Владислав Шмыглёв
Воин аквилы

© Шмыглёв В. В., 2023

Пролог

Римская империя, римский мир и как символ закалённой ещё с самой колыбели в столетиях славной цивилизации собственно сам вечный город Рим! Как много всего чарующе-возвеличенного сразу же приходит на ум от прочтения и немедленного осознания данных священных слов, ярчайшей красочною гаммою впитавшихся в многострадальную историю человечества. Как многогранно и завораживающе предстаёт в пылком воображении вся внутренняя суть громадного и воинственного колосса латыни. Колосса могущественного и, что самое главное, долгого и протяжённого, в отличие от предшествующих многих иных, не менее великих империй. И вот здесь невольно, но возникает вопрос: а чему, собственно, Рим был обязан столь долгому нахождению в горниле жизненной славы сменяющихся столетий? Благодаря неуёмным и хитрым царям, народным сердобольным сенаторам, мудрым, великодушным и порою чересчур артистичным и деспотичным императорам, привыкшим в руках своих держать победоносные знамения прочно расположившихся на трёх частях земли двадцати восьми верных аквил. Или же благодаря бесплатному и безропотному труду миллионов несчастных рабов и овеянных, напротив, жизненными благами, дивными кровавыми зрелищами амфитеатров и культами разношёрстной религии всевозможных провинциальных многоликих плебеев и патрициев. Дилемма?! А знаете, мои многоуважаемые и дорогие читатели, в этой всей имперской среде, привыкшей жизненно властвовать по своим священным законам, ведь не то что могла быть, а я смею твёрдо предположить, что на самом деле была ещё и третья сила. Сила, заключавшаяся не в каких-либо конкретных религиозных, социальных и военных должностях, званиях и регалиях, занимаемых в системе. Нет. Сила сия, как мне видится, всецело отображавшаяся собственно в самой истинной грани человеческого естества как такового. Живого и пылкого естества, принадлежавшего настоящим воинам в широком смысле этого слова. Воинам, в должной мере наделённым светом любви, веры и чести и не зависящим как от изначального, так и последующего жизненного статуса избранной свыше человеческой души. Я думаю, не будь у Рима уж совсем таких людей, то империя как таковая вряд ли смогла бы так долго просуществовать. Да, у великой античной глыбы были выдающиеся и не очень властители, славные военачальники, храбрые легионы, умелые инженеры и строители, а также провинциальные сенаторские умы. Это всё было. Но бывает ведь, что цари и принцепсы умирают, погибают, сходят от власти с ума, простой люд, развращаясь излишками и трудностями, бунтует и деградирует, расшатывая и без того едва держащееся на волнах погибели царство-судёнышко. И вот здесь, как мне истинно видится, как раз и нужны, просто необходимы, выступая этаким склеивающим элементом, те самые упомянутые мною чуть ранее люди-воины, не всегда особо выделяющиеся внешне до поры, но зато в сердце своём удерживающие настоящий жизненный фонтан праведной истинности. Мне также кажется, что эти самые воины остаются актуальными и в наши дни. Их сущность по-хорошему важна как в благоухающем прекрасном мире, так и, напротив, в полной трудностей и мрака среде. История это уже неоднократно продемонстрировала. Уважаемые читатели, в своей книге я как раз всецело и постарался с художественной составляющей описать и рассказать о необыкновенном, интригующем жизненном пути одного из таких вот воинов! Пути, берущем своё начало, я думаю, как вы уже многие догадались, в эпоху славного и великого могущества Рима. Мог ли быть у моего персонажа реальный прототип?! Хм, я верю, что мог быть, и не один. Ведь иначе тогда к чему все мои ранние размышления. Кто-то, конечно, ещё даже не читая самого романа, может не согласиться с моими помыслами. На это будет ваше личное право. Но горячо надеюсь, что моя книга всё же каждому её прочитавшему привнесёт в душу свой определённый отпечаток ясного и радужного осмысления. И в заключение я, со своей же стороны, предлагаю всем заинтересовавшимся более не утопать в многогранной трясине философии, а наоборот, мысленно расслабиться, удобнее расположиться и приготовиться узреть удивительный, красочный, интересный и непредсказуемый мир римской античности. Ох, чую, как неистовой четвёрке лихих жеребцов, запряжённой в изысканную колесницу, уже не терпится прильнувшего читателя отнести в далёкое и несказанное путешествие! Но что же, тогда поехали!!!

Часть I. Закаляющая юность

Глава I

Полмира храбро покорил,
Заветы Августа хранил,
Эллады свет собой затмил,
Дух аквилы в века вонзил,
О вечный, славный Рим!

Шёл восьмидесятый год от Рождества Христова. В Великой Римской империи царили мир и спокойствие. Но они наступили не сразу. Ещё ощущались дотлевающие огоньки от пожаров очередной кровавой гражданской войны четырёх императоров, принёсшей множество бед и страданий мирным гражданам. Далёко на востоке в римской провинции Иудея после ярого восстания местного населения, по большей части подавленного с большим трудом и ожесточением, также пока чувствовались всеобщая настороженность и тяжесть. И ко всему прочему точно третьей по счёту напастью, не дававшей полноценно и свободно вздохнуть римским патрициям и плебеям, была и сплоченная активизация пусть не частых, но очень разрушительных набегов варварских племён, из которых особо выделялись даки. Они принадлежали к группе фракийских племён, обитавших севернее нижнего течения Данувия. Это были очень сильные, свирепые и умелые воины. По большей части они не были разобщены, как многие остальные племена варваров, а наоборот, были сплочёны в единое целое благодаря умениям и навыкам их хитрого и энергичного царя Децебала. Без преувеличения даки являли собой очень серьёзную угрозу всем северным дунайским границам Рима. Являли, но напасть полномасштабно первыми всё же не могли, опасаясь доброй дюжины крепких римских легионов, стоящих на дунайских рубежах и зорко обеспечивающих в регионе мир, закон, охрану и порядок. И всё же, несмотря на всё это изобилие сущих внутренних и внешних тревог, римляне радовались с таким трудом устоявшемуся спокойствию. Благоволили ему и подчас глубоко ностальгировали по, как многим тогда казалось, павшим в небытие золотым временам, обрамлением которых выступали такие выдающиеся личности, как Гай Юлий Цезарь, Гай Юлий Цезарь Октавиан Август или же Тиберий Цезарь Юлий Август. Люди любили и ценили оставшиеся в веках истории былые славу и величие, спокойствие и могущество той необъятной империи предков. Но следовало жить дальше, и посему многие простые граждане и видные сенаторы пусть с некой опаской, но продолжали теперь уже верить и служить сыну основателя новой династии, ранее выигравшему в гражданской вой не и при происшествии десяти лет довольно безмятежного и мудрого правления мирно почившему Титу Флавию Веспасиану младшему. Тит Флавий Веспасиан был молод, в меру рассудителен. Интересно, каков из него виделся правитель?! Не второй ли Август? А может быть, Нерон? Всё это ещё предстояло оценить в должной мере всему римскому обществу, тем более что вызовов для молодого правителя на горизонте властного олимпа виделось предостаточно. Всему было необходимо своё время. И пока император Тит, полноценно взвалив на свои плечи всю тяжесть управления империей, планомерно рассчитывал свои первые действенные шаги в политике, в это же самое время в далёкой римской провинции Британия в городе-колонии Линдум в семье римлянина Ливерия Рутилия и его жены Туллии родился мальчик. Ливерий из патрицианского рода Рутилиев благодаря давним деяниям и заслугам прославленных предков, частицею которого ему посчастливилось стать, вот уже как почти двадцать лет верой и правдой служил в рядах прославленной и непоколебимой римской армии. Начав свой боевой путь с легионера IX легиона, Ливерий спустя долгую и трудную вереницу пройденных боевых лет посредством собственных приобретённых и приумноженных выдающихся воинских качеств и знаний, а также овеянной в душе личной храбростью, преданностью и честью сумел достичь почётного звания префекта лагеря. Префекта лагеря, только теперь уже XX Победоносного Валериевого легиона, с коим, более не расставаясь, успел где только ни побывать, в каких только сражениях и боях ни поучаствовать. Возможно, Ливерию, обладавшему столь умелыми воинскими качествами и званиями, в будущем хотелось бы дослужиться до звания самого легата, то есть командующего легионом?.. Вероятно, где-то в глубине души об этом, может, и мечтал сам Ливерий, но в сущий же момент, когда он сидел перед новорождённой крохой, в глазах уже довольно-таки прикипевшего всем сердцем к постоянной служебной стезе воителя виднелась, напротив, совсем иная и такая далёкая картина. Картина, отображающаяся счастливым окончанием службы, выплатой по чести заработанных наделов земли и других вознаграждений и, как финал всего мечтания, долгожданной поездкой со своей дорогой и любимой семьёй на родину предков в прекрасный славный Рим. Только при одном даже мимолётном воспоминании об этом родимом солнечном клочке земли у Ливерия страстно и болезненно начинало биться сердце. Да и как иначе, ведь у префекта в главной имперской артерии остались отец с матерью и брат. Иногда перед очередным сражением, чтобы хоть как-то успокоить одичавшую от нескончаемых кровавых битв душу, Ливерий вспоминал цветущие виноградники, рощи оливковых деревьев, раскинувшихся далеко за горизонт, жаркое палящее солнце и чистый, родной, точно с въевшимися морскими крупинками, одурманивающий сознание воздух. Да, префекту лагеря очень не хватало всего этого, зато воочию в сгустке однобоких дней перед храбрыми глазами, наоборот, с достатком постоянно мелькали промозглые и затяжные дожди, нескончаемая сырость и долгие густые туманы, обрамляющие своей сединой все раскинувшиеся в далёком и суровом краю земли. Земли, принадлежащие римской провинции Британия. Воинственный холодный остров Британия всё ещё был дик и негостеприимен, хотя колонистов как из самого Рима, так, собственно, и со всей остальной империи прибывало на него с каждым новым годом всё больше и больше. Была колонисткой и жена Ливерия Туллия. Она вместе с родителями переехала в Британию из другой римской провинции, из Галии. В отличие от мужа, Туллия происходила пусть и из довольно знатной, но более обедневшей семьи. Однако по воле случая в Британии молодые римляне познакомились, страстно друг в друга влюбились, и, несмотря ни на что, через год им разрешили как с родственного, так и с особого легионного повеления пожениться. О ребёнке молодые сердца начали мечтать ещё с самого первого пылкого порыва их безудержной любви. Но боги, словно притворившись глухими, долго не хотели слышать их просьбы. И только по прошествием непростых восьми лет Туллия наконец смогла забеременеть и в мае восьмидесятого года н. э. родить вожделенного малыша. И вот теперь, видя, с какой радостью, теплотою и нежностью муж смотрит на трепыхающееся маленькое тельце сына, римлянка в смирении и наслаждении выждала ещё несколько мимолётных мгновений и тихим, убаюкивающим тоном вымолвила:

– Любимый, как назовём нашего сына?

Ливерий, продолжая пылко глядеть на тельце ещё совсем маленького человечка, вдруг вспомнив о чём-то былом, недвижимо замер, точно погрузившись в мысленное небытие. Но, благо, ненадолго. Сквозь лёгкое веяние, почувствовав вернувшееся озарение, префект вновь горячо взглянул на чёрные блестящие угольки-глазки малютки и в ответ уверенным голосом изрёк:

– Имя его будет Владиус!

И тут же неожиданно раздался настойчивый стук в дверь. Ливерий быстро, дабы не разбудить кроху, кинулся к порогу жилища. В два могучих шага преодолев разделяемое расстояние, римлянин, нащупав засов, не медля его отворил и, завидев двух ранее не знакомых всплывших перед самым взором легионных вестников, растерянно поник, поддавшись неожиданно вспыхнувшему в душе недоброму предчувствию. Посланцы же, в свою очередь, не обращая должного внимания на растерянность застывшего в дверном проёме обитателя жилища, выпрямились, ещё зорче взглянули на поникший в тёмном отдалении силуэт и, не мешкая, в унисон чётко выпалили:

– Ливерий Рутилий, префект лагеря XX легиона «Валерия Виктрикс»?

– Да, это я. Что такое? Что-то случилось?

– Тебя командир вызывает, легат легиона, срочно! Все подробности ожидают в лагере.

– Хорошо! Я только попрощаюсь с женой и сыном. Ожидайте меня у дома.

– Слушаемся, командир! – вновь точно хором промолвили вестники и, мигом исполняя указание, данное Ливерием, тихонечко направились к расположенному в основании жилища небольшому, но уютному саду.

Префект, зайдя обратно в наполненную тусклым светом догорающей масляной лампы комнату, внутренне ощущая болезненную тяжесть, встревоженным взглядом окинул мирно посапывающего рядышком с застывшей, точно в онемении, матерью милого малыша. Тотчас от ударивших в голову новых эмоций немного поразмыслил и, медленно переместив взор на также слегка встревоженную, но не показывающую чересчур заметного волнения жену, грустно произнёс:

– Туллия, милая моя, ты только, прошу, не волнуйся. Слышишь, тебе ведь сейчас нельзя. За мной пришли вестники от легата. Вызывает меня к себе срочно, наверное, опять восстание какое-то или же варвары где-то разбойничают. Я уверен, ничего страшного не произошло, так, обычная рутинная служба в приграничной провинции. Посему прошу тебя, любимая, ты сильно уж не переживай и не печалься. Всё будет хорошо, я скоро вернусь. Обязательно вернусь! Ты даже, радость моя, и соскучиться по мне не успеешь, вернее, вы оба.

Мудрым и живым взором пристально посмотрев на мужа, Туллия ласково, с внутренней надеждою в голосе, в ответ промолвила:

– Любимый, обещаю, волноваться излишне не стану, а вот скучать я и маленький наш Владиус по тебе обязательно будем. Ты уж береги себя там, мой воитель. Береги не только ради меня, но и ради нашего сына.

Нежно поцеловав Туллию и кроху Владиуса, Ливерий, более не говоря ни слова, проверил быстро свои чешуйчатые доспехи, оружие и, напоследок ещё раз запечатлев в ясной памяти образы таких дорогих и любимых ребёнка и жены, с поникшим тоскливым взглядом направился к входному порогу. Ступая уверенными шагами навстречу вызову легата, префект лагеря ещё не знал, что домой он вернётся только спустя долгие десять лет.

Глава II

Минуло десять лет. Шла весна девяностого года от Р./Х. В римской империи, как и прежде, повсеместно поддерживались закон и порядок. Однако же внешний мир с многочисленными соседними варварскими племенами с каждым пройденным годом становился всё хрупче. Самой ожесточённой и опасной, как и виделось многими годами ранее, стала дунайская граница. Даки после нескольких успешных разведывательных вылазок вплотную готовились уже к открытой вой не с Римом. Императору Титу Флавию Домициану из династии Флавиев, преемнику умершего ещё в восемьдесят первом году н. э. принцепса Тита Флавия Веспасиана, приходилось очень непросто на августовском троне, потому что Домициан, как оказалось, не обладал такими выдающимися организаторскими, полководческими и управленческими качествами, как его былые предшественники. Это повсеместно чувствовали народ и сенат, посему популярность у императора была крайне низкой. Но как бы то ни было, а жизнь в великой империи продолжалась, медленно, но верно основывались новые города и селения, прокладывались великолепные дороги, строились публичные бани, амфитеатры. Да, худо-бедно, а временное течение как в самом Риме, так и во множестве провинций текло. И вот в одной из таких многоликих и далёких земель, а именно в провинции Британия, неподалёку от города-колонии Линдум на возвышенности, утопая в весенних травах и луговых цветах, разбавленных лёгкой прохладою, чуть в отдалении мирно текущей реки Витам сидел и тихо глядел в безоблачную даль мальчик. Мальчик по имени Владиус! Он, наслаждаясь редким недождливым солнечным утром, пристально всматривался далеко за горизонт, где виднелись грозные и непроходимые суровые леса. Владиус часто слышал страшные истории о тех лесах от бывших военных, которые, по окончании службы поселившись в Линдуме, стали мирными ремесленниками – торговцами и гончарами. Истории, рассказывающие не столько о самих лесах, сколько о населявших их неуступчивых и свободолюбивых племенах пиктов и каледонцев, ненавидящих и презирающих всё римское. И вот так, смотря в северную даль, мальчик представлял, что, возможно, в тех опасных и диких лесах всё ещё сражается за своё правое дело и его отец, которого Владиус совершенно не помнил, но по давним рассказам мамы хорошо видел в своём пламенном и живом воображении человеком честным, благородным и мужественным. Мальчик очень хотел и мечтал хоть на мгновение, но увидеть живым своего отца, на которого, опять же по сказанию мудрой матери, был как внешне, так и внутреннее похож. Владиус от приятных мысленных веяний так замечтался, что только в самый последний момент и услышал, как кто-то позади едва слышно тихонечко подкрался, сквозь миг рассеяв тишину звучным и нетерпеливым возгласом:

– Ты опять здесь сидишь один?! Владиус, друг мой, ты почти каждый день в свободное от занятий время сюда приходишь. А ну признавайся, ты, что ли, клад здесь нашёл и теперь его охраняешь? А? Ха-ха!

Оглянувшись и узнав в нарушителе спокойствия своего самого первого в жизни друга Максиана, Владиус, облегчённо выдохнув, в ответ произнёс:

– Ох, Максиан, ты меня до дрожи напугал. Нельзя так искусно подкрадываться. Я так замечтался. Просто в этом месте моя душа успокаивается. Здесь я себя ощущаю наедине с природой – это ли не клад! Ха-ха! Ты же знаешь, я очень люблю тишину и покой. А в Линдуме разве они возможны?

– Да знаю я всё это, Владиус, мы же лучшие друзья. Просто мама твоя очень волнуется за тебя, особенно когда ты подолгу пропадаешь. Вот она меня и попросила, чтобы я тебя отыскал. Тем более, ты разве не знаешь, что сегодня в городе какое-то представление будет. Говорят, из Лондиниума приедут какие-то талантливые артисты-акробаты. Пойдём, мой друг, лучше посмотрим на их представление, нечего здесь одному прозябать, да и к тому же Юлий и Корнелия тоже там будут.

– Ладно, если только ради очень интересного представления, а также ради тебя, Юлия и Корнелии. Ха-ха! Хорошо, тогда пойдём поскорее! – улыбнувшись, промолвил Владиус и с увлечённой прытью, точно наперегонки, с не менее разгорячённым другом бросился в сторону лежащего чуть в отдалении, за пригорком городка Линдума.

И пока перед глазами мальчишек всплывали меняющие друг друга неброские очертания пейзажа, в осознании Владиуса попутно невольно, но ярко вспыхнула мысленная частичка, отобразившая в пусть ещё и такой молодой и ранней памяти близких по духу и детству друзей. Четверых хороших и добрых друзей, особняком из которых выделялся Максиан. Максиан так же, как и Владиус, жил с матерью в доме напротив. Отца убили варвары в одном из северных походов. Наделённый буйным нравом мальчик, иногда разговаривая на эту скользкую и больную тему со своим лучшим другом, часто повторял:

– Я, Владиус, когда вырасту, обязательно пойду по стопам своего отца. Буду верно служить Риму. Всем дикарям от меня не будет пощады, а будет только моя месть.

Максиан из-за излишней озлобленности испытывал ещё с ранних лет довольно-таки уже крепкую взрослую неприязнь и ненависть к своим будущим врагам. Но что касаемо дружбы, в этом деле он был очень хорошим, преданным и верным соратником. Владиус это хорошо чувствовал и видел. И как раз благодаря Максиану, собственно, и сам, пусть ещё и где-то в глубине своей души, но уже загорелся жгучей идеей и мечтой о славной, храброй и, главное, во многом праведной будущей службе великой империи. Такой же службе, что нёс и его отец. Ещё один друг Юлий жил на соседней, более богатой и роскошной улице. А всё потому, что Юлий происходил из более влиятельной, знатной и обеспеченной семьи. Отец его, бывший военный, дослужился до почётного сословия всадников и в городе занимал видную публичную должность. И хотя семья Юлия и была побогаче и известней, это ему совсем не мешало водить дружбу как с Владиусом, так и с Максианом. Юлий горячо мечтал построить карьеру видного сенатора для начала где-нибудь этак в Лондиниуме, а затем постепенно перебраться в столицу, в сам Рим. Ему безмерно нравилась Корнелия. Ах, эта жгучая римлянка, коей было всего тринадцать лет, но что по годам, что по телу и душе она, как прекрасная вполне взрослая дама, уже знала себе истинную цену. Корнелия с родителями переехала в Британию из далёкой провинции Верхняя Мезия. Её отец занимался торговлей, надо признать, весьма прибыльным ремеслом, но из-за частых боевых действий и всеобщей непрекращающейся напряжённости на всей дунайской границе глава семейства не стал чересчур рисковать своими домочадцами и решил переехать пусть также в не блещущую излишним спокойствием, но довольно-таки перспективную и заманчивую северную провинцию. Бывало, когда Корнелия приглашала своих друзей к себе в гости, её отец подолгу рассказывал им всем о даках. О диких, сильных северных воинах, которых ему доводилось не раз видеть лично и с которыми, к слову, Риму было очень непросто воевать. А тем временем мысленные частички пламенных памятных очертаний в голове мальчишки, потихонечку догорев, утихли, одновременно пропустив ещё и через себя всё яркое обозрение городского представления. Вечер неумолимо приближался, а вместе с ним уже яро виделся и обратный путь домой, которому Владиус и Максиан, вполне насытившись увиденным праздничным действом, и не думали перечить. Попрощавшись с Юлием и Корнелией, решившими остаться на празднике ещё на какое-то время, два верных друга, недолго думая, в обход шумной и многолюдной толпы направились прямиком к раскинувшимся на окраине крепости-поселения полям и нагорьям, тем самым пусть и ненамного удлиняя свой путь, но зато двигаясь в благой тишине. С юрким порывом и душевной весёлой лёгкостью преодолев необходимое расстояние, Владиус и Максиан, подходя к своим домам, уже начали было потихонечку прощаться, как вдруг позади отчётливо и едновременно услышали шум, доносящийся от трения и лязганья доспехов, разбавленный лошадиным ржанием и топотом. С мгновенно подступившим в юные сердца диким захватывающим интересом мальчишки быстро повернулись, тотчас узрели перед своими видавшими ещё не столь много живого разнообразия глазами мирно шагающую небольшую колонну солдат и чуть в отдалении – дюжину спешившихся всадников. Пристально вглядываясь в очертания воинов, Владиус вдруг заметил, как вдалеке один конник из той доброй дюжины спешившихся кавалеристов что-то очень громко скомандовал всем остальным и затем, выйдя из отряда и медленно увлекая за собой запыхавшегося коня, направился в ту самую сторону, где находился сам юноша вместе с другом. За то время, пока шёл навстречу мальчишкам спешившийся конник, Владиус хорошенечко смог его рассмотреть. Это был одетый в мускулистый панцирь и венчающий голову аттический шлем с изящным гребнем воин чуть выше среднего роста, широкоплечий, с прямой властной осанкой. Умеренные шаги выдавали в нём долгую военную римскую выучку. По мере приближения всадника Владиус также заметил, что тело воина было покрыто многочисленными шрамами, явно оставленными от глубоких ран. Лицо виделось загорелым и уставшим от тягот. А вот глаза?! Наконец посмотрев в глаза мирно шагающему мужчине, мальчик, сам от себя не ожидая, точно на мгновение замер, почувствовав в них такое горячее, болезненно-родное веяние. Поняв, кому именно могут принадлежать сии схожие внешне очи, Владиус, очнувшись и более не сдерживая себя, мигом кинулся навстречу также явно почувствовавшему что-то резкое и пылкое от себя воину. Мгновение – и хрупкое, ещё мальчишечье тело надёжно и крепко очутилось в объятиях своего отца. А как иначе? Владиус сразу понял: ведь только по-настоящему родной и сильно любящий человек мог так нежно обнимать. Побыв недолго в искрящей безмятежности, мальчик, слегка отстранившись, поднял голову. Владиус искренне хотел ещё раз посмотреть в такие родные для сердца глаза. И вот когда в очередной раз он в них взглянул, то заметил раскинувшиеся повсеместно на веках и щеках, будто крошечные озёрца, капельки слёз, выступивших от радости и счастья, не иначе. Не переставая глядеть на блестящие тёмные огоньки воспалённых глаз, Владиус одновременно правой рукой нежно погладил затвердевшую на щеке мужскую щетину и, не сдерживая своего внутреннего порыва, воскликнул:

– Отец, я так рад, что ты вернулся с войны живым. Я так рад тебе! Так рад! Отец, ты же ведь ко мне и маме навсегда вернулся?! И больше не оставишь нас одних? Ведь так?

Ещё раз пустив невольно полную надежды и счастья капельку слёз из своих глаз, мужчина чуть трясущимися губами в ответ выдавил:

– Ах, сынок мой дорогой и любимый, ты не представляешь, как я рад нашей встрече. О боги, как же долго я ждал этого сладостного момента. Ты уже так вырос, мальчик мой. Прости, что меня так долго не было рядом, но теперь обещаю, что я ни тебя, ни маму больше одних не оставлю. Слышишь меня, Владиус, не оставлю вас больше теперь никогда. Моя священная миссия, полная воинских тяжб перед Римом, полностью исполнена. Так что более не бойся, мой мальчик. Те легионеры, по большей части ещё являющиеся новобранцами, немного передохнув в Линдуме, далее уже отправятся в свой лагерь без меня. А мой путь теперь, сугубо семейный и тихий, продолжится здесь!

Промолвив это, Ливерий крепко обнял повеселевшего сына и тотчас поцеловал его. Возбуждённый от радости мальчик хотел было уже ответить отцу, как вдруг в разговор резво вмешался доселе стоявший в задумчивости Максиан, пылко вымолвивший:

– Прости меня, воитель, а ты и правда отец Владиуса?

Заметно подобрев и разразившись открытой и доброй улыбкой, Ливерий бодро произнёс в ответ:

– Да, юноша! Я отец Владиуса. Это так. Меня зовут Ливерий Рутилий. Позволь-ка полюбопытствовать, а как твоё имя?

– А меня зовут Максиан. Я сын римского воина Ариеса Атия, когда-то жившего в здешних местах.

– Постой-ка… Ариес Атий?! О боги, так я ведь знал твоего отца, малыш. Ох, и храбрым же был он воякой. Ты можешь смело им гордиться. Жаль вот только, бесконечная вой на, ведомая с северными варварами, не пощадила его.

– Спасибо. Знаешь, воитель, я ведь им уже горжусь и впредь буду гордиться. Вы уж оба простите меня, что, возможно, помешал вам. Эх, просто я… А, ладно, мне нужно идти. Владиус, друг мой, до завтра.

– Эй, Максиан, погоди, не нужно извиняться, всё хорошо. Так ты, значит, друг моего сына?! Что же, меня это радует. Настоящая детская дружба во взрослой жизни особенно ценна. Ты, сынок, если что, без боязни и стеснений приходи к нам в дом. Заходи почаще. Я всегда буду рад тебе. Хорошо?!

– Хорошо, дядя Ливерий, договорились!

– Вот и славно! А теперь ступай домой, – мягко похлопав по плечу Максиана, проговорил Ливерий и затем, пламенно взглянув на провожающего пристальным взглядом своего друга сына, тихонько добавил: – Ну что, Владиус, видимо, и нам тоже пора идти домой. А то мама, наверное, тебя уж хватилась. Давай не будем её излишне печалить. А лучше, наоборот, порадуем вместе! Ох, как же это хорошо – вернуться живым домой, к своей любимой и дорогой семье! Как же это приятно и сладостно!!!

Глава III

И так в безмятежности и счастье не то что прошли, а быстрой птицею пролетели ещё шесть дивных лет. В августе девяносто шестого года н. э. Ливерий Рутилий вместе с женой и сыном, как он и мечтал когда-то, наконец отправился на родину предков, в прекрасный вечный город Рим. Дорога обещала быть неблизкой, необходимо было преодолеть почти пол империи до столицы. Но Ливерий вместе с Туллией и Владиусом даже не думали о путевых трудностях, домочадцы, наоборот, все были рады столь увлекательному и долгому путешествию. К этому времени, собственно, сам Владиус сильно возмужал. Хоть ему и было пока шестнадцать лет, возраст вполне совершеннолетнего мужчины, молодой римлянин выделялся очень крепким и выносливым телом. Благо сказывались совместные с отцом занятия и тренировки. Также к своим шестнадцати годам Владиус прекрасно говорил на языке Эллады и вполне сносно – на кельтском и парфянском. Но необходимо было совершенствование навыков. И поэтому, направляясь вместе с родителями в Рим, Владиус прежде всего думал не о родственниках и каком-либо приятном городском времяпрепровождении, а о что ни на есть главном – о непростой столичной вехе обучения. Тем более что финансово отец мог сие дело осилить. Ведь Ливерий, уйдя на заслуженный мирный отдых, получил приличное денежное жалование и смог посредством его приобрести немалый надел земли, позволивший через непродолжительное время заняться земледелием и получать пусть и небольшой, но существенный для семьи доход. А что же друзья Владиуса?! Юлий, перебравшись в Лондиниум благодаря связям своего отца и, надо это признать, не очень крепкому здоровью, благополучно отрешившись от неуёмной долгой службы, окунулся в публичную сенаторскую жизнь, как ранее и мечтал. Чего нельзя сказать о Максиане. Первый и верный друг Владиуса, напротив, поскорее закончив местное обучение в Линдуме, по добровольному душевному порыву, так сказать, ещё в истинно ранних летах подался в римскую армию, сумев зачислиться обычным рекрутом-легионером в XX легион, дислоцированный в крепости Дева Виктрикс. Корнелия же, так пока и не выйдя замуж, на время перебралась для возможного поиска своего личного счастья к своим дальним родственникам, живущим в Далмации. Надо сказать, у Владиуса с ней были очень непростые отношения, которые дружескими назвать было бы сложно. Юный римлянин прекрасно знал без излишних догадок то, что ещё с самого детства нравился Корнелии. Но вот незадача: девушка-то, напротив, совсем не волновала его юношеское сердце. Владиус был непреклонен к пламенным любовным позывам, потому что всем сердцем своим тянулся к учёбе и подготовке себя к дальнейшей обязательной и желанной воинской службе. Но чувства, которые пусть и ненавязчиво, но все же пыталась показать Корнелия, были заметны не только Владиусу. Их прекрасно видели все домочадцы. Однажды, сидя за обеденным столом, Ливерий, загадочно переглянувшись с Туллией и следом остановив задумчивый взгляд на сыне, произнёс:

– Сынок, а что случилось с Корнелией?! Уже как неделю почти она в наш дом не приходит погостить. Её, случаем, никто не обидел?

– Не знаю, отец. А что с ней могло такого произойти? Хм? Мне кажется, её никто не обижал. По крайней мере, я в ней ничего такого странного во время нашего последнего общения не заметил.

– Хитрец! Зато мы, сынок, вместе с мамой кое-что заметили. Ох. Заметили то, как эта милая девушка смотрит на тебя, слушает. Да и вообще, собственно, ради кого к нам в дом и приходит.

– Не знаю, не знаю. Я ничего такого вроде как и не замечал. Да и больно надо мне. Других дел хватает. Постойте, милые родители мои, а на что вы, собственно, намекаете?! И что вообще сейчас у нас за разговор? А? – насторожившись, сухо выпалил Владиус.

Вновь переглянувшись со своей женой, Ливерий тут же в ответ, улыбаясь, изрёк:

– Эх, ты ещё такая молодая, но уже сугубо деловая личность. Ха-ха! Ладно, сынок, не горячись. Мы просто хотели с тобой поговорить, жалко нам стало девочку, видим же, как она мучается из-за твоей каменно-отрешённой невозмутимости.

