нотками, с намеком на то, что так просто, вряд ли бы позвонил.

– Да. Но не могу по телефону.

– Хорошо. Приезжай завтра вечером.

В квартире с видом на набережную и реку, закованную в гранит, казалось, ничего не изменилось за последние два года. Семен Сергеевич в спортивном костюме, где вместо красного канта, широкие белые полосы, приветливо улыбался, шутил ненавязчиво просто о том, что Юра редкий гость и поэтому долгожданный. Тетя Вера, как он привык ее называть, привычно суетилась возле стола. Выставляла разную снедь, приговаривая.

– Проходи, проходи, племянничек… Знаю, вечно голодный мечешься по Москве, куски перехватываешь. Женился бы хоть.

– Да рано мне, теть Вера, ни кола, ни двора.

– Правильно, Юра. Хомут одеть легко, а шею натрет, так наплачешься… Отец твой недавно звонил. Про тебя расспрашивал. Потом меня озадачил. Он же диссертацию пишет по криминалистике. Ты в курсе?.. Нет. Короче попросил поднять из архива МВД дело по банде Назарова, чтобы конкретику внести в свою аналитику. Я кое-что размножил на ризографе. Заберешь папку, чтобы передать поездом.

Юра агакнул и, не дожидаясь приглашения, стал накидывать на тарелку, буженинку, сервелат, настоящий швейцарский сыр, какой не купишь ни в одном магазине, но тетка умудрялась доставать его неведомым способом в самые худшие времена всеобщего дефицита. После закусок взмыл парок над глубокой миской с домашними пельменями, приготовленными по особому омскому рецепту, где начинал свою милицейскую службу Семен Сергеевич.

После обильного ужина говорить о питерских делах не хотелось. Хотелось упереться взглядом в экран телевизора, слушать незатейливую болтовню диктора о достижениях народного хозяйства. Но вместо этого на экране мелькали бастующие горняки, горящие дома, драки в парламенте…

– Да выключи ты эту хрень!.. Так что у тебя случилось?

– Кузикова помнишь, я тебя с ним как-то знакомил… в Питере подорвали его джип. Сам чудом уцелел. Теперь в больнице. Местные бандиты наехали жестко. Нужен серьезный человек в Питере.

Семен Сергеевич похмыкал, потер ладони, словно от холода. Ему не хотелось ввязываться в это дело, о чем он сказал, но сказал мягко, раздумчиво, катая в голове разные варианты.

– Сколько обменников у вас там?

– Двадцать четыре. В деньгах это порядка семидесяти тысяч зеленых в месяц… Но есть перспектива подняться.

– Есть там у меня давний знакомый. Поговорю. Но ничего, Юрка, не обещаю.

– Кузяев предлагает, в крайнем случае, уйти под бандитов.

–Не вздумайте. Узнаю, что пошли под бандитов… Дружбе конец. Прокляну! – Семен Сергеевич постучал для убедительности кулаком по подлокотнику кресла. – В крайнем случае, – он сделал упор на этой фразе, – свернете свою сеть. Береги честь смолоду, а деньги в банке.

– Да я понял, я понял… Дядь Семен, не сердись. Так я пойду.

– Документы не забудь передать отцу.

Сереньким питерским утром, Человек в штатском сам окликнул Мищева, стоявшего столбом у входа в музей Арктики и Антарктики. Человек выглядел простовато, мало говорил, но грамотно и быстро считал без калькулятора. Определяя процент не от валовой выручки, как хотели бандиты, а от чистой прибыли. Что их вполне устроило в тот момент. Сведения у него имелись точные. А главное Серьезный Человек все с той же простотой, без лишних слов, дал гарантии… «На ближайший год». Мищев не стал переспрашивать, почему только на год. Обменялись рукопожатием, назначили день и время встречи, словно в шпионском сериале и разошлись в разные стороны.

Двигаясь к автомобилю, оставленному в отдалении на улице Разъезжей, Мищев увидел вывеску: «Квартира-музей Ф.М. Достоевского». Приостановился. Сказал сам себе, а почему бы – нет. Глянул в обе стороны, вспомнив наставления Серьезного человека, и спустился по ступенькам в цокольный этаж.

Банки брали немалые деньги за инкассацию, обработку, зачисление средств и вывод из оборота, и прочее, прочее. Возникла идея приобрести лицензию и открыть свой банк с простым названием МКМ. Что оказалось сделать не сложно.

Ситуация в стране менялась стремительно. Ставки по кредитам пробили потолок в сто процентов. Рубль стремительно обесценивался. Нелепый бартер заполонил отношения, рушились отлаженные связи. «Чтобы уцелеть, выжить, требуется новый коммерческий подход», – решил Мищев.

Огромное здание проектного института на Ленинском проспекте возникло как-то совсем неожиданно по смешной стоимости 1 доллар за квадратный метр официально и столько же черным налом.

Приехал с этой новостью в новое помещение банка, вбежал по ступеням стремительно, как Меркурий. Заранее предупрежденные акционеры ждали в большом кабинете с огромным полированным столом, где можно организовать заседание для полусотни человек, чего пока еще не случалось, а хотелось. Посверкивая глазами и светясь своим румяным молодецким лицом, необычайно красивым в этот момент, от предвкушения очередной удачной сделки, он объяснил всё подробно. И вдруг кислые лица.

– Поехали, покажу!

Друзья долго ходили по загаженному пространству института с полуразбитыми окнами, обходили завалы брошенных стульев с дерматиновой обивкой, чертежных досок, ворошили кипы ватмана с неведомыми схемами, эскизами. В какой-то момент они развеселились, устроили гладиаторское сражение на рейсшинах, сдернутых с кульманов. Потом остановились в холе с огромным цветным витражом, изображавшим переплетение циркулей, линеек, больших шестеренок и еще чего-то технического.

– Но это глупость, полный неликвид… – сказал Кузиков. – Можно вбухать сюда миллион, но когда это окупиться? Ты считал?

Мищев не стал спорить. Впервые у них возникли серьезные разногласия.

– Парни, поступим просто. Организуем филиал МКМ по торговле недвижимостью. Все риски за мой счет.

Вскоре Мищеву удалось выкупить здание гостиницы рядом с Курским вокзалом. А институт перепродать с маржей, немыслимой для девяностых годов. Неожиданно, ставший очень самоуверенным в последние годы, Мыльников пришел с извинениями.

– А ты, старик, оказался прав. Возьми в долю… С обменниками столько мороки. В Новосибирске ограбили нагло средь бела дня. Милиция даже за деньги не хочет помочь.

А Кузиков удивил всех тем, что из путешествия по Китаю и фантастических рассказов привез два ноутбука, которые поразили своей компактностью и тем, что могли работать на батарейках. Цена в отличие от американских втрое ниже. Собрался весь персонал, все удивлялись, но не каждый готов был заплатить за него почти две тысячи восемьсот долларов. Кузиков устроил презентацию с ярким фуршетом и модной рок-группой «Грозный день». Количество заявок перевалило за тысячу. Он начал выстраивать грандиозные планы с китайскими партнерами. И, конечно же, чем больше партия, тем ниже цена… Осторожный Мыльников, отказался участвовать своей долей и порекомендовал взять кредит, если он так уверен в этой сделке. Были сомнения и у Мищева.

Мищев колебался, но после очередных «250-300 процентов прибыли», все же согласился войти в долю. Кредит оформили в банке Смолянинова, который явно симпатизировал группе молодых коммерсантов, выстраивая далеко идущие планы. Как не торопил Кузиков банкиров, оформление договоров затянулось. В конце декабря оставалась небольшая формальность по открытию валютного счета во Внешторгбанке для перевода денег в Китай, куда нужно было придти с личным паспортом в назначенный день. Кузиков рылся в шкафах, тумбочках, в машине, пытаясь отыскать серпастый-молоткастый… По срочному тарифу, истратив толику денег, он оформил новый паспорт, в связи с утратой, но возникли трудности с транзакциями в конце года, закупку техники решили отложить на январь.

Сначала вышел из строя ноутбук у Мыльникова.

– Да ты как медведь, колотишь по клаве, – возмущался Кузиков. Мыльников недоуменно пожимал плечами. Новоявленные программисты-умельцы взялись было отремонтировать компьютер, но оказалось, что ядро – «материнку» нужно менять целиком. А взять ее негде. Вскоре еще десяток отказов и всеобщее негодование, перерастающее в разговоры о мошенничестве.

Задержка с оплатой новой партии спасла Кузикова и Мищева от больших неприятностей. Два ноутбука, привезенные из китайского города Далянь, – демонстрационные образцы – проработали бесперебойно в течение полугода, а потом разом потухли, как и остальные изделия китайского ширпотреба. Но к этому времени появились настоящие фирменные ноутбуки из Италии, сравнимые по цене с подержанными иномарками.

Вскоре эта история казалась смешной и пустячной, на фоне открывшихся перспектив.

Глава 5. Власть без власти.

Вывеска на офисном здании: «Акционерное общество МКМ-банк».

Мищев в ранге председателя правления МКМ быстро, как научился совсем недавно это делать, провел рабочее совещание, определив задачи текущего дня для сотрудников, а для кого-то объем работ на всю неделю. В кабинете остались Мыльников и Кузиков.

– Пан, ты когда летишь в Новосибирск?

– На завтра билет…

– Разберись там с обменниками. Если наезд – сразу звони. И никаких разборок с бандитами.

– Выручка упала… Душат нас.

– Поэтому быстро продаем сеть Азизову. Мыло с ним договорился.

Он приподнялся, чтобы налить минеральной воды и тут же снова плюхнулся в кресло. В кабинет стремительно вошел, почти вбежал, человек, похожий на лидера демократической партии. Сразу с порога, даже не здороваясь…

– Ну, что решили, молодые жулики?!

– Здравствуй, Виктор Иосифович! Дорого, сумма несуразная, – ответил Мищев, так словно они расстались две минуты назад, и раскинул в обе стороны руки, выражая тем самым крайнюю степень удивления.

– Мы полагаем, что пяти машин будет достаточно, – вступил в разговор Мыльников. – Вы бы присели. Давайте, обсудим.

– Мы не на базаре! Депутат государственной Думы – это невиданные возможности, это полная неприкосновенность. Завтра менты или прокурорские опишут ваши дома и обменники в Москве, сделают выемку документов… А вы что? А вы язык прикусите и не рыпнетесь. Будете еще умолять, деньги совать.

Мищев, чтобы погасить возникшее отчуждение Лидера, которое читалось у него на лице в виде выпяченных ярко-красных губ и морщин на переносице, поторопился сказать.

– Мы не против, Виктор Иосифович. Только непонятно, почему для всех Мерседесы?

– А что на Волгах предлагаете ездить, как настаивал один деятель? Здравствуйте! Я председатель холхоза путь к разрухе…

Мыльников старательно рассмеялся.

– Весело с вами, Виктор Иосифович! Может коньяк?

– Нет, нет. Я как русский солдат – сто грамм водки, но под обед. Минералки налейте…

Он стал жадно с прихлюпкой пить воду.

Кузиков, склонив голову, прошептал: «Похоже, в Думе осетрина второй свежести…»

– Виктор Иосифович, мы предлагаем пять машин ВИП-класса, остальные попроще, чтоб не бросалось в глаза и не было глупых инсинуаций..

– Да мне наплевать на других. Мне напророчили быть президентом… И я им буду. Быстро решайте.

Стремительно развернувшись, он вышел из кабинета, оставив дверь нараспашку.

Учредители переглянулись. Помолчали, явно озадаченные этим наскоком.

– Я на днях в аптеке купил пачку презервативов. – Кузиков достал из борсетки пачку с надписью «Вулкан». Показал приятелям. – Прям в тему: здравствуйте, я Вулкан Гандонович… а ведь старик, шестьдесят лет, а как стреляет – вулкан.

Мищев выхватил из вазы крупный оранжевый апельсин. Неторопливо очистил, выкладывая очистки рядом с горкой мандариновых и апельсиновых корок.

– Господин Физик, – начал велеречиво и напыщенно Кузиков, – ты забыл, как покрылся сыпью на яхте в Эгейском море.

– Нет, дружище. Тогда была аллергия на жаркое солнце. Так врач сказал.

– Но ты был красив, как леопард в белых пятнах от мази, с головы до самых пяток.

Кузиков рассмеялся задорно по-мальчишески, а следом и остальные, он умел заражать своим безудержным смехом.

– Хорош реготать, господин Кузиков. Надо решать по Госдуме. Почти двенадцать лимонов…

– Да, задачка непростая, вроде теоремы Ферма. Деньги большие.

– Дело не только в деньгах.

– А в чем?

– Страну с колен нужно поднимать.

– Ох, насмешил…

– Не до смеха. Вспомни, Александр Петрович! – такое официальное обращение удивило Мыльникова, он вскинул голову, дурашливо вытаращив черные пуговицы глаз, что делало его похожим на сельского пахаря с лубочной картинки. – Вспомни, как ты!… Да, именно ты, лил слезы после поездки в родную Новгородчину. Рассказывал, как твой джип на тросу тащил пьяный тракторист… Как помер, захлебнувшись блевотой твой родственник. Как вымирают деревни.... В штопор Россия летит! Поэтому нужна своя сильная партия. Своя фракция в Думе.

Мищев резко рубанул кулаком, ваза подпрыгнула и ярко-оранжевые апельсины раскатились по столешнице, а один с мягким стуком шлепнулся на пол. Кузиков подхватил его и швырнул в Мищева.

– Ну, ты хватанул. Это же… Ну, я не знаю. Это тебе тогда придется выйти из учредителей холдинга.– Кузиков забегал по кабинету вдоль окон, смотревших на Ленинский проспект, где бесконечной вереницей тянулись автомобили в клубах выхлопных газов. – Да и вообще… Нет, я тебя не понимаю.

– Вот и плохо, что даже друзья не понимают. Деньги не самоцель. Выйду из учредителей. Не проблема… Это чисто финансовая операция. Председателем станешь ты или Сашка. Доля с наших активов, порядка, 197 миллионов долларов… Я все просчитал. Фирму по продаже недвижимости я переоформлю на зиц-директора, но буду оперативно курировать.

Царевск. Весна.

Депутат Государственной думы Мищев прилетел в родной город после долгого перерыва и поразился фантастической перемене, столь разительной после Москвы. За последние годы Царевск стал похож на дистрофика, покрылся язвами бесконечных дыр на дорогах, захрипел прорывами магистральных водоводов, оброс свалками. Знаменитый кинотеатр «Ударник» в духе сталинского ампира стоял с щербатыми капителями и колоннами – некогда белыми, а теперь в венозной паутине серых жирных трещин.

В двухкомнатной квартире на Московском проспекте жили по прежнему знакомые запахи ладана, горела в переднем углу под иконой неугасимая лампадка. Только икон стало больше.

– Люди просят меня, забери, а то выбросим… – посетовала мама Зина, продолжая возиться на маленькой кухне, где они не так давно вполне умещались вчетвером, и кухня не казалась им тесной. Мама Зина с детства была воцерквленной. Но отец! Пятидесятилетний отставник МВД, он решил стать священником и теперь учился в православном университете при Духовом монастыре.

– Раньше пять страниц из учебника по криминалистике мог процитировать, а теперь и одну-то с трудом…

– Ничего, с Божьей помощью скоро акафисты начнешь петь по-ученому, – вставила свое слово Зинаида, строгая и неулыбчивая. Похоже, не без ее влияния произошла такая странная перемена.

Она давно хлопотала о восстановлении церкви Иоанна Предтечи, самой первой в их городе, но разрушенной атеистами в тридцатых. Остался крепкий фундамент, но главный архитектор не решался подготовить землеотвод по всем правилам для местной епархии, без указания мэра. А в городской администрации требовали проект и целый ряд немыслимых согласований.

Мищев договорился о встрече с Жоховым. Красивый рослый мужчина с хорошо поставленной речью, он очаровывал не только женщин. И Мищев невольно подпал под его обаяние и рассказы о том, что идет затяжная война с областной администрацией. Режут бюджет по живому, недодают городу, держат на голодном пайке…

– Зачем? – невольно вырвалось у Мищева.