– Отрешённой невозмутимости?! Ха-ха! Хорошо сказано! Отец, мать, вы же прекрасно знаете, что у меня стоит на первом месте обучение, потом служба. А возможная женитьба? Ох, на всё, конечно, есть воля богов, но в моём случае она, эта самая воля, думаю, проявится ещё не скоро. Чувствую, для других дел меня судьба призвала, и семейному очагу пока в моём сердце места нет. Точно нет. А что касается Корнелии… Она вон всё носом своим игриво вертит, а за ним, к сожалению, совсем не видит, как Юлий по ней сохнет. И ещё сокрушается от горестного непознания истинной любви, хотя сама и виновата.

И тут же в разговор тихонечко вмешалась Туллия, с мудрым спокойствием проговорив:

– Виновата?! Сынок, а она, Корнелия, Юлия-то любит? А? Вот. Я тебе так скажу. Владиус, ты не спеши с выводами. Корнелия девушка видная, да и родителей мы её хорошо знаем. Партия получилась бы неплохая. Так что ты, не спеша, подумай обо всём.

– А я, мама, без всякой спешки и раздумий уже для себя всё главное знаю. То главное, что не люблю я её, а с не любимой мною девушкой я судьбу связывать не хочу. Какое тогда будет для нас обоих счастье? Родные мои, придёт время, и я обязательно кого-то полюблю. Кого-то того, кто будет послан мне сущими небесами. Но это точно уже будет не Корнелия. Прошу: не обижайтесь на меня, но я вам говорю истинную правду. И такую же правду я чуть ранее, признаюсь, сказал и самой Корнелии. Исходя из её грусти и скрытности, теперь надеюсь, она всё поняла. Ну не мог я её обманывать и тешить иллюзиямии дальше. Не мог. И теперь вот всё думаю, правильно ли я всё же поступил?!

– Не кори себя, сын. Ты всё правильно сделал. Ты же помнишь? Я ведь тебя и учил быть честным и порядочным человеком, чтобы боги тебя в будущем не забывали баловать счастьем!

– Да, помню! Спасибо, отец! И тебе спасибо, моя чудесная мать!

Плавно вытянув руку и нежно погладив по сгусткам тёмных волос своё чадо, Туллия в ответ, улыбаясь, ласково произнесла:

– Ах, радость ты наша! У тебя вся жизнь ещё впереди предстоит, и я и папа, мы вместе очень хотели бы того, чтобы ты, сынок, был в ней счастлив, любим и храним богами!

И вот теперь, медленно двигаясь по тихим и мирным римским землям Галлии, Владиус вспоминал тот давний разговор с родителями. Также вспоминал он и Корнелию. Юноше в глубине доброго сердца было всё ещё по-настоящему жаль девушку. Он ведь ни в коем разе тогда не хотел её обидеть, а наоборот, желал вовремя предупредить и хоть как-то наставить на правильный путь истиной любви. Видя за время пути иногда всплывающую взволнованность на лице сына, Ливерий, сам же невольно проникнувшись сим мрачным чувством, с каждым новым пройденным днём теперь всё сильнее лелеял надежду в подходящий момент дороги обо всём с Владиусом хорошенечко поговорить и тем самым развеять в юношеской душе ещё столь ненужные тёмные помыслы. И этот самый желанный момент, может быть, по воле случая или же в благодать сущих небес, но вскоре представился. Отбыв после очередной недолгой стоянки, путники в лице Ливерия, Туллии и Владиуса по обыкновению своему до следующей лежащей по пути следования придорожной таберны должны были расслабиться, мысленно предаваясь тянущемуся со скоростью управляемой возницей четырёхколёсной повозкой внешнему незыблемому пейзажу. Но Владиус вместо всего этого вновь внутренне успел чем-то опечалиться, и Ливерий, заметив по выражению лица юноши вспыхнувшую грусть, недолго думая, настороженно промолвил:

– Сынок, что с тобой?! Что гложет твою душу? Я же ясно вижу, что что-то её мучает. Ну же, не томи меня! Прошу: поведай всё как есть!

– Отец, что ты, что ты! Со мной всё хорошо. Просто одни грустные давние воспоминания, всколыхнув моё сердце, всё никак не могут растаять, да и мысли о будущем дают о себе знать. Вот всё думаю, как там, в Риме, сложится моё дальнейшее обучение. Сколько оно продлится?!

– Ни о чём не переживай, сынок! Былые мрачные помыслы гони все прочь. Не держи их в себе. А вот что касаемо размышлений о своём насущном и будущем, с этим всем всё будет хорошо, поверь своему отцу. Ха-ха! Твоя учёба продлится столько, сколько будет положено. Думаю, не более двух лет. После чего, как ты этого и хотел ранее и, думаю, и впредь будешь желать, тебя, Владиус, зачислят, возможно, обычным легионером, а может быть, и нет, в действующую римскую армию, а именно в XX Победоносный Валериевый легион, дислоцированный в крепости Дева Виктрикс. По старым служебным связям я уже разговаривал насчёт этого с кем надо. Обещали помочь ко времени, так сказать. Большего, сын, сделать, скорей всего, не получится, но я считаю, если и это выгорит, тоже будет неплохо. Ведь всё-таки начинать на знакомой и родной с рождения земле службу, как мне видится, всё же лучше и легче, чем где-нибудь в Африке или Азии. Да и спокойнее так будет и мне с мамой. Это уже потом, в дальнейшем, лишь боги будут решать и ведать все твои воинские пути. Но окрепнуть и закалиться, Владиус, ты должен будешь на британской земле, не иначе. Да и к тому же друг-то твой Максиан тоже ведь, кажется, в двадцатый легион подался?! Вот тем лучше! Он закрепится, и ты как раз придёшь, а там, глядишь, друг друга так и будете поддерживать. Вместе друзьям ведь намного легче служить, поверь мне. Но, правда, и терять в битве павшего такого собрата тоже втройне тяжелее. Ничего, всё будет хорошо, Владиус!

– Да, отец! Всё будет хорошо! А знаешь, было бы здорово, конечно, если бы мне и Максиану и впрямь удосужилось служить вместе. Эх, было бы очень здорово.

– Всё будет, сынок, ты, главное, мрачную тяжесть на душе своей долго не держи. Не пристало тебе ещё это делать. Слышишь меня?! Вот! Да, я хотел тебе сказать ещё кое-что насчёт самого Рима. Ты его, главное, не бойся. Ничего там не бойся. Сынок, запомни мои слова, ты там увидишь и прочувствуешь такую красоту, кою в жизни пока ещё и не видывал и не знал. Истинно тебе говорю! Понял?!

– Да, я всё понял! Спасибо тебе огромное, отец! Считай, что ты уже всю мрачную тяжесть своими мудрыми посылами сейчас из меня выбил. Ха-ха! – с теплом и добротой сжав протянутую руку Ливерия и улыбаясь, промолвил Владиус и, броско взглянув на расположенный чуть вдалеке от дороги римский мильный указатель, недвижимо и загадочно замер, точно окаменелый истукан.

До Вечного города оставалось меньше половины преодолённого пути!

Глава IV

Осень на Апеннинах, разбавленная буйными сладостными разноцветными живительными красками многоликих природных пейзажей ландшафта, действующая по ясной затее самих богов, в сущий год выдалась поистине удивительно завораживающей. Некогда зелёные величественные и обширные северные альпийские леса, под веянием бодрящей прохлады одевшись в жёлтые, красные полушубки, представали перед многочисленными путниками настоящими сказочными изотканными природными коврами. Позади них раскинувшиеся на мирных равнинах пастбища, луга и поля, разбавленные мелкими речушками и озерцами, также окутавшись в мягкий багрянец, плавно отойдя от подаренного благодатной землёй урожая, следом уже повсеместно пропитывали округу, заполняя её изысканными нотками чарующей осенней праздности. Этими же прекрасными природными нотками особенно успел проникнуться уже больше двадцати лет как бывший вдали от родной земли, а теперь вместе со своей семьёй двигающийся на четырёхколёсной коляске по римским дорогам Ливерий Рутилий. Да, больше двадцати лет бывший префект лагеря не был дома, и за это время столько воды уж успело утечь, много чего измениться. И вот по большей части от осознания всего этого, а также вследствие бушующих в глубине души давних воспоминаний Ливерий, наблюдая за плавно меняющейся картиной родных для сердца земель, иногда подолгу отвлечённо прозябал в своей мысленной задумчивости, совершенно отрешаясь от всего иного. Домочадцы же, со своей стороны, то и дело замечая странные признаки, проявляющиеся в поведении главы семейства, наоборот, старались не прерывать их, понимая их сущность. Но дорога ведь не только может по части своей всецело лишь нагонять апатию и грусть на чересчур расслабившихся душой путников. Нет. Замечательное свойство дороги заключается ещё и в том, что она рано или поздно может закончиться, приведя своих верных путников к долгожданному окончанию долгого пути. Что, собственно, и произошло с наконец-то прибывшей в ранних веяниях рассвета семьёй Ливерия к окрестностям застывшего на семи холмах в величии и блеске прекрасного Рима. Но ободряющее раннее веяние дивного рассвета казалось сонным временем лишь для природы, потому как в стенах вечного города уже в яркой буйности утра теплилась привычная обыденная жизнь. Прекрасно памятуя о том, что на обычных наёмных телегах в пределах города днём двигаться было издревле строжайше запрещено, Ливерий, недолго думая, вознице дал строгое указание продолжать следование вместе с Туллией и оставшимся вещевым скарбом далее, а именно к расположенной неподалёку от Аврелиевого тракта в северо-западных пригородах Рима родительской вилле. Сам же бывший префект лагеря, также помня и о том, что Овидий по ранней договоренности при свете дня должен будет ожидать встречи в знаковом с детства месте на прекрасном бескрайнем форуме вместе с напросившимся Владиусом, решил твёрдо отправиться навстречу к брату, таким образом пойдя до конца по тропе всколыхнувшихся былых воспоминаний. И если медленно сменяющие друг друга узкие, изогнутые шумные улицы и кварталы, неброские виды обычных жилых домов с отвратительным запахом смердящего в их переулках мусора, в свою очередь разбавленного манящим запахом дров и свежего хлеба от дюжин пекарен, и пьянящего винного аромата таберн привносили в душу Ливерия ностальгическую болезненную грусть, то, напротив, вся эта жилая мелькающая вереница, дополненная особой статью уже более изысканных фасадов и площадей центральных районов Рима, в глазах Владиуса виделась особенно впечатляюще и грациозно. Молодой римлянин был буквально потрясён и очарован размахом и величием имперской столицы. Огромные толпы людей, по виду торговцев, сенаторов, обычных ремесленников и сопровождающих их повсюду рабов, снующих повсюду на бескрайних вымощенных камнем торговых площадях и рынках разом, одновременно, пугали и восхищали любознательного юношу. Для Владиуса Рим виделся этаким гигантским муравейником без конца и края. И по мере плавного продвижения на палантине к форуму юноша, краем глаза наблюдая за некой растерянностью отца, вдруг невольно заметил чуть вдали от открывшегося пейзажа ещё одно нечто совершенно необыкновенное и грандиозное. Нечто, по виду представляющее из себя огромное сооружение эллиптической формы, которое, даже виднеясь издали, производило сильное впечатление. Проникнувшись неуёмным любопытством, Владиус, недолго думая, быстро повернулся к задумавшемуся о чём-то отцу и, стараясь того также по возможности эмоционально растормошить, громко воскликнул:

– Отец? Отец? Посмотри скорее, там, вдали, виднеется какое-то странное огромное здание. Вот интересно бы узнать, что это такое?

И, живо отвлёкшись от неуёмных дум, Ливерий по просьбе сына взглянул вдаль и, заметив в отдалении и впрямь возвышающийся в величавом великолепии конус огромного строения, с глубоким выдохом задумчиво в ответ промолвил:

– Да, вижу, сын, что здание и правда огромное, монументальное. Но я, по правде сказать, не знаю, что это за строение. Когда я жил здесь, Владиус, тогда этого поистине чуда ещё не было. Возможно, это какое-нибудь амфитеатр. А может, ипподром. Это ведь, сынок, Рома Айтерна! Здесь очень много живёт людей, а для их зрелищ и игрищ соответственно нужны и немалые сооружения. Не волнуйся, мой мальчик, всё равно об этом здании мы хорошенечко разузнаем. Нам о нём Овидий, твой дядя, поведает.

– Хорошо! Отец, а расскажи мне о дяде Овидии!

– Ох, Овидий, Овидий. Мы друг друга уж так давно не видели. Последняя наша встреча была перед самой моей отправкой на службу в Британию. Он же, оставшись в Риме, продолжил своё обучение. Да, очень толковым и умным у тебя, Владиус, дядя оказался. По сути, отказавшись, как и я, впрочем, отчасти, от по-настоящему действенной могучей и ещё влиятельной помощи родителя, то есть твоего деда Аетиуса, Овидий, исключительно следуя своим врождённым мудрым порывам, сам всего в столь непростом политическом сенаторском деле, выучившись, со временем и добился, став в римском сенате не последним человеком. Что, кстати, для тебя, Владиус, не так уж и немаловажно. Я ведь знаю: случись что с тобой, и дядя обязательно придёт на помощь. Такой он человек. Открытый, порядочный, сердечный. Самый добрый из всех нас.

– Отец, а почему дядя Овидий решил отказаться тогда во время обучения от помощи деда? Ведь не по доброму же чересчур внутреннему посылу? А?

Слегка переведя дух, Ливерий нехотя в ответ бросил:

– Ах, сынок, понимаешь, в жизни иногда бывают такие моменты, что и никаких посылов внутренних не нужно слышать. Просто действуешь именно так, а не наоборот. Наверное, и Овидий тогда так хотел поступить. Я уже не знаю, Владиус, столько времени с тех пор прошло.

– А может, он, отец, так действовал назло? Или по обиде? Ведь это глупо – располагать такой помощью и от неё так просто отказаться. Ладно ты был в римской армии и при этом ещё столь далеко. Но дядя Овидий… Мне вот интересно, может быть, на это всё-таки повлиял дядя Мартиниан?! Может, он так захотел. И, кстати, где он вообще сейчас? Чем занимается? Ты мне почему-то о нём, в отличие от дяди Овидия, ничего не рассказывал. Я только-то и слышал его имя в давнем и коротком рассказе от мамы.

– Какая у тебя, сынок, однако, удивительная память и любознательность. Интересно, в кого бы это! Ха-ха! Да, не рассказывал о нём, потому как всё время для этого не подходило, а вот когда пришло, то, собственно, и нечего рассказать.

– То есть как нечего?! – не до конца поняв смысл сказанных слов отца, взволнованно переспросил Владиус.

– А вот так, сынок, и нечего. Бесследно канул в лету твой второй дядя, подавшись то ли на восток, то ли ещё куда, вследствие своего свободолюбивого порыва оказавшегося, по-видимому, довольно горьким и мрачным. Вроде бы и человеком он был неплохим. Но отчего-то боги не пощадили его устремлений. Мне больно об этом всём вспоминать сейчас. Невыносимо больно. Хотя, знаешь, я до сих пор впрочем, уверен, как и Овидий, в том, что Мартиниан не погиб, не умер, а наоборот, где-то далеко обрёл мир и счастье, коих он так хотел. Но это, видимо лишь мысленная утопическая иллюзия. К сожалению, наш реальный мир не настолько добр и чудесен. Для всей нашей семьи тема Мартиниана, сын, очень болезненная, поэтому прошу тебя заранее, если у тебя по ней более не осталось вопросов, то давай её закроем раз и навсегда. Уж лучше пусть будет память о брате в тихом душевном и мысленном упоминании, чем в таком часто громогласном, болезненном и горьком. Я думаю, ты меня со временем поймёшь, сынок.

– Не переживай, отец, я уже тебя хорошо понял. Тема дяди Мартиниана отныне закрыта, мир ему, – задумчиво произнёс Владиус и затем, выждав паузу, интригующе добавил: – А вот насчёт дяди Овидия я хотел тебя, отец, спросить ещё кое о чём.

– Ну так спрашивай тогда, чего вдруг умолк! – с трудом выдавив на погрустневшем лице улыбку, промолвил Ливерий.

– Отец, а у дяди Овидия есть семья?

– Когда в последний раз мы обменивались посланиями, то он мне сообщил, что вроде как пока всё ещё не встретил очень хорошую и покладистую женщину, такую, о которой, как он пояснил, всю жизнь мечтает.

– Итак, если дядя пока что одинок, то, выходит, мне у него можно будет пожить?

– Хм! Владиус, если ты вот так будешь и дальше чересчур злоупотреблять своим ярым любопытством, то пожить тебе у дяди долго вряд ли получится. Ха-ха! Да шучу я, сынок. На самом деле я искренне и хотел бы, чтобы ты в жилище у Овидия как раз и обосновался. Хоромы его пусть и не такие большие, как у деда, но зато, в отличие от той же родительской виллы, располагаются в черте самого Рима во вполне приличном районе на Целийском холме. А это для твоего, сынок, обучения является обстоятельство весомым. Да, подружись вы с ним, это было бы просто замечательно. Ты бы находился, в частности, под мудрым наставническим присмотром, а у самого Овидия, напротив, размеренная скучная холостяцкая жизнь немного преобразилась бы, я уверен, в лучшую сторону, став немного веселей и красочней. Как бы то ни было, а я буду искренне надеяться на то, что вы всё же сразу найдёте общий язык друг с другом. Только так, – с улыбкой на лице и пламенной надеждой в мыслях проронил Ливерий и, краем глаза уловив знакомые внешние очертания заметно изменившегося пейзажа, возбуждённо дополнил: – О боги, неужели это она?! Столь изысканная и священная Виа Сакра. Да она поистине прекрасна даже спустя столько лет, кои я её уж не видел. Сынок, мы повернули на главную улицу города, ведущую прямиком в самое сердце Рима. Что же, смело любуйся и наслаждайся её чарующими и величественными видами, Владиус, и мысленно потихонечку при этом готовься. Ведь встреча с Овидием уж как никогда близка.

И, произнося последние слова, Ливерий нисколечко не лукавил перед сыном. Да вот только Владиусу, со своей стороны мигом павшему в глубокую нишу очарованного забвения от всего увиденного, было сложно реагировать на что-то иное. Ведь приятные мгновения, наполненные бесценными красотами центра вечного города, настолько сильно затуманили и потрясли сознание юноши, что и само скорое прибытие на форум, и собственно первые веяния долгожданной встречи двух братьев в одной ещё с самого детства знаковой уличной весьма благопристойной таберне пронеслись перед опьянёнными глазами весьма безмятежно и отстранённо. И лишь только когда насытившиеся моментом радостного приветствия братья разом обратили взор на восседающего поблизости от них в пленительном забвении Владиуса, тут уж отрешённость сама собой нехотя расступилась, дав разуму молодого римлянина воспрянуть и с ясностью вздохнуть. Уловив в отражении собственного пламенного взора представшее круглое, ещё молодое приветливое лицо Овидия, венчавшееся выразительными без видимой фальши глазами, чуть изогнутым вполне длинным, но не острым носом и дополненной вехой доброй улыбки, Владиус услышал изданный этим же ясным лицом радостный приветствующий посыл, мимолётным эхом отобразившийся:

– Эко вымахал мальчишка! Ну что же, давай знакомиться! Я Овидий! Рад приветствовать тебя, мой юный друг!

Юноша, со своей стороны, недолго думая, с окончательно пришедшим в осознанность пламенным порывом в ответ пробубнил:

– А я Владиус! И я также рад приветствовать тебя, дядя! Мира тебе и благополучия, мудрейший сенатор!

– Хм, а ты, как я погляжу, мой племянник, не по годам умён и, что самое важное, благочестив. Надеюсь, в своих скорых суждениях я не ошибся. Поглядим. Для этого ещё будем время!

И тут же, словно не давая воцариться духу задумчивости, в разговор вмешался Ливерий, радостно вымолвив:

– Ох, мой славный брат Овидий, ты можешь попусту не сокрушаться мысленной задумчивостью о сказанном, потому как суждения твои насчёт моего сына уже праведны! И такими же они останутся и впредь, поверь мне! Ха-ха! Ведь Владиус – будущее нашей империи! Всё славное и лучшее от истинного римского духа я постарался в него вложить!

– Ооо, я так понимаю, что мне же отводится участь всего лишь немного это приумножить?! Приумножить без излишнего, так сказать, влиятельного и пагубного столичного разврата и соблазна. Я прав, Ливерий?!

– Ах, Овидий, а ты совсем не изменился! У тебя осталась всё такая же весёлая и шутливая душа. Признаюсь, и сейчас она отчасти права. Но приумножать ничего уже не нужно будет. Об этом боги позаботились! А вот присмотреть за моим сыном в меру своих возможностей, конечно, было бы нелишним. Но…

– Никаких но, Ливерий! Вижу, парень неплохой! Если его немного ещё подучить и наставить, уверен, толк будет. Да и по нраву он мне сразу пришёлся, так что не волнуйся, брат, Владиуса я беру к себе под сенаторское попечение. Если ты говоришь, что он и впрямь будет будущим Рима, то как же я могу не приложить и от себя руку к его становлению? Ха-ха! – весело подмигнув вмиг повеселевшему молодому римлянину, промолвил Овидий и затем, уже более серьёзным взглядом посмотрев на слегка расслабившегося брата, строгим полушёпотом продолжил: – Ты говоришь, что я ничуть не изменился? Благодарю тебя, брат! Да вот только, хочешь не хочешь, а внешние обстоятельства так и норовят вмешаться в нашу жизнь. Хоть я этого и не желаю. Честно, хотелось бы, чтобы Владиус своей светлой частичкою впитался и привнёс от себя что-то хорошее в это бескрайнее и одичавшее горнило империи. Но вот вопрос: а нужны ли будут вот такие люди, как твой сын, Ливерий, в будущем Риму? Ты же ведь слышал?

– Нет! А о чём таком я должен был услышать?! И с чём, Овидий, собственно, связаны столь пессимистичные твои утверждения? И эти внешние обстоятельства? Что вообще происходит?!

– Что происходит?! Император Тит Флавий Домициан на днях умер. Многие поговаривают, будто ему это помогли сделать кто-то из преторианской гвардии и сената. Разные слухи по Риму ходят. Хотя это всё и немудрено, ведь в последнее время дела у принцепса были очень и очень плохими. Император окончательно обезумел. Мало того что он, по сути, вой ну дакам проиграл, добившись почётного мира с помощью немалых денежных выплат варварам и передачи римских ремесленников и оружейников, так Домициан ещё и на сенат яростно обозлился. Всё ему отовсюду заговоры виделись. Многих сенаторов казнил, многих в темницы отправил.

– Но тебя-то хоть, слава богам, не тронул, брат, – резко перебив Овидия, настороженно промолвил Ливерий.

– Да, меня, слава Юпитеру, не тронули. Я вёл себя благоразумно, да и должность моя, если быть честным, не очень-то и располагала к заключению. Я хоть и в сенате, но в самую его гущу пока стараюсь не лезть. Так что, как сам видишь, времена опасные и неведомые нынче. Многие боятся и не знают, чего завтра ожидать.

– Да, вот это вести, брат! А я ведь за этой дорогой ничего и не знал. И что же теперь будет дальше с империей? Да и кто вообще будет императором?

– На второй твой вопрос, Ливерий, я сейчас уже могу смело ответить. Император избран сенатом из его же числа. Так сказать, экстренно, под шум толпы. И имя его – Марк Кокцей Нерва. А если официально, то теперь он Нерва Цезарь Август, основатель новой усыновляющей династии Антонинов. Довольно-таки пожилой человек, но с вполне разумным и порядочным видением мира. Сенат теперь за него будет стоять горой, народ, если его вовремя подкормят, тоже, а вот армия?! С ней будет, конечно, немного сложнее. Ведь каким трусливым и опасливым императором ни был Домициан, а легионы его всё же, надо признать, любили. Непросто будет новому Цезарю. И управлять застывшей, точно на распутье, империей, и ещё в скором будущем определяться с преемником-наследником. Но всё же я считаю: намного сложнее будет первое. Ведь в любой момент на нас могут напасть вновь даки. Как раз в подходящий для них момент. И если они развяжут новую вой ну, то теперь уже, я уверен, она будет вовсе не разведывательной, а самой что ни на есть захватнической.

– Но, но, Овидий! Да будет тебе! Скажешь тоже. Мне вот кажется, наоборот, они побоятся идти в открытый с Римом конфликт. Не забывай: как бы там ни было, а у империи пока в наличии есть верные легионы, которые сломить будет ох как непросто.

– Да я в легионах и не сомневаюсь, Ливерий. Я опасаюсь нечто другого. Даки очень хитры. Я бы их назвал этакими задунайскими парфянами, не иначе. А этот их царь Децебал?! Ну он точно есть сущее воплощение притворства и коварства. Вот я и боюсь, как бы даки, объединившись с остальными задунайскими и рейнскими варварскими племенами, одновременно вдруг не ударили по всей римской границе. Представляешь последствия?! И самое страшное, не дай бог случись такое, в Риме сейчас нашёлся ли бы его защитник, не побоявшийся бросить вызов объединённому врагу?!

– Знаешь, Овидий, я как человек военный тебе отвечу так. Пусть только попробуют на нашу землю сунуться! Устроим им всем вторые Аквы Секстиевы. Я горячо убеждён, сил для этого у Рима хватит. И полководцев толковых тоже. Не поверю я в то, что империя вдруг перестала рожать искусных военных гениев. Быть этого не может. Мы вон, кстати, пока ехали в Рим в Галлии, как раз только и слышали, наверное, в столице ещё не столь приметное имя одного местного военачальника и, надо полагать, весьма талантливого. А сейчас, как там его называли, победитель германцев Марк Ульпий Траян, вот.

– Постой-ка, Ливерий… Как ты его назвал – Марк Ульпий Траян?! Я, кажется, что-то слышал об этом человеке. Да, точно слышал. Говорят, он родом из Италика, города-колонии испанской провинции Бетика. Семья его имеет весьма знатные и древние корни. А какими силами он командует, ты слышал?

– В Галлии молвили, что он вроде как является наместником в провинции Верхняя Германия, а стало быть, и командует всеми местными силами.

– Верхняя Германия – так там, надо полагать, то ещё жаркое местечко. В таком случае, брат, будем молиться Юпитеру и Марсу о том, чтобы вот такие провинциальные военачальники вроде Траяна, если вдруг что случись, в действительности оказались способными защитить всех нас. Да, будем на это искренне надеяться! – задумчиво произнёс Овидий и вместе с братом разом осушил до дна бокал прелестного вина.

И тут же, словно не давая сенатору глубоко погрузиться в пучину мрачных мыслей под аккомпанемент ударившего в голову хмеля и царящей в таберне немноголюдной расслабляющей тишины, в разговор неожиданно вмешался Владиус, безудержно выпаливший:

– Дядя Овидий, дядя Овидий, а можно у тебя кое-что спросить?

Положив в рот небольшой кусок панис секундариус, хорошо сдобренный в нежнейшем и ароматном оливковом масле, и хорошенечко пережевав его, сенатор, подобрев, пробурчал:

– Ах ты, сущая любопытность, ну давай, мой дорогой племянник, спрашивай, что хотел.

– Дядя, когда мы проезжали с отцом по Риму, то видели ближе к центру города одно раскинувшееся огромное сооружение эллиптической формы. Что это такое?

– Ууу, друг мой! Ха-ха-ха! Ты и мой брат видели прекрасный амфитеатр Флавиев. Его огромная арена способна вместить свыше пятидесяти тысяч человек. Представляешь?! Вот! Там проходят как гладиаторские бои, так и другие различные представления, правда, преимущественно кровавые. Но как бы то ни было, а это сооружение уже есть символ Рима. Спасибо славным императорам отцу Веспасиану и сыну Титу за его возведение. Получается, не зря они канули в лета. Верю, память об их творении пронесётся через многие столетия.

– Вот это да! Наверное, там, дядя, такая красота внутри?! Эх, побывать бы в нём хоть один разочек?!

– Не переживай, Владиус, мы там ещё побываем, для этого время обязательно найдётся. Кстати, чуть не забыл: здесь на днях будет торжественное обращение императора к жителям Рима и, как полагается, жертвоприношение во славу его правления. Так вот как вы мои, дорогие друзья, смотрите на то, чтобы вместе со мной отправиться на сие торжество?!

– Ты же знаешь, Овидий, я не люблю присутствовать на всякого такого рода шумных празднествах. И Туллия тоже их не сильно жалует. Так что спасибо за приглашение, брат, но мы, скорее всего, предпочтём их благополучно пропустить и другим заменить чем-то! Мы же в Риме, как-никак! А вот что касается Владиуса, то здесь уж он волен решать сам, что ему хочется! Желанию его ни я, ни моя жена противиться не будем.

– Да я уже сейчас без излишних слов с его стороны вижу единственное его желание! Желание, подкреплённое искрящейся улыбкой и блеском любознательных глаз. Значит, решено: мы вместе с Владиусом и отправимся на форум. Так тому и быть! Заодно ещё теснее познакомимся! Превосходно! – улыбаясь, радостно промолвил Овидий и затем, резко привстав и положив на стол дюжину монет в счёт платы, приободрённо добавил: – Ну что же, а сейчас, мои дорогие, нам пора уж и домой отправляться! Пока доберёмся до расположенной на окраине родительской виллы, будет самое время и для ужина! Здесь слегка перекусили, познакомились, и довольно! Тем более у меня на сегодня служебных дел, требующих своего исполнения, больше не осталось! Так что пора в путь!

И словно в неистовстве мчащийся с долгожданным поручением вестник, так пронеслись три прекрасных дня для Владиуса, проведённых вместе с родителями и периодически приезжающим дядей Овидием на прекрасной и изысканной вилле дедушки и бабушки. Три прекрасных дня, наполненных знакомством с красотами огромного и бескрайнего сада и парка, расположенных чуть в отдалении от монументального и не менее роскошного дедовского жилища, казавшегося для Владуса настоящим дворцом. Но настало время отправиться вместе с дядей на торжественное выступление нового императора перед гражданами Рима. И вот, находясь в лектике вместе с дядей, юноша под движущуюся монотонность наёмных носильщиков-рабов всё, не переставая, из раза в раз окунался в воспоминания тех трёх последних дней. Перед глазами то и дело в мысленных очертаниях представали дедушка и бабушка. Они виделись Владиусу людьми довольно строгими и властными. Людьми, у которых было слишком много рабов, предназначавшихся как для ухода за огромным домом, так и для приусадебных и парковых всевозможных земельных работ. Такое количество невольников на дедовской вилле очень огорчало душу молодого римлянина и в то же время отягощало, вызывая в глубине сердца неприязнь. Ведь Владиус ещё с раннего детства был не приучен видеть такое количество несчастных несвободных людей. Дома в Британии в семье у Ливерия и Туллии ведь трудились, помимо самих домашних, лишь нанятые вольнонаёмники. И это было вызвано сущей волею главы семьи. Но в самом Риме всё было несколько по-другому. В Вечном городе, как казалось иногда юноше, словно присутствовал настоящий культ рабства, повсюду и особенно у очень богатых и знатных граждан. Но такова была суть всей римской системы, суть жизни римского общества, в котором, помимо обеспеченных господ, средних рабочих и военных граждан, обязательно были и рабы. Вспыхнувшая в мыслях тема была не из приятных, и Владиус, чтобы хоть как-то от неё отстраниться, мимолётно посмотрел в сторону расположившегося напротив дяди и, заметив, как тот что-то очень внимательно и аккуратно читает в трясущемся в руках свитке, с встрепенувшимся юношеским любопытством произнёс:

– Дядя Овидий, а о чём это ты там так увлечённо читаешь? Если это, конечно, не секрет!

– Политика, друг мой! Вся жизнь моя – политика! Тебе о ней во время обучения ещё предстоит узнать. Ораторское искусство, да и не только оно, в Риме сильно! Кто знает, может быть, ты вместо гладиуса и легионерских доспехов возжелаешь вдруг надеть тогу и стать вторым Цицероном. Ха-ха! – улыбаясь, промолвил Овидий, и отстранённо взглянув на Владиуса, после паузы добавил: – И всё же лик твой ясный, отнюдь не лишённый благородства и романтики, выдаёт в тебе обратное. Ах, Владиус! Видимо, и правда суждено быть тебе воителем! Да, кстати, друг мой, хочу тебя обрадовать: я сегодня вечером приглашён на ужин к одному очень знатному и влиятельному сенатору. Ну что ты на меня так завороженно смотришь? Ты уже должен уяснить: там, где есть я, с большой долей вероятности будешь и ты. Мы теперь ведь одна семья! Прошу об этом теперь тебя не забывать, мой дорогой племянник! Ха-ха-ха!

– Да я, дядя, уже всё это уяснил, можешь впредь более не горячиться! Всё уяснил и запомнил! А насчёт званого ужина, так я за него обеими руками! Дядя, а мне вот интересно, в чём же выражаются важность и влияние этого самого сенатора?

– А заключаются они в том, мой друг, что он весьма приближён к самому принцепсу. А это, как ты уже сам теперь можешь понять, и есть сила, влияние и богатство.

– Понимаю, дядя! А кто там будет на ужине, помимо нас?

– Ооо, много кто будет. И римские многочисленные сенаторы с семьями, и послы многих государств, и знатные торговцы, тоже с семьями. Так что ты смотри не потеряйся там! А то, наверное, привык к обществу, сплошь собой олицетворяющему обычные таберны. Там же, на ужине будет лишь высший свет! Понял?!

– Да понял я, понял, дядя! Не волнуйся, всё будет, как надо! Постараюсь тебя чересчур не посрамить! Да шучу я! Ха-ха! Не переживай! – сжав мягко руку Овидия, успокаивающе промолвил Владиус и, удостоверившись, что дядя, вняв доверительному родственному посылу, с умиротворением продолжил изучать свиток, сам же, мысленно расслабившись, вновь предался сладостным размышлениям, теперь уже связанных сугубо с предстоящим званым ужином.

И ласкающие помыслы в юношеской голове, сами того не ведая, мигом понеслись, будто буйные горные реки, в манящем представлении отображая многочисленных знатных особ, снующих повсюду рабов, счастливые крики и возгласы от восхищения приготовленными изысканными блюдами, хмельными напиткамии ко всему прочему сдобренными завораживающими звуками идиллической музыки. Представляя всё это, Владиус с душевным игривым наслаждением без излишней иронии лишь просто улыбался видимой в чудесных мечтаниях такой дивной картинке. Улыбался и ещё совсем не знал о том, что по велению свыше на этом загадочном и до поры ещё далёком званом ужине его уже ожидал самый настоящий подарок судьбы! Да, ожидал потом, а пока что, в свою очередь, совсем не терпя излишних отлагательств, на передний план завораживающего действа лихо выдвигался другой пейзажный осязаемый типаж. В предобеденных солнечных веяниях наконец-таки предстал проникнувшийся было тяжбою долгого пути двум кровным душам долгожданный и обескураживающий вид на доверху заполненную многолюдною разношёрстною толпою площадь, венчающую позади себя красавец-монумент – Капитолийский храм. Повсюду ощущался запах торжественности. Этот же имперский аромат величия всецело почувствовал ступивший и одновременно старающийся протесниться сквозь толпу как можно дальше в глубь площади и Владиус вместе с дядей. Но толпа была, словно каменная глыба, недвижима и труднопреодолима, правда, до того самого момента, пока в преисполненном духотою воздухе вдруг не раздался разящий слух громкий звук корну, в мгновение ока утихомиривший всех людей разом. Проникнувшись громким эхом, молодой римлянин, как многие иные обыватели, добрую дюжину временных веяний молча простоял точно в оцепенении, но затем, немного отойдя от внутреннего дурмана, оживлённым и ясным взором взглянул вперёд и от неожиданности представшего перед глазами видения вновь очарованно и восхищённо замер. Что же, восхититься юноше, прибывшему из провинции и неизбалованного разного рода видами пышных церемониалов, действительно было чем! Точно не дыша, Владиус, внимательно вглядываясь с замиранием сердца в открывшуюся даль, вдруг увидел, как стройными рядами из ниши древнейшего храма, чеканя строгий шаг, первыми показались выходящие преторианцы. Воины, являющиеся личной стражей императора, его гвардией. Юноше, не перестающему пламенно глядеть вперёд, было хорошо видно этих воителей, одетых поверх кожаного поддоспешника с птеригами на плечах и бёдрах в мускулистый панцирь и венчающий их головы аттический шлем с подвижным налобником и пышным волосяным гребнем, воителей принцепса, коим ввиду прочих денежных и властных привилегий также ещё дозволялось использовать в качестве отличительного знака в своей одежде и экипировке цвет императорского пурпура. Да, вольно развевающиеся на лёгком ветру изящные тёмно-синие броские плащи гвардейцев и впрямь смотрелись и действовали по-особенному завораживающе. Но церемониал не предусматривал излишних отлагательств. И поэтому после того, как преторианцы, слегка потрескивая архаичными овальными щитами, наконец выстроились кольцом от входа в храм до самого переднего края площади, в воздухе вновь отразились звучные звуки многочисленных корну, разбавленных теперь уже повсеместно доброй дюжиной громких тимпанов. И в мгновение очарованная толпа ахнула, потому как в пламенном воззрении очевидцев показался медленно шагающий из Капитолия в окружении ещё одного кольца гвардейцев и всякого рода приближённых сенаторов и военачальников облачённый в тунику с нашитыми изящными пурпурными полосами сам император. Любознательный молодой римлянин находился довольно-таки далеко от входа в храм, и посему, когда принцепс и его свита на положенном расстоянии от толпы остановились, Владиус смог разглядеть только лишь то, что в яркую и красивую величественную тунику был одет по-настоящему пожилой мужчина. Юноша смог увидеть, но совершенно не имел возможности услышать и хоть как-то разобрать торжественную речь нового императора. Мыкаясь и упираясь, точно в нерушимую стену, в застывших поблизости граждан, Владиус изо всех сил старался хоть как-то протиснуться вперёд. Туда, вперёд, поближе к храму. Но толпа ни на миг и не думала уступать, сделавшись точно ещё более цепкой и непроходимой. Молодого буйного и любопытного юношеского темперамента, конечно, было хоть отбавляй, да вот только и останавливающие сей безудержный порыв неприступные обстоятельства обладали, со своей стороны, тоже довольно значимой силой. Помыкавшись ещё немного, Владиус, наконец поняв всю тщетность своих дальнейших попыток, разом утихомирил свой внутренний пыл и, таинственно взглянув на поблизости расположившегося и, что самое главное, пребывающего в дивном спокойствии Овидия, настороженно промолвил:

– Дядя, ты по обыкновению своему всё так же сдержан и невозмутим Поразительно. Знаешь, ко мне вдруг закралось в душу такое стойкое ощущение, что ты меня сюда не просто так привёз?! Ты что же, наблюдал здесь за мной всё это время? Но только для чего?! И зачем?

– Ха-ха-ха! Ты меня не перестаёшь забавлять и, самое главное, радовать своей мудростью и наблюдательностью, мой дорогой племянник. Да, ты прав! Я тебя сюда не просто так привёз! И я за тобой наблюдал. Твоё чутьё тебя не обмануло. И это прекрасно. Ведающее суть чутьё – ох, что может быть ещё лучше! Владиус, запомни его яркое проявление и впредь всячески старайся развивать его в себе. Поверь, твоё чутьё тебе обязательно, когда придёт для этого время, отплатит доброй монетой. Поможет в жизни в разных её ипостасях выбрать для себя по-настоящему что-то правильное и верное.

– Но, дядя, как я его буду развивать?! С помощью чего?

– С помощью необычайной внутренней выдержки и под стать камню терпения. Да-да, мой друг, ты не ослышался. Знаешь, Владиус, я увидел в тебе необычайный сгусток внутренней большой силы. Силы, преисполненной по большей части вехами бесстрашной отваги и мудрого праведного благочестия, разбавленного чрезмерной любознательностью. Но без должного терпения всем твоим внутренним вехам, случись с ними одновременно что-то необычайно страшное, может настать скорый конец. Тебе ещё предстоит хорошенечко научиться с выдержкой принимать разные посылы этого мира. Как добрые, так и злые. Терпение, оно же самообладание, способно привнести в душу покой, а также показать выход из кажущегося жизненного тупика. Знаю, ты очень хотел, Владиус, как можно лучше увидеть и услышать императора. Вернее, твой безудержный порыв любопытства этого жаждал. Но людская стена не позволила тебе так просто этого сделать. Ха-ха! Я всё видел. Друг мой, в жизни вот такие стены тоже часто предстают, и их очень сложно как-то обойти и проломить. И подчас тогда приходится смиренно уступать возникшим различным обстоятельствам иногда до благонадёжного времени, заглушая бушующие в душе эмоции неприглядной каменной невозмутимостью. Хоть тебе и непросто с этим было смириться, но ты, успокоившись, отступил от своей намеченной затеи, проявив тем самым долгожданное душевное здравомыслие. Вот ради этого я тебя во многом и привёз сюда. Я хотел посмотреть, как твоё не терпящее любознательное естество, столкнувшись с непреодолимой преградой, себя поведёт. Будет ли оно в безрассудстве биться об препятствие или же, проявив, как я уже ранее сказал, здравомыслие, во временном благе отступит. Ты меня не разочаровал, друг мой!

– Ох, дядя, да если бы я знал-то? А впрочем, я благодарю тебя за предоставленный жизненный урок. Искренне благодарю! – с почтенным преклонением, не мешкая, промолвил Владиус.

– Так-так! Ну что же, я принимаю твою благодарность, племянник, и вдвойне радуюсь тому, что мой урок для тебя, вижу, даром не прошёл! Молодец! Быстро уясняешь! Эх, и вот каково мне будет после моей сенаторской школы в будущем тебя отдавать на растерзание в армейскую пучину? Неужели и правда будет такова воля наших богов?! Что же, поживём – увидим! Да, кстати, насчёт императорской речи не волнуйся. Ты немного потерял. Принцепс, как обычно, я уверен, вещает всем о неизменности избранного пути величия империи, так сказать, сохранении Августова мира или же, другими словами, продолжении пакс Романа, и ещё, стало быть, обещает обеспечить благополучие всем имущим. А неимущим в знак пущего умиротворения их бедных душ в конце благопристойной речи, как водится, обещает раздать вдоволь бесплатного хлеба. И через некоторое время устроить и зрелища. Всё как водится. Ха-ха-ха! Ты ещё не утомился, мой юный друг? Вижу, что нет, тогда я предлагаю нам вдвоём, излишне не медля, наконец-таки отправиться на торговые римские базары в поисках нарядных облачений к званому вечеру. Потому как они нам просто необходимы. Да и городские термы нам также не мешало бы посетить. Ну что, Владиус, в путь?!

– В путь, дядя, я ко всему этому с нетерпением готов!

И, услышав столь благоговейные слова из уст племянника, Овидий молча им мысленно возрадовался и, загадочно и в то же время торжествующе улыбнувшись застывшему в дальнейшем ожидании племяннику, повлёк его за собой в сторону дальнего края храмовой площади. Прямиком навстречу ожидавших свершения многих дел! И словно в дивном сказочном сне, перед мысленным взором Владиуса вновь лихо пронеслись приправленные далёкими отголосками шумных городских улиц многолюдные торговые рынки. И будто обрамлённые магией сладострастия приятные часы, проведённые в приятном купании и здравом отдыхе изнутри выложенных мрамором и украшенных изумительной мозаикой и различными скульптурами и статуями величественных Терм Тита. Прокручивая в голове мысленный водоворот, состоящий из ожиданий долгожданного вечера, а также отпечатавшихся в памяти приятных ноток проведённых в жарком кальдариуме с последующим охлаждением тела в фригидариуме и наслаждением от намазывания и соскабливания ароматических лечебных масел, Владиус так замечтался, что толком и не заметил путь к месту назначения благоухающего празднества. И только перед самым входом в роскошную виллу молодой римлянин наконец-то пришёл в себя, в этот же момент поблизости услышал до боли хорошо знакомый и на корню пресекающий всякого рода отвлекающие мысленные затеи эхом пронёсшийся родственный звучный оклик:

– Владиус, ну что ты там встал как неживой, словно предавшись чувству нерешимости. Поздно, мой дорогой племянник, отступать от намеченных судьбой деяний. Ну же, давай соберись и ступай за мной! А то мы и так уж довольно припозднились. И поправь свою тогу.

И, не говоря ни слова в ответ, юноша, воодушевившись словами Овидия, мигом отбросил отвлекающие мысленные наплывы и, поправив своё роскошное одеяние, направился вслед за мелькающей впереди спиной дяди. И будто в сладостной грани божественного олимпа, вскоре перед глазами Владиуса предстали в дорогом обрамлении внутреннего убранства виллы десятки и даже сотни снующих повсюду кто с вкуснейшими блюдами, а кто с находящимися подле своих многочисленных господ с опахалами-флабеллумами рабов. Бедняг, щедро разбавленных повсеместно застывшими молчаливыми, словно каменные истуканы, стражниками, которые, в свою очередь, растворялись на фоне предающихся благоуханному развлечению повсеместно наполненного духом светских и политических бесед вечеру приглашённой разноликой как римской, так и иной всевозможной высшей знати. Не переставая глядеть на всё это живое великолепие, нутром молодой римлянин ощущал некое смущение, постепенно переходящее в неистовую и загадочную грань любопытства. Видя красоту и утончённость увлечённых как беседою, так и просто отдыхом всевозможных как ещё очень молодых, так и вполне почтенных знатных особ, Владиус то и дело ловил себя на одной и той же мысли, относящейся к истинно правдивому дядиному изречению о присутствующем на званом ужине настоящем цвете римского общества. Но во благо или же нет, а мысленная грань, пусть и преисполненная ареалом пленительного интереса, всё же имеет свой ство иногда волей-неволей, но заканчиваться. Так сказать, тихонечко преломляться под напором извне. Что, собственно, немного погодя и произошло со вступившими в ещё более обширный зал, имеющий огромный бассейн, заполненный всевозможными живыми рыбами, дядей и племянником, неожиданно повстречавшими там же олицетворяющего по своему виду и жестам явно самого хозяина жилища. Как есть, хозяина дома и находящегося поблизости от него по облику ещё столь молодого, но уже не лишённого изысканного и статного вкуса в своём внешнем богатом облачении патриция. Дух празднества по-прежнему ощущался повсюду, а потому щедрый и благопристойный хозяин всего этого званого торжества, не нарушая идиллии, знаками рук по-особенному ярко тут же поприветствовал вдруг попавшегося на глаза, стало быть, такого желанного гостя и затем, уже не утруждая себя на излишний бессловесный церемониал, разразившись довольной ухмылкой, громко прокричал:

– Ах, кого же это мгновение назад узрели мои очи?! Да это же сам Овидий Рутилий, самый честный и справедливый из всех римских сенаторов! Ха-ха! Очень рад видеть тебя, благочестивый слуга римского народа, в моём доме!

– Благодарю, Луций Тициний! Для меня большая честь присутствовать у тебя на званом ужине, устроенном в столь великолепном месте! – улыбнувшись в ответ, промолвил сенатор.

Не думая униматься, хозяин жилища с вновь вспыхнувшей на раскрасневшемся лице довольной ухмылкой произнёс:

– Хм, вот кого-кого, а сенаторов, не обременённых излишней каплей лести и притворства, я ценил и продолжаю высоко ценить. Твой благодарственный посыл, Овидий, принимается мною! Ха-ха! Да как я погляжу, ты не один сюда пришёл?

– Да, я не один, Луций! Вместе со мной на сей прекрасный званый ужин пришёл и мой племянник Владиус! Он вместе с родителями прибыл в Рим из далёкой провинции Британия.

– Владиус?! Ох, однако, какое редкое и очень занимательное и звучное имя! Ну что же, я рад приветствовать тебя, племянник праведного сенатора!

– Взаимно, благочестивый Луций Тициний! Я очень рад присутствовать здесь, в этом настоящем оазисе сладострастия и красоты! – не мешкая, точно под стать дядиному уважительному тону, промолвил юноша и мигом в невозмутимой задумчивости замер, попутно в душе ожидая неведомой ответной реакции на свой посыл от хозяина виллы.

Точно предугадывая мысленный посыл застывшего перед взором юнца, Луций с довольным оскалом бросил:

– Ха-ха! Да, а ты, как я погляжу, юноша, и впрямь походишь на племянника Овидия! Забавно! Ну что же, благодарю тебя, Владиус! Да, кстати, гости мои дорогие, прошу любить и жаловать точно моё сущее отражение Валерия Тициния, моего дорогого и любимого сына!

И, услышав своё имя, стоящий поблизости от хозяина жилища юноша вдруг резко оживился, и, не говоря ни слова, а напротив, с элегантным преклонением тихонечко, точно нехотя поприветствовал застывших прямо перед ним Овидия и Владиуса. И тут же, заметив похожий, преисполненный молчаливостью ответ гостей, Луций, дабы не затягивать столь ненужную веху дальнейшего приветствия, слегка прокашлявшись, произнёс:

– Эээ, Овидий, я бы хотел с тобой кое-что обсудить! Кое-что о политике! Я думаю, ты не будешь возражать, если мы ненадолго покинем наших юнцов.

И, с пристальной поочерёдностью взглянув на лица пребывающих в задумчивости Владиуса и Валерия, а затем переместив взор обратно на чуть возбуждённого хозяина жилища, сенатор, выждав небольшую паузу, в ответ воскликнул:

– Нет, не возражаю, Луций! Я думаю, молодым людям без нас тоже будет о чём мудром поговорить. Не будем их более стеснять.

– Вот и славненько! Да, не будем! – улыбаясь, тотчас протараторил неугомонный хозяин виллы и, следом подхватив под руку Овидия, направился вместе с дорогим гостем подальше, в глубь зала своего огромного жилища.

Оставшись же наедине с сыном Луция, Владиус и один миг временного веяния сквозь своё пылкое осознание от сложившейся компании двух разных душ ещё толком не успел пропустить, как уже почувствовал исходящее от расположившегося напротив Валерия заметное отторжение и неприязнь. Отторжение и неприязнь, подкреплённые на иссохшем желтизною чуть вытянутом лице хитрой ядовитой и расчётливой ухмылкой, которую добавляли и олицетворяли небольшие, глядящие холодным злобным взором, тёмно-серые глаза. И кто знает, сколько ещё долгих и трудных для восприятия души неприятных минут времяпрепровождения потребовалось бы пережить Владиусу, если бы наконец в задуманный не иначе теперь уже по воле самой судьбы сладостный момент собственного молчаливого негатива не разрушил Валерий, сухим и в то же время писклявым голосом проронивший:

– Эй, ценитель праведного бытия! И надолго ты прибыл в Рим?

Оживлённо встрепенувшись, Владиус в ответ спокойно произнёс:

– Да, надолго прибыл, потому как впереди меня в Риме ожидает обучение!

– Обучение?! Вот потеха! А я всегда думал, что людям из провинции достаточно и тех знаний, которые им дают на местах, – язвительно улыбнувшись, протараторил Валерий, попутно на лету захватив добрый кусок деликатесной закуски с подноса раба, несущего сие угощение гостям.

– Кому-то, может, и достаточно, а кому-то нет. Я, в пример многим иным, очень люблю учиться. Постоянно познавать что-то новое, духовно совершенствоваться! Хотя тебе, угоднику изысканного и блаженного естества, моё рвение мало о чём скажет, а наоборот, смею предположить, покажется странным и непонятным, – точно парировав явную колкость со стороны своего собеседника, в ответ с мудрой выдержанностью произнёс Владиус.

И тут же, улыбнувшись, Валерий, не опуская надменного взгляда с лица, пусть и не слишком для себя приятного, но, с другой стороны, уже успевшего стать интригующим оппонента, ненадолго о чём-то вместе с пережёвыванием пищи поразмыслил и, приободрённо встрепенувшись, полушёпотом выдавил:

– Да, а ты, провинциал, внутренне не так прост, как можешь внешне показаться на первый взгляд. Моё естество вон как, лихо замечу, лишь попытался, разглядеть. Да, определённо некий потенциал в тебе имеется. Смею предположить, после обучения, скорее всего, вознамеришься в политику, то есть в сенат податься?! А? Я прав?! Ведь зачем с немалыми приобретёнными столичными знаниями нужно будет куда-то в иное русло лезть? Да и, к тому же, когда дядя великодушный под рукой имеется?! Ха-ха!

– Нет, Валерий! Предсказатель из тебя, я бы так сказал, получился совершенно бесполезный и ничтожный. Вижу, ты привык по себе многих иных мерить. Но вот со мной вышла промашка. Моя стезя дальнейшая, коей суждено настать после обучения, уже хорошо видится, мне наперёд, собственным взором ярким пламенем безудержной веры и отваги указывая путь, ведущий к службе Риму, – с вспыхнувшей в голосе твёрдостью промолвил Владиус и, чуть переведя дух, дополнил: – Я искренне верю, что это всё будет так! И да помогут в этом мне боги!

Чуть не поперхнувшись не дожеванным до конца куском закуски, с выпученным в недоумении и безумстве взглядом Валерий несколько раз глубоко и натужно выдохнул, после чего нервно прокашлялся, и только когда более-менее наконец почувствовал вернувшееся обратно мысленное облегчение, с обозлённым оскалом опять прошипел:

– Да ты, провинциал, не в себе! С ума сошёл?! Ох-ох-ох! Да вы все только посмотрите на него?! Ты что же, возжелал, значит, стать героем империи? Бесстрашным и храбрым воителем Рима? Ха-ха! Чепуха, вздор, ребячество. Ты и правда думаешь, Владиус, что на вой не будет тебя ожидать сплошь романтический изыск, подкрепляемый красотою величественных, блестящих на солнце доспехов?! А умереть, скажем, ещё никому не известным лишь молодым рекрутом-легионером ради Рима ты не боишься?!

– Нет, Валерий! Не боюсь! Если и суждено мне будет пасть в первом же бою, то пусть так и будет. Я, искренне не ведая страха, отдам свою жизнь во славу Цезаря и Рима. Отдам так же, как свои жизни отдавали во многих кровопролитных битвах верные сыны республики и империи до меня, и я искреннее верю и надеюсь, ещё будут отдавать и после.

– Да ты точно не в себе. Слава богам, что я в корне не разделяю твою философию. Вы, провинциалы, конечно, очень странные люди. Мало того что у вас поголовно отсутствует какой-либо изысканный вкус, так вы ещё и жизней своих не цените. Тьфу. Я всегда говорил отцу, что между провинциалом и диким варваром можно без труда не ставить какого-либо знака различия. Ну, вот я теперь ещё раз в этом убедился.

– Да, Валерий. Ты кое в чём даже оказываешься прав. У провинциалов, может, и нет особенной тяги и любви к изыску и красоте, в отличие от столичных патрициев. По пышности проведения званых вечеров с вами мало кто может сравниться. Но ты когда-нибудь думал о том, благодаря кому эти бесчисленные сытые вечера, наполненные безмерной массой рабов, в уйме столичных вилл проходят, не видя своего конца? А? Ну, конечно же, не думал. Да и зачем думать сытому, не обременённому нуждой человеку о каких-то далёких легионерах и центурионах, стойко защищающих на огромной границе, тянущейся от Британии до Египта, принципы римского мира, к коим твоя сущность намертво привыкла, Валерий. Так привыкла, что, может, и сама того не заметила, как пропиталась насквозь несмываемой вехой трусости и страха.

– Что? Что ты сейчас сказал, отвратный провинциал? Да я!.. Ты знаешь, кто я, ты, никчёмная британская деревенщина? Да как ты вообще посмел?!

– Тише, Валерий! Успокойся! Конечно, я знаю. Ты пока что в сущей жизни, собственно, никто! Ха-ха! А здесь всё это богатство и роскошь твоего отца. Но я уверен, что в будущем ты хочешь жить так же, как и твой знатный родитель. Занимать видную должность в сенате, проводить знатные вечера – таково твоё естество! И, поверь, его не так уж и сложно разглядеть.

– Довольно! Я не желаю больше о чём-либо разговаривать и спорить с тобой, мерзкий провинциал. Ведёшь себя словно обычный, не ведающий политического вкуса плебей, вместо того чтобы с уважением относиться к родовой принадлежности истинного патриция. Я обещал отцу не портить званый ужин. Так и будет. Наш разговор окончен, Владиус. Пусть каждый из нас останется при своём мнении и правоте. Но также знай и вот ещё что, будущий имперский воитель: то, что ты меня, по сути, назвал трусом, я никогда не прощу и этого не забуду! Слышишь, никогда! – сурово промолвив это, Валерий одновременно от распирающей злости немножечко притопнул на месте и затем, скривив и без того угрюмую гримасу на пожелтевшем от ненависти лице, быстро побрёл вон из шумного зала в какую-то иную сторону от раскинувшейся виллы, сметая на своём пути зазевавшихся гостей и рабов.

Оставшись наедине с самим собой, Владиус, тихонечко подойдя к бассейну с плавающими в нём дивными живыми рыбами под равномерно доносящиеся чуть поодаль звуки гуляющих гостей, сам того не ведая, и не заметил, как легко и безмятежно провалился в бездну волнительных размышлений. И даже скорее дум, наполненных душевной тягостью и болью от произошедшего и ещё отзывающихся в душе гулким и звучным эхом разговора с Валерием. Владиусу по-человечески искренне было очень жаль чрезмерно избалованного бесконечными лёгкими, как пух, дарами, окружающей знатной пышностью и роскошью сына Луция. Но, с другой стороны, юноша не был приучен к всякого рода лести и посему без каких-либо сомнений и жалостливого обмана и сказал пусть не столь приятную, но что ни на есть суровую правду в глаза разгулявшемуся и проникнувшемуся ложными и трусливыми постулатами сытой испорченности столичному патрицию. Да, сказал, но ведь не ради злобы, а по сущему веянию живой души, пылающей искренней надеждою на иной дальнейший жизненный исход ещё такого молодого начала. Живого начала, способного ли ещё прислушаться или же уже окончательно попавшего в лапы безудержной обиды навсегда?.. Задаваясь сим вопросом и одновременно прокручивая в голове последние самые яркие моменты эмоциональной непримиримости Валерия, Владиус вдруг совершенно неожиданно почувствовал за спиной будто бы посланное невидимой силой необъяснимо жгучее веяние. Веяние, кое молодой римлянин до сего момента ещё ни разу в жизни не испытывал. Веяние, которого явственно не знал. Но Владиус по природе своей был человеком не пугливым, а наоборот, являлся этаким созерцающим искателем всякого рода таинственного, интересного и неведомого. И посему, быстро переборов в себе мнимые грани сомнений и взяв себя в руки, молодой римлянин резво обернулся навстречу так неистово ожидающей позади таинственности и в тот же миг недвижимо замер, узрев перед собой образ прекрасной незнакомки, невольно заставившей от представшей красоты юношеские душу и сердце проникновенно обомлеть да, скорее, опьянеть от чарующего благоуханного женского совершенства, венцом которого выступали горящие огнём одурманивающей силы обворожительные миндалевидные живые тёмно-карие глаза. Будучи пленённым неожиданно явившейся перед взором чудесной природной грацией и, стало быть, по-прежнему не имея достаточных сил для осязаемых движений, Владиус вдруг, к своему дальнейшему душевному удивлению, в следующий же сладостный миг услышал ещё и сам овеянный, словно дюжиной изысканных гармоничных арф, ласковый женственный голос, с тихим упоением пролепетавший:

– Ой, римлянин, я не хотела тебя никоим образом напугать! Просто я ищу своих родителей. Может быть, ты видел, куда они пошли? Мой отец – парфянский посол, его здесь трудно не заметить!

Но юноша, ещё сильнее поддавшись очарованию раскрывшегося в полном женственном благолепии чуда, только и смог от себя вместо какого-либо связного словесного порыва в ответ бросить лишь наполненный многократною силою восхищения раскалившийся до предельного понимания и ощущения искристый взгляд. Но при этом Владиус в глубине сознания также прекрасно признавал и то, что, дабы сильно не обидеть и не показаться излишним римским невежей перед далёкой восточной прекрасной гостьей, обратившейся за помощью, необходимо было хоть что-то промолвить в ответ. Юноша это всё понимал, но с крепким чувством пьянящего дурмана непрекращающегося вида на образ красоты, разбавленный правильными нежными чертами лица и дополненный разливающимися, словно волны океана, чёрными длинными волосами вкупе с осевшим в голове сладостным осадком эха дивного голоска, сделать что-то было ох как непросто. Да, непросто, но если в душе бережно лелеять неувядающую мысль о благопристойности и чистом приличии, то и такая с виду кажущаяся твёрдой мысленная стена может оказаться по плечу, тем более когда ещё и сама частица внутреннего чутья жаждет помочь в её преодолении. Всего и надо-то лишь только всё это услышать и прочувствовать. И, будто наконец дождавшись того самого момента для истинного восприятия своего шестого чувства, Владиус, всё так же не опуская пылкого взгляда с глядящих чуть неловким взором глаз незнакомки, попутно вдруг вспомнил доселе прошедший поучительный совместный с дядей разговор. Вспомнил и, точно пропустив через себя открывшееся светом озарение, несколько раз глубоко выдохнул и с приободрённым новым лёгким внутренним уверенным чувством, по-доброму улыбнувшись, спокойно изрёк:

– А могу ли я узнать твоё имя, прекрасная обольстительница всего сущего?!

И тут уже, в свою очередь, настал черёд засмущаться и невольно растеряться и самой незнакомке. Сама того не ведая, девушка вдруг отчётливо в кажущемся таким спокойным, обычным и размеренным мужском голосе вдруг услышала манящие нотки человеческой притягательной природы естества. Нотки природного естества, пробуждающие ответные позывы. Мысленно оценив облик смутившего мгновением ранее юноши и при этом отметив для себя умеренную слаженность тела и внешнюю уверенность, исходящую от глядящих пронзительным взором крупных карих глаз не иначе, как римлянина-красавца, девушка, проникнувшись манящей атмосферой, с игривым умыслом неожиданно нахмурила прекрасное личико и в ответ произнесла:

– Видимо, у вас, римлян, принято отвечать ищущей помощи девушке вопросом на вопрос?!

– Нет, не принято! Но если я не узнаю твоего имени, то тогда для меня жизнь станет подобно сущей муке, разбавленной непроглядной тьмой, – подхватив игривый посыл незнакомки и не переставая искренне улыбаться, всё так же спокойно промолвил Владиус.

– А если ты его узнаешь, но твоя сущая мука, несмотря ни на что, вдруг воспылает ещё сильней?! Не боишься этого, римлянин?! А? Хотя по твоим испускающим жгучую уверенность ясным глазам уже вижу, что ты мало чего на этом свете убоишься! И всё же я не хочу, чтобы из-за меня в последующем, возможно, одна чья-то пылкая душа как-то неистово мучилась и страдала. Моё имя Симин. Но если быть точнее, то Илиана-Симин. Правда, так меня часто дома называет лишь ценитель греческой культуры – мой отец. В повседневной же жизни для всех остальных я просто Симин.

– То есть серебряная! Хм, однако, какое у тебя красивое и ласковое имя! И что самое интересное, созвучное со вторым греческим!

– Да, ты прав, моё имя с древнеперсидского языка означает серебряная. Ты что же, римлянин, смею предположить, может, и сам наш язык парфянский знаешь?

– Ха-ха! Ты так удивлённо у меня это сейчас спрашиваешь, хотя сама прекрасно говоришь на моём родном латинском наречии. Да, и я весьма сносно владею твоим языком, прекрасная парфянка. За время обучения проникся им. Хотя и не только самим языком, но и, собственно, всей вашей интересной восточной культурой и традициями. И вот теперь понимаю, что не зря я всё это познавал. Земли, лежащие с восточной стороны римской границы, и впрямь располагают к себе истинной красотой живущих в них, в особенности прекрасных девушек.