– Так удобнее управлять. Чуть поперек слово и главный финансист Сузонов перекрывает дыхание по указанию Маруги. Губернатор наш с виду лапочка, но жестокосерд, а его коммунистическое окружение не считаясь ни с чем, мечтает сделать красную зону во всем Поволжье.

– И что никаких вариантов?

– Нет, почему же, я воюю за каждый рубль. Пробиваю кредиты. Восстанавливаю коммуналку…

Мищев поверил и пообещал, что всячески начнет помогать.

– У меня небольшая просьба. Я внес зимой десять миллионов в епархиальный фонд на восстановление храма Иоанна Предтечи. Но мэрия тормозит.

– Мы вообще-то хотели там торговый центр.

– Епархии важно намоленое место, сохранившийся фундамент. Прошу помочь.

Жохов слегка дернул губы в кривоватой усмешке, потому что не понимал эту дурацкую прихоть молодого миллионера и депутата, но ссориться не захотел.

– Ладно, я решу этот вопрос. Но и вы не забывайте про нас…

На прощание обнялись. Жохов слегка оцарапал щеку своей жесткой черной щетиной, потом долго тряс руку и так искренне улыбался, что ему нельзя было не поверить.

В приемной столкнулся с молодой девушкой – она показалась необычно красивой. Он извинился за свою неловкость, что чуть не наступил на ногу. В ответ улыбка с легким наклоном головы и звучное: «Я на вас не сержусь. Вы наш гость…»

– Да нет, я местный. Меня Юрой зовут. А вас?

– Анита… – Она приоткрыла дверь в кабинете Жохова, а он невольно сделал шаг вслед за ней, мгновенно, словно на фотоснимке, запечатлев стройную фигуру, слегка подзавитые волосы – их хотелось потрогать рукой. Но опоздал, она скрылось в логове этого страшного чернявого царедворца, который будет ее безжалостно поедать глазами и, может быть, трогать потной ладонью. С этой странной мыслью Мищев вышел на улицу, затопленную до краев жарким солнцем, и решил: не полечу сегодня в Москву. «Анита…» – редкое имя. Он стал перебирать номера телефонов в записной книжке. А может проще вернуться в приемную… «Где я буду выглядеть совсем по-дурацки». Люди входили и выходили, а он стоял у двухстворчатой двери и не знал, что предпринять. В отдаленье стояло такси, он сделал пару шагов… И вдруг снова она с деловой папкой в руке.

– Анита!

Предложил встретиться вечером – она отказалась. Но Мищев был неудержим, его вдруг понесло. Он шел по пятам до самой редакции газеты «День города», где она работает и сейчас приносила репортаж на подпись Жохову.

– Хорошо, Юра. Я занесу тексты и выйду, если вы так настаиваете.

Он не повел ее ни в ресторан, ни в кафе, что было бы бесцеремонно и пошло, а предложил прогулку на теплоходе.

Вернувшись в Москву. Мищев оформил депутатский запрос в областную налоговую службу, в антимонопольный комитет по НПЗ «Випойла», который расположен на территории города.

Предварительные результаты проверки показали, что НПЗ недоплачивает в бюджет до полумиллиарда рублей, что могло бы стать существенной поддержкой для города с общим бюджетом в семь миллиардов и большим дефицитом, который покрывается кредитами, а проценты по ним нарастают, словно ком грязи в ненастный день, делая бесперспективной тенденцию к развитию города.

О чем он вскоре забыл, потому что его волновала та женщина, та прекрасная Анита, с которой познакомился недавно и уже отправил ей сумбурную телеграмму на поздравительном бланке и теперь ждал окончания депутатской сессии, чтобы снова уехать в Царевск.

Финансисты в думе были, но теоретики старой формации. Практическую сторону рынка они не понимали и не хотели вникать в те законы, которые принимались Думой и делались вроде воровских, когда вход рупь, а выход – пять. Мищев это быстро усвоил, продвигая с приятелями проект холдинга «МКМ», приобретая на аукционах московскую недвижимость, старательно избегая скользких тем. И все же прокол случился. Новый управляющий банка «МКМ» с подачи Кузяева взял на кассовое обслуживание фирму с нелепым названием «Джангар». Сотрудники привозили наличку в больших чемоданах, сдавали, а затем распоряжались по мере необходимости со своего рублевого и валютного счета. Банк соответственно получал выгоду, взимая проценты с валютных операций.

И вдруг прокуратура в ходе встречной проверки затребовала все документы по фирме «Джангар». Фирма, как выяснилось, не занималась ни производством, ни торговлей, а деньги имела огромные. Предположительно от наркоторговли, что напрямую доказать следователи не смогли. Владелец «Джангара» успел выехать за границу, заранее уничтожив документы, а два сотрудника фирмы бесследно исчезли. «МКМ» предъявили обвинение в многомиллионном отмывании грязных денег. Потребовалось немало усилий со стороны группы депутатов во главе с Мищевым, чтобы погасить возникший конфликт, снять обвинение.

Российская сфера коммерции была скользкой, как зимний каток, где то ли сам упадешь, то ли столкнут. А кровь бурлила и юношеский романтизм не давал покоя.

После изгнания из ЛДПР вместе с таким же молодым депутатом Аверьяном Гвоздевым с формулировкой «за антипартийную деятельность», хотя все случилось спонтанно. Они оба поддались порыву и вопреки указаниям бессменного Лидера проголосовали за импичмент против Ельцина. Это казалось в ту пору таким важным. Как и создание своей партии, чтобы бороться против засилья олигархов, и откровенных коррупционеров, которые словно вши расползались по всей России.

За этой всей возней в думе с мелкими стычками противоборствующих партий и кланов, Мищев забыл о нефтеперерабатывающем заводе. В субботу дозвонился школьный приятель, прижившийся в областной администрации. После привычных обменов новостями, он сообщил, что начальника областной налоговой службы, не захотевшего дружить семьями, по настоянию губернатора сняли с должности. Випойловский завод отделался штрафами за неуплату налогов и зарегистрирован теперь в Калмыкии у шахматного ферзя, а Царевску – голый кукиш. «А тебя, дружище, за этот депутатский запрос, поминают в области бранными словами», – укорил он напоследок.

В Государственной Думе при формировании комитета по собственности предложили назначить заместителем Мищева Юрия Ивановича.

– Молод еще! – Выкрикнул кто-то из первых рядов.

– Вот и хорошо, что молод, – осадил депутата Селезнев. – Пусть впрягается. Его пристрастие к лошадям проглядывало в словечках «охамутать», «закусил удила», что для профессионального журналиста и коммуниста с двадцатилетним стажем, казалось странноватым. Мало кто знал, что Гена Селезнев до двенадцати лет жил в деревне, умело седлал лошадей и ухаживал за ними с той тщательностью, какая возникает от страстной любви к этим гривастым животным с большими глазами, которые, кажется, все понимает, а не могут сказать.

Мищев действительно впрягся с радостным юношеским задором. Что не всем нравилось.

В перерыве между заседаниями спикер думы Селезнев неожиданно пригласил к себе в кабинет «надо побеседовать».

– На тебя жалоба… – Мищев удивленно вскинул вверх брови. – Да от самого Жириновского. Перебивал выкриками выступление депутата от его фракции.

– Так Зубков такую ахинею нес по поводу госсобственности!

– Но вы же зам председателя комитета. Следом за вами Гвоздев поднялся с репликой…

– Извините, не сдержался.

Хорьковский вошел в кабинет без предупреждения, видимо, заранее очаровав подарком бдительных помощников председателя Думы. Он вежливо поздоровался, покосился на Мищева, словно бы намекал, что он тут лишний. Но Мищев остался сидеть в кресле.

– У нашей компании юбилей. Хотел лично пригласить вас Геннадий Михайлович.

Он положил конверт на стол Селезнева. И полуобернувшись:

– И вы приходите. Будет возможность ближе познакомиться, – сказал он, протягивая конверт с эмблемой «ЮКОСа». – У нас с вами немало общих знакомых – Трутнев, Поранин. Да и ваш банкир Александр Мыльников мне симпатичен. Широко шагает.