– Хм, римлянин, а ты, выходит, мастак на нежные комплименты и на обжигающие женское сердце частички смущённости. Меня радует, что ты ясно чувствуешь необходимый предел. Ведь у вас, у римлян, обычно границы дозволенности порой так шатки, но ты какой-то совершенно другой. Эх, вот интересно было бы узнать имя такого с виду благородного и отнюдь пока ещё не лишённого прекрасного видения мира собеседника?! Узнать, если, конечно, на то нет какого-нибудь особого секрета, – загадочно улыбнувшись, тихонечко произнесла Симин, попутно манящим взором обрамлённых длинными ресницами прекрасных карих глаз взглянув на застывшего в прежнем верном изумлении римлянина.

Но юноша хоть и был внешне подвержен исходящей от парфянки сладостной очарованной неге, внутреннее же, напротив, осознание пьянящему чувству разгуляться вновь более шанса не давало. И посему, с молчаливым наслаждением выдержав ещё небольшую дюжину мгновений и при этом ни на секунду не переставая с упоением глядеть на ослепляющий совершенством созданный природой женский образ, молодой римлянин, почувствовав, что называется, живой момент для действа, с особенными звучными нотками в голосе воскликнул:

– Особого секрета в имени и происхождении моём нет. Тем более для такой искренней и мудрой красавицы. Да, я ценю и свято уважаю границы предела понимания в общении с человеком, какого бы он пола и статуса ни был. Уж так воспитан. А что же касаемо моего имени, то зовут меня Владиус Рутилий!

– Ох! Вот что-что, а ваши римские звучные имена, сколько я себя помню, мне всегда нравились! В них есть что-то особенно притягательное, трогающее душу. Владиус Рутилий! Ах, как же красиво это звучит!

И, буквально замечтавшись и одновременно заслушавшись собственным именем, то и дело звучащим из из уст прелестной собеседницы, Владиус и не заметил, а только услышал, как поблизости раздался овеянный добрыми нотками мужской твёрдый возглас:

– А, вот ты где, моё сокровище! А то я и мама уж потеряли тебя совсем! Ха-ха!

Переведя с чуть растерявшегося лица Владиуса свой прелестный взор в сторону, откуда раздался мужской голос, Симин в ответ быстро вымолвила:

– Да я здесь всё это время была, отец! Неподалёку! Тебя и маму искала, а потом неожиданно вот встретилась и познакомилась с одним очень интересным и умным юношей. Римлянином, владеющим нашим языком и с интересом относящимся к нашей культуре!

Услышав, что девушка говорит про него, Владиус, точно прозрев, откинул в сторону сковывающее его стеснение и, вслед за Симин взглянув в сторону и увидев двух расположившихся с явным приветливым намерением по виду чуть пожилых мужчину и женщину, так же, как и девушка-парфянка, одетых в изысканные восточные наряды, с почтением преклонился. Тут же, выражая взаимное уважительное отношение, подошедший немного ранее вместе с женщиной мужчина, явно действуя на правах хозяина всего своего семейства, также в ответ почтенно преклонился перед застывшим юношей и затем с разлившейся на бородатом подбородке доброй улыбкой на парфянском воскликнул:

– Мир тебе, достопочтенный римлянин! Меня зовут Готарз! Находящуюся подле меня жену мою зовут Эфина! С прелестной дочерью нашей Симин ты уже, как я полагаю, вполне успел познакомиться. Я являюсь парфянским послом и главой этого прекрасного семейства. Дочь упомянула о том, что ты питаешь интерес к нашей великой восточной культуре?! Что же, если это на самом деле так, тогда я искренне рад приветствовать твой столь мудрый посыл, потому как сам являюсь страстным почитателем прекрасной Эллады.

И, точно имея твёрдое желание не дать великодушному тону, поднятому ввысь парфянским послом, полностью раствориться в праздной атмосфере вечера, юноша, недолго думая, с подступившим воодушевлением внутренне и внешнее тихонечко раскрепостился и размеренным тоном на парфянском языке в ответ выдал:

– И тебе мир, благодушный и мудрый посол Парфии. Мир тебе и твоей прекрасной и необыкновенной семье! Искренне рад познакомиться с вами, со столь интересными людьми, прибывшими с востока, коим, как верно тебе указала Готарз, твоя красавица дочь, я с истинным наслаждением и почтением интересуюсь! Я – это Владиус Рутилий, являющийся пока что только простым римским гражданином и учеником.

– Учеником?! Это же прекрасно! Знаешь, Владиус, я всегда уважал у ещё молодых и не испорченных жизненной рутиной людей искренний и безмятежный дух познания. Хм, вижу, ты сам по себе очень любознательный юноша. Что же, посему смею предположить наперёд: судьба тебя впереди будет ожидать не менее захватывающая, Владиус. Я, конечно, не искусный провидец, но сказанное мной предшествующее изречение в отражении глаз твоих, полных бесстрашия, я отчего-то сейчас ясно вижу и чувствую. Хотя могу и ошибаться. Ведь человеку свой ственно это, поэтому думаю, что будет благоразумно и вернее весь наш путь видения на будущее отдать на откуп Богам. Ха-ха! Признаюсь, ты весьма интересный и занятный собеседник! Будь моя воля, я бы ещё раз с удовольствием встретился с тобой и поговорил о мирных и сущих вещах, чего, к превеликому и горькому сожалению, не могу продолжить сейчас. Дела, мой римский друг. Мы и так уж излишне засиделись на этом дивном вечере. Пора отправляться в путь, потому как дальняя дорога уже ожидает нас. Мне и, как я также уверен, моей жене и дочери было приятно познакомиться с тобой, римский ученик. Набирайся мудрых навыков, закаляй свой внутренний дух познания, зорко береги бесстрашие в глазах своих, и кто знает, быть может, по сущей воле великих богов наши пути когда-нибудь ещё соединятся. По крайней мере, я буду рад этому. Если окажешься вдруг в столице Парфии, в Ктесифоне, меня там найти будет несложно. Да сохранит великий Митра мир между нашими двумя землями и народами, – с подступившей грустью в голосе проговорил Готарз и, грустно вздохнув, добавил: – Удачи тебе, Владиус!

– Удачи, римлянин! – тут же подхватив посыл посла, едино произнесли стоящие до сей поры в молчаливом спокойствии Эфина и Симин.

– Спасибо, Готарз! Спасибо вам, милые женственные прелестные души! Знайте, сердце моё римское полно взаимности! Мира вам, добрые люди! И хорошего удачного пути! – только и успел промолвить в ответ Владиус, прежде чем семья парфянского посла, увлекаемая, к выходу её главой, полностью растворилась в общей массе гуляющей знати.

И что же, вы думаете, сия осуществлённая, возможно, по лихому случаю, а может быть, и по воле самих Богов полная необыкновенной притягательности, а также пьянящего дурмана встреча двух молодых душ противоборствующих миров должна была закончиться вот так просто?! Ха-ха-ха! А вот и нет! До того момента, как парфяночка тихо и неумолимо скрылась в гуще расслабленных патрициев и матрон, Владиус до самого последнего мгновения точно вслед бесшумно упархивающей девушке всё не сводил вожделенного взгляда с её удаляющегося женственного силуэта, попутно ловя ответный мимолётный взгляд жгучих миндалевидных карих глаз, полных стеснения и грусти. Он не сводил вожделенного и утопающего в неге уныния и безнадёжности взгляда одновременно с пылким душевным порывом, точно дожидаясь чего-то неведомого. Неведомого и значимого действа, под стать ранее свершённой удивительной встрече! И дождался! К своему внутреннему нестерпимому порыву, сначала заметив, а затем и подобрав в небольшом отдалении от раскинувшегося выхода из огромного зала виллы несколько мгновений назад в яркости красовавшуюся на шее Симин, а ныне отражающуюся блеском утраты изящную восточную драгоценность в виде попеременно искусно сложенных золотых и серебряных ячеек змеевидной цепочки. Цепочки, не по цене, а по существу своему, как тотчас мысленно предположил встрепенувшийся Владиус, являющейся очень дорогой и знаковой вещью для Симин. Но отдать сию прекрасную драгоценность её владелице было уже не суждено, и поэтому молодой римлянин ещё раз взглянул на цепочку и в обрамлённом отражении серебра и золота вдруг ясно ощутил для себя знакомое, чуть ранее испытанное одурманивающее чувственное веяние с одновременно всплывшим в мыслях образом Симин. Да-да, то самое одурманивающее и чувственное веяние, кое явилось в душу молодого римлянина как раз перед самой встречей с прекрасной парфянской незнакомкой. И вот теперь оно безмерно отображалось в осознании вместе с ласкающими и притягательными частичками силуэта словно никуда и не девавшейся восточной красавицы, попутно сея в воспалённом юношеском нутре семена мира, спокойствия и тишины. Тихонечко прижав к груди посланный не иначе как свыше драгоценный знак богов, Владиус ещё больше возрадовался столь неслучайной находке и с улыбкой на устах, уже когда готов был предаться полным загадок и надежд новым светлым мечтательным помыслам, вдруг услышал слегка сердитый и встревоженный дядин возглас:

– Ах, Владиус, ну наконец-то я к тебе смог протиснуться! Ох, Луций разговорами о политике мне всю душу наизнанку вывернул! Как ты, родной?! Надеюсь, пока меня не было рядом, ты здесь не заскучал? А? Или?.. Что-то ты какой-то странный! Что-то случилось?

– Да всё хорошо, дядя! Не волнуйся почём зря. Я просто невольно предался одной очень глубокой и пьянящей мысли, вот и всё.

– Да, я вижу, что мысль, пленившая твой разум, не так уж и проста. Да это что же получается, когда я оставил тебя наедине с Валерием, то тогда был один Владиус, а когда вернулся, передо мной вдруг предстал уже совершенно другой. Чудеса, да и только, не находишь?! Так, ну-ка давай рассказывай, мой юный друг, что такого произошло, пока меня не было здесь, рядом с тобой? – не опуская пристального взора с побледневшего и растерянного юношеского лица, процедил Овидий, ещё чуть повысив и без того хмурый и громкий голос.

– Признаюсь, дядя, пока тебя не было со мной, и впрямь успело кое-что произойти. Этот Валерий, сенаторский сынок, тоже почти что всю душу мою всколыхнул своими отъявленными и гнилыми суждениями о жизни и чести как таковой. Хотя в его глазах честь видится намного отличной от того, какой на самом деле по сути должна быть. В общем, дядя, прости, но общего сколько-нибудь здравого языка я с Валерием Тицинием найти не смог. Возможно, он пожалуется на наш, скажу прямо, огненно-непримиримый разговор своему отцу. Что ж, если это произойдёт, так я и не удивлюсь, ведь такова его сущность, но я в своё оправдание скажу лишь одно: понимая свою правоту, я просто не смог стерпеть.

– Ага! Так, хорошо, Владиус! Продолжай. Насчёт Валерия я не удивлён. К сожалению, о нраве сына Луция я пусть и слегка, но наслышан. Скажу так. Ты верно поступил, услышав праведный зов сердца своего. Я тебя не осуждаю, а наоборот, полагаю, что Валерий по правде, сказанной тобой, получил то, что заслуживает, и, как мне кажется, возможно, в будущем ещё не раз получит своё как назидание от сущих богов. Ведь так наивно думать, что излишнее богатство и роскошь будут всегда служить лишь во благо. Поэтому, Владиус, себя боле не кори в каком бы то ни было невежестве, а лучше поведай-ка мне о том, что произошло позже. Ведь неужели ты думаешь, что я поверю в то, что пленительная мысль, въевшаяся так крепко в твоё осознание, имеет общую природу с этим невежественным патрицием Валерием?! Нет! Здесь что-то другое, а вернее, кто-то замешан? Ведь так, Владиус?

Немного поразмыслив и затем таинственно улыбнувшись ожидающему ответа дяде, молодой римлянин с лёгким выдохом тихонечко проронил:

– Ах, дядя, ты точно волхв и чародей! Как же сложно от тебя скрыть мои душевные и столь одурманивающие помыслы. Да, было ещё кое-что уже после мрачной беседы с сыном хозяина. Ты прав, дядя! Представляешь, мне посчастливилось познакомиться с очень интересной и благопристойной семьёй парфянского посла. Ах, какие удивительные и притягательные люди, оказывается, эти парфяне!

– Кто? Парфяне? О боги! Да, они люди весьма притягательные и, что самое страшное, очень обольстительные.

– Постой-ка, дядя! Ну зачем ты так?! Ты же ведь их не видел, а так ненавистно говоришь? Мне вот эта семья посла показалась весьма культурной, доброй и искренней.

– Эх, Владиус! Мальчишка ты ещё совсем. Вот то-то и оно, что тебе лишь всё показалось. Возможно, у парфян, и надо это всё же признать, есть и порядочные люди, знающие цену слову «честь». Вон, может, и эта самая семья посла, с коей ты познакомился, к ним может относиться. Такое допустимо, но ты же прекрасно знаешь, Владиус, что Парфия была, есть и будет историческим и самым принципиальным противником Рима на востоке. А это значит…

– Для меня, дядя, это ничего не значит. Слышишь, ничего! – вдруг, резко переменившись в лице, обронил Владиус и, немного успокоившись, продолжил: – Да, я знаю о Парфии много чего, но, с другой стороны, увидев вживую добрых и порядочных представителей этого народа, своего мнения и веры в то, что хрупкий мир и пусть и худая торговля между нашими народами продлятся как можно дольше, нисколечко не переменил и не утратил.

– Но это ты так сейчас заявляешь, пока свободен, молод и ещё совсем не ощутил и капли армейского духа в кровопролитном бою. А вот изменится ли твоё мнение потом, вот интересный вопрос. Хотя, знаешь, с твоими словами я соглашусь, в них есть зерно истины. По мне так тоже лучше торговать, чем воевать, ведь Риму и так хватает тысяч варваров, как на рейнских, так и на дунайских границах. Нечего ещё и восток будоражить. По крайней мере, для этого время ещё не пришло. Слушай, а ты как-то странно вдруг стал реагировать из-за этих всех парфян. Возможно, не иначе как в той посольской семье была девушка?! Предположу, дочь самого посла? И она тебе, что самое интересное, приглянулась?! А, да так и есть. Вижу, опять на меня скалишься. Напрасно, друг мой. Я ведь ни в коем разе не хочу тебя обидеть, а лишь только вовремя помочь.

– Помочь? В чём?

– В отсечении ложных путей и связанных с ними душевных мучений и страданий. Я же вижу, как у тебя сейчас глаза пылают, сынок. До званого ужина они так не горели. Ладно, уж поведай мне, как её зовут?

– Да, она, как ты правильно рассудил, и есть дочь того самого парфянского посла. А зовут её Илиана-Симин! Но мне нравится просто Симин.

– Ох, Владиус! Здесь, на этом званом ужине, было столько утончённых прелестных римлянок, а ты умудрился встретить и, что самое главное, чувством воспылать к одной-единственной молодой парфянке, – покачав недовольно головой, пробормотал Овидий.

В ответ юноша тут же в ответ сухо бросил:

– Да, здесь было много римлянок, но Симин сама ко мне первая подошла. Что же мне, надо было шарахаться от неё? Насчёт воспалённого чувства не бойся, дядя! Я думаю, оно вскоре пройдёт. Моя влюблённость улетучится, словно её и не было никогда, и всё встанет на свои места. Тем более меня впереди учебных и потом служивых дел ожидает множество. Какая уж здесь любовь? Да и я ей, наверное, не приглянулся. Там, в Парфии, у неё, скорее всего, поклонников хватает с достатком.

– Ты сам-то веришь этим словам, которые мне сейчас говоришь?! А? Ха-ха! Эх, молодая ты душа. Стой, а что это у тебя в руке там поблёскивает?

– А, это? Эту драгоценность Симин случайно потеряла, а я её увидел и забрал себе. Вот пусть теперь будет мне наилучшим напоминанием о нашей пусть и такой короткой, но пронзительной встрече!

– Даже так! Хм, Владиус, верно, эта Симин и впрямь необыкновенная красавица? Да?

– Да, дядя! От её красоты у меня сердца стук заглушается. И дыхание становится таким тяжким, словно грудь мою невидимой снежной лавиной доверху привалило! Понимаешь?!

В молчании немного поразмыслив, Овидий оживлённо дёрнулся и, мягко потеребив за плечо заметно приунывшего племянника, нежно произнёс:

– Ну будет тебе грустить и печалиться, Владиус! Я вот что тебе хочу сказать. На меня ты уж зла из-за Симин не держи. Я очень волнуюсь за тебя, пойми это. Не хочу, чтобы ты был обманут сладостными иллюзиями. Хотя в нашей судьбе порой так бывает, что кажущиеся на первый взгляд совершенно невинными случайности вдруг оказываются сквозь временное осознание вовсе не случайными. Я вижу, ты проникся пусть и пока ещё безмятежным влюбчивым чувством к этой парфянке не просто так. А проникся посредством ощутимого внутреннего, исходящего прямиком из души, чувства. Проникся, доверившись своему судьбоносному проводнику. Что же, был ли напрасен твой порыв, мой друг, или же нет, об этом могут ведать только боги. Уж они за нас всё знают наперёд. И только в их силах разрушать или же каким-то неведомым образом соединять чьи-то души и судьбы. Простым же смертным в таком случае остаётся лишь только верить, надеяться, любить и ждать при этом, не переставая следовать данной свыше жизненной тропой. Я надеюсь, ты прислушаешься и для себя что-то запомнишь из этих слов, сказанных мною, Владиус. Запомнишь, множество раз мысленно прокрутишь в голове, и я искренне верю в то, что, когда на то придёт время, ты откроешь для себя окончательную и самую верную грань истинного бытия.

– Спасибо, дядя! Твои мудрые речи способны успокоить даже вконец взбесившуюся душу. Спасибо за этот завет! Я обязательно прислушаюсь к твоим словам, обещаю! И зла я на тебя ни капли не держу, знай это!

– Вот и хорошо! Раз уж мы во всём более-менее разобрались, тогда, родной, предлагаю нам, наконец, отправиться обратно, домой. Нас завтра такая огромная уйма дел ожидает. Да и извозчик нас уже наверное заждался. Ну что, друг мой, в путь?!

– Да, дядя, в путь! – промолвил в ответ Владиус и быстро последовал за направившимся к ожидающей возле роскошного ночного сада двухколёсной повозке Овидием.

И немного позже уже, когда они двигались по ночным и вполне тихим улицам Рима, юноша, с теплотой ощущая плечо сидящего поблизости дяди и сам же немножечко подрёмывая и при этом мысленно маяча на грани ясности и сна, всё вспоминал и вспоминал такой яркий и насыщенный день и вечер, ещё более овеянный сказкой. Перед тонущим в лунном свете взглядом Владиуса то и дело всплывала обворожительная красавица Симин в своём изысканном восточном облачении. Невесть откуда вдруг появившийся манящий игривый голосок этой чудесной парфяночки ласковым эхом звучал в ушах. И, как финал этого прелестного воображаемого видения в голове юноши, словно раскалённым клеймом, разом представали сказанные дядей слова искреннего посыла с надеждою во всё хорошее, тихонечко успокаивающие возбуждённые душу и сердце и навеивающие на кажущиеся ещё столь далёкой и загадочной вехой познаний благодати счастья и любви!

Глава V

Неумолимо, действенно и верно, точно по неустанному наитию вездесущих богов, минуло два года. И в античной размеренной вехе в приближении как уходящего столетия, так и собственного правления упорядоченного календарного трона, уже вовсю испуская свою могучую прыть, маячил девяносто восьмой год нашей эры. Маячил, предаваясь пейзажным красотам и манящей прохладе предзимней поры. В это же самое время, повсеместно с остальными жителями необъятной римской империи ощущая сладостное и вполне мирное течение временной жизненной грани в вечном славном городе с благоговейным терпением выдержанностью и надеждой, заканчивал своё непростое обучение молодой красавец-римлянин Владиус. Через весьма непродолжительное время юноше предстояло, как и ранее было предписано им же по собственной воле, отправиться обратно в далёкую и родную провинцию Британия для прохождения службы. Владиус с неистовым внутренним нетерпением горячо ожидал новый жизненный вызов. Ожидал как по причине уже весьма надоевшей ученической доли, к счастью, разбавляемой временами иными аспектами столичной жизни, так и простой кричащей из души тоски и скуки по родителям и друзьям. Молодой римлянин, конечно же, поддерживал со всеми ними переписку, но юноше всё же не терпелось увидеть их всех. Однако как же, собственно, поживали родители и друзья Владиуса? А поживали они все весьма обыденно и мирно. Ливерий и Туллия, по-прежнему ведя тихую жизнь в городе-колонии Линдум, занимались земледелием и торговлей. Первый лучший друг Владиуса Максиан вот уже как два года служил в XX легионе, как и хотел, в кавалерии. При слабеющем, но всё ещё действующем императоре Нерве Цезаре Августе империя обширных внешних войн не вела, поэтому служба у Максиана проходила довольно размеренно и тихо. У Юлия в Лондиниуме дела также шли довольно хорошо. Его через год-другой как очень талантливого и предприимчивого политика с большой долей вероятности могли уж позвать на повышение в сам Рим, как он об этом и мечтал. Юлий два раза делал предложение руки и сердца Корнелии и оба раза получал отказ. С Корнелией, этой своенравной и независимой римлянкой, Владиус письменно не общался, но от друзей позже слышал, что она, якобы разочаровавшись в так и непознанном для неё чувстве истинной любви, подалась навстречу неведомому и жгучему счастью куда-то очень далеко: то ли в Грецию, то ли в сам далёкий Египет. Но, наравне со светлыми и яркими помыслами от былых воспоминаний и будущих мечтательных свершений, Владиус также за время обучения глубоко проникся и ранее неведомыми для себя частичками жизненных черт, такими, как повсеместно маячащее за спиной ядовитое завистливое брожение и ропот, то и дело исходящих от так и не воспылавшего примирением Валерия Тициния, обучающегося там же, где и Владиус, но только на разных предметных потоках. И будоражащие душу терзания пылкого естества от изведанного в давности и со временем успевшего стать уж до боли таким желанными болезненным одного самого что ни на есть настоящего безудержного любовного чувства к красавице Симин. Эти две пусть и разные по смыслу, но невыносимо жгучие жизненные черты порой так допекали остающуюся по-прежнему доброй, честной и живой душу Владиуса, что впору было бы уж попросту в один невыносимый момент сойти с намеченного судьбой нравственного тракта. Возможно, другой бы и сдался под натиском таких безудержных огненных отголосков. Да, но только не Владиус. Молодой римлянин страдал, терпел, но также внутренне душой и сердцем медленно и верно закалялся, постепенно приобретая указанные дядей Овидием человеческие качества, столь необходимые для подчас невыносимо трудной обыденной взрослой жизни. Владиус, с усердием познавая всю эту непростую жизненную премудрость, делал это, конечно же, не без помощи своего кровного учителя, дяди Овидия, за два года ставшего для заметно возмужавшего племянника настоящим верным другом и заботливым и надёжным защитником. Да и как им было не стать, ведь политическая карьера Овидия потихоньку, но шла в гору, чего, по правде говоря, нельзя было сказать о личной жизни сенатора. Да, Овидий всё так же не был женат, но из-за этого он, по правде сказать, особо и не страдал, ведь всё своё свободное от политики время он с истинным благоговением и любовью отдавал Владиусу, вкладывая в дорогого для сердца племянника все свои познания. Что ж, если с сердобольным сенатором, привязавшимся очень крепко к Владиусу, было более-менее понятно, то вот жизненная полоса в занесённой далёкими песками Парфии красавицы Симин пугала загадочной неизвестностью. Как поживала там, в далёком восточном мире, милая парфяночка?! За два с лишним года, прошедших с момента встречи, не забыла ли она увиденные на званом ужине горящие неистовым благородным огнём глаза молодого римлянина?! А может быть, она уже давно забыла их в своих девичьих помыслах? Так ли это? На самом же деле в своих частых пылких и в то же время болезненных помыслах, коим Симин часто предавалась, девушка, напротив, как в лунной тишине, так и предрассветной сладостной неге горела и пылала лишь только одной сердечной болью. Да-да, горела и пылала сердечною болью о том самом минувшем за давностью прошедшего времени званом ужине, на котором в результате приятной и чудесной случайности встретила молодого красавца, римлянина Владиуса, о котором вот уже два с лишним года изо дня в день не переставала думать и пламенно мечтать. Какая уж здесь забывчивость! Симин горячо думала и в то же время переживала из-за всколыхнувшего её душу и сердце мужчины и о его возможной внутренней безответности. Также парфяночка, яро сокрушаясь, боялась и собственных утопических помыслов, касающихся неведомого будущего счастья, в котором видела себя только вместе с римлянином. Но вот видел ли Владиус её рядышком с собой?! От таких волнительных мыслей у Симин сразу же каждый новый раз начинало неистово биться сердце, доставляя девушке боль и слёзы. И всё же в глубине своей нежной души парфяночка пылала верою и надеждою на то, что Владиус в тот дивный вечер так же, как и она сама, проникся взаимным и незабываемым чувством. Горячо проникся этим чувством и спустя уже немалое пройденное время с той сладостной поры всё ещё не забыл теперь горящий огнём безграничной любви взгляд миндалевидных глаз незнакомки. Да, Симин искренне верила в ещё одну пусть и мимолетную, но благодаря благосклонности вещих богов неведомо далекую и очень желанную встречу двух пламенных судеб. Пылая столь прекрасными мысленными созерцаниями, полными надежды и веры, девушка также одновременно заглушала и частое грустное осознание от неведомой потери одной из множества самых любимых своих драгоценностей – змеевидной цепочки, являющейся первым подарком, полученным от отца. Любимого и мудрого отца, один очень важный и откровенный разговор с которым каждый вечер Симин прокручивала в голове и сладко засыпала. Разговор, касавшийся чёткого понимания и признания и в частых девичьих волнах скорой сонной неги осознания отображавшийся так:

– Отец, а ты, верно, когда придёт для этого время, свяжешь линию моей судьбы с мужчиной, по своему личному суждению, меня достойного и совсем не посчитаешься с моей истинной волей?! Да?

– Ты что же такое говоришь, мой райский цветочек. Симин, ты же знаешь, я очень сильно тебя люблю, души в тебе не чаю! Да и разве я враг самому себе? Что я, похож на тирана или деспота?! Нет, доченька, моя милая, у тебя всё будет только по взаимной и безудержной любви, такой настоящей и живой любви, которую в жизненном озарении однажды я и твоя мама вместе познали.

– Папа, ты правда очень-очень хочешь, чтобы я была счастлива?

– Да! Я очень-очень хочу этого, моя девочка. Поэтому прошу тебя раз и навсегда выбросить из своей прелестной головки все пропитанные дурманом переживания и страха помыслы. Всё у тебя будет хорошо! Когда придёт время, ты навечно свяжешь свою линию судьбы только с горячо и сердечно любимым тобою мужчиной! Только так всё и будет! Я даю тебе слово, доченька моя! И пусть видят это боги, я его сдержу!

Да, именно этот искренний разговор со своим отцом так часто и вспоминала парфяночка, и каждый новый раз с окончанием столь задушевного диалога в нежной дремлющей неге на прекрасном личике девушки появлялся живительный и игривый румянец. Румянец, обрамлённый как сладостными мечтательными сновидениями, так и теплящимися в глубине осязаемой души Симин надеждами на жизненный исход, полный счастья и любви, сколько бы волнительного ожидания в раскалённом горниле судьбы для его блаженного прихода ни потребовалось бы! Что ж, пленительные надежды и ожидания любящего девичьего сердца на фоне необъятной и загадочной жизненной гряды выглядели, конечно, по-своему очень заманчиво и романтично, но вещий небесный олимп жаждал и предвкушал для себя несколько иного действа. Действа, переносящего временный вихрь судьбы обратно на земли римской империи, а именно в славный и необъятный город Рим, где с благочинностью и почтением наконец-таки закончив своё обучение и теперь с небольшой душевной тревогою о своём ещё вполне неведомом будущем, неспешно двигался на лектике вместе с распалённым от собственного чувства скорого и неминуемого прощания с сенатором Овидием римлянин Владиус. Покидая имперскую столицу, Владиус, помимо волнительных размышлений о сугубо личном жизненном пути, также беспокоился и о дальнейшем будущем своего дорогого и родного дяди. Человека, для которого юный римлянин по-настоящему стал самой настоящей семьёй и радостной отрадой. Поэтому от горького осознания и обжигающего ощущения искрящих болью и смятением душевных мук своего кровного соратника Владиус старался безропотно молчать, то и дело лишь задумчиво вглядываясь в полюбившиеся пейзажи шумных улиц вечного города. В свою очередь, Овидий, превозмогая свою внутреннюю боль, пытался её хоть немного, но ослабить и тем самым дать необходимую ясную пищу для мысленного просветления. Но томная и мрачная грань от болезненного прощания была невыносимо крепка и по-своему неуступчива. И всё же, ещё раз прокрутив в голове накрепко засевшую картину и вдруг к своему внутреннему порыву приметив то, что это самое прощание, обусловленное столь непотребной молчаливостью, может стать поистине последним в жизни для двух родственных сердец, сенатор с оживлением встрепенулся и, излишне не мудрствуя, громко вымолвил:

– Да что же эта за такая томная немногословность так накрепко сковала мою и твою, Владиус, души?! А? Неужели синь от таинственности дальнейшего жизненного пути так сильна и властна над нашим общим живым духом?! Да будет ей. Довольно. Владиус, друг мой, прошу, ответь: мы же не навсегда прощаемся?! Ведь так?!

И, тут же взглянув на пылающего в неясности и возбуждении сенатора, молодой римлянин в ответ спокойным умиротворённым голосомпарировал:

– Да, так, дядя! Ты только не волнуйся, хорошо?! Я уверен, мы обязательно увидимся ещё, и не раз! Слышишь меня?! Видят боги, так всё и будет. Дядя, ну теперь я тебя прошу: улыбнись и отвлекись от мрачных своих мысленных видений.

– Всё! Ух, отпустило! Да, всё хорошо, мой мальчик. Эх, Владиус, знал бы ты только, как же я к тебе за это время привык. Ох-ох-ох! И что я теперь буду в своей полной обыденности жизни без тебя, мой дорогой племянник, делать, ума не приложу?!

– Я это прекрасно знаю, дядя! И я ведь к тебе привык! Очень! Но ты же ведь понимаешь, что от своего жизненного пути я отступить не могу. Уж слишком сильно он отпечатался в моём сознании, да и чутьё менять его не велит, а ведь ты сам учил меня доверительно слушать своё шестое чувство. А что касается дел в обыденной жизни, здесь и думать-то нечего: у тебя как раз будет столь необходимое время для поиска своего личного счастья! Да-да, не увиливай, время для этого пришло!

– Личного счастья? Да, учил и, видимо, переучил тебя. Ха-ха! Шучу, родной мой. Ах, Владиус, ты прав в своих таких уже взрослых суждениях как насчёт себя, так и меня. Признаюсь, ты очень хорошим учеником оказался. Хотя постой, это что же получается, ты мне, значит, сейчас советуешь познать, так сказать, прелесть истинной любви, а сам-то что? Её уж давно встретив в лице Симин, решил в итоге в забвении службы медленно задушить и забыть?! По правде сказать, я иногда думал о том, что лучше бы ты вместо опасного служения римскому отечеству подался навстречу своему любовному безрассудству. Отыскал бы свою милую парфяночку и зажил бы вместе с ней вполне мирной и счастливой жизнью. Занялся бы политикой и растил бы детей. Владиус, ведь ты же всё ещё не забыл Симин?!