Селезнев поднялся из кресла и, стараясь сохранить на лице, пристойную благожелательность, что у него не всегда получалось, буркнул: парни, мне надо в сортир. А вы в переговорную. Маша покажет. Там чай, кофе…

Мищев много чего знал о «ЮКОСе» негативного, но Харьковский умел к себе расположить собеседника. Проходя через приемную, он слегка приобнял помощницу Машу и громко, чтоб слышали остальные, попросил, если появиться Зюганов, сказать, что его ждут в переговорной.

– Ваш холдинг МКМ идет в гору…

– Идет. Но я, Михаил, вышел из учредителей. Сосредоточился на недвижимости.

– Похвально. Золотое дно в Москве, если с умом. И я первым делом купил бы шедевральную гостиницу «Украина», – сказал Хорьковский и улыбнулся, подразумевая под этим что-то свое, как настоящий выходец из Одессы. – Кстати. Джон Рокфеллер начинал с недвижимости в 19 веке. Потом создал знаменитую «Стандард ойл». А теперь «Эксон мобил» первейшая величина в мире, более 130 миллионов тонн нефти в год.

– Рокфеллер ваш кумир?

– Безусловно. А его внук стал одним из соучредителей моего фонда «Открытая Россия». Включайтесь, Юра.

– Во что включаться? В помощь Америке… Вы же собираетесь продать Мобилу свой пакет акций.

– О! Да вы хорошо информированы. Надо понимать, что другой возможности сохранить в России свой капитал – нет. Вы что не видите, кто в правительстве: жадюга Касянов, как флюгер. Сочин, как форточник, в любой дом влезет. А прокурор Гайка со своими бандитами в погонах распух от вожделения и корысти.

– Я это знаю. Но с Рокфеллерами нам не по пути.

– Почему?

– Да потому, что мой дед погиб под немецкими танками Гудериана, отстреливаясь из сорокопятки. Но мог бы уцелеть, как миллионы других россиян, немцев, венгров. Гитлер уже в сорок третьем высосал последние запасы нефти в Румынии. Но «Стандард ойл» ввозил до сорок пятого года топливо, вольфрам, магний для Германии. Заводы Круппа были на грани остановки без этого сырья. Но американцы тысячи тонн ввезли через Испанию, Швейцарию…

– Это бизнес. Не «Стандард ойл» так кто-то другой занял бы эту нишу.

– Странно рассуждаете, Михаил. Вы же еврей. Евреи напрямую поступали из Освенцима на многочисленные заводы Круппа, еще одного крутого бизнесмена.

– Я не приемлю ваш ликбез! Деление на русских, евреев… – Харьковский голос не повышал, говорил как бы спокойно, лишь краснота пятнами расползлась по лицу и очки слегка запотели. Он их снял, протер аккуратно салфеткой. – Недавно в Нью-Йорке мой помощник сказал владельцу компании с русскими корнями, чтобы подружиться: «А я тоже одесский еврей…» А тот ответил гордо на английском: я не еврей – я американец!

Хорьковский вскочил, словно подброшенный пружиной и, не прощаясь, вышел из переговорной, так и не дождавшись Зюганова, чтобы вручить ему конверт с приглашением.

Мищев не пошел на юбилей «ЮКОСа», улетел в Царевск. Где при встрече с родителями, сказал, что хочет жениться на Аните Харт, что у нее есть дочка двух лет, которую он готов удочерить. Мама Зина всплеснула руками: «Значит, она была замужем и скорее всего не православная. Эх, Юра! Я так хотела, чтоб ты повенчался».

– Но вы же не венчаны, а сорок лет вместе.

– Сравнил, тогда за такое!..

Анита легко согласилась на переезд в Москву, сожалея о маме, которая ей здорово помогает с маленькой дочкой. Мищев ради красавицы Аниты готов был на многое, но жить с тещей в одной квартире…

– Она будет приезжать, точнее прилетать на выходные. Будет няня. А как жара чуть спадет мы поедем… Куда ты, Ани хочешь?

– В Италию…

– Но проблем, миа бела донна! Я был, но с тобой мне будет в сто раз приятней.

Про первого мужа или, как там его… Мищев не знал ничего и не хотел знать. И не спрашивал, за что она была благодарна. Потому что тот соблазнительный обман про королеву в модельном бизнесе и последующий позор, она переживала мучительно и старалась не вспоминать, уничтожив все фотографии.

«ЮКОС» окучивал Думу личными инициативами в пользу компании, раздавал щедрые подарки в виде автомобилей, участков под застройку. Делал миллионные пожертвования фракциям. Прикормил «Яблоко». Попутно одарил коммунистов во главе с бессменным партайгеноссе. Хорьковский не будучи депутатом, беспрепятственно входил в кабинет спикера, поблескивая стеклами и дужками очков, доказывал перспективность роста инвестиционных проектов: «Надо для блага страны принять закон, разрешающий иностранцам приобретать акции государственных компаний в неограниченном количестве».

Работал он в связке с премьер-министром по кличке «Паша два процента». В государственной Думе трудился крупный акционер «ЮКОСа» депутат Дубков. Он беззастенчиво обходил нужных депутатов и настойчиво требовал не принимать поправки к закону, которые противоречили интересам «ЮКОСа. Особенно острая перепалка возникла из-за экспортных пошлин на нефть. Селезнев с трудом удерживал бразды правления.

– Это грабеж! – выкрикивали, отключенные от микрофона депутаты

– Миллиарды потекут в карманы нефтяных компаний вместе с «ЮКОСом».

И все же депутаты во главе с Дубковым смогли победить с небольшим перевесом, они заблокировали предложение правительства в принятии новых пошлин.

Любое противодействие Дубков воспринимал, как личную обиду. Его возмутило выступление Мищева. Этот молодой, розовощекий и по внешнему виду простачок парень, каким-то неведомым образом оказался в Думе, где дядьки степенные, взрослые. А ведет себя нагло.

Дубков начал с рукопожатия и широкой улыбки. Заманил Мищева в свой кабинет интересным предложением. Предложил коньяка. И тут же похвалил за отказ от спиртного. Торопливо налил в фужеры. Отхлебнул. «С устатку. День был напряженный».

– А почему вы с Гвоздевым голосовали против поправки к закону о пошлине. Я же просил вас поддержать…

Мищев стал объяснять, что поправка ухудшит ситуацию для нищей страны с дырявым бюджетом. А недропользователи окажутся в фаворе, особенно крупные игроки.

– Так это же и хорошо! На то и щука в пруду, чтоб карась не дремал.

Постепенно спор вышел за рамки парламентаризма, стал перерастать в ссору. Мищев сказал, что будет голосовать против подобных поправок к закону и в третьем чтении.

– Ты дурак, да? Я же тебя съем с потрохами. Я тебя!..

Мищев красный, от негодования, обиды, вышел из кабинета… «Едва сдержался, чтобы не влепить оплеуху. Мебель казенную пожалел», – шуткой ответил на вопросы Гвоздева, что там у вас произошло?

Вечером, после ужина, невольно вспомнил убитого мэра в Нижнеюганске, вспомнил журналиста, опубликовавшего материалы про незаконные аукционы «ЮКОСа» – его покалечили в подъезде дома. «У воров хоть какие-то понятия. У этих никаких». Вспомнил подрыв Голендвагена в Питере. Страх захлестнул в полутемной комнате. Позвонил Кузяеву. Пересказал ситуацию с Дубковым, пытаясь настроиться на шутливый тон. Но приятель уловил, похоже, дрожь в голосе или что-то иное.

– Ты с этим не шути. Могу пару бойцов приставить.

– Да как-то стрёмно…

– Тогда купи Мерс бронированный.

Договориться о приобретении бронированного «Мерседеса» оказалось не сложно. «Приезжайте хоть прямо сейчас, девятьсот тысяч долларов», – сказал менеджер по продажам.

Полгода Мищев ездил в бронированном автомобиле. А потом поставил в гараж и решил, кому на роду предписано утонуть, тот не сгорит.

Специалистов в Думе раз, два и обчелся. А инвестиции и государственная собственность, эксплуатация недр – вопросы не для слабонервных. Премьер-министр Касянов придумал программу «обмен долгов на инвестиции». Это не вызывало отрицательных эмоций. Люди не знали простейшего правила, что активы меняются на активы, а пассивы на пассивы. И вдруг долги на инвестиции – это прямо-таки ноу-хау. Касянов о новых подходах в экономике рассказывал журналистам, на телевидении и это постепенно становилось обыденным фактом в умах обывателей. Да и у большинства депутатов.

Мищев принес в Думу «Российскую газету», сунул Аверьяну Гвоздеву и ногтем выделил небольшую информацию: «Проблема долга России перед Германией может быть решена путем долевого участия германских предприятий в российских. Об этом заявили по окончании переговоров премьер-министр России Михаил Касьянов и федеральный канцлер Германии Герхард Шредер».

– Не пойму, Юра, чем ты так возмущен? Пусть участвуют. – Гвоздев свернул газету и откинул на свободное кресло.

– Аверьян, ты же юрист! Долг России составляет около тридцати миллиардов марок. Денег на выплату долга нет. Поэтому Касьянов и предлагает передать Германии акции «Газпрома» в счет погашения долга. Стара поговорка: сунула птичка ноготок, а потом и вся увязла. Получив такой крупный пакет акций, начнут скупать остальные. Сожрут постепенно весь Газпром и не подавяться… Кстати, почему у тебя такое странное имя?

– Так я ведь Архангелгородец. Древняя обитель староверчества. А по этой затее Касянова нужно подумать.

– Тут и думать особо нечего. Начинается обсуждение бюджета. Аверьян, выходим с законотворческой инициативой. Надо лишь грамотно сформулировать поправку. В соответствии с постановлением Госдумы, поправки ко второму чтению проекта бюджета направляются в думский бюджетный комитет до 10 октября. Мы успеем.

Обсуждение бюджета в Государственной Думе шло уже седьмой час, в зале оставалось половина от числа всех депутатов. Некоторые подремывали. Девяносто девятую поправку об общественных некоммерческих организациях внес депутат Лапшенко.

Спикер, сдвинув на лоб очки, оторвал глаза от протоколов и чуть громче обычного, чтобы разбудить дремавших в зале депутатов, сказал в микрофон: «Ну, коллеги!.. вот мы добрались до сотой поправки. Пожалуйста, Юрий Иванович Мищев…»

– Буду краток. Суть данной поправки в том,       что Госдума должна контролировать все аспекты крупной приватизации. Необходимо в тексте прописать обязанность правительства всю крупную приватизацию и отчуждение государственной собственности согласовывать в Государственной Думе.

– Спасибо, Юрий Иванович. Депутатов прошу голосовать.

Обсуждение бюджета затянулось до декабря. Множество замечаний и поправок. Сотая поправка прошла профильный комитет и сохранилась в третьем обсуждении.  Обнаружили ее юристы из аппарата правительства только в четвертом окончательном чтении, когда ее убрать невозможно. Иначе нужно отклонять бюджет полностью. А времени нет. Взрыв негодования со стороны сотрудников кабинета министров. Подготовлены документы, обязательства…

Мищева вызвали к заместителю премьер министра Касянова. Собралось около дюжины экономистов, юристов и все на разные голоса: «Правительство выступает за отмену этой поправки». – «У Правительства задача привлечь 150 миллиардов рублей на финансирование дефицита бюджета».

– Отзовите поправку! – Просили, пытались объяснить необъяснимое.

– Я не могу. Я не один внес эту инициативу… – отбивался, как мог Мищев. Чем больше они уговаривали, тем более он убеждался, что поправка правильная и отменять ее нельзя.

В День космонавтики на совещание в офисное здание на Дубининской улице пригласили крупных акционеров и директоров подразделений «ЮКОСа».

– Я твердо решил выставить свою кандидатуру на президентских выборах, – произнес Хорьковский заранее подготовленную фразу и оглядел собравшихся, пытаясь увидеть в лицах одобрение, удивление или смятение. Но закаленные в стуже и на ветрах нефтяники смотрели на него с угрюмоватой сосредоточенностью

– Но для этого нужно внести изменения в избирательный закон, – осмелился возразить Нехлюдов.

– Дубков давно ведет планомерную работу, покупает голоса депутатов. Доложите, Илья Львович.

– Более двухсот двадцати голосов и еще три десятка дозревают. В это приходится вкладывать немалые деньги. – Дубков помедлил, что-то обдумывая. – Это окупится, думаю, в первый же год.

– Правильно. Кроме того это позволит изменить, подготовленный в первом чтении «Закон о недрах». И тогда частные компании смогут контролировать сырьевые ресурсы и создавать частные трубопроводы, и выкупать на аукционах государственные трубопроводы.

Когда остались вдвоем в просторном кабинете, Дубков заказал двойное капучино. Прихлебывая горячий напиток, сказал: «Нехлюдова не пойму. Кажется сам себе на уме…»

– Я не раз беседовал с депутатами, многие готовы поддерживать «ЮКОС». Но нужно заручиться поддержкой американской администрации.

Хорьковский понял – нужно торопиться. Заранее договорился о встрече с вице-президентом США Чейни и 10 июля прилетел в Вашингтон.

Принятый по высшему разряду, он обрисовал ситуацию в нефтегазовой отрасли России. Постарался быть убедительным, когда доказывал, что пришло то время, когда можно совершить в России бескровный переворот, сместить Путина. Надо лишь сделать несколько встречных шагов со стороны американских нефтяных компаний. Ричард Чейни миллиардер, владелец крупнейшей нефтяной компании, с огромным опытом работы в международной сфере, поначалу смотрел на Хорьковского, как на шулера.

– Я предлагаю выкупить крупный пакет акций «ЮКОСа», чтобы добиться тем самым неприкосновенности самой крупной нефтяной компании в России.

Ричард Чейни улыбнулся в ответ. Стал произносить одобрительные, но ничего не значившие слова о том, что в Вашингтоне есть, что посмотреть, что это замечательный город и его помощник сегодня в полном распоряжении с машиной. А завтра… Завтра я постараюсь еще раз обсудить эту тему.

Когда Чейни принесли подробный отчет о компании «ЮКОС», справки об акционерах компании, то он сам позвонил Хорьковскому в гостиничный номер и заверил его о всесторонней поддержке. Назначил встречу вместе с главами крупнейших американских компаний в Нью-Йорке в Рокфеллер центре на 5-й авеню оф Америка.

В зале царила привычная атмосфера маленького пикника с кофе-машинами, бутылочками Кока-Колы с сахаром и без, на подносах лежали плотно уложенные сэндвичи. От переживаний, готовясь к этой встрече, он даже не пообедал. Сэндвич с курицей, переложенный листьями салата, показался ему необычайно вкусным, как и кофе из бумажного стаканчика. Эта простота его успокоила.

Он сделал небольшой доклад о развитии нефтегазовой отрасли в России и основных игроках на этом огромном пространстве, не забыв упомянуть компанию Шелл и ее разработки на сахалинском шельфе. Когда он объявил в небольшом зале для пресс-конференций на 54 этаже «Рокфеллер-центра», где собрались представители крупного бизнеса Америки, что намерен продать крупный пакет акций нефтяной компании «ЮКОС», то повисла нехорошая пауза. Хорьковский обвел взглядом собравшихся. Сердце частило. Его, похоже, не понимали.

– При слиянии ЮКОСа с Восточно-Сибирской компанией это составит треть всех разведанных запасов нефти и газа в России. А это в свою очередь позволит Вашингтону через нефтяные компании Америки, которые выкупят акции «ЮКОСа», вводить право вето на будущие российские сделки по нефти и газу. Что станет колоссальным переворотом во всей мировой бизнес-стратегии.

И тут прорвало. Слова вызвали аплодисменты. С ним теперь хотели дружить. Ему улыбались долларовые миллиардеры. И он поверил, что еще шаг-другой и все получится.