С отчаянием глубоко выдохнув, Владиус ответил:

– Спрашиваешь, дядя, забыл ли я Симин? Да я бы её не забыл, даже если бы мне довелось пролежать в непробудном сне тысячу столетий. Её прекрасные глаза, манящий запах и ласковый голос – всё это женственное великолепие уже навечно впиталось памятными корнями в мои душу и сердце. Навечно. А насчёт забвения истиной любви?! Видят боги, я не хочу перечить их же избранному для меня пути. Повторюсь, я пойду по заранее отмеченной судьбой дороге, никуда не сворачивая. Пойду так, как я чувствую. Так, как вижу. Пойду с верой и надеждой на светлое и лучшее во всех ипостасях. А как уже будет в конечном итоге?! Ты, дядя, и без меня знаешь, в чьей воле и силе порой исход наш сущий зависит. Кто знает, может, Симин к этому времени давно уж как познала своё истинное счастье, благополучно обо мне позабыв. Ведь всё возможно.

– Да, всё возможно, мальчик мой, но ты знаешь, касаемо тебя и Симин я бы хотел вот что ещё отметить и дополнить. Там, тогда, на званом ужине, я не стал этого говорить, хотел, чтобы для осмысления прошло время. Так вот я думаю, что ту самую драгоценность, потерянную Симин и в последующем тобой бережно хранимую, ты тогда не зря ведь нашёл. Неспроста. Понимаешь?!

– Не вполне, дядя… – озадаченно покрутив головой, промолвил молодой римлянин.

– Дело в том, что есть такое очень давнее поверье, Владиус! Поверье, говорящее о том, что если люди друг друга очень сильно любят, но по прихоти судьбы не могут быть вместе здесь и сейчас и, что ещё мрачнее, разделены огромным расстоянием, то боги с помощью чего-нибудь или же какой-либо вещи их обязательно, когда придёт для этого время, соединят вновь. Так что драгоценная цепочка Симин, друг мой, и есть ключ к твоему будущему счастью, не иначе. Ключ, овеянный надеждою. Поверья поверьями, но мой тебе, считай, что самый главный совет: береги эту драгоценность. И тогда кто знает, может быть, она сбережёт тебя для славного и счастливого будущего. Ох, да услышат мои слова могущественный Юпитер и мудрейшая Минерва!

– Спасибо, дядя! Я с благоговением запомню этот твой совет и постараюсь им воспользоваться там! Ох, дядя, как же мне будет очень не хватать твоей успокаивающей и навеивающей светом мудрости.

– И пусть не хватает, друг мой, вот как раз и будет лишний повод для скорой новой нашей радостной встречи! Ха-ха-ха! Ох, вот заговорились о сущем грустном, а я из-за этого чуть не забыл тебе одну очень важную весть поведать.

– Важную весть? Я заинтригован, дядя! О чём она?

– Ты не представляешь, друг мой, как я был заинтригован, когда всё узнал. Валерий, твой хороший знакомый, тоже ведь в римскую армию вознамерился податься.

– Да ты что?! Вот весть так весть, дядя! А как же его отец? Неужели такой видный сенатор ничем не смог помочь сыну?

– Да отчасти смог! С него не убудет. Валерий ведь мечтал о политике, а времена нынче грядут вон какие. Император сдаёт. Надолго его не хватит. А вместо него придёт уже известно кто. Усыновлённый Нервой Марк Ульпий Траян, который по слухам не очень-то жалует молодых властолюбцев без военного прошлого. Так что хочешь не хочешь, а надо идти служить, если метишь в сенат Рима. Вот посему Валерий и отправляется на службу, правда, в преторианскую гвардию, но здесь уже, как ты сам можешь догадаться, без помощи Луция Тициния обойтись не могло.

– Да, понимаю! И всё же я рад, что Валерий отправляется в армию. Пусть и в гвардии, но, я думаю, свои ядовитые жизненные постулаты он всё же должен будет хоть немного, а переменить и как-то умерить. А Траян, видимо, будет собой представлять вполне независимого и воинственного правителя?! Как ты думаешь, дядя?

– Возможно, Владиус! Хотя действенно управлять лишь приграничной провинцией, располагая при этом властью над несколькими легионами, и благопристойно управлять уже огромной империей с куда большей воинской силой – это не одно и то же. Но как бы то ни было, а я чую, что его время властвования уже не за горами. И каким оно будет, все мы обязательно это узнаем! – с тревожной ноткой в голосе промолвил в ответ Овидий и от подступившего лёгкого наваждения, не обращая внимания на показавшиеся вдалеке выступы городских ограждений, тотчас пламенно призадумался, попутно нахмурив свой отражающийся изящностью римский лик.

Чего нельзя было сказать о молодом римлянине, который, напротив, заметив неподалеку от городской стены выстроившихся стройной шеренгой закованных в цепи измученных людей, оживился и, не сводя пылкого взгляда с застывших в бессилии и безропотности узников, живо выпалил:

– Дядя Овидий! Дядя Овидий, а кто эти люди? Они же вроде не пленные варвары, а закованы в цепи, словно страшные враги!

– Ах, эти? Эти люди, Владиус, не беглые рабы и не дикие варвары. Этих обессиленных лишь внешне, но никак не внутренне людей многие римляне считают страшнее даже самых отъявленных преступников и имперских врагов вместе взятых. Эти узники, коих ты видишь, – разносчики новой веры. А называют они себя вполне звучно и гордо христианами! Да, это точно они, ведь здесь поблизости расположены их темницы.

– Дядя, а почему они так себя называют?! И что это за вера новая такая? Странно, нам ничего о ней не рассказывали, когда я познавал здесь научные труды.

– Не рассказывали потому, как она запрещена. Да и я, по правде сказать, слышал о ней лишь отчасти. Знаю по слухам, что вера эта пришла с востока, а именно из римской провинции Иудея. Там некто Йешуа из города Назарета, по греческому наречию именуемый Иисусом, назвал себя сыном Божьим, Спасителем, Мессией, или, опять же, по-гречески, Христом. Вёл в тех дальних землях учение своё, чудеса разные творил, вот так рассказывают.

– И что потом стало с этим самым Иисусом из Назарета?

– Потом, говорят, его поймали, пытали, но он так и не отрёкся от своих слов, от своего учения, и его распяли на кресте. И после всего этого молвили люди, что Иисус не умер, а воскрес, но так, по крайней мере, позже стали верить в это его последователи, то есть христиане.

– Вот как! И что теперь будет, с этими людьми, их убьют?

– Если не отрекутся от своей веры, то да, скорее всего, их тогда казнят. Понимаешь, Владиус, они же ведь не просто христиане, а проповедники новой веры. Эти люди склоняли римлян отказаться от веры в наших великих богов и принять учение Иисуса. За это в империи предусмотрена смерть или же, если повезёт, вечная каторга. И это теперешнее наказание для христиан всё же я считаю намного лучшим, чем то, что существовало для них при императоре Нероне, когда людей за их непоколебимую веру в Христа без всякой жалости и лишь на потеху толпы бросали на растерзание к голодным диким львам в многочисленных городских амфитеатрах. Да, то ещё было зрелище.

– Какой ужас! Бедные люди!

– Да, друг мой, я согласен с тобой! Кто бы ни были эти люди, но травить их за веру свою ненасытным зверьём было чересчур дико! Но тогда были очень суровые нравы. Благо сейчас по сути своей, если ты гражданин, то можешь быть и христианином, и иудеем, кем угодно по вере, но главное, чтобы не проповедовал свою религию и не осквернял культ римских богов, иначе будет тебе лихая беда. Ох, Владиус, этот наш разговор, полный насыщенных размышлений и пламенных надежд, так крепко обвил наши распалённые души, что ни я и не ты, в общем-то, и не заметили, как единое монотонное и шумное следование пути, увы, подошло к своему концу. Для меня подошло, друг мой. Ты же от сей крайней столичной черты отправишься дальше, навстречу своим интересным, и, я также надеюсь, здравым и счастливым новым жизненным вершинам. Мальчик мой, ты уж там береги себя! Слушай свои душу и сердце и иногда под стать непроглядной томной грусти вспоминай мои заветы и учения, и успокоение наполнит твою душу. Обязательно обними за меня Ливерия и Туллию. Да пошлют боги им терпения и сил. А теперь, мой друг, всё, пора! Повозка тебя уж заждалась, хорошо, что я её заранее нанял! Я не прощаюсь с тобой, мой друг, а говорю лишь: до следующей встречи! Я буду в неё верить и ждать!

– И я в неё буду верить, дядя! Спасибо тебе огромное за всё! Я постараюсь всё исполнить и вернуться! Слышишь! Я обязательно ещё вернусь, и мы, как и в былые времена, с мудрым упоением вновь поговорим о политике. Ты только сильно уж по мне здесь не грусти, мой второй отец! – улыбнувшись, пламенно промолвил свой прощальный посыл дяде Владиус и следом крепко сжал растрогавшегося сенатора в родственных объятиях.

Сжал для того, чтобы чуть погодя с выдержанной молчаливостью и искрящей надеждою отпустить до той самой следующей встречи в жизненной человеческой сущности, абсолютно туманной и загадочной и лишь ведомой вещей истиной всесильных небес! Что же до расставаний, то с какими бы они упоенными надеждами и светлыми частичками веры в будущее ни были подчас, в сути и природе своей они являются довольно горькими и болезненными. Но уж так было по живой человеческой осязаемой натуре заведено и с этим всем нужно было всё же в равной личной применимости жить и стараться неумолимо двигаться дальше. Что, собственно, под судьбоносной сенью могучих небес, плавно и неумолимо преодолевая временные мили своего дальнейшего жизненного тракта, и делал Владиус, с повсеместностью всё сильнее и сильнее предаваясь мысленному и необъятному дурману воспоминаний и размышлений. И если с вереницами воспоминаний, в коих по действенному праву основоположников приятных жизненных аспектов выделялись дядя Овидий и парфяночка Симин, было всё более-менее предсказуемо и объяснимо, то вот в глубоких размышлениях, помимо мыслей о грядущей воинской доле, голову молодого римлянина также, пусть и не столь настойчиво, но всё же с тайным интересом в каждой новой преодолённой вехе нескончаемого пути посещала и частичка осмысления, связанная не с чем иным, как с загадочным учением о новой вере. Вере в Иисуса Христа. Вере, коя с неподдельным интересом и в то же время с сущим и пугающим непониманием представала в глазах Владиуса этаким колоссом бесстрашия и силы. Неведомым могучим и сильным колоссом ради познания и сохранения истинного учения, проникнувшись которым, люди не страшились даже смерти. И вот так, неумолимо пропуская через себя сии столь вязкие потоки былых настоящих и будущих дум, молодой римлянин и не заметил, как словно в дивном сне, с благополучием сначала преодолев земли Галлии, он достиг наконец-таки родной Британии, где, пусть и не столь продолжительно, но с по-настоящему действенным и счастливым умиротворением погостив у родителей, далее с уже восполненным притоком свежих сил и мыслей направился для долгожданного прохождения службы к лежащему намного западнее от Колонии Линдума лагерю-крепости XX легиона Дева Виктрикс, в котором, по личному намерению отказавшись от всяческих протекций отца, начал полную невыносимых и трудных лишений службу с обычного легионера-новобранца. С кровью, болью и потом осваивая все азы воинского римского искусства как во владении холодным колющим и метательным оружием, так и в длительных походах, различных построениях, уверенной езде верхом, Владиус медленно, но верно, не думая отступать, искореняя, внутренние помыслы о слабине, двигался только вперёд. Двигался вперёд, также будучи настоятельно подбадриваем посредством пусть и коротких и не всегда частых, но являющихся для молодого римлянина настоящей пламенной отдушиной встреч и бесед с верным другом детства Максианом. Спустя отмеренное судьбой время, достигнув успехов в приобретении выучки и силы, а также показав необходимые навыки премудрости, Владиус был наконец удостоен по своей чести выдержанности и ставшей по-настоящему братской любви и вере соратников легионеров звания декануса, декана, или же десятника одного из десяти контуберниев второй центурии шестой когорты XX победоносного легиона. Небольшого воинского подразделения, состоящего из восьми солдат и находящегося, как и все остальные похожие отделения всей центурии, в ведении пусть слегка одиозного, грубоватого, но свято знающего своё истинное воинское дело и видящего каждого подчинённого солдата буквально насквозь центуриона Публия Флавия. К слову, данное звание, заработанное Владиусом посредством как первоначально перенесённых в долгой поступи всевозможных воинских тяжб и испытаний, так и впоследствии воспылавших доверительных посылов командования, по сути своей не наделяло каким-либо всеобъемлющим влиянием и особенным достатком своего обладателя. Но, с другой стороны, оно даровало носителю ни с чем не сравнимую веху осознания настоящей командирской ответственности, пусть и являющейся ещё такой ранней и недостаточно значимой по рангу. Молодой римлянин всё это отлично понимал и поэтому, стараясь совершенно не обращать внимания на застывшие точно в безвременном и вязком штиле блага и величия, как раз напротив, всецело пытался ещё сильней проникнуться новой для себя чарующей воинской наукой, с вожделением проникнуться и обязательно до самых глубоких мысленных пределов её познать. Но также Владиус в своей свободной мысленной поступи, иногда не столь сильно отягощённой обыденными и довольно мирными веяниями воинской службы хоть ненадолго, но всякий раз старался в глубине своего уже порядком закалённого духа предаться обжигающим приятной сладостной живой волной, как давним воспоминаниям, так и мирным думам. Воспоминаниям и думам, полным красочных и в то же время придающих сил образов и отрывистых разговоров и бесед дорогих для сердца и души любимых, родных и близких людей. Да и как им было не предаваться. Ведь пусть и в каждодневной рутине выражая внешнюю непреклонность и заряженность аурой воинского духа, молодой декан, всё же являясь по-прежнему живым человеком, внутри ощущал самую что ни на есть природную тоску. Тоску далёкую и не такую обжигающую, но в то же время не перестающую от всего этого быть истинно желанной. Порой настолько желанной, что даже в действенный сущий момент времени, согласно данному центурионом приказу находясь в просторном командирском помещении в ожидании самого Публия Флавия, Владиус, будучи в раскрепощённом одиночестве и не заметил, как, вновь подавшись искушению тоски, вместо ожидающего впереди неведомого разговора с командиром в памяти резко всплыли прекрасные миндалевидные глаза Симин, но отчего-то слегка встревоженные и печальные, будто жаждущие о чём-то предупредить узревшего их человека. И тут же Владиус от параллельно подступившего ощущения тягости, не переставая вглядываться в полные грусти глаза парфянки, мысленно хотел уже было предаться рвущемуся из сознания сплошь волнительному посылу, относящемуся к столь неожиданно представшей в тревожных тонах картине, как вдруг в один миг слух молодого римлянина пронзил раздавшийся поблизости громкий шум, заставивший разум Владиуса мгновенно возвратиться в блеклую обыденность и одновременно воспалившемуся взору узреть как расположившихся поблизости троих воинов-деканов из других контуберний единой центурии, так и с грозной величавостью застывшего над всеми самого командира. Центуриона, который, с напыщенной задумчивостью не сводя своего пристального взора с лиц застывших в неведении деканов, о чём-то с дюжину мгновений поразмыслил, и затем, явно обрадовавшись осенённому помыслу, твёрдым и решительным тоном произнёс:

– Ах, мои бравые и верные деканы, младшие командиры контуберний центурии. Все вы пусть и не столь продолжительно несёте службу во вверенном звании, но каждый из вас уже успел доказать, что достоин многого. К чему я всё это говорю, возможно, сейчас каждый из вас мысленно задастся вопросом?! А говорю я это по той простой причине, что, помимо мирных обыденных дел, для одного из вас, мои воины, подоспела задача отнюдь не учебная, а что ни на есть ответственная, важная, боевая. Ведь вы же все не думали, когда направлялись ко мне в палатку, что мой призыв вам будет совершенно случайным и незатейливым?! А? Или же, как я вижу по вашим бегающим взглядам, всё же думали?! Ха-ха! Что ж, видимо, вы и впрямь одичали здесь, в мирном тылу, когда на северных границах провинции каледонцы и другой варварский сброд солдатам, пребывающим в забвении фортов, не то что голову из стен высунуть не дают, а каждую пядь своей отвратной земли уже залили римской кровью. О Юпитер и Марс, даруйте нам сил и отваги. Итак, вот что, деканы. Обстановка складывается напряжённая. Ещё и легион как раз затеял учения, когда нужны необходимые воинские силы. Как я уже ранее сказал, все вы, пусть и недолго, ещё занимаете свои командные посты, но что касается владения необходимыми воинскими премудростями, то здесь уж каждый из вас друг друга стоит. И это то, что нужно для предстоящего дела. Вы, воины мои, в какой-то мере, повторюсь, по-своему равны, и поэтому, прежде чем своим велением сейчас кого-то из присутствующих избрать на выполнение задания, данного легионным командованием, я прежде хочу, да и попросту не могу не задать, как мне видится, олицетворяющий дух истинного римского бесстрашия вопрос: кто-то из вас, деканы двадцатого легиона, желает отправиться на исполнение, скажу прямо, непростого и опасного повеления командования добровольно?! Отправиться в места, не изобилующие доступными женщинами и потоками сладкого вина таберн, а наоборот, места, олицетворяющие собой во многом повсеместный страх, колкий ужас, а возможно, и мучительную смерть?

Произнесённые Публием Флавием последние слова, разлетевшись, звуками мрачного и грозного эха вмиг глубоко засели в ушах застывших воинов, попутно дав воцарившейся тишине излить из себя ещё и добрую порцию напряжённости. Тишина затягивалась, молодые деканы, представляя всю опасность предстоящего задания, с каменной выдержанностью по-прежнему продолжали молчать, при этом в глубинах своих молодых распалённых душ явно не переставая лелеять надежду на последующий счастливый командирский жребий. Ведь мало кому добровольно хотелось так быстро встретить свою возможную погибель. Это явно уже стал понимать и центурион. На мгновение опустив взгляд, Публий, мысленно решая воинскую участь, несколько раз в голове прокрутил для себя желаемые варианты, и когда наконец то ли от невольно подступившей жалости, то ли от безысходности столь равного выбора растерянно уткнулся воспалённым сознанием в тупик, в этот же момент в палатке раздался овеянный спокойствием одинокий возглас:

– Центурион, я готов добровольно отправиться на выполнение этого пусть и очень опасного, но осуществляемого мной во имя римского блага задания! Я Владиус Рутилий, являющийся деканом контубернии второй центурии шестой когорты XX победоносного легиона.

– Владиус?! Ах да, ты тот самый молодой командир контуберии, ставшей посредством пусть и недолгого, но умелого командования одной из лучших во всей центурии. Да ты и впрямь настоящий храбрец и воитель, декан! Не зря, получается, нахваливали тебя легионеры тогда ещё, перед тем как я повелел назначить тебя старшим палатки. Храбрость и отвага – это всё, конечно, очень занимательно. Но всё же ответь мне сейчас как на духу, декан, неужели ты совсем не боишься собственной вполне возможной погибели в пути?

– Страх, центурион, сколько его ни испытывай и ни заглушай, в душе, а от возможной, как ты указал, погибели избавить, увы, не сможет. Бороться с ним бесполезно, но вполне реально научиться его ощущать и контролировать с помощью шестого человеческого чувства!

– То есть внутреннего чутья?! Я тебя правильно понял, декан? – тут же спросил Публий Флавий и и одновременно под несвязно раздающиеся в отдалении редкие всхлипы ехидства остальных находящихся в палатке деканов строгим взором взглянул на Владиуса.

– Именно так, центурион! Да, пусть со стороны моя вера внутреннему чутью может показаться для кого-то чересчур нелепой, несуразной и абсурдной, но однажды одним близким для меня человеком указанный путь для внутреннего познания уже успел мне помочь. Вот и сейчас я, его всецело ощущая, готов исполнить свой воинский долг без капли страха и сомнения. А что же касаемо возможной погибели… Хм, если по примеру иных присутствующих здесь полагаться лишь на жребий, который сможет уберечь… Ох, наивно, право, так полагать, ведь он сможет уберечь один раз. Ну а что делать тогда, если похожих походов предстоит осуществить в два раза больше?!

– Суметь, как ты, Владиус, прочувствовать свой страх, а не испускать за спиной свои ядовитые ехидства. Вот что и надо будет делать. Отвага и храбрость вкупе с твоей мудростью способны очаровать и убедить многих. И я от себя не в силах им противиться. Что же, для внутреннего облегчения иных здесь присутствующих, я, декан, принимаю твой добровольный посыл. Ты меня убедил. Твоему уверенному чутью и я уж свято верю. Деканы центурии, можете отправляться в контуберии. Больше вы мне здесь не нужны. До времени. Ступайте.

И мигом, обрадовавшись пусть и строгому, но счастливому командирскому посылу, деканы, недолго думая, со всех ног, громыхая доспехами, покинули расположение центуриона, как и было приказано, разойдясь по вверенным им подразделениям. Публий Флавий же, оставшись наедине с Владиусом, вскользь ещё о чём-то подумал, после чего быстрым шагом подошёл к расположенной на огромном дубовом столе карте, взмахом руки подозвал застывшего в неведении декана и, при этом не теряя излишков драгоценного времени, вслух изрёк:

– Итак, Владиус, дело не терпит промедления. Начну с главного. Твоё основное задание, декан, будет заключаться в том, чтобы сопроводить прибывший из Лондиниума некий секретный свиток командиру форта Аквилон центуриону Гаю Кацию. Он был помощником командующего фортом, но префекта лагеря зарубили варвары в одной из многочисленных ночных атак на форт, и поэтому единственным старшим в том укреплении остался этот самый Гай Каций. Свиток же сей будет находиться на попечении у иммуна либрария легиона Ремуса Винния. Он в роли прикрытия будет также ведать и находящейся при обозе почтой, и необходимым запасом провианта, предназначенного для солдат, несущих трудную и опасную службу в северной цитадели. Командовать же всем охранением поставлен декурион двадцатого легиона Максиан Атий, к слову, тебе, Владиус, как мне помнится, человек близкий. Что для предстоящего дела очень даже хорошо! В общем, если Максиан будет старшим, то ты, декан, будешь его правой и верной рукой во всём остальном. Это тебе понятно?

– Более чем, центурион!

– Прекрасно! Итак, далее. Так как задание располагает значимой секретностью и важностью, то отряд ваш будет значительно усилен. В путь отправятся сорок достаточно закалённых всадников, не считая двух пусть ещё и молодых, но уже таких отважных и бесстрашных командиров. Ещё пятнадцать воинов в качестве пополнения гарнизона форта присоединятся к обозу в Эборакуме. Теперь же что касается самого маршрута. Максиан его ведает на правах старшинства, Ремус Винний – по праву держателя свитка, и ты, Владиус я считаю, также должен знать весь примерный путь вашей колонны, ведь кто знает, что может случиться в долгой и, самое главное, опасной дороге. Ты согласен со мной?

– Я полностью с тобою согласен, командир. Ты правильно и мудро всё судишь. Но только вот меня всё же терзает один вопрос.

– Вопрос?! Говори! Я тебя слушаю.

– С ограниченным видением предстоящего маршрута мне всё более-менее понятно, а вот про этот самый свиток, центурион, кто, кроме меня и легионного писаря, ещё будет знать? Это ведь немаловажно.

– Ха-ха! Молодец, Владиус. Правильные вещи видишь. Молод, но уже так умён! Похвально! Что ж, знать о секретном свитке будут всё те же три человека. Теперь ты понимаешь, Владиус, насколько важна эта миссия?! Вот вижу, что понимаешь! Вижу! Эх! Ладно, а теперь же о том, что касается собственно самого пути. Насколько я знаю, свиток уже в лагере. Обоз практически собран. В общем, этой ночью, дабы не привлекать излишнего внимания, колонна, в которой будешь состоять и ты, друг мой, выдвинется из легионной твердыни Дева Виктрикс и отправится в сторону расположенного на востоке города-крепости Эборакум. Города-крепости, также являющегося местом постоянной стоянки девятого легиона. Немного там передохнув и забрав пополнение для форта, обоз дальше должен будет продолжить свой путь на северо-запад прямиком к поселению Лугувалиум к границе земель мирных бригантов и воинствующих каледонцев. И уже оттуда, никуда не сворачивая, а двигаясь только на север прямо по враждебной земле окружённой чащами мрачного Каледонского леса, вашему обозу необходимо, я бы сказал, не дойти, а постараться достичь одного из последних действующих в тех немирных краях форта, именуемого нами в честь бога северо-восточного ветра Аквилон. Да, по рассказам легионеров, временами там и впрямь бывает невыносимо холодно и сурово, но, может быть, как раз благодаря этой небесной силе природы мы ещё и держимся там, несмотря ни на что. Когда уже будете в Лугувалиуме, то постарайтесь оттуда выступить поутру или же днём. Ну а в общем, если уж колону вдруг и застигнет ночь в Каледонском лесу, то мой тебе личный совет, декан: постарайтесь там, несмотря на усталость, продолжать идти к форту без излишних даже коротких остановок. Говорят, каледонцы любят нападать при свете полной луны именно ночью. Знаю, дело, конечно, предстоит слишком непростое, но всё же я бы не хотел, Владиус, с тобой вот так, здесь и сейчас, прощаться навеки. Так что ты, как и все остальные сыны Рима, уж постарайся там выжить. Но в то же время знай, мой молодой воитель, и то, что свиток, который предстоит вам доставить, очень ценен для командования, потому и ответственность, сам понимаешь, если случись что с ним, будет соответствующая. Но я всё же надеюсь, что боги вам помогут. Ведь если будет иначе… Ох! Ладно, декан, а теперь довольно слов и поучений. Ступай к себе в палатку, проверь амуницию, снаряжение и, главное, постарайся отдохнуть. За своих солдат не волнуйся, их на время под своё крыло возьмет другой десятник. Ты же никому ничего не говори, а лучше постарайся за отведённое перед походом время договориться со своим чутьём. Да-да, декан, ты не ослышался, потому как его помощь тебе пригодится. Ступай, Владиус Рутилий! И да помогут всем вам там Юпитер и Марс, а также самые верные союзники солдат – мудрость и отвага!

– Слушаюсь, командир, и благодарю за пожелания! – заискрившись внутренними эмоциями выразительно в ответ промолвил Владиус и, громыхая доспехами, как и было велено центурионом, направился к себе в палатку потихонечку готовиться к предстоящему овеянному непредсказуемостью и всевозможными опасностями первому личному воинскому походу.

Походу, коему на ближайшее долгое, а может быть, и весьма короткое время предстояло полностью завладеть умом, душой и сердцем молодого воителя. Да что там предстояло, сей преисполненный тревогой и мрачностью путь смог пленить душу Владиуса уже сразу, как только отважный декан был представлен один на один с собственными размышленими в легионной палатке. И смог пленить ведь так, что ни пришедшие с походных учений соратники, ни собственно сама нервозная подготовка к отбытию из лагеря в лунных ярких сияниях и произошедшая тогда же радостная встреча с первым другом детства не смогли поколебать внутреннего отрешённого пыла молодого римлянина. И лишь только когда пробуждающий всякое живое творение солнечный свет, овеянный весенними благоуханиями и красками ярких цветов, наконец-таки осветил застывшую от сонных лунных бдений округу, Владиус, внутренне ощутив сей разлетающийся отовсюду приток живительного мерцания, мгновеннои ожил. Вернее, очнулся и, словно не обращая внимания на бушевавшую доселе креплёную задумчивость, как ни в чём не бывало быстро огляделся и, поравнявшись с находящимся во главе колонны другом Максианом, недолго думая, повернувшись к соратнику, размеренно и негромко изрёк:

– Ох, какое в день Меркурия, однако, утро выдалось чудесное. Такая благоухающая кругом красота от Майуса, а ты что-то, мой первый верный друг, не словоохотлив?! Что-то случилось?

Слегка ошарашенно и не вполне понимающим взором взглянув на застывшее в приятном изумлении лицо Владиуса, Максиан сухо в ответ бросил:

– Это я-то не словоохотлив?! Посмотрел бы сначала на себя. Ещё с самой ночи ты, друг мой, вёл себя так, словно пребывал где-то в загробном или в небесном мире. Был словно неживой и не больно разговорчивый, а только лишь задумчивый.

– Да будет тебе, Максиан. Признаю, о чём-то я думал кротко. Вот только о чём?! Ха-ха!

– Ничего себе кротко! Боюсь представить, если ты окунёшься в размышления свои, то они будут вполне некроткими. Ладно, наверное, все твои мысли, Владиус, занимал первый серьёзный поход?! Если это так, то тогда всё вполне объяснимо!

– Да, ты прав, мой друг, видимо, о нём я и думал всё это время. Так думал, что уж и позабыл связанные с походными помыслами переживания и волнения. Но тем лучше. Зато сейчас я лишь лёгкость в своём теле и душе ощущаю. Лёгкость и силу. Да и, тем более, ты рядом, мой верный друг. Какие уж тут могут быть волнения и страхи. Верю, у нас всё получится.

– Так и будет, Владиус. Вот этот посыл твой мне по нраву. Это уже не первый мой поход, и скажу так: опасность здесь существует, всегда и везде, но если есть человек, который сможет надёжно прикрыть спину, то вероятность выжить в пути немалая. Держись меня, декан, и ничего не бойся. Привыкай к монотонности дороги, но в тоже время нутром старайся прочувствовать кажущуюся спокойной и девственной округу. Ведь не вся тишина может быть мирной. До Эборакума ещё немало миль. Ну хоть радует, что земли здесь вполне мирные, но всё равно излишне расслабляться не стоит. Помни сказанное мной выше, Владиус. Ладно, друг мой, веди колонну строго по миллариумам, кои увидишь вдоль дороги, надеюсь, не ошибёшься! Ха-ха. А то, задумавшись опять, завёдешь нас к родной колонии Линдум. Хотя увидеть дом я был бы только рад. Если в пути возникнут трудности, то поможет тебе опытный солдат из моего отряда Северин. Он будет рядом в моё частое отсутствие. Так что смело командуй, мой верный помощник. А я же отлучусь на время. Необходимо проверить арьергард, да и проведать нашу неженку-писаря. А то Ремус Винний уже, наверное, и заскучал от столь долгой и нудной дороги. Ха-ха!

– Всё будет выполнено, командир Максиан! Задача моя ясна и понятна!

– Вот и чудесно. Я быстро, друг мой Владиус! – улыбаясь, промолвил декурион и, резво оседлав коня, направился в хвост неспешно движущегося обоза.