Хорьковский долго обхаживал Бориса Березовского, пытался договориться о приобретении, принадлежащей ему «Сибнефти». После чего компания «ЮКОС» станет главным собственником запасов нефти и газа в России, имея возможность добывать ежесуточно два миллиона бареллей нефти. Станет одним из крупнейших нефте-газовых концернов в мире. Березовский упирался, хитрил. Но после звонка от вице-президента Соединенных штатов Америки он неожиданно согласился продать весь пакет акций «Сибнефти». Юристы начали готовить документы по всем аспектам сделки, бухгалтера составлять отчеты…

Продать пакет акций компании «ЮКОС» американцам Хорьковский не мог из-за принятой ранее «сотой поправки», требовалось вынести решение о сделке на согласование в Думу, чтобы проголосовала половина депутатов плюс один голос. После чего можно смело баллотироваться в президенты.

Он все тщательно спланировал. Чейни пообещал выделить дополнительные кредиты под минимальный процент. Оставалось несколько недель до выборов в Государственную Думу и принятия важных решений. 15 октября в Москву прилетел Джордж Буш старший с неофициальным визитом в ранге главы «Картель Групп» и в тот же день встретился с Хорьковским, провел тайные переговоры.

Оставался последний шаг… 25 октября Хорьковского арестовали у трапа самолета. Ему предъявили обвинение в уклонении от уплаты налогов. Узнав об этом, Дубков в этот же день вылетел спешно в Израиль.

В средствах массовой информации появились публикации о нарушении прав человека и европейских законов, о путинской диктатуре. «В России невозможно вести честную коммерческую деятельность», – с экрана телевизора утверждал депутат Государственной Думы.

В Москве люди вышли на митинг с плакатами и портретами Хорьковского. Для многих молодой симпатичный коммерсант, этакий физик-лирик 60-х годов, представлялся узником совести. Интеллектуалом, который мог бы вывести Россию из тупика.

За семь лет в Думе Мищеву не удалось создать настоящую консервативную партию русской направленности. Фракцию молодых независимых депутатов сначала обманул лидер партии «Справедливость», пообещал, что в его партии будет консервативный русский блок. «Но это оказалось очередной пустой болтовней и вылизыванием чужих задниц», – как определил он безжалостно. Обозленный на всех этих милых жуликов и на себя самого из-за напрасно потраченных усилий, Мищев вместе с юристами подготовил необходимый пакет документов для Министерства юстиции, чтобы зарегистрировать партию «Русское единство».

Первый раз отказали из-за повтора в названии, якобы есть уже партия «Единение и братство». Пришлось оспаривать через суд. Привлекать экспертов филологов. Тяжба затянулась. В конечном итоге юристу намекнули, что на офисное здание Мищева, где находится агентство недвижимости на Ленинском проспекте, глаз положил Генеральный прокурор Гайка. «И если будет найден компромисс…»

После чего он окончательно разочаровался в думской лоббистской возне, и месяц не появлялся в зале для заседаний. Зато приобрел квартиру в новом комплексе на 42 этаже площадью в 320 метров с видом на родной Университет, сады, Москву реку. Возле дома зона отдыха с теннисным кортом и спортивными площадками, детскими горками и каруселями. Высота потолков четыре метра. «Здесь можно поселить большую семью», – решил он, блуждая по комнатам с серыми оштукатуренными стенами.

Когда привел в квартиру жену с маленькой дочкой, то первым делом они начали играть в прятки, аукая и перекрикиваясь в пустынных спальнях, ванных комнатах и каких-то непонятных отсеках, которые на плане значились, то постирочной, то гардеробной…

Анита озаботилась, пристала с вопросами, сколько же это все стоит, а он подхватил дочку на руки, закружился с ней в огромной зале. «Ну, скажи, скажи же ты мне…» – «Много, но ты лучше подумай о дизайне. Я знаком с французским дизайнером Вильмоттом… на конце два «т». Он участвовал в одном нашем проекте».

– Чуть не забыл, завтра вечером мы едем в Космос. У Сашки Мыльникова днюха. Надеюсь, ты будешь краше всех.

На вечеринке друзей он рассказал про мэра города Царевска Жохова и губернатора Маругу. Как они воюют между собой.

– И при этом воруют, – вставил Кузиков.

– Да. И некогда красивый город превратился черт знает во что! При советской власти начали строить метро. Открыли с помпой две станции и все. Стоят вдоль проспекта зеленые метростроевские заборы. Покосились. Обветшали, движухи нет. А дороги, как после войны…

– Плюнь, не нагоняй тоску. А еще лучше стань мэром Царевска. Двинешь город вперед, а мы тебе поможем.

– За осетриной будете приезжать на пикники…Да?

– Наливай Пан Эдуард по полной, окропим отрока Сашку святой водицей в день праздничный. После песенку споем…

– Ох, богохульники!

Вечер удался. Аниту зацеловали глазами. В университете Мищев был вкручен в чехарду неотложных дел, сдачи экзаменов, быстрых заработков, потом так завертела коммерция, что стало и вовсе не до танцулек. Стыдился за свою неумелую медвежью поступь, когда Анита заставляла выйти на танцпол, сделав несколько притопов и прихлопов, он быстро убегал к компаньонам или к столу с обильной едой. А тут он не совсем твердый трезвенник, почему-то запал на шампанское, которое его постепенно развеселило так, что стал выплясывать какой-то дикий танец, чего раньше не делал под общий дурашливый смех. Мищев окончательно раскрепостился и захохотал вместе со всеми, громко хлопая в ладоши, стараясь попасть в такт музыки.

Поздно вечером, прижавшись к Аните, вдруг решил, что надо ехать домой. В Царевск… И там брать власть в свои руки.

Глава 5. Заволжье.

Осенняя блекло-охристая степь на сотни верст перемежаемая корявыми сухостойными лесопосадками, за которыми давно никто и никак не ухаживает. Новоникольское, Луговая Пролейка, Горный Балыклей – названия сел, словно песня. Но главной песней была Волга с обильным рыбным промыслом, была богара знаменитая арбузами, дынями, овощами на поливных плантациях… Теперь везде и всюду звучало слово – «было».

Рубас свернул с трасы, заехал в Никольское, хотел разжиться вяленой рыбой. На рынке торговали копченой камбалой, мойвой. Поговорил с женщиной, скучающей у раздвижного лотка–прилавка.

– Милый, какие лещи! Рыбзавод давно не работает, теперь вяленые окуньки в радость, последний вид промысловой волжской рыбы. В самой Волге давно не купаемся.

– А что ж так?

– Так с июля зеленые водоросли панцирем покрываю воду и берег. Купаются все в бараках-затонах, заросших камышом.

В Атласе, выпущенном Управлением автомобильного транспорта в шикарном твердом переплете за большие миллионы бюджетных рублей, значился асфальт от Верхнего Балыклея на Степное. Рубас проехал немного по разбитой грунтовке и повернул обратно. У поворота сельский житель лет пятидесяти торговал арбузами. Рубас раскрыл Атлас, показал ему желтую линию дороги. Бахчевод поводил пальцем по странице, вглядываясь в текст, выговорил удивленно: «Да не в кой век не клали здесь асфальт. Ехай через Катричев, иначе убьешь машину».

Волжские села на одно лицо. На въезде полуразрушенные остовы ферм, корпусов МТС. Свернул в село Дубовское.

Главу администрации, в просторечье – Степаныча – нашел на центральной площади, когда-то знатного колхоза «Красное Знамя». «Слава богу, у нас уцелел сельский Дом культуры, – говорил он, как о большом достижении. – С той давней поры сохранился памятник погибшим воинам, тополевая аллея по всему периметру».

– А сельхозпроизводство?

– Какое к чертям производство! – ответил Степаныч и глянул, как на придурка, от чего Рубасу стало неуютно. Затем он наклонился, поднял из под ног тополевую рядовку – одну, следом другую. Порадовался. – Производство! В селе на сходе решили водопровод отключить, – пояснил Степаныч. – Энергетики выставили такой счет, что мама не горюй…

– А как же фермеры? Губернатор всюду трезвонит о помощи селу, кредитах…

– Правильно, под эти кредиты у фермеров москвичи скупают все на корню. По бросовой цене. Ты, Николай не слыхал о коммерсанте Назарове? Он с помощью вице-губернатора получает кредиты по сто, двести миллионов на развитие сельхоз предприятий и распоряжается. Так это же бандит, вывернулся из-под расстрельной статьи.

– Да будет тебе наговаривать…

– Это я наговариваю! Ты заедь в Елань, там у меня свояк в райотделе командует, он тебе про Назарова выложит, если захочет… Ток не для газеты. А то и его тут же сомнут. Ты еще про товарный кредит с народом поговори. Соляру весной дают по сорок, а зерно отдай под договор по пять рублей за килограмм. А будет урожай или выгорит все, их не касается.

Рубас выхватил из рук Степаныча коричневую рядовку, втянул носом запах прелых листьев, запах гриба. Улыбнулся, сказал весело:

– Нагнал жути, Степаныч, аж мурашки по коже.

– Ладно, езжай, может, где и найдешь сельский рай.

Если бы не линии электропередачи, то картина из 19 века: в луже посреди улицы купаются утки и гуси. Мычит одинокий теленок. Покосившиеся заборы, брошенные через два на третий подворья. Камышовые крыши в редкость, но встречаются и они. «Страной правят энергетики, банкиры, чиновники. Плевать они хотели на нищету российских подданных создающих прибавочную стоимость», – записал торопливо в блокноте.

Под вечер заехал к       Александру Басовину главе крестьянского хозяйства. Басовин пятидесятилетний крепкий по виду и духу мужик вышел навстречу с недовольным лицом, держа в промазученных руках гаечный ключ.

– Привет, Александр! Не прогонишь?

– А это ты… – он смущенно улыбнулся из-за того, что не узнал сразу, – проходи. Летник свободен, располагайся.

Год назад писал о нем для газеты. Басовин рискнул и построил в Балыклее, где давно нет никакого производства, цех по переработке помидоров. Закупил племенной молодняк под кредиты на развитие производства.

– Я под этот кредит заложил всю свою землю, недвижимость… Всё кроме жены.

Октябрь. По-осеннему рано стемнело. За ужином, слегка подначивая Засовина, Рубас спросил, ну и как, заработал свой миллион?

– И два и три заработал бы. Представляешь, закупил семена томатов местной селекции, потому что это настоящий помидор, а не декоративный, голландский. Правда, не такой лежкий, зато вкусный, сахаристый, аж искрится на разломе. Весны не было, была затяжная холодная зима, мучились с рассадой… А в мае, когда высадили наше богатство на сотне гектаров, наступило сразу лето, навалилась необычайная жара. Окучивание, прополка до изнеможения. Потом борьба с болезнями, где «столбор», как приговор суда…

– Это что за столбор?

– Болезнь помидорная. Короче, тяжкий труд на солнцепеке, на ветру, а людям-то надо платить. А для получения кредита требуют справки, поручительства, обязательства. Представь себе, только в начале октября позвонили из Россельхозбанка: «Приезжайте оформлять кредит…»

От коньяка городского Засовин отказался: «Нет, ты лучше моей попробуй, лечебной. На травах настояна».

В зале негромко бубнит телевизор, по программе Время президент выговаривает свите, что надо упростить процедуру подключения к электросетям. Все кивают, как кивали пять, и десять лет назад…

– Видал, опять про чубайсоидов кажут. Я в январе подал в энергосбыт заявление, заключил договор, всё заранее оплатил, а подключения к сетям как не было, так и нет. Сижу на времянке. А у меня одна установка для пастеризации томатного сока тянет полста киловатт в час. Не могу цех подключить.

Приезжали летом на богатых машинах. Начальник главный по сельскому хозяйству Орешкин и с ним целая свита. Ходят по цеху, хлопают по плечу: «Молодец, Басовин! Мы будем тебе помогать». Чем? Электричество по шесть рублей, а солярка по сорок, а кредиты под двадцать процентов.

– Мне в Дубовом рассказали про бандитов Назарова. Мол, ездят по селам…

– Были в прошлом году, они не они, не знаю. Тоже помощь предлагали под семь процентов. Я и потянулся было. А брательник мой, он два года отсидел за драку, нет, говорит – заманиха. Я говорит, этих бандюганов за версту чую.

Балыклей село древнее, в нижней части сохранились дома старинные купеческие, с резным кирпичом по фронтонам, красивые издали, – вблизи обветшалые. Могучие ставни на первом этаже перекошены, кокошники растрескались. В особняках давно никто не жил.

– Затратно, – пояснил Засовин. – Не натопишь зимой. Ремонт серьезный нужен…

У него в большом просторном цехе подключена только крушильная мясорубка с ситами по переработке томатов. Чтобы не потерять все, Басовин сосредоточился на семенах. Ярко-красный томатный сок стекал в катлован. Пять тысяч литров в сутки!..

– Но это же убытки!

Басовин махнул рукой и отвернулся, чтоб не видеть, как томатный сок течет в огромную яму. Вода испарилась, и теперь в котловане томатная паста толщиной под два метра.

– Я собрал летом руководителей крестьянско-фермерских хозяйств. Предложил построить сообща цех по глубокой заморозке овощей. Проект на шесть миллионов. Выгода очевидная. Скинуться надо было по триста тысяч рублей. Деньги такие у людей есть, но разошлись после собрания дагестанцы, чеченцы, русские с привычным: «Мы подумаем…» Не поверили. Хотя меня уважают. Не поверили государству, вдруг повысит оплату до десяти рублей за киловатт, или налог новый введет.

В итоге к октябрю только пятеро из двадцати с прибылью. Остальные едва сводят дебет с кредитом. Но, выходцам с Закавказья, а их здесь половина, – проще. Станет невмоготу, соберутся и уедут. А мне с братьями или соседу моему Сидорчуку, который в этом году на зерне не окупил солярку, куда ехать? В город. Нищету плодить, в сторожа подаваться. А там у вас тоже борьба за власть. Бюджет делят, а дороги в дырах, заводы в разрухе…

Рубасу хотелось ободрить Александра Басовина. Но в голове крутилось лишь знаменитое: «кому вольготно весело живется на Руси?..»

Приятель Вася, узнав о командировке в район, попросил заехать к родственникам в Деминское. Рубас гостил здесь по молодости, слушал стихи и песни горластого приятеля, пил жженку из трехлитровой банки. А вечером пошел «девок пощупать», как говорил Вася, в огромный Дворец Культуры знаменитого на всю область колхоза. В колхозе царствовал Васин дальний родственник Гвоздков, дважды Герой социалистического труда, во что при близком знакомстве трудно было поверить, так он оказался прост и незатейлив в разговоре.

Еще труднее в тот год было поверить в надвигающееся бедствие, похожее на прибрежный тайфун, который сносит крыши домов, ломает деревья… И только фотограф Житнов, приехавший с ним на пару, что-то вдруг угадал и сделал снимок Гвоздкова в скверике на скамейке. Снимок необычный. Тень от березового листика упала на лысую голову председателя, делая его похожим на плешивого Генсека с дьявольской отметиной на челе, что они тогда не понимали. Смеялись. А танки уже грохотали по булыжной мостовой и новый пьяный скоморох выбрасывал свои култяпую лапу над страной.

Деминский поразил Рубаса с первого взгляда. Поразил изможденный фасад Дома культуры. У спортивного зала оконные проемы забиты досками. Рядом, в зарослях древесной дурнины, вишняка, терна – памятник герою-хлеборобу. На улице имени Гвоздкова развалины двухэтажного здания, где когда-то был кабинет знатного хлебороба. А вместо площади, где школьники по утрам проводили торжественные линейки, поднимали в небо флаг, грязный пустырь и остатки могучего постамента.

«Кому и неважно теперь, – подумал Рубас. Важно, что к бывшему колхозу-миллионеру, трудно подъехать. Асфальт разбит, двадцать километров бесконечных колдобин».       Постоял возле заросшей камышом речки Паника. Вспомнил, как радостно, с азартом читал стишок о ней приятель Василий: «Через палых листьев плесы, Сквозь прозрачный сирый вечер  Я пришел проститься, осень,  До грядущей доброй встречи».