Владиус же, оставшись во главе авангарда колонны, принялся чётко исполнять данное командиром указание, медленно и верно приобщаясь к монотонному течению пути. Достигнув поселения крепости Эборакума, воинский обоз, немного передохнув в этом обжитом как военными, так и ремесленниками и оружейниками городке и забрав предназначенное для форта Аквилон пополнение, неспешно направился далее уже в северозападном направлении, с каждой пройдённой римской милей оставляя за спиной сгустки небольших поселений и крепостей ещё пока вполне цивилизованной земли. Но чем севернее углублялась колонна воинов, тем намного реже уже встречались на пути хоть какие-нибудь очаги поселений и крепостей, связанных с римским миром. Повсюду виднелись лишь только нарастающий в обыденности преодолённых временных веяний нескончаемой дороги густой мрачный лес и разбавляющие удручающий угрюмый пейзаж не до конца высохшие болота. Казалось, навеивающим мрачностью лесным чащобам не будет и конца, как вдруг заметно подуставшие от возросшего напряжения, но не потерявшие к этому времени прозорливости, чуткости и внимания воины обоза, ведомые Владиусом и Максианом, к всеобщей душевной радости вдалеке пылающего грозностью горизонта заметили яркие огоньки. Огоньки без капли сомнений для увидевших их опытных солдат отряда декуриона относились не к чему иному, как к сторожевым башням крепости Лугувалиум, что вкупе с воспалившейся облегчённостью застывшим в мрачном неведении и до этого не бывавшим в здешних местах остальным воинам обоза чуть погодя подтвердил и сам командир охранения Максиан, разразившись довольной ухмылкой. Из всего этого следовало, что большая часть пути была благополучно преодолена. Но, улыбаясь и подбадривая как подуставших солдат колонны, так и собственно своего первого и лучшего друга, декурион Максиан одновременно в глубине души обрамлял мысли, преисполненные и не столь приятными частицами внутренних чувств. Напротив, помыслы командира охранения были сплошь пропитаны вехами переживания и настороженности. Ведь не первый раз оказывающийся на подобном задании Максиан прекрасно понимал и знал то, что пока варвары вследствие плотного и действенного присутствия романизированных и союзных римлянам сил не напали на обоз, и это, конечно, было хорошо, но ведь более-менее безопасные границы этого мира на рубеже крепости Лугувалиум заканчивались. И дальше уже лежала земля, охваченная куда меньшим контролем и повиновением со стороны римлян. Это была так называемая земля гор и лесов, а также вотчина северных варваров. Необъятная территория каледонцев и многих других свободных и воинственных племён неуступчивого острова, огнём и кровью испепеляющих даже лёгкий помысел и намёк на отожествление с миром римлян. Конечно, Максиан надеялся и на удачливость конечного исхода задания, как без этого, но мрачные отголоски в душе закалённого боями и схватками с хитрым врагом декуриона всё же превалировали, к тому же будучи ещё и усиленными страхом за жизнь пусть и очень отважного, но ещё не столь опытного в сражениях Владиуса. Однако размышление размышлению рознь, и не всегда оно ведёт лишь к печальной или счастливой конкретности вверенного жизненного эпизода. Истина, как водится, может оказаться и где-то посередине. Как бы то ни было, а воинский обоз, непродолжительно, но действенно передохнув в Лугувалиуме и по настойчивому изъявлению командира крепости взяв дополнительно к себе в отряд надёжного проводника-союзника из местного племени, переправившись через реку Итун, продолжил дальнейшее следование на север, плавно углубляясь в тёмные и дремучие дебри чащоб Каледонии. Максиан к сей поре немножечко отошёл от своих же дурных внутренних знамений, всё больше теперь полагаясь на счастливую и удачную волю ведающих во всём богов. То и дело через каждые пять миль опасного пути декурион стал отправлять вперёд небольшой конный отряд разведчиков вместе с проводником рассчитывая, таким образом, если и не избежать нападения, то хотя бы заблаговременно его обнаружить и тем самым хорошенечко подготовиться к бою. Ведь, как полагал наделённый уже немалым боевым опытом командир охранения, в схватке со свирепым и быстрым врагом и доля мгновения живой тишины и спокойствия способна сделать многое во благо жизненной надежды каждого из воинов. А что же помощник и верный первый друг Максиана Владиус? Декан за время уже немалого следования внутренне заметно заматерел, стараясь всё впитывать и приобщаться ко всем навыкам, повадкам и движениям, исходящих в избытке от находящегося рядом командира декуриона. Да, то и дело молодой декан позволял себе погружаться в свои пламенные и сладостные размышления, но при этом, впрочем, всякий раз пытался ни на мгновение не отвлекаться от окружающих мест следования колонны. Как и сейчас, в благоуханности дня, пусть и непроизвольно чуть-чуть отвлекаясь на точно застывшую в первозданности реликтовую природу, Владиус, также краем глаза поглядывая на подуставшего и отчего-то, видимо, слегка расслабившегося друга Максиана, тем не менее всё же и не думал терять свой воспалённый нюх самоконтроля, по-прежнему всюду чутко и зорко всматриваясь и прислушиваясь. Всматриваясь и прислушиваясь под неустанные и такие до боли убаюкивающие прекрасные трели лесных птиц, имеющих не иначе как самую прямую и чистую связь с природным мирозданием, всматриваясь и прислушиваясь, пока в один сущий миг, словно имея свыше силу перечеркнуть всю эту расслабляющую идиллию, её вдруг не нарушил раздавшийся чуть вдалеке от монотонно двигающегося обоза возбуждённый громкий возглас разведчика-солдата, внезапно прокричавшего:

– Декурион, командир, ты должен это видеть. Ух, там такое! Там, впереди.

И, тотчас встрепенувшись и попутно свободной рукою ухватившись за эфес своего меча, Максиан в ответ строго вымолвил:

– Что там случилось, солдат?! Говори же!

– Там, впереди, командир, маленькое и неприметное поселение. Так вот оно всё сожжено дотла. А его жители… Ох, в общем, тебе самому, декурион, лучше всё это увидеть.

– О боги, этого нам ещё не хватало на марше. Ладно, десять человек из охранения сейчас отправятся со мной, остальным я приказываю в боевом порядке занять позиции и под общим командованием Владиуса Рутилия, чтобы ни произошло, охранять обоз. Выполнять команду, живо! К оружию! Ад ар-ма!

И в этот же миг, когда всадники, исполняя приказ декуриона, принялись быстро занимать заранее известные каждому боевые позиции вокруг обоза, находящийся во главе колоны декан Владиус, резво одёрнув коня и тревожно посмотрев в сторону готовящегося отправиться к месту сожженного дотла поселения Максиана, не мешкая, воскликнул:

– Максиан, друг мой верный, разреши и мне с тобой отправиться!

В свою очередь, вновь встрепенувшись, только теперь уже от неожиданного посыла своего помощника, декурион плавным и уверенным движением слегка утихомирил успевшего было разгорячиться жеребца, зорко взглянув на пылающий уверенностью и неустрашимостью дружеский лик, и в ответ кинул:

– Ах, Владиус, вижу, что тебе уж не терпится воочию ощутить накал и градус настоящего боя. Да будет тебе, друг мой. Поверь, на свой воинский век тебе им хватит насытиться сполна. Владиус, послушай, а что если это всё ловушка? Что если варвары специально таким вот образом решили непросто разделить, а, что самое опасное, выманить на удобную, хорошо простреливаемую местность ещё и старших командиров.

– Ты, конечно, самый главный и старший в нашем обозе, Максиан! И тебе лишь решать, но знай: я себе до конца своих дней не прощу, если впереди вдруг окажется засада и вас там начнут по одному убивать, а я буду находиться здесь и бездействовать. Да и к тому же чуть погодя ведь варвары и за нами как пить дать придут, чтобы добить всех. Так что если эхо боя и смерти неминуемы, так не принять ли нам их, друг мой, вместе, спина к спине?! Решай, Максиан!

– Что же, по правде сказать, я не знаю, будет ли впереди ожидать засада или же нет, но на это мы вскоре поглядим. И поглядим, Владиус, мы вместе. Да, знай же и ты, декан, то, что принять возможный скорый бой, даже если ему и предначертано стать последним, в единстве с верным первым другом, – для меня это огромная честь. Северин, воин мой храбрый. Пока меня и Владиуса не будет, ты будешь старшим колонны. Если же услышишь звучный сигнал о засаде и начавшемся бое, немедля оседлав коней, повелеваю, всем вам отправляться вперёд к форту, уже не думая о нашей участи, потому как она уже будет предрешена. Запомни: главное – это доставить обоз в Аквилон. Боевые позиции пока сворачивать не нужно. Также будьте наготове, ведь варвары сначала могут и на вас здесь напасть. Тогда уж мы будем дожидаться вашего звучного сигнала. В общем, гляди в оба, Северин. Да помогут всем нам боги!

– Всё в точности будет исполнено, командир!

– Вот и славно! Ну что же, а теперь довольно речей. Воины, за мной! – только и успел вымолвить Максиан, прежде чем неугомонный скакун декуриона вместе с остальными конями небольшого отряда, среди которых находился и жеребец Владиуса, без устали направились на небольшую опушку, находящуюся в отдалении от дороги.

В отдалении заметном, но не столь большом и, стало быть, критичном. И посему лихо проскакав необходимый предел, всадники уже вскоре точно небольшой тучной лавиной выкатили на довольно большую открытую местность, где с внутренним отвращением и негодованием увидели представшую страшную картину, полную боли и ужаса. Двигаясь между сожженными до основания ветхими домиками вместе с оставшимися в них останками человеческих тел, Максиан и Владиус, как и все остальные всадники, стараясь не обращать пристального внимания на раскинувшееся перед ними пепелище, напротив, с неподдельным ужасом не могли ни на мгновение оторвать свои взоры от расположенного в самом дальнем краю поселения огромного дерева, не особо высокого, но очень широкого дерева, на обширных и прочных ветках которого с застывшей мучительной болью на лицах виднелись израненные тела оставшихся повешенных жителей деревушки. Им хоть и посчастливилось избежать пылких объятий огня, но всё же не удалость ускользнуть от липких щупальцев мучительной смерти. Ещё несколько раз внимательно посмотрев на застывшие в безмолвии тела, Максиан, почувствовав подступивший в горле твёрдый комок, нервно прокашлялся и, переведя воспалённый взор на застывшего поблизости проводника из Лугувалиума, тихонько промолвил:

– О Юпитер! Мне, конечно, уже много чего довелось повидать на службе Риму. Но вот таких больших и мрачных картин я ещё здесь не встречал. Что-то похожее доводилось наблюдать намного севернее, но вот так близко к обжитым империей землям нет. Интересно, кто и за что этих мирных людей так покарал? Они ведь не римские граждане, а получили сполна. Сдаётся мне, что ты, проводник, знаешь ответы на мои вопросы. Ведь так?

– Лишь отчасти, декурион. Да, ты прав, это не римские граждане, но они были союзниками Рима. И за это их так сурово и наказали. По крайней мере, многое указывает на это. А вот кто?! В этих негостеприимных местах довольно много разных племён, в большинстве своём являющихся непримиримыми врагами Рима. Так что попробуй узнай, кто есть кто.

– А каледонцы могут быть? Они ведь, говорят, очень безжалостный и воинственный народ! – не вытерпев, вдруг вмешался в разговор и Владиус.

Быстро переведя завороженный взгляд на декана, проводник в ответ тотчас мелодично добавил:

– Могут быть и каледонцы. Но ходят слухи, что якобы они подались от этих мест вроде как куда-то дальше на север. Я же говорю, есть слишком много племён, и трудно кого-то точно выделить из общей враждебной Риму массы. А насчёт того, что варвары-каледонцы безжалостны и при этом очень воинственны, то эта байка недалека от истины. Они безжалостны настолько, что даже если надо будет, то могут и ветвь своего племени не пощадить.

– А откуда ты так хорошо всё о них знаешь, проводник? Ты сам-то случаем не каледонец? – с нескрываемым любопытством властно воскликнул Максиан, при этом блеснув настороженным и хмурым взором в сторону следопыта.

– Я родом из здешних земель. Эти места знаю не понаслышке. Происхожу же я из племени как раз каледонцев. Вернее, я наполовину каледонец. Вторая же половина берёт начало от бригантов. Так что ты, декурион, как видишь, оказался довольно прозорлив в своём суждении, касающемся моей сущей природы.

– Вот как?! Так-так, а это уже получается на порядок любопытнее и серьёзнее даже моих таких вот, оказывается, прозорливых дум. Да, хорошего же нам проводника подсунул командир крепости Лугувалиум. Ничего не скажешь. Что же, наполовину каледонец, наполовину бригант, ответь нам тогда на такой вопрос: а как же ты, собственно, умудряешься Риму служишь? Неужели тебе сия служба не кажется постыдной?

– Хочешь, верь мне, декурион, а хочешь, нет, но скажу так. Служба Риму для меня постыдной не кажется, потому как он лично мне не сделал ничего плохого. А вот мои былые северные собратья сделали. Они практически под корень извели мой род, да и не только мой, но и многих сочувствующих империи иных моих соплеменников. Уничтожили и запугали тех, кто хотел мира и спокойствия на своих землях. Мне повезло живым вырваться из их дикого плена. Но достаточному числу людей не суждено было вкусить такой удачи.

– Ты вот что, следопыт, уж на меня зла не держи. Так повелось, что для меня варвары с севера провинции все одним нутром мечены. Так уж повелось! – чуть подобревшим тоном промолвил Максиан и, пристально посмотрев на продолжающее пылать светом открытости, лёгкости и прямоты лицо проводника, продолжил: – Мне вот что ещё любопытно, следопыт: а откуда ты так складно научился разговаривать на языке римлян?

И с глубоким протяжным выдохом, словно побывав в самой бездне воспоминаний, проводник в ответ немедленно вымолвил:

– А это я уже в Лугувалиуме ваш язык освоил. Я ведь был тогда ещё совсем юнцом, когда меня и многих других вынужденных беглецов с севера переселили сюда, на подконтрольные римлянам земли. Я голодал и замерзал, пока в один чудесный день меня по не иначе как счастливому веянию судьбы встретил, пожалел и затем усыновил пожилой одинокий и бездетный ветеран легионер Викториус. Ветеран-легионер, которому я через короткое время стал настоящим сыном, а он для меня – пусть и вторым, но зато живым отцом. Мы стали друг для друга настоящей семьёй. Викториус обучил меня римской грамоте, которой сам владел, языку и дал мне новое имя Алвиан. О боги, я до сих пор ему за всё благодарен и потому поклялся себе за доброту и любовь, данную мне моим римским отцом, отплатить тем, что буду верой и правдой до предсмертных вздохов служить империи. Да, до самых последних моих вздохов, если потребуется.

– Вот как?! Что ж, твоя клятва, Алвиан, достойна самой истинной похвалы и отеческого признания. Мир тебе, мой дорогой соратник! Мир от меня, Максиана Атия!

– И от меня, Владиуса Рутилия, тоже! – с разразившейся искренней улыбкой на лице тут же тихонько добавил и молодой декан.

В мгновение растрогавшийся проводник от нахлынувших внутренних эмоций невольно содрогнулся, точно не веря в своё неожиданное признание, после чего счастливо улыбнулся и полным благодарности тоном выдавил из себя:

– Благодарю вас, бравые командиры, за то, что честь, отвага и храбрость для вас обоих являются не пустыми звуками. Это отрадно. Это…

Возможно, проводник хотел ещё от себя добавить немало благодарственных и возвышенных слов, но не смог по той простой причине, что в момент возникшей, пусть и кроткой, словесной сумятицы в разговор молодых командиров и следопыта вдруг вмешался один из воинов отряда, который своим неудержимым и очень громким голосом завопил:

– Декурион, что будем делать со всеми этими несчастными убитыми людьми? Захороним их? А то ведь закат уже близко! Надо что-то решать, командир!

– Решать?! Здесь и так многое ясно и понятно. Да, солдат, ты прав, закат близится, а нам к утру нужно прибыть на место. Вернее, попытаться прибыть. Поэтому лишнего времени на захоронения у нас, к сожалению, не остаётся совсем. А, с другой стороны, с этими несчастными что-то надо бы сделать человеческое, они-то ведь пали как союзники Рима. В общем, решаю так: если всё будет с нами хорошо и боги даруют нам жизнь, то на обратном пути мы их всех и захороним. Кстати, а как ты думаешь, Алвиан, мы к утру к форту сможем прибыть?

– Если ночь переживём, то обязательно прибудем, декурион!

– Что же, в таком случае не будем больше терять ценного времени. Ночь нас застигнет уже скоро. Будьте все начеку. Ты, Владиус, держись возле меня. Всё, братья, выдвигаемся, и да помогут нам боги, – горячо посмотрев на небо, властным тоном промолвил Максиан и, следом одёрнув своего жеребца, быстрой рысью направился вместе с всадниками своего разведывательного отряда навстречу ожидающей на дороге основной воинской колонне.

Этакой скорее боевой ватаге, которой что стоять в ожидании боя, что быстро переключаться на выверенный походный марш не составляло особого труда. Ведь выучка солдат позволяла следовать приказаниям командира быстро, слаженно и умело, что, собственно, и продемонстрировал вскоре воинский обоз, по первому зову декуриона лихо перестроившись с глухой обороны на обыденный ход и без промедления двинувшийся в дорогу. В путь, завлекающий распалённых от движения всадников всё в большие и мрачные глубины чащоб трудно проходимого леса северных земель острова. А что же ночь? А ночь тем временем, не обращая внимания на искрящие в душах римских всадников тревогу и настороженность, наступила очень быстро, при этом посеяв в каждом встречном деревце или же в раскинувшемся придорожном кусте возможную смертельную опасность да даже скорее риск быть атакованными исподтишка. Многие солдаты, наученные подобным горьким опытом, понимая кроющуюся отовсюду угрозу и словно ощущая на своих спинах незримые молчаливые взгляды из овеянной безлунным сумеречным свечением темноты и разбавляемой к тому же ещё и одиночными страшными волчьими завываниями, всё же, несмотря на всё это, неумолимо продолжали двигаться вперёд. Не останавливаясь, продолжали следовать только вперёд в ясной надежде с теплящейся в жилах кровью встретить овеянный спасением рассвет. Что же, искренняя вера пробирающихся сквозь лесные дебри воинов в жизнь без всяких на то иных магических чудачеств сама по себе может являться довольно-таки мощной живой силой, способной приближать желаемое, как, впрочем, и немножечко убаюкивать и обезболивать и мрачное действительное. Но как бы то ни было, а уже довольно-таки подуставшие всадники в составе колонны, по мере настороженного следования плавно выкатившись на более широкую лесную опушку, наконец-то высоко над раскинувшимися отовсюду частоколами грозных деревьев в посветлевшем небе заметили яркие искорки предрассветных бликов. Заприметили с моментально подступившей безудержной радостью и вспыхнувшей в сердцах надеждой на удачливость всего исхода. И даже лесные птицы вновь возобновили свои дивные трели, будто подтверждая прекрасный посыл оживившихся римлян, как вдруг в следующее же обрамлённое воспалённой гармонией мгновение две смертоносных стрелы разом сразили наповал двух конных разведчиков, находящихся чуть впереди от обоза. Несколько секунд спустя сообразив, что произошло, Максиан, быстро обнажив свой клинок и воинственно насупившись, что было сил прокричал:

– Отряд, приготовиться к бою! Ун-ди-кв-э сэр-ва-тэ! Повторяю, круговая оборона! Владиус, скачи в хвост колонны, теперь ты за него в ответе! Варвары будут атаковать нас со всех сторон. Охранять обоз! Держать строй!

И до конца не успел ещё прокричать свою речь декурион, как из посветлевшей, овеянной утренним лёгким туманом лесной округи с дикими криками и воплями на слегка обескураженных, но не потерявших умения и выучки солдат охранения устремились варвары. Каледонцы, а может быть, и воины других племён, действуя заодно, огромным числом, вооружённые топорами и длинными мечами, словно ледяной ком обрушились на своего заклятого и ненавистного врага, не ощущая при этом не капли страха и смятения. Но спустя пару кровавых минут всем им, сынам негостеприимного севера провинции, пришлось ощутить на себе несколько иное обстоятельство, а именно всю слаженность и организованность римской обороны. Плечом к плечу, нисколько не уступая варварскому порыву, римские солдаты, проникнувшись энергией боя, кто успев спешится, а кто продолжая оставаться верхом, умело, все как один, несмотря на преобладающее число свирепого врага, держали свои позиции, постепенно всё сильнее вклиниваясь в беспощадную смертельную рубку. Бесстрашно действуя на вверенном боевом участке, а именно в хвосте обоза, Владиус, уже не будучи верхом, оглядевшись с ужасом, заметил, как же сильно поредели ряды находящихся поблизости соратников. Также своими чрезмерно возбуждёнными глазами декан вдруг заметил и то, что сквозь растянувшийся строй показались явившиеся не иначе как за жизнью самого молодого командира сразу два варвара. Прежде чем сойтись с двумя противниками в горниле смертного боя, отважный римлянин успел хорошенечко рассмотреть своих, возможно, уже последних в жизни врагов. Это были огромного роста и крепкого телосложения раскрашенные синей краской отнюдь не простые а, по-видимому, старшие и опытные воины с мечами и маленькими деревянными круглыми щитами в руках. Но не грозный вид и смертоносное оружие на мгновение особенно поразили Владиуса в своих скорых и непримиримых противниках. Нет, дикий необузданный животный испепеляющий свирепостью и храбростью взгляд стал венцом воспалённой ответной римской воинственности и, куда уж без неё, живой человеческой опаски. Декан прекрасно понимал: либо он сейчас постарается убить обоих этих грозных воинов северных племён, либо они без излишних шансов и пощады убьют его, ведь другого в подобной схватке быть не может. В левой руке у молодого римлянина был подобранный так кстати чуть ранее у одного из множества павших солдат охранения пилум, в правой руке Владиус держал свой верный меч гладиус. Ясно чувствовалось в пропитанном запахом крови и боли воздухе, что стрелки жизни и смерти предстоящего боя на небосводе судьбы пришли в движение, отсчитывая для кого-то из противников последние сущие мгновения. Более медлить и тем более над чем-то раздумывать было нельзя, и поэтому, собравшись воедино с силами и духом, Владиус, хорошенечко прицелившись, тотчас без излишнего промедления, как учили, быстро и умело метнул своё копьё в сторону бросившихся в атаку врагов, вмиг пронзив заострённым остриём пилума грудь одного из грозных воителей. Но противников было двое, а посему расслабляться и тем более давать слабину по-прежнему было смертельно опасно. А впрочем, как можно было расслабиться в непрекращающемся эхе боя, да ещё и видя перед собой троекратно обозлённого врага? Владиус всё это прекрасно понимал, ощущал и с неубывающей храбростью жаждал наконец сойтись со вторым варваром в схватке на мечах. В бесстрашии жаждал настолько, что сия эпохальная сцена без замедления и каких бы то ни было иллюзорных прелюдий вскоре настала, открыв тем самым горячий смертельный поединок. Схватку достойных друг друга оппонентов. Варвар хоть и был несколько высок и неуклюж, но что касаемо умения владеть мечом и отбиваться щитом, то в этом он нисколечко не уступал своему врагу-римлянину. Не уступал, намереваясь явно победить! Но, на равных сражаясь с молодым деканом, варвар ведь совсем не знал одного небольшого нюанса о своём противнике. Нюанса, заключающегося в том, что Владиус ещё за время своего пусть и трудного обучения в звании простого новобранца уже тогда сумел завоевать славу и известность среди соратников как один из самых лучших умельцев сражаться на мечах среди всех молодых легионеров целой когорты. Ведь если бы молодой римлянин, помимо усердия, дисциплинированности и грамоты, не проявил особенного умения ещё в чём-то, то заметил бы его уже тогда центурион Публий Флавий? Не факт. И вот поэтому в настоящий момент, храбро и бесстрашно сражаясь со столь неуступчивым врагом, Владиус, освободившись окончательно от частички неопытной скованности и опасливости и почувствовав, напротив, уверенность в видимости слабых сторонах врага, заметно приободрился. И после чего, в очередной раз виртуозно поменяв во владении мечом руку и пойдя в атаку на чуть опешившего от увиденного воина, одним резким и умелым махом выбил из содрогнувшихся кистей варвара меч и, не давая своему оппоненту шанса успеть ещё и вытащить из-за пазухи кинжал, проткнул врага насквозь. Бой завершился. И жаль, что только бой, а не вся эта кровавая и беспощадная битва. Немного придя в себя, декан, осмотревшись, вдруг невольно замер, охваченный подступившим изнутри очень болезненным обжигающим человеческим чувством. Чувством, говорящим ему о том, что он за короткое время впервые в жизни сразил сразу двух людей. Убил не в запале общего строя, а собственноручно, в горниле личного сражения. Да, личного и такого бескомпромиссного сражения, когда на кону стояло очень многое. А тем временем битва продолжалась, не думая утихать. Застывший с мечом в руках на перепутье, Владиус, видя всюду убивающих друг друга, воинов, слыша их израненные предсмертные всхлипы и стоны, заглушающиеся ржанием лошадей и шумом от треска мечей и копий, а также глядя на незатихающий порыв варваров, на секунду взмолившись всем богам, неожиданно вдруг вспомнил. Вспомнил об отце и матери, о дяде Овидии, о многих друзьях, сослуживцах и, конечно же, о самой любимой и дорогой прекрасной парфяночке Симин. Вспомнил о них всех и, попутно сжав носимую под доспехами у самого сердца драгоценность, утерянную возлюбленной, и, глазами сквозь охватившего обоз врага найдя взгляд также спешившегося и ещё живого Максиана, приготовился уж было мысленно вымолвить для своего, не страшащегося погибели духа, последний воинский клич. Но вдруг в этот же миг поблизости раздался громкий и ясный звук тубы. Звук римской тубы, от шума которой внезапно, точно каменные глыбы, сметавшие всё на своём пути, варвары разом испуганно опешили и вслед приближающемуся в нарастании эху начали потихонечку пятиться и отступать назад. Да и как могло быть иначе, ведь навстречу помрачневшей племенной воинской гуще на всех порах, не жалея своих лошадей, с нарастанием будоражащего звучания мчался неугомонный отряд римских всадников во главе с не менее лихим и отважным командиром, которого очень трудно было не заметить. Отблескивая гармонично сочетающимися с физически крепким телом прочными чешуйчатыми доспехами, предводитель отважных конников своим ярым и неугомонным наскоком нёс встрепенувшейся с обеих сторон воинственной рати лишь только один, пусть и сугубо разнозначный по смыслу, посыл. Посыл, выделяющийся для одних возможным спасением и, наоборот, для других ощущающийся скорым смертным кошмаром. И именно что скорым. Потому как, уже не имея физических и, что самое главное, морально-волевых сил, варвары, так до конца и не сломившие сопротивление отряда охранения колонны, а затем ещё и ощутив на своих израненных плечах воинственный напор неожиданно пришедшего на помощь римского отряда, не выдержав напора, кинулись суматошно и хаотично бежать и скрываться, устилая грудами умирающих в беспамятстве тел воинов завершающую пядь сей кровавой битвы. А точнее, бойни, в которой многим закалённым солдатам пришлось словно заново пережить обрамляющие седину страшные отголоски, а ещё невинным и молодым воинам в живой, а не в мнимой тренировочной действительности наконец увидеть весь мрачный свет кровавого карнавала войны, с которым отдельным воинствующим сердцам ещё только предстояло внутренне примириться. Чего, по правде сказать, уже нельзя было сказать о вкусившем и с ясной мудростью своего зоркого чутья хорошенечко прочувствовавшем сердцевину столь непростого аспекта молодом декане Владиусе. С размеренной внутренней властностью примерив ранее разделившиеся посредством веяний битвы душу и сердце, молодой римлянин, почувствовав умиротворённое облегчение, окончательно пришёл в себя и, горячим взглядом в застывшей тишине завидев живого Максиана, а также повсеместно снующих подле раненых и павших солдат, также оставшихся в живых римских воинов, тотчас мысленно возрадовался. Чисто по-человечески возрадовался вполне счастливому для многих концу и одновременно с раскалившимся в душе столь приятным отголоском вдруг услышал позади себя искромётное ржание остановившегося коня и шум спешившегося наездника. Недолго думая, декан повернулся в сторону донёсшегося ранее шума и, к своему блаженному удивлению, узрел прямо перед собой представшего в искрах солнечного свечения того самого неустрашимого командира спасительного конного отряда. Воина-всадника, точно овеянного ореолом мужественности и справедливости, выделяющихся столь благопристойных внутренних качеств, попутно подчёркиваемых также ещё и правильными чертами чуть бледноватого моложавого, но в то же время в меру закалённого лишениями и испытаниями лица. Возможно, Владиус вот так, не говоря ни слова, а лишь безмятежно любуясь храбростью незнакомого пока ещё воителя, мог простоять и не одну дюжину секунд. Вполне. Но вот только этот самый неустрашимый командир отважных конников, в отличие от молодого декана, совсем не помышлял о долгом молчании, и потому, быстро сделав шаг навстречу к словно окаменевшему оппоненту, бесстрашный конник тихонечко приподнял правую руку и притягательно-доверительно заявил:

– Я приветствую тебя, отважный римлянин! Я видел, как ты стойко и храбро сражался! Ты, по-видимому, являешься страшим сего отряда?! Ведь так? Потому как уж больно ты уверенно и хладнокровно держался в бою. Да и выстроенной обороной, стоить заметить, командовал умело.

Небольшим внутренним усилием приободрив себя, декан, не мешкая, ответил:

– И я тебя приветствую, храбрый соотечественник. Благодарю за похвалу, воитель, но сегодня в этом бою бесстрашно и мужественно сражались все без исключения. И поэтому все солдаты достойны героических откликов. А насчёт того, являюсь ли я командиром сей колонны или, верней, тех, кто от неё остались? Да, являюсь, но лишь отчасти. Я, Владиус Рутилий, в звании декана второй центурии шестой когорты двадцатого победоносного легиона нахожусь в этом обозе со времени его отправления непосредственно на правах второго командира, то есть являюсь помощником. Главным же, как собственно колонны, так и всей выстроенной обороны, является мой друг и верный соратник Максиан Атий, занимающий в звании декуриона сей пост. А вот, кстати, и он сам.

И, дав договорить своему другу Владиусу и следом выдержав небольшую паузу, Максиан, пылко взглянув на сосредоточенного конника, звонко и отчётливо, как и подобает командиру, проговорил:

– И я тебя приветствую от себя, неустрашимый предводитель всадников, спасших наши жизни. Приветствую и благодарю за это! Мой друг про себя и меня уже немного поведал. Что же, в ответ хотелось бы немного узнать и о тебе, достопочтенный соратник!

– Что же, молодые командиры, в таком случае будем знакомы намного теснее, так сказать! Моё имя Гай Каций! И я являюсь в звании центуриона, помимо предводителя моего летучего отряда, ещё и командиром форта Аквилон. Да-да! Вы оба сейчас не ослышались. И я так понимаю, вы командиры обоза, который я уже давненько поджидал и вот, слава Юпитеру, дождался, придя на помощь практически в самый последний момент.

– Погоди, центурион! Так ты что же, знал, получается, что мы придём к вам в форт?! – насторожившись, с нетерпением бросил Максиан.

С глубоким и успокоённым выдохом в ответ Гай промолвил:

– А как бы я иначе пришёл к вам на помощь, декурион, а? Думаешь, пыл сегодняшнего боя услыхал бы ещё со стен Аквилона? – с непоколебимым спокойствием произнёс Гай и, совершенно не прерываясь, тут же добавил: – В том-то и дело, что нет. Обозы в последнее время в этих мрачных краях стали большой редкостью. А такие немалые и подавно. То, что будет следовать ко мне колонна я, к счастью, узнал от прорвавшегося ко мне чудом вестника заранее. Узнал и стал поджидать, периодически высылая отборный летучий отряд разведчиков, иногда лично руководимый мною, вперёд на всякий случай. Я точно знал, что колонна должна прийти в форт, но я совершенно не знал, когда должна и, самое главное, с чем или кем?! Это, как вы уже поняли, гонцом мне передавать благоразумно побоялись.

– Да, Гай Каций, и впрямь, слава богам, а также слава твоей мудрой и неустрашимой прозорливости и нашей смелой отваге, что всё в итоге для всех нас закончилось вот так. Пусть, конечно, для кого-то радужно, а для кого-то отнюдь не совсем. Но всё же общий итог обрамлён частицей жизни, а не смерти, хоть и с кровавым привкусом. И чтобы уж наконец развеять твои помыслы касаемо нашего конкретного следования в форт Аквилон, скажу вот что. Видишь вон тех израненных и поредевших солдат, склонившихся над телами павших соратников?! Так вот в большей массе своей эти воины являлись и по-прежнему являются усилением и пополнением для форта. В разорённых телегах мы везли почту и некоторые съестные запасы, приданные нам в крепости Лугувалиум. Не знаю, осталось ли там что. Но это всё перечисленное мной отнюдь не самое главное, ради чего мы направлялись сюда.

– Вещи и люди не главное?! Так а что же тогда? Ох, декурион, я уже боюсь и представить это… Ну же, не тяни с ответом, говори!

– Порой, Гай, ценность небольшого клочка папируса может быть намного больше, чем десятки человеческих жизней, отданных ради него. Намного больше. Вот и у меня, а впрочем, у всех нас был основной приказ доставить лично тебе в руки вот этот хорошо запечатанный уцелевший секретный и важный свиток. Я не знаю, что там написано. Но я точно знаю, что за его сохранность отдали свои жизни, помимо собственно самого хранителя сего папируса либрария Ремуса Винния, ещё больше дюжины как молодых, так и уже закалённых в боях славных римских воинов. Да прибудут в падшие души их мир и спокойствие! Держи свиток, центурион, и знай, что приказ Рима нами отныне, считай, выполнен! Осталось лишь самое малое – доставить людей в форт.

– О боги! Да, дорогой же, однако, ценой стала обходиться империи общность крепостей и поселений на не столь гостеприимных землях. Хотя если на всё это посмотреть с совершенно другой стороны, то солдаты в составе вашей колоны ведь догадывались же, а многие, верно, и знали, в какие злачные места им предстоит держать путь. Ведь так, декурион?! То-то. Но это утверждение нисколечко не может лишить их заслуженных почестей. Мира и спокойствия вам, верные сыны Рима! Мира и спокойствия! Что же, молодые и отважные командиры, мы уж и так вдоволь здесь засиделись. Дельные беседы можно продолжить и в крепости. Так что предлагаю нам всем проследовать в форт, тем более до него уже недалеко осталось. Восполните там силы, отдохнёте, и я уверен, ваши заметно истощившиеся тело и дух вновь воспрянут.

– Благодарим тебя, центурион, за теплоту гостеприимства! Но вот только что ты прикажешь делать с убитыми и ранеными варварами? – вскользь окинув место сечи и затем остановив заметно похолодевший взор на продолжающем извергать спокойствие и выдержанность лице Гая Кация, строго подметил декурион.

– Убитых нужно будет захоронить отдельно от наших павших соотечественников. А вот раненых, кто будет в состоянии говорить по возможности дельно, допросить и вместе с остальными оставить здесь живыми, не добивая. Я уверен, их с первыми же сгустившимися сумерками заберут свои соплеменники. Вот таков будет мой наказ, касающийся нашего израненного и павшего врага.

– Да вот в том-то и дело, что врага! И как в этом случае, центурион, вообще возможна такая наполненная до краёв ниша цивилизованной гуманности?! Ты что же думаешь, Гай, окажись мы в их ситуации, варвары снисходительную добродетель в отношении всех нас тоже проявили бы?

– Да, декурион, они наши кровные враги. Я согласен с этим! И я без излишних споров соглашусь и с твоим утверждением, указывающим на явную бесполезность пощады с ответной стороны для всех нас, если бы мы оказались вдруг на их месте. Но, предаваясь чрезмерной ненависти и злости, не нужно забывать, Максиан, ещё и об одном немаловажном моменте, говорящем о том, что мы ведь римляне. Да, многие покорённые нами народы считают нас завоевателями и колонизаторами, сеющими только злые посевы разврата и рабства, при этом забывая о благах цивилизации и культуре, им этими же самыми захватчиками привнесённые. Декурион, если вот так, по животному поддаваясь ненавистному чувству мщения, мы сейчас добьём всех этих раненых, то чем же мы тогда, собственно, станем отличаться, от всех тех, иных, кого мы презрительно именуем варварами? Где в наших душах тогда закрепится грань, отделяющая свет морали от дикости тьмы? А её попросту не будет, она сотрётся, без шума и следа постепенно утопив в бездушной бездне ещё и частицы мирного сосуществования. Ведь от зла, отвечающего назло, больше мирных людей и племён не станет. Надеюсь, ты немножечко меня понял, Максиан. Давай-ка ступай и передай на время остающимся здесь солдатам мой приказ! И после этого будем выдвигаться! – растерев чуть отёкшие от недвижимости руки и ноги, промолвил центурион, попутно приласкав своего заскучавшего жеребца.

В свою очередь, декурион, услышав окончательный приказ от старшего как по званию, так и по положению командира и более не распыляясь внутренним гневом и нетерпимостью к врагу, молча преклонил голову и вслед своим отчаянным и буйным мыслям лихо направился к расположившимся на кроткий отдых воинам исполнять поручение, данное центурионом. Дошло ли до границ души Максиана всё это жизненное утверждение, сказанное Гаем Кацием?! На этот вопрос мог ответить лишь только сам не лишённый отваги и бесстрашия, а также чрезмерной злости и немалой беспощадности декурион. А вот кого уж точно поразила в меру преисполненная частицами милосердия и порядочности мудрая жизненная парадигма центуриона до глубины душевного и сердечного восприятия, так это Владиуса. Впитав речь Гая Кация так, как захудалая весенняя земля впитывает влагу от первого дождя, молодой декан, чуть поразмыслив, в глубине своего неутихающего внутреннего сознания раскрыл для себя одно очень ценное удивительное откровение. Откровение, заключающееся в том что, по сути, и сам декан особенного пиетета к врагам империи-то не испытывал. Но поступок центуриона горячим отголоском своего зоркого чутья всецело одобрял и одновременно считал сие деяние, совершённое Гаем Кацием в отношении участи раненых и пленных варваров, по-настоящему верным, праведным и абсолютно схожим с собственным видением. Но откровения откровениями, а обоз, вернее, то, что осталось от него, вместе с разделившимися солдатами из крепости Аквилон двинулся навстречу к форту. Центурион, Гай Каций, он же командир затерянного в Каледонских лесах римского каструма, говоря Владиусу и Максиану о том, что до конца непростого пути колонне осталось преодолеть не такое уж и большое расстояние, вовсе не лукавил. Да, это было правдой, потому как, пусть и неспешно, но осилив с полдюжины римских миль, обоз римлян достиг огромной рукотворной лесной опушки, в центре которой в форме выверенного прямоугольника уже виднелся во всей своей красе собственно и сам форт Аквилон. Сруб ленный из прочных пород дерева с заострёнными кольями на стенах, форт, конечно, не являл собой такое уж сверхбольшое строение, как крепость Дева Виктрикс, но всё же был довольно-таки труднопреодолимым и хорошо защищённым, безопасным местом посреди враждебной земли. Местом с вырытым перед стенами большим и глубоким рвом со всевозможными ловушками и венчающими прекрасный открытый наблюдательный простор четырьмя башнями, в которых своё постоянное боевое дежурство вверено было зорко и бесстрашно нести римским легионерам. Внутри же каструма в многоликости строений поочерёдно и точно располагались небольшие солдатские казармы, оружейные склады, конюшни, несколько колодцев, собственная пекарня, а также хлева для многочисленной живности. Да и как было бы иначе?! Ведь каструм находился далеко от более-менее надёжно контролируемых римлянами коммуникаций и обозы с продовольствием не всегда могли благополучно дойти. А питаться пусть и привыкшим за время лишений и испытаний к скудности и бережливости своих рационов воинам форта в количестве около ста пятидесяти ртов всё равно необходимо было каждый день. И вот так, за счёт мирно пасущихся вдоль крепостных стен на открытом выгоне коров, коз и овец, а также многочисленных огороженных участков с ростками благоухающий пшеницы у легионеров крепости и был какой-никакой, но собственный надёжный пищевой запас, являющийся к тому же ещё и верным спасением в случае осады. Глядя на всю эту кажущуюся со стороны простоту, Владиус для себя, тем не менее, отмечал правильность и продуманность всё ещё существующей посреди свирепой гущи варварских племён уникальной римской крепостной системы каструма Аквилон. И вместе с этим также одновременно видел и немалую заслугу в поддержке её неприступности как павшего ранее, так и ныне действующего командира твердыни. Также молодой декан вскоре воочию и сполна смог убедиться и в самой праведной твёрдости слов этого самого здравствующего командира форта. Как ранее и обещал Гай, всем уставшим воинам колонны с лихвой было пожаловано всё самоё лучшее, находящееся в крепости, будь то пропитание, вода или местные небольшие, но уютные термы для восполнения сил. Всё самое необходимое и лучшее, точно осуществлённое в сговоре с природой, разразившейся от себя массой дождей и волей или неволей тем самым спутав помыслы явно не планировавшим вот так затягивать свой отдых достигнувших Аквилона солдат. Но мысли и надежды людей не всегда способны совпадать с думами природной стихии, и поэтому всадникам охранения обоза, залечивая свои раны и увечья, а также наслаждаясь терпимостью и гостеприимством воинов каструма, предстояло ещё какое-то время пробыть в оторванном от остального римского мира месте. Пробыть и тем самым ещё больше насладиться мгновениями жизни. Что они, собственно, с положенным пониманием и делали, при этом чередуя игры в кости с помощью в хозяйственно-служебных нуждах гарнизону твердыни. До той самой поры, пока, по велению свыше прекратившийся дождь, а вслед за ним и воспылавшая красотой и свежестью природа наконец-то открыли дорогу к обратному и не менее опасному пути. Итак, для воинов вновь наступала походная пора: для одних – преисполненная радостью от долгожданного движения, а для других, проникнувшихся духом новой дружбы и оседлости, напротив, – наполненная печалью и грустью. Ах, эта вынужденная грустная и печальная грань скорого и безудержного следования, которая также не обошла стороной и молодого декана Владиуса! Молодого воителя, который, в свою очередь, за время пребывания в каструме по схожему душевному видению и восприятию как на внешнее, так и на внутреннее живое мироздание, сумел по-особенному сблизиться с командиром форта Гаем Кацием. Сумел не то чтобы сблизиться, а, скорее подружиться, при этом всколыхнув в преисполненном неутихающей воинственностью сердце Максиана капельки мужской дружеской ревности. Но всё это для многих отважных соратников пусть и в печальном созерцании, а уже осталось позади, в прошлом, потому как в действенно-настоящем балом, по всей видимой осязаемости, правила только одна скреплённая с судьбой сила. Сила безустанного движения, монотонно, но верно увлекающая в горнило новой, окутанной неизвестностью дороги два десятка всадников охранения обоза, умелого и зоркого оправившегося от ран следопыта Алвиана, а также находящихся во главе этого поредевшего отряда двух молодых командиров, один из которых, находясь в ранге действующего военачальника пусть и поредевшего отряда, по привычке своей, ожидая возможных подвохов от врага, а также пылая безудержным огнём воинственности и мести, то и дело выдвигался вперёд, тратя свои внутренние силы на опасную разведку. Второй же, по частой привычке оставаясь в отсутствии декуриона за старшего всего обоза, также извергая внешнюю настороженность, наоборот, в душе своей теребил приятные сгустки помыслов о доме, о родных, о возлюбленной Симин, а также лежащие как бы отдельным комом последние горячо памятные воспоминания, относящиеся к Гаю Кацию и по-особенному выделяющиеся на фоне болезненного недавнего прощания. И напоминали они о следующем:

– Ты уж береги себя, преисполненный немалой честью и отвагой молодой воитель. Такие храбрецы, как ты, Владиус, кои не лишены здравой и искусной мудрости, я уверен, ещё понадобятся Риму в будущем. Когда встретимся вновь, а я верю, что наша встреча по воле вездесущих богов ещё обязательно осуществится, ты, Владиус постарайся передо мною предстать в звании опциона или же центуриона, не ниже. Вот таков мой тебе посыл, храбрый декан! Помня о силе и бесстрашии, также не забывай и о чести, делающей из хорошего воина настоящего римлянина. Слышишь, настоящего римлянина!

Именно такое обжигающее душу словесное напутствие командира форта Аквилон, произнесённое в тот самый кроткий, но яркий прощальный миг, каждый новый раз прокручивая в своей голове, и вспоминал Владиус. Вспоминал порой, будучи объятый просто непроглядной и пьянящей задумчивостью, собственно, как и в сущий момент. Настолько сильно, стало быть, всё же подействовала та мирная пауза, проведённая в кастурме Аквилон, да ещё и разбавленная к тому же наделённым правильными философскими гранями живым образом Гая, на декана, что Владиус, вновь поддавшись чрезмерно воспалённому осмыслением воспоминанию, не сразу, а лишь только на повторный громкий зов смог откликнуться, услышав:

– Декан Владиус Рутилий, ты опять, что ли, взялся за старое? Ты что же думаешь, что я тебя оставил за главного вместо себя для того, чтобы ты здесь мысленные нюни распускал? А? Или ты решил, декан, что мы уже на безопасной территории и что опасаться всем нам возможного нападения извне более не стоит? Что ты творишь, друг мой?!

– Да, я виноват, командир. Да, признаю, задумавшись о благом и светлом, позволил себе немного отвлечься. Но об опасностях, подстерегающих всех нас, я ни на миг не забывал.

– Да-да, не забывал! Как же! Но вот только ты не об опасностях думал большую часть нашего обратного пути, а всё мечтал о счастливых благах?! О свете жизненном?! А ещё, стало быть, и об овеянной философией нравственности? Ведь так?! Мне знакомы ростки этих помыслов. Знаю, откуда они берут своё начало. Это всё он. Тот наполненный гуманностью и человечностью вояка. Меня от его благих утверждений порой так воротит. А ты вот подался на его болтовню, позабыв совсем о своём первом и верном друге.

– Ты что такое говоришь, Максиан?! Да как я мог позабыть о своём верном и первом соратнике, почти что брате. Нет, если уж ты вознамерился излить из себя всю накопившуюся обиду, изливай, но при этом с льющимся потоком будь аккуратней. Не нужно палку зря перегибать. Да, я проникся благими идеями Гая и не вижу в нихтакого мрачного и негативного стрежня, который ты так стремишься в них увидеть. Я считаю, что принципы чести и приданные вкупе с ней черты благородства, а также милосердия пусть не всегда, но всё же все имеют право на жизнь даже порой и к ненавистным, но необделанным собственной честью врагам. Максиан, но ты же ведь и сам похожее чувство уже не раз проявил ранее, когда признал соратником Алвиана а также уже на обратном пути вместе со всеми нами захоронил павших жителей деревушки. Друг мой верный, ты согласен со мной?

– Эх, Владиус, из уст твоих вся эта напыщенная цивилизованность звучит, однако, несколько иначе. Так иначе, что позволяет её отчасти даже понять и принять. Ха-ха! Но лишь отчасти! Я понятно уяснил. Смотри, не зазнавайся мне. Ладно, ты уж, если что, зла не держи на меня за мою излишнюю горячность. Так и быть, если уж мне посчастливится в ближайшей возможной битве взять ценного пленного варвара, то я пощажу его, потому как и правда, не вся же, как ты уже это верно подметил, декан, моя душа пропиталась лишь духом мщения и беспощадности?! Что-то же и благородное в ней осталось! Ха-ха-ха. Владиус, что это? Слышал?

– Да, слышал, Максиан! Это же звук римского горна корну?! О боги, видимо, там, в небольшом отдалении от дороги, что-то произошло или же всё ещё происходит?!

– И я догадываюсь, декан, что именно! Воины, там, впереди, явно идёт бой, в котором сражаются и, скорее всего, погибают сейчас наши соотечественники. Звук корну не даст соврать, хотя это может быть и ловушка. Но как быто ни было, а трусливо отступать-то мы ведь не станем. Да, грозные всадники мои?! Я сейчас вижу по вашим горящим бесстрашием взглядам, что не станем. В таком случае не будем медлить, а поступим вот как. Вот эта кучка, состоящая из десяти конников и следопыта, во главе со мной сейчас отправится в неведомую даль. Остальная же часть, состоящая из второго десятка, останется здесь под зорким и умелым командованием декана Владиуса. Да, останется здесь, на месте, таково моё последнее слово.

И, точно не веря своим ушам, молодой римлянин тут же непонимающе и негодующе провопил:

– Что это за приказания такие, декурион Максиан Атий?! Но?! А как же…

Жестом руки не дав до конца договорить речь своему другу, командир отряда с подступившей в голосе твёрдостью ответил:

– На сей раз, Владиус, ты останешься на месте. Знаю, о чём ты хотел меня спросить и какие дружеские постулаты затронуть. Но не в этот раз, друг мой. На этот раз наши дороги немного разойдутся. Почему?! Я так этого хочу. Таков мой тебе приказ, а не просьба. Ты останешься здесь, мой друг, вместе с десятью всадниками и будешь дожидаться нашего сигнала, означающего весть о победе. Сигнал мы постараемся подать ранее звучащим вдалеке корну. Если же спустя определённое время вы здесь так и не услышите от нас ясного звучания горна, то тогда уж, я думаю, ты и сам поймёшь, что тебе останется сделать, друг мой. Но главное, запомни: что бы ты в итоге ни решил в картине сложившейся общей ситуации, а хоть один или же два солдата из нашей колонны обязательно должны отправиться далее и постараться достигнуть крепости Лугувалиум, чтобы в последующем им всем там поведать о нашем отряде, исполнившем задание, и о постигшем нас всех возможном и славном конце. Тебе всё ясно, декан?!

– Да, это ясно! А вот почему ты, друг мой, всё-таки решил меня здесь оставить, вот это мне не совсем понятно?!

– Ах, Владиус, чую, как же мне будет не хватать твоей доброй наивности. По-хорошему доброй! Понимаешь за время нашего следования, пусть не столь часто, в отличие от тебя, погружаясь в собственные размышления, я, тем не менее, для себя тоже кое-что новое открыл. На мгновение представь, будто есть два сада с молодыми древесными побегами. В одном раскинувшемся цветнике с уже выступающими дивными ростками видно то, что пусть ещё и не скоро, но в нём могут вырасти прекрасные деревья с вкусными плодами на ветвях. А вот во втором рассаднике пока что вообще не видно не то что будущих плодов на окрепших деревьях, но и какой-либо здравой культурности съедобности и красоты на ещё молодых побегах. Так вот как ты думаешь, друг мой, природе какой сад будет ближе и ценней: тот, что в будущем с немалой вероятностью сможет дать вкусный приплод, или же тот, что может оказаться не чем иным, как лишь злобным и беспросветным сорняком?

– Да, я догадываюсь, Максиан, как поступила бы сама природа! Но будь я на её месте, то постарался бы обязательно сохранить и один и второй цветник. Сохранить, раз оба этих сада были созданы пусть и в такой непохожей, но живой противоположности.

– Эх, однако, мудрое и самое главное доброе решение, но, к сожалению, не всегда применимое в нашей жизненной действительности. Но я всё же надеюсь, что у тебя, молодой декан, обязательно будет время в будущем, для того чтобы это всё ещё увидеть и, главное, понять. Всю эту природу осознания, пребывающую наравне и с моим посылом, смысл которого ты уже понял. Любой ценой, но прошу: выживи, друг мой! Выживи! Всё, пора! Мои храбрые соратники! За мной! – напоследок пристальным взором ещё раз окинув своего застывшего во внутреннем опустошении друга, прокричал Максиани, резво повернув взбудораженного жеребца в сторону развивающейся вдалеке вероятной битвы, что было сил помчался вперёд, увлекая вслед за собой не менее отчаянных и бесстрашных десятерых всадников и одного храбреца следопыта.

Владиус, оставшись во главе второго десятка разделившегося отряда конников, с внутренним волевым усилием взявшись за сковывающее душу болезненное смятение, пусть и с трудом, но его утихомирил и, с новым бесстрашием оглядев заставших поблизости в ожидании приказов воинов, скомандовал:

– Всадники Рима, обнажить мечи! Сомкнуть ряды! Всем быть наготове! Ах, Максиан, жертвенная ты душа. И ещё ведь противился, пониманию, жизненной нравственности. Хотя сам в большей мере в разных аспектах оказался ею наделён. Ох, декурион, декурион, да помогут тебе там боги! Все вы держитесь, соратники!

А тем временем конники, точно следуя приказаниям своего второго командира, обнажив мечи и заняв вверенные позиции, приготовились к возможному нападению врага, попеременно друг друга подбадривая и разогревая. Но, как и несколько мгновений ранее, так, собственно, и в сущий преисполненный лёгкой напряжённостью временный момент, вокруг ощетинившихся клинками солдат пребывала лишь тишина. Ни пенье птиц, не тем более громкий шум корну сквозь укрытый покоем предел не проникали. И думали ли вообще проникать?! Однако время неумолимо шло, мгновения таяли, мысленное напряжение от дельнейшей неизвестности в сердцах и душах застывших верхом с оружием в руках кавалеристов всё больше нарастало. Похожий опасливый накал нарастал, и в осознании Владиуса сквозь каждый прошедший в затянутом волнении миг внутренний глас то и дело про себя повторял: «Как же мне сейчас по-настоящему верно поступить-то?! Продолжать оставаться здесь?! Или же ринуться в бой?! А вдруг там всё уже кончено и варвары вскоре придут сюда за нами?! Тогда напрашивается лишь только один вариант: точно следуя приказу Максиана, более не медля, отправляться вперёд к крепости Лугувалиум. Вот дела так дела. Может быть, ещё немного стоит подождать сигнала?! Чутьё моё верное, что подскажешь?!»

Не переставая внутренне распыляться неведомою надеждою, Владиус всё продолжал и продолжал нетерпеливо ожидать звука корну, которого по-прежнему так не было слышно. И, возможно, продолжил бы так неистово ожидать его ещё, одновременно пропустив сквозь себя сожженные в гробовой тишине новые дюжины временных мгновений. Скорее всего, если бы не зов пробудившегося чутья. Того самого шестого чувства, посредством которого молодой римлянин наконец-то окончательно примирился со всеми мысленными доводами. Он резко повернулся к умаявшимся в ожидании солдатам и что было силы с воодушевлением изрёк:

– Верные сыны Рима, вижу, что вы уж заждались отчаянных и решительных действий?! Что же, так тому и быть! Радуйтесь, мы отправляемся в бой в то самое место, куда уже проследовали чуть ранее наши храбрые соратники. Но прежде хочу сказать то, что вкусить сей, возможно, смертельный порыв посчастливится не всем оставшимся здесь. Северин, верный воитель. Ты вместе с ещё двумя находящимися рядом с тобой всадниками сейчас без всяких возражений и непониманий направишься немножечко в другую сторону, а именно прямиком вот по этой дороге к лежащей впереди крепости Лугувалиум. Отправишься, тем самым исполняя как мой последний приказ, так и общий посыл, данный всем нам декурионом. Соотечественники, прошу: постарайтесь достигнуть римского форта и всё им там рассказать. Пусть, если всем оставшимся здесь всё же и суждено будет пасть от вражеских мечей, Рим должен всё равно узнать, как мы погибли, сохранив вместе с тем обо всех нас светлую память. Удачи, Северин!

– Благодарю, командир, и всем вам желаю того же. Знай, декан: жизней своих не пощадим, но приказание выполнить постараемся! – в ответ незамедлительно промолвил отважный конник, попутно преклонив с почтением голову.

С похожим ответным почтением преклонил свою преисполненную кипящей отвагой голову и Владиус. Преклонил и после, зорко объяв командирским пристальным взором напоследок разгорячённых солдат, без лишнего промедления с взмахом меча первым устремился, в атаку. Вперёд, в бой, куда-то туда, в неведомую даль, где спустя преодолённое впопыхах с римскую милю расстояние ещё ясно слышались звон мечей и неугомонный треск ломающихся щитов и копий.

«Лишь бы не опоздать! Я знаю! Я избрал верный посыл! Держись, Максиан! Мы идём!» – только и успел мысленно вымолвить опьянённый неутихающим в молодом сердце мужеством декан, как в следующий же миг прямо перед своим взором воочию увидел представшую картину боя.

Пейзаж неумолимой брани, то плавно затихающей, то с новою ярою силою воспламеняющейся вновь. Сечи по большей части не связной, а скорее разбитой на отдельные кровавые сегменты, в коих главными эпизодами, сеющими жизнь и смерть, то и дело представали небольшие кучки сражающихся друг с другом воинов. Мгновенно оценив значительно заматеревшим боевым взором окружающую обстановку, Владиус для себя быстро отметил одно немаловажное обстоятельство, выражающееся в том, что число варваров на сей раз виделось намного меньшим, чем было в прошлой битве, что уже, в свою очередь, могло означать только одно! Для продолжающих сражаться римлян шанс на победу и жизнь ещё не был потерян. Но, поглядев пристальным взором ещё непродолжительное время на раскинувшуюся впереди даль, Владиус с подступившей тревогой также приметил для себя и нечто другое, а именно неясную участь декуриона Максиана. А кровь воинов в схватке, полной ожесточения, тем временем продолжала неумолимо литься. И как мудрые, так и слаженные действия со стороны прибывших свежих римских всадников напрашивались уже сами собой. Да, напрашивались, но всё же без прямого на то приказа осуществиться не могли. А где же этот самый приказ?! Неужели воинское лицо, обладающее столь необходимым властным правом на решительный посыл, в пылу нового смертельного вихря пошло-таки на поводу у неукротимого мысленного смятения, одновременно посеяв в своей душе свежие семена беспросветной апатии? Да, молодой декан за время долгого следования не раз становился заложником своих же мысленных пленительных созерцаний. Такая уж была душевная, преисполненная мечтательности, натура у второго командира. И, возможно, мысленное смятение, опирающееся на неизвестность конечной участи друга Максиана, а также на собственно и весь напрасный вследствие опоздания наступательный порыв отряда, и жаждало вот таким вот злым образом вновь завладеть желанным для себя сладостным и юным осознанием. Возможно, да вот только Владиус, оберегаемый и вдохновляемый силой зоркого чутья, не утерявшего пламенной надежды и веры в конечную удачу похода, был категорично против таких планов. Настолько против, что, наконец дождавшись самого что ни на есть удобного момента для удара и отбросив все былые маячащие сомнения, лично повёл на подуставшего и не горящего желанием ввязываться в новый бой врага свой не менее опьянённый решительною отвагою конный отряд, вихрем тотчас сметая вместе с разгорячёнными конниками на ходу зазевавшихся и отчаявшихся от стремительности наступающего римского порыва вражеских воинов. Неугомонною силою лошадиных копыт затоптав одного за другим окруживших и будучи готовых убить уже было потерявшего всякую надежду на жизнь пешего римского солдата, Владиус, строго взглянув на спасённого соотечественника и узнав в нём одного из всадников отряда Максиана, немедля воскликнул:

– Эй, воин! Воин-римлянин! Я не вижу твоего командира! Где декурион Максиан?

С выпученными от радостного жизненного восприятия очами солдат в ответ протяжным, а где-то даже и заикающимся возгласом выпалил:

– Декурион Максиан?! Он ранен. Был ранен в голову. Даже не знаю, жив ли он ещё. Но я точно знаю, где он сейчас. Я и ещё двое всадников оттащили его подальше от боя туда, где было безопаснее всего.

– О боги! Эх, Максиан, друг мой. Я чуть запоздал, ты уж прости меня. Солдат, слушай мой приказ! Отправишься сейчас в то самое место, где находится декурион, и будешь там смотреть за ним столько, сколько для этого времени будет необходимо! Теперь ты своей жизнью за командира отвечаешь. Ты всё понял?

– Да, декан! Я всё сделаю!

– Вот и славно! Ступай. И постарайся уж там уберечь и себя, и нашего командира! – пристально глядя вслед незамедлительно кинувшемуся выполнять указание солдату, проговорил Владиус.

И в тот же миг неожиданно для себя в отдалениион заметил, как двое невысоких, но крепких варваров, подхватив под руки связанного и находившегося без сознания римского воина потащили того прямиком в лес. Но не дикая умелость и слаженность разгорячённых вражеских охотников особенно привлекли молодого декана в представшей картине. Нет. Владиуса заворожила и попутно воспалила мысленное воображение как раз сама увлекаемая посредством крепких рук молодчиков жертва, а вернее, её происхождение. Судя по аккуратности и богатству как самых доспехов, так и собственно внешних атрибутов, преисполненных цветами императорского пурпура, указывающих на то, что с каждым новым мгновением всё больше удаляющийся в мрачную чащобу римский пленник был не простым армейским всадником или же пешим легионером, это был преторианец.

– Каким буйным ветром могло занести в столь непотребные и жестокие места императорского гвардейца? Странно и интересно всё это. Преторианцы-то ведь обычно несут свою службу в Риме. А этот сюда пожаловал. Видимо, он не из робкого числа?! – с воспалившимся в голове мысленным вихрем промолвил про себя Владиус и, вспомнив рассказы бывалых вояк о том, что варвары делают с такими пленниками, немедленно спешившись, подобрал с земли небольшой, но острый топор одного из павших свирепых воителей и быстро бросился на отчаянную выручку гвардейца. Аккуратно пройдя около ста шагов и тем самым заметно углубившись в лесные дебри, декан вскоре своим настороженным взором отчётливо впереди заметил, как возле огромного дерева, окружённого рукотворной небольшой опушкой, лежал связанный и по-прежнему без сознания преторианец. А поблизости, проводя по телу пленника обрядовые движения руками и при этом что-то тихо говоря на своём наречии, маячили те самые двое варваров. Неистово повторяя какие-то связные заклинания, воины то и дело менялись местами, каждый по-своему явно предвкушая конечный итог ритуала. Что ни на есть кровавый итог, который, по-видимому, уже был очень близок, потому как один из варваров, больше не двигаясь, а расположившись строго над головой бесчувственного пленника с обнажённым мечом, уже был готов увидеть и ощутить вид и запах римской крови. Вот варвар, уже плавно занеся для жертвенного удара свой острый клинок, наконец-то окончательно приготовился к удару, как вдруг был с исказившейся от дикой боли гримасой на лице намертво сражён впившимся в затылок остриём топора, умело отправленного в цель молодым, но бесстрашным деканом Владиусом. Не теряя времени, расгорячённый римлянин, обнажив меч гладиус и нисколечко не давая возможности опомниться второму воину, в несколько шагов преодолел разделяемое их расстояние и умелыми выверенным выпадом неумолимо поверг и его. Немного отойдя от раздирающего душу воинственного запала, Владиус прояснившимся в смирении взором заметил поблизости лежащего связанными постепенно начинающим приходить в сознание преторианца, быстро кинулся развязывать тесные путы пленника и в тоже мгновение вдруг ощутил в левом плече пронизывающую и резкую боль. Боль, в свою очередь, дополненную ещё и неумолимо побежавшими от верхнего края доспеховпо внешней стороне обездвиженной кисти левой руки ручейками крови. С трудом чуть утихомирив общее болезненное ощущение, декан быстро понял для себя то, что причиной такой резкой и невыносимой боли стала не что иное, как пробившая доспех и, само собой, причинившая ранение вражеская стрела. Но также Владиус вместе с оживившимся воинственным нюхом, помимо первого откровения, уяснил и второе. Хозяин пущенной стрелы, стало быть, всё ещё оставался где-то поблизости, а значит, с принятием дальнейшего решения медлить было нельзя. Переложив меч в правую руку и с неимоверным усилием подняв занемевшее и ослабевшее тело, Владиус медленно повернулся и тотчас прямо перед собой узрел представшего в облачении трофейного римского доспеха с подпоясанным на боку клинком, с луком и стрелами в руках рослого со свисающими с головы длинными заплетёнными косами варвара. Варвара-воина с взглядом, преисполненным ярости и ненависти, которого уже приходилось видеть молодому римлянину, в свою очередь, застывшему на месте с надеждою сберечь хоть какие-либо драгоценные силы. Но расположившийся напротив воитель извергал из себя такое дикое бесстрашие, что декан, простояв ещё дюжину секунд, с горечью для себя опять же осознал, что, сколько в недвижимости сил ни удалось бы сберечь, а победить столь грозного оппонента даже и с совершенно бодрым телом было бы ох как непросто. Но иного выбора, кроме как пусть и умереть, но в бою, декан для себя не видел, и посему, мельком взглянув на так и не пришедшего в сознание преторианца, Владиус всё ещё крепкой хваткой правой руки сжал меч и, стараясь ни о чём ином больше не думать, ринулся на свирепого врага. Конечно, врага очень свирепого, но оказавшегося не лишённым при этом также пусть и маленькой, а капельки здравой чести. Именно чести! Потому как варвар, видя, что вместо мольбы о пощаде или же простого бегства римлянин, напротив, с обнажённым мечом возжелал сразиться, не испугавшись возможной горькой участи, воин, в свою очередь, отбросил в сторону лук и стрелы и, обнажив собственный клинок, направился навстречу сопернику, тем самым приняв вызов на ближний бой или же скорее поединок, в котором отчаянной жажде храбрости и отваги предстояло столкнуться с неугомонной силой ненависти и свободолюбия. Отчего же предстояло?! Они уже столкнулись, открыв с неугомонной безудержностью начало схватки. Зная о застрявшей в левом плече римлянина стреле, варвар, недолго думая, сразу же стал наносить удары мечом по этой самой злополучной стороне туловища декана, надеясь как можно скорее сломить волю и оставшиеся силы своего противника. Но Владиус в движимой частоте хоть и пятился, охваченный неутихающей болью, но так быстро уступать своему врагу не желал. Тратя огромное количество необходимых сил на сдерживание непрекращающихся выпадов врага, римлянин при этом сохранял надежду хоть как-то попытаться своими умелыми оборонительными действиями измотать оппонента. Да вот только все эти самонадеянные помыслы своего непримиримого врага варвару не иначе как просто казались и виделись абсолютно пустыми и бесхитростными, и отнюдь не без основания. В очередной раз в паузе переводя дух, варвар неожиданно приметил то, как держащийся на последних отголосках стойкости римлянин по обыкновению, чтобы отвлечься от боли, начав перестраиваться незаметно для себя, стал потихонечку увлекаться этим заманчивым приёмом, теряя при этом пусть и понемногу, но столь драгоценные свойства настороженностии и концентрации. Всё это могло означать лишь только одно. Дикий зов природы бытия для решения конечного итога заметно затянувшегося боя был подан. Требовался порыв, дабы его осуществить. И этот порыв случился. В блеснувшем мгновении свирепый варвар выбил у окончательно уставшего римлянина из рук меч и, вслед сильно ударив кулаком наотмашь молодого декана по лицу, не думая униматься, стал потихонечку поднимать за горло выше своего роста ещё трепыхающегося врага, намереваясь насквозь пронзить его соскучившимся по римской крови клинком. Владиус же, очнувшись, но не имея достаточных сил для того, чтобы заметно воспротивиться всему происходящему, измазанными собственной кровью глазами стал неумолимо смотреть наупивающегося блаженством врага. И, о боги, тотчас от подступившего сознания того, что, возможно, настали последние жизненные секунды, декан вдруг ощутил небывалую ранее злость, а также неизвестно откуда взявшуюся силу и почти что неподвижной левой рукой выхватил находящийся на поясе пугио. Выхватил и, действуя на опережение уже занесённого вражеского меча, воткнул острие своего кинжала в сердце распалённого предвкушением скорой победы неприятеля. Удар, за ним второй, и лишь только когда был нанесён третий удар, варвар от подступившей болевой судороги, расцепив пальцы правой ладони, наконец отпустил распластавшегося на месте от бессилия римлянина, после чего, простояв в состоянии бушующей агонии ещё минуту с кинжалом в сердце, безудержно рухнул на британскую землю. Столь гостеприимную и падкую на непрекращающуюся литься орошающим потоком жертвенную кровь землю как местных, так и римских сынов. Тем временем, распластавшись, но ни на секунду не перестав при этом чувствовать режущую боль, исходящую из плеча, Владиус на мгновение, дабы немного успокоить изнывающие тело и душу, постарался расслабиться. Но лишь только на мгновение, потому как вслед опьяняющей тихой безмятежности неожиданно сначала увидел краем чуткого взора представшего впереди во встревоженно-возбуждённом состоянии того самого преторианца, а затем и услышал брошенный гвардейцем величаво-возвеличенный возглас:

– Храбрый соотечественник, могу ли я узнать твоё имя?! Имя воина, который с самоотверженной и бесстрашной силой, не убоявшись возможной собственной погибели, спас мою жизнь?!

Тихо и безвольно, явно подпав под обаяниене обделённого одухотворённостью ещё не старого преторианца, декан, позабыв немного о боли, в ответ оживлённо проронил:

– Моё имя Владиус Рутилий. Благодарю тебя, гвардеец, за столь красноречивое упоминание о моём действе. Но я убеждён, что я сделал то, что и должен был бы сделать на моём месте каждый, кто хоть на капельку считает себя сыном Рима.

– Ха-ха! Однако какое, Владиус, мудрое и веское у тебя убеждение хочу признать. Да, как водится, у Рима бывает очень много сыновей, особенно тогда, когда отец является крепким, властным и богатым гегемоном. А вот только когда стоит наступить маленькой напасти, ведь властители порой тоже бывают небезупречны, то сразу же многие отпрыски вдруг становятся беспризорными, настолько, что будто у них никогда и не существовало великого родителя. И беспризорность сия вызывается не только манией сбережения нажитого благополучия и влияния, но также и обычной человеческой трусостью и, что страшней всего, беспричинным ярмом предательства! Вижу по твоему взору, отважный римлянин, что ты понимаешь, о чём я сейчас молвлю. Понимаешь и в то же время из того всего последнего, сказанного мной, для себя с непримиримостью отвергаешь. Хм, что же, хочу, заметить, не только тебе сейчас одному на ум приходит столь бескомпромиссное видение!

– Вот как?! А это уже довольно-таки любопытно! Выходит, и в среде преторианцев ещё есть не обделённые истинной честью и достоинством люди, которых не покорили окончательно роскошь и служебное положение. Занятно! Ну да ладно. Гвардеец, помнится, ты своим первым же возгласом, обращённым ко мне, пожелал узнать моё имя? Что же, не обессудь, но теперь и с моей стороны назрел похожий вопрос, если, конечно, он для тебя вдруг не станет этаким камнем преткновения?

– Не станет, Владиус! Да и как ему можно будет встать на нашем общем пути благого приветствия, возможно, предначертанного свыше самими богами?! Зовут меня Тиберий Клавдий Ливиан! Я преторианец, служу в гвардии императора Марка Ульпия Траяна Цезаря Августа, расположенной в самом Риме. Мой отец является также одним из видных деятелей окружения принцепса. Полагаю, теперь ты, Владиус, представляешь истинную сущность человека, спасённого тобой?!

– Да, теперь, кажется, начинаю представлять и понимать! Но если ты такой важный гвардеец, то что же ты здесь, в этих богами забытых диких местах, делал?! Как здесь очутился?

– Меня сюда отправил с инспекцией северных фортов самой дальней и не столь спокойной римской провинции личным приказом сам император. Я же от себя с внутренним смирением и присущей ещё с юности стойкости даже и не думал всему этому хоть как-то возражать и противиться. В моей семье, Владиус, качества иные, чем от понятия слов отвага и храбрость, попросту никогда не приветствовались. И я отправился! И поход-то в целом прошёл успешно, если не считать устроенной моему отряду уже на обратном пути следования в крепость Лугувалиум засады неизвестно откуда взявшихся варваров. Они появились словно из небытия. Стремительно и беспощадно нас атаковали. И даже не знаю, кем они были: каледонцами, а может, подвластными империи бригантами, вздумавшими вдруг взбунтоваться. Кто их разберёт. Вот так всё и произошло! А ты, стало быть, храбрый соратник, тоже в составе своего отряда что-то важное поблизости выполнял? Ведь так просто по этим дышащим погибелью северным дорогам, как я заметил, не передвигаются?!

– Да, Тиберий, ты верно подметил. Я, в составе своего отряда исполнив одно важное поручение, направлялся обратно на юг, также держа путь в крепость Лугувалиум. Отряд мирно следовал вверенною дорогою, пока вдруг все всадники, находящиеся в составе колоны, не услышали звук корну. И ведь не простой звук, а звучное эхо, полное последней надежды на возможное спасение ещё до конца не пропитавшихся пораженческой агонией душ.

– И ты не представляешь, Владиус, как я тебе и многим воинам твоего отряда сейчас благодарен за то, что вы все его, этот самый звук последней нашей надежды, услышалии, не убоявшись возможности собственной погибели, бросились к нам на помощь. О боги, как же я благодарен! Хотя, Владиус, я знаю, что одного моего благодарственного слова, да даже целой дюжины брошенных в бравом запале хвалебных возгласов будет мало, чтобы по праву оценить то, что ты лично для меня сделал. Я теперь в долгу перед тобой, молодой, но очень храбрый воитель. И поэтому решаю вот что! Видишь этот серебряный перстень с венчающим его величаво красивым чёрным камнем? Отныне он твой, Владиус! Возьми его, мой отважный спаситель! Ну же! Возьми и запомни на всю оставшуюся жизнь. Этот перстень – не просто красивая драгоценность. Он – моя семейная реликвия, которая передавалась от отца к сыну на протяжении многих веков. Отец мне как-то рассказывал, что этот перстень носил самый великий из македонцев – сам царь Александр. Хотя всё это, конечно, легенды. Ха-ха! Каким уж образом эта драгоценность попала в мою семью, я этого, конечно, не знаю, но я точно ведаю нечто другое. Если вдруг тебе, Владиус Рутилий, будет в будущем угрожать какая-то смертельная опасность, беда, ты всегда меня сможешь найти в Риме, и вот поэтому прекрасному перстню, сколько бы времени ни минуло, я тебя узнаю. Узнаю из миллиона преисполненных обыденностью человеческих душ и тотчас, обязательно вспомнив, что ты для меня сделал, клянусь богами, всё, что будет в моих силах, я сделаю для тебя! Запомни это, отважный соратник, и, главное, сбереги его, этот перстень! Ведь кто знает, чего боги на жизненном пути для смертного человека вдруг удумают?!

– Ты уж на меня сильно не гневись, преторианец, но я столь значимую для тебя лично и для всей твоей семьи драгоценность взять не могу. Я же вижу по глазам твоим, Тиберий, как она тебе дорога. Поэтому прошу тебя, гвардеец, не искушай меня более.

Словно не слыша слова отказа своего распластавшегося на земле в навевающем бессилии оппонента, преторианец ещё усердней протянул вперёд не перестающий изливаться блеском перстень и с неуступчивым собственным внутренним порывом незамедлительно в ответ величаво и строго изрёк:

– Эээ нет, Владиус, это сейчас ты меня искушаешь на то, чтобы окончательно принятое мной решение осуществить посредством силы приказания. Но зачем противиться столь искреннему и благому повелению и при этом взращивать обиду. Да и взгляд мой сейчас, к твоему сведению, преисполнен не тревогою по причине возможной утраты семейной реликвии, а наоборот, полон сожаления от того, что эта драгоценность по-прежнему находится в моей руке. Так каким же будет твоё окончательно решение, Владиус?! А?!

– А вот таким, преторианец. Надеюсь, решением что ни на есть самым верным! – твёрдо и решительно ответил молодой декан и лёгким движением побледневшей руки забрал с протянутой гвардейцем ладони перстень. Забрал, с любопытством непродолжительно покрутил его и, переведя торжествующий взгляд с драгоценности на заметно повеселевшего преторианца, с улыбкой спокойно добавил: – Я благодарю тебя, имперский гвардеец Тиберий, за предоставленный дар, который я обещаю сберечь в целостном великолепии до того самого момента, когда судьба потребует сей перстень явить тебе обратно. Что же, такова воля богов, и противиться ей вместе со своею неуступчивостью, попутно обижая тебя, спасённый гвардеец, я не хочу. Наоборот, знай же, Тиберий: для меня это огромная честь!

– Ох, Владиус, а какая это многогранная и всеобъемлющая честь для меня. Вот так уважил! О боги, Владиус, у тебя прямиком из плеча по доспехам кровь струится. Да ты, оказывается, ранен. А я ведь, видя застывшие на левой ладони твоей алые сгустки, всё не придавал этому значения, думая, что они от врага остались. Эх, что же ты всё молчал, геройская ты душа. Молчал и терпел со стрелою в плече. Тебя, Владиус, срочно необходимо в крепость Лугувалиум к их местному капсарию доставить, ты уже столько крови потерял. Да вот знать бы только, кто на поле брани в итоге победил. Что-то там вдалеке у дороги и не слышно никого и ничего боле. Ладно, вот что, молодой воитель: ты оставайся здесь, а я сейчас пойду и аккуратно постараюсь всё разведать там, впереди, и кого-нибудь из выживших соратников в это наше место привести.

– Нет, погоди, Тиберий! Это слишком опасно. А что если из всех римлян только мы вдвоём и остались в живых? Так что погоди. Я себя чувствую по-прежнему боевито, так что всё хорошо, ты, главное, успокойся и аккуратно посмотри сейчас, глубоко ли вошла в тело моё стрела. Если же нет, то её необходимо будет вытащить. Уяснил?! – поворачиваясь и одновременно корчась от боли, с трудом выдавил Владиус.

– Уяснил, что тут неясного. Ты, главное, не вздумай умирать, слышишь! Береги силы. Так, вижу наконечник. Он неглубоко засел благодаря прочным доспехам. Вот сейчас будет очень больно, так что терпи, воин. Терпи! – в ответ быстро проговорил восбуждённый ответственным действом гвардеец и, окровавленными пальцами надёжно схватившись за металлическое основание стрелы, моментально выдернул его из израненной плоти.

Владиус не издал ни одного овеянного живой осязаемостью звука, а напротив, в момент разлетающейся по всему телу нестерпимой резкой боли тихонечко закрыл глаза и тотчас ощутил нахлынувшее в плотности мрака приятное веяние умиротворённости и тишины. Веяние, которое, однако, сквозь призму неподвластного сущему сознанию временного промежутка стало постепенно наполняться сначала вспышками памятных бликов произошедших ранее событий, а затем и неумолимо пробивающихся через плотную гамму безмятежности живых и, что самое главное, хорошо знакомых звуков. Звуков непрерывающихся, а наоборот, с каждым разом всё более усиливающихся аккурат до того самого момента, когда, с волевым усилием пробив последний плотный и тёмный сгусток мысленной отдалённости, глаза молодого декана наконец-таки смогли узреть представший в яркой благодати свет. И да, если глаза смогли узреть столь ослепительный свет, то вот слух молодого римлянина буквально тут же изловчился услышать напротив, ещё и несмотря на отвлекающую головную боль и боль в плече, достаточно ясный тот самый раздававшийся чуть ранее в небытии звучный окрик. Совсем не чуждый окрик, а являющийся что ни на есть по природе своей хорошо знакомым в радостных голосовых тонах эхом отобразившийся:

– Милостивый Эскулап! И не лишённые великодушия Юпитер и Минерва! Благодарю вас, что сжалились над наихрабрейшим из сынов своих. Владиус, друг мой первый и самый дорогой! Но наконец-то ты очнулся. Живой! Ах, напугал-то ведь как. Я уже несколько дней подряд от тебя не отхожу. Вот рядышком с тобой всё сидел, молился богам и верил, что ты выкарабкаешься из лап неуёмного Плутона. Эх, как я же рад тебя видеть, друг мой!

Тихонечко облизав пересохшие от жажды губы, декан, не двигаясь, с прищуренным взором внимательно взглянул на застывший поблизости в искреннем восторге дружеский лик и, с придыханием выждав паузу, произнёс:

– И я рад тебя видеть, Максиан! Рад видеть и осознавать то, что и ты живой! Эх, сейчас бы испить хоть чуточку ободряющей горной воды. Жажда так давит, что сил нет терпеть. Ох! Максиан, а где мы сейчас?!

– Прости, Владиус, но тебе до поры строжайше велено воды не давать. Так что терпи, воитель. А вот что касаемо того, где мы сейчас… Мы в сущий момент, друг мой, в крепости Лугувалиум. А если быть точнее, то находимся в местном валентудинарии, где тебя медикус каструм благодаря своему немалому опыту и мастерству смог спасти. Он поведал мне, что ты много крови потерял, прежде чем тебя доставили к нему на лечение. Но всё равно доставили вовремя, слава богам. Да и стрела, бывшая главным очагом твоей раны, Владиус, к счастью, оказалась обычной, не содержащей ни капли ядовитых примесей. К счастью! Хотя я слышал от бывалых соратников, успевших повоевать в разных уголках нашей необъятной империи, что немало варварских вражеских племён с особой умелостью знают толковое применение своим местным ядам. Но ничего, главное, что нас обоих не убили. Меня также, как и тебя, ранили, правда, в голову. Помню, как крепко ударили вражеским остриём не то меча, не то топора. Слава Юпитеру, шлем оказался на редкость прочным. Сам переломился, но голове моей, словно ореху, не дал расколоться. Так что, конечно, рана получилась хоть и болезненная, но главное, не смертельная. Ха-ха! Хотя медикус каструм меня и предупредил, что ещё одно подобное ранение головы, и всё. Если уж мне и удосужится вновь выжить, то из армии тогда точно спишут, что для меня, Владиус, не иначе как будет подобно смерти.

– Но-но-но, раньше времени-то, я думаю, не стоит, Максиан, так безутешно драматизировать. Слышишь меня, ни к чему это пока. Лишь боги обо всём ведают, и не нужно их заранее гневить, пытаясь усмотреть или же хоть как-то предсказать своё будущее. Ты же сам сказал, что главное сейчас – это то, что нам обоим посчастливилось выжить. Так давай же вместе радоваться этому единому чувству, мой друг, и не теребить судьбоносные нити. Именно что радоваться, потому как я твёрдо уверен, что многим из нашего отряда сей жизненный порыв прочувствовать, увы, уж больше не удастся никогда. Да, а что там с остальными воинами?! Каковы потери?

– В этом ты прав, Владиус, как и во всех остальных своих утверждениях. Нужно и впрямь с единым радостным дружеским осознанием наслаждаться исходящим жизненным моментом, а не теребить попусту судьбоносные нити. Ведь в другой раз такого сладостного момента для нас обоих может больше и не быть. Да, прав как никогда. Что потери?! Потери немалые. Из нашей колонны уцелело только половина воинов, причём каждый второй из них оказался в той или иной степени ранен. Что же касаемо того самого отряда, на зов которого мы откликнулись, то там уцелевших израненных соратников набралось едва ли на четверть от их первоначального состава. Многие наши соотечественники сложили головы. Правда, и варварских жизней наскребли с достатком. Сам-то я, конечно, по причине раннего ранения всех масштабов боя и общее число павших воинов не знаю. Запомнился же мне лишь только один момент. Тот самый момент, когда в болезненную явь моего ранения, перед тем как я потерял сознание, меня собой прикрыл, встав на пути решивших добить свою жертву варваров, наш следопыт Алвиан. Прикрыл, пожертвовав собой. Мир его бесстрашному духу и изрубленному телу, а также всем остальным павшим там сынам великого Рима. Возможно, ты сейчас задашься вопросом, друг мой: откуда я столько могу знать?! А всё просто: о мрачных подробностях прошедшей битвы мне после, когда я уже здесь, в Лугувалиуме, в себя пришёл, поведал как находящийся рядом со мной долгое время один из выживших солдат нашего отряда, так и благополучно добравшийся до крепости, а затем и с подкреплением вернувшийся обратно верный соратник Северин. Да, так и поведали они мне обо всём произошедшем и ещё попутно о том, что, по слухам, якобы в том самом отряде, который громкими звуками корну зазывал на помощь, находился какой-то столичный не то военачальник-преторианец, не то видный сенатор. Не знаю, Владиус, может, это всё и неправда, но скажу тебе честно, как бы то ни было, но лечат всех нас, принявших участие в том бою, здесь точно как богов.

– Вот как?! Это что же получается, то был не сон? – тихонько уже от себя пробубнил молодой декан и, с усилием приподняв голову, заметил на мизинце левой руки поблескивающий серебряным свечением перстень.

В свою очередь, декурион, не совсем ясно понимая произнесённый Владиусом возглас, растерянно покрутил головой и, набрав в лёгкие как можно больше воздуха, громко воскликнул:

– Какой сон, друг мой, ты что, бредишь? Ни о каком сне не может быть и речи. Всё было наяву, опять же благодаря рассказам воинов нашего отрядая хорошенечко узнал ещё и о том, что ты проявил себя в бою настоящим и что ни на есть дельным командиром. Командиром, который умело и рационально распорядился в сложившейся ситуации, отправив в крепость отряд во главе с Северином и с оставшимися всадниками чуть погодя с бесстрашием ударив по заклятому врагу, тем самым спася многим римлянам жизнь. И в том числе жизнь своего первого лучшего друга. Молодец во всех смыслах!

– Мне, конечно, приятна твоя искренняя похвала, Максиан, но, друг мой, а разве моё решение могло бы быть иным?! Разве я мог тебя и остальных соратников моих так просто там бросить? Уверен, ты бы принял, окажись на моём месте, схожее решение. И не благодари меня ты так рьяно. Сам-то вон уже, верно, забыл, как своим же благим и нравственным поступком этот самый выбор мне и предоставил. Так что кто кого из нас первоначально благодарить должен, это ещё вопрос! Знай же главное, Максиан: именно порыв твоего сердца, являющегося отнюдь неотражением безликого сорняка, а наоборот, преисполненного предтечей моей будущей воинственной уверенности, я никогда не забуду. Никогда!

– Ну хорошо, Владиус! Договорились! Ха-ха! Так, что-то мы чересчур затянули с дружеской беседой. Надо бы отдыху время предоставить. А то ведь что у меня, что у тебя, Владиус, ещё сил с достатком не набралось. А вскоре стоит ожидать прихода нашего общего лечащего спасителя вместе с помощниками капсариями, так что к их приходу нам обоим необходимо будет предстать довольно бодрыми. Отдыхай, храбрый декан. Более не говори ни слова. Постарайся вновь уснуть, только теперь уж без проваливания в мрачные бездны сновидений. Я тоже пойду. Но я буду рядышком, если что. Отдыхай, мой храбрый друг!

В ответ, с одной стороны, желая последовать ранее предложенному дружескому совету, а с другой, вовсю ощущая обуреваемый подступающими приливными волнами такт внутреннего успокоения, Владиус не произнёс ни слова. Напротив, в унисон мирной молчаливости прикрыл тихонечко подуставшие от ослепляющего света глаза и тотчас с всколыхнувшимися памятными частичками прошлого и настоящего, крепко переплетёнными с веяниями лёгкого и сладостного морфея, внутренне приготовился к видению и познанию лежащих отнюдь не за альпийскими склонами судьбоносных перипетий недалёкого будущего. И что же, Владиус, несомненно, стоит это признать, оказался прав в своём этом предчувствии, потому как грядущее действительно и не думало прозябать где-то там вдалеке от судьбоносного горизонта, нет, оно, быстро преодолев преисполненную заживляющими душу и тело отголосками мирную обыденность, явилось в осязаемую нишу двух молодых и дружных командиров. Явилось и, при этом имея при себе ворох полных событийности новых жизненных свершений, словно перелистываемых на вольном ветру, явило свету следующее жизненное полотно! В его прекрасном обрамлении оправившиеся от ран молодые и отважные декан и декурион, а также остальные выжившие солдаты неустрашимого отряда теперь повсеместно перед всеми остальными своими соратниками представали в образе исключительно живых легендарных местных героев. Без преувеличения все они являлись победителями, которым не иначе как по доброй воле небес посчастливилось от начала и до конца пройти с бьющимися в груди сердцами опасный и нелёгкий путь не только в угоду собственному живительному мироощущению, но и для ожидающих за столь смелый порыв наград и привилегий. Да, награды и почести смиренно ожидали такого приятного и знаменательного для каждого воина момента, который, конечно же, не мог не настать, дав в положенный для радости миг солдатским украшениям в виде дюжин фалер и армилл ещё ярче засверкать на прошедших сквозь череду боёв доспехах римских солдат. Конечно же, не обошёл стороной столь приятный момент награждения и двух молодых командиров, удостоившихся за заслуги, проявленные в ожесточенных боях, получения также по заслуженной массе воинских украшений. И если для Максиана сия россыпь наград виделась уже вполне знакомой и привычной, то вот для Владиуса позолоченные фалеры вместе с изысканными армиллами являлись самыми что ни на есть настоящими предметами гордости и признательности, полученными в знак пока ещё пусть и недолгой службы Риму, что молодого по возрасту, но не по внутреннему духу римлянина особенно подбадривало и воодушевляло. И, как видится, не напрасно. Владиус, помимо почётных наград, в тот особенный для многих воинов день всеобщего празднества был ещё удостоен и нового для себя звания тессерария, то есть помощника опциона своей же шестой когорты и второй центурии, в главные обязанности которого теперь входили организация караулов охранения и передача паролей неустанным часовым, что, однако, было ещё вовсе не венцом воинственного блаженства, потому как уж неизвестно, то ли на это была воля игривой владычицы судьбы, действующей под неусыпным взором вездесущих богов, то ли ещё что-то неведомо случайное. И впрямь неизвестно, но, как бы то ни было, а после триумфального возвращения обратно в лагерь двадцатого легиона и всеобщих границ признательности течение службы, преисполненное многочисленными новыми походами мужающегося с каждой новой природной вехой Владиуса, понеслось с какой-то невообразимо магической дивной силой. Настолько магической, что к весне наступившего сто первого года от Р./Х. она привела впитавшего армейскую закалку и к тому же так и не потерявшего суть нравственного начала воина со всех сторон, пронизываемого неустанными британскими ветрами аквилы, от звания тессерария к мимолётному опциону, а затем и к самому центуриону. Как так? Уму непостижимо, в эту необычайно загадочную и резкую жизненную событийность некоторое время непросто было поверить даже самому Владиусу. Но так складывались аспекты судьбы, справиться с веяниями которых человек иногда был совершенно бессилен. И посему новоиспечённый центурион, какое-то время всё внутренне проанализировав и для себя приняв произошедшие наяву перипетии именно как личностный вызов перед будущим, со всем блаженно и смирился, с одной стороны, искренне возрадовавшись данному званию, с другой же, с внутренним осмыслением воспалённого шестого чувства затаившись в ожидании пришествия не просто возможного, а даже возможно скорого подвоха. Ведь молодой и отважный римлянин ещё со времён обучения прекрасно помнил многие жизненные тезисы, говорящие о том, что не у всякого деяния и решения в сущей действительности может быть лишь только хорошее начало. Нет, деяния могут содержать и немало плохого, так как сущность-то многогранна. А объять необъятные вехи в блаженном порыве едва ли могут даже боги. Н-да, предчувствие чего-то нехорошего всё сильнее въедалось в сознание центуриона, и ладно бы только оно, так тут ещё и представления, означающие больше так никогда и не встретиться с Симин, также давали всё чаще о себе знать, отзываясь не менее жгучей и невыносимой внутренней болью. А встречи ведь как таковой и правда больше могло и не быть как по причине не просветной долготы службы, так и возможного полученного во множественных походах и сражениях случайного смертельного ранения. Как итог даже, несмотря на, казалось бы, внешнее вполне геройское благополучие, внутренне Владиусу было ох как непросто. Явно что-то где-то намечалось, и чего лукавить, вскоре в один из обыденных прохладных вечеров это кое-что и пришло. Вернее, ворвалось в ещё толком не обустроенную палатку к занятому перелистыванием вороха скопившихся воинских свитков молодому центуриону в образе командира подразделения примипила Публия Флавия. Завидев старшего по званию и положению соратника, центурион, быстро выпрямившись, хотел уже было выдавить из себя вскользь пришедший на ум первый приветственный и доброжелательный возглас, но не успел, потому как обуреваемый сосредоточенностью и хмурой напыщенностью примипил сам первым решил нарушить молчание, с неудержимым выдохом властно вымолвив:

– Да вижу, я вижу проявляемое тобой, Владиус, уважительное почтение, но прошу: более не стоит распыляться так, не узнав, с чем я к тебе, собственно, и пожаловал сейчас. И, надо признать, пожаловал вовремя, застав тебя одного в палатке. Что же, тем лучше будет для нас обоих решить без ненужных и излишних пытливых взглядов и подслушиваний помощников одно очень важное наметившееся дело.

И, толком не понимая, но стараясь всё же уловить некий смысл изливаемых судорожных помыслов примипила, Владиус с осторожностью в ответ бросил:

– Очень важное наметившееся дело?! Неужели, командир, на жизненном горизонте вновь замаячил опасный секретный поход, содержащий в себе дорогу этак куда-нибудь к лежащим на севере негостеприимным землям провинции? Поход, по сложности и риску сопоставимый с рангом целого центуриона?! Публий Флавий, я прав ведь?! Что-то уж ты, командир, больно мрачно и в то же время жалобно на меня смотришь. Или, может быть, мне это всё лишь чудится?!

– Ох, Владиус, воин ты мой храбрый и отважный, как бы и я хотел, чтобы всё это было сплошь невинным чудачеством. Да, центурион, поход опасный и рискованный вновь замаячил, только путь его лежит вовсе не к северным землям провинции, а гораздо дальше, к месту, именуемому Дакией! Да, Владиус, ты сейчас не ослышался и верно всё сразу понял: то, чего и так многие с опаской ждали. Что же, верный сын Рима, долгожданная вой на империи с грозным и хитрым дунайским царством началась. Вой на большая и кровавая. Кстати, ты теперь знаешь об этой будоражащей воинские сердца вести одним из первых. Всем остальным воинам двадцатого легиона о вой не будет объявлено чуть позже. Однако не сама будоражащая весть о начале боевых действий на Данувии явилась важной составляющей цели моего прихода к тебе, центурион. Помнится, Владиус, ты упомянул чуть ранее в предположении своём о том, что, возможно, новый поход по сложности и риску будет сопоставим рангу целого центуриона?! Скажу прямо. Необходимо, следуя приказу, данному из Рима, из когорт и алл легиона собрать и отправить сначала вроде как в приграничные армейские части полдюжины умелых, но ещё молодых центурионов или кавалерийских декурионов вместе с небольшим числом вспомогательных соединений вслед ушедшим там на вой ну воинам. Конечно, что-то мне подсказывает, что многим сынам двадцатого легиона, коим будет уготовано войти в намеченное число, итоговый путь может оказаться несколько иным, всё может быть там потом, но сейчас главное – это как раз найти этих самых воителей. Благо пятеро вместе со всеми приданными вспомогательными частями уже избраны. Эх, вот только было бы также легко избрать из нечуждой для меня когорты и оставшегося шестого. Легат после долгого и утомительного осмысления столичных приказов повелел отправлять в приграничье на материк как центурионов, в непродолжительной вехе носящих сие звание, так и уже опытных, но ещё молодых декурионов из различных подразделений двадцатого легиона. Первая центурия не менее ярого и храброго центуриона Аврелия Силия и вторая, коей ты, Владиус, командуешь, а также находящийся в тесном соединении возглавляемый твоим хорошим и верным другом Максианом конный отряд – лучшие подразделения всей шестой когорты и потому в повелительном контексте командующего легиона просто не могли не быть замеченными, что, в свою очередь, теперь может для всех вас сулить только одно, на мой беспристрастный взгляд, возможное и справедливое решительное действо, заключающееся в жребии. Ты, конечно, можешь здесь и сейчас, с глазу на глаз со мной, возможно, что-то от себя предложить и иное. Право голоса у тебя на это есть, центурион, его ты в счёт былых геройских заслуг в моём видении заслужил, но всё же я полагаюсь на твоё пылающую размеренной благоразумностью душу, подкрепляемую вещим чутьём, в отличие от овеянных чрезмерной бесстрашностью внутренних помыслов Максиана и довлеющего занимаемым положением Аврелия. Ведь, будь иначе, я бы к тебе первому не пришёл. Поэтому, прежде чем мне что-то ответить, подумай об этом хорошенечко. Подумай.

И, точно вняв словам примипила, Владиус, тихонечко расслабившись, тут же окунулся в мысленную бездну, живо представляя в разгоряченных потоках сознания неожиданно представшие волнительные ступени грядущего жребия, по-своему интригующего и волнительного. Настолько волнительного удела, что молодой центурион ещё некоторое время побарахтался в столь неприятной задумчивой гуще, и, волевым усилием, полным непримиримости, всё отбросив, вслух из себя