В магазине продавщица пояснила грубовато: «Жесть! Работы никакой. А уехал хозяин на заработки в Москву, считай пропал… Через одну живут вдова не вдова, а так не знамо что».

Взял курс на Красноселец строго по Атласу, где обозначен грейдер. Но грейдера нет. Есть паутина грунтовок – выбирай любую. Знаменитый быковский арбуз, выросший обильно, лежит грядами в полях. Лежит огромными буртами перец – почти даром, пять рублей за кило. Но и даром не нужен. Покупатель хавает глянцевый и красивый китайский, голландский. Лежит все неубранное. Потому что арбуза навалом в Воронежской, Саратовской областях, а дальнобойщикам наплевать – сорт Холодок, Крымская роза или американский гибрид. Солярка на вес доллара. Крюк в пятьсот верст им против шерсти. Берут, где ближе.

Вокруг все поля и поля, а людей не видать ни души. Уперся бампером в ограждение мелиоративного канала. Прошелся вправо, влево. Огляделся. Сорвал пару толстостенных красных перцев, похрустел сочной сладковатой мякотью. Поехал по солнцу вдоль канала. За очередной грунтовкой встретился пастух на добром коне.

Пастух скалил в улыбке рот: «Что заблудился?.. Давай за мной». Пустил коня рысью, въехал на взгорок, откуда видна шоссейная дорога. Показал направление кнутовищем и снова неизвестно чему-то порадовался. То ли славной октябрьской погоде, погожему дню, то ли от того, что помог человеку, пусть в такой малости, но помог.

Сдал очерк ответственному секретарю. Очерк похвалили, но абзац про московских бандитов и вице губернатора вырезали. Вырезали красивый пассаж о том, что страной правят энергетики и банкиры, углядев в этом намек на Чубайса и Грефа.

Дали новое задание, сделать интервью с мэром города Мищевым. Да такое, чтобы это не казалось агиткой, чтобы серьезно и вдумчиво.

Глава 7. Сева и Хазар

Анатолий Назаров стоял у окна в доме на улице Чугунова. Ждал. Наблюдал за передвижениями киллера-дворника с пластиковой метлой. Что-то тяготило, а что именно – понять не получалось… К офису «Замка» подъехал бронированный Мерседес с эскортом. Киллер присел, стал завязывать шнурок. Не вставая, с колена сделал два выстрела. Курин покатился по траве. Назаров обрадовался, выдохнул привычное: «Ништяк. Конец падле…»

С опозданием начал стрелять охранник. Но киллер в три прыжка оказался у машины с работающим двигателем. Сноровисто запрыгнул в салон. Жигули стремительно сорвались с места. Умчались по набережной. А Курин вскочил по-кошачьи, с четырех опор, отряхнулся и побежал в офис, прикрываемый сбоку охранником.

После неудачного покушения Назаров, вместо того, чтобы объединять пацанов в Царевске, выправлять важные вопросы, пополнять общак и отлаживать «грев» по колониям, как решили на большой сходке в Балашихе, вынужден был снова приехать в Подольск. Здесь его ждали простые и надежные бойцы во главе с Бурдой. Они бы решили этот вопрос с Царевским решалой. Но нет, подольский бригадир Дарик, а по паспорту Бары Сулейманов, убедил…

– Хазар, не беспокойся, у нас давние счеты с бывшим ментом, – пояснял Дарик, щуря свои и без того узкие татарские глаза. – Сёву по приговору подольских пытались зачистить в девяностых, но только ранили. После чего он два года отсиживался в Германии.

– Везучий болт. Пять покушений и все не в масть.

– У нас теперь есть профи. Крутяк. Недавно отработал сложный заказ. Шесть лямов и Сева покойник.

Услышав такую цену, Назаров присвистнул.

После пятнадцати лет в колонии он трудно привыкал к новой жизни и новым правилам местных положенцев, иногда совсем молодых, но с большим гонором и при больших бабках.

И теперь, когда сошлись в агентстве недвижимости, где рулил старший брат Дарика. Назаров после рукопожатий, сразу вбил жестко вопрос:

– Где теперь этот ваш гребаный профи?

– В бегах. Но мы с ним разберемся, Хазар. Разберемся.

– Может и мне вам помочь…

– Нет, ты пока отдыхай. Мы тут тебе приготовили на первое время.

Дарик протянул увесистую пачку денег. Деньги Назаров сунул в дорожную сумку, не стал спорить, выяснять отношения. Он понял, что укорять их бесполезно. Этот молодняк плохо усвоил или не хотел усваивать главный воровской закон, что за все сказанное нужно держать ответ, как это определили давно. Тридцатилетние, выжившие в местных разборках, они много кидали понтов, ездили на дорогих машинах, обвешивались золотыми цацками, ходили с охраной. Это ложилось ему против шерсти.

– Хорошо, фартовые. В нашей царевской области три колонии и зона для малолеток. Там верх взяли ментовские порядки, молодняк крепко прижали, многие подались в исправленцы, стали «козлами». Они не понимают, что с них потом спросят на взрослой колонии. Нужно туда отвезти первый «грев». Начальник колонии долго отмазывался, но когда получил увесистую котлету, согласился принять машину с продуктами и вещами. Но без курева.

– Это почему же? – удивился Дарик.

– Там свой ларек, охеренный прайс. Он делает на куреве деньги.

– Это твои проблемы, ты и решай. Сам поедешь?

– Нет, отправлю коня. Бурда справится.

Прим. «грев» (лагерное) – передача продуктов и обиходных вещей

Погоняло к Косте Дратвину прилипло случайно. Первоходов всегда две недели выпаривают в карантине перед отправкой в лагерную зону. Во время обеда Дратвин громко выкрикнул, вращая перед собой тарелку с щами из квашенной капусты: «это что за бурда!» Дежурный делал обход, услышал громкий выкрик. Встал в проходе, раскачиваясь с пяток на носок.

– Ты чем недоволен, пацан?

– Бурда, а не щи. Воняют… Как из жопы.

Осужденные громко захохотали. Костя тоже…

На следующий день его выдернули на административную комиссию, которая определила пять суток штрафного изолятора с записью в личном деле. Что снизило шанс на выход по условно-досрочному. Лагерный смотрящий по карантину передал ему через баландера в камеру сигареты. «На киче курить запрещено, но если очень хочется…»

Когда вернулся из ШИЗО на карантин к нему прилипло погоняло Бурда.

Порядки на карантине суровые. За курение изолятор. На кровать прилег, присел, тоже наказание, или запись о нестабильном поведении. Можно гулять по каземату, либо сидеть на табуретке. А от нее зад квадратный. Прогулки короткие, в огороженном небольшом пятачке перед карантинным бараком.

Вечером два мужика заспорили серьезно, сцепились между собой, ну с кем не бывает. Так нет, обоих в изолятор. Всех остальных на построение с рулетами-матрасами. Продержали часа два пока шел полный шмон, нашли половинку лезвия под линолеумом. Никто, конечно же, не признался. Заставили с «рулетами» в руках бегать по кругу для профилактики и общего умственного развития, как наставлял терпеливо дежурный.

Всех поочередно водили к начальнику колонии. Выдернули и Дратвина. Он доложил, как положено, статья, срок… Начальник и не смотрит, с офицером в камуфляже разговоры ведет. Простоял истуканом минут пять. Все же обратили внимание. Вопросы в основном бытовые: кто родители, ширялся или нет, и совсем странный, чем увлекался на свободе? Дело полистал начальник и приказал: с капитаном пройди на медосмотр. Капитан в армейской форме привел в кабинет, усадил и сразу: как жить думаешь?

– Честно, гражданин начальник.

– Это хорошо. А по УДО выйти намерен?

Ответил, что не получится, статья разбойная, да и нарушение заработал… Капитан, похлопал по плечу: это не страшно, будешь стараться, я тебе помогу.

Как выяснилось позже, к Куму водили всех под видом медосмотра, а какие шли разговоры, зеки отмалчивались.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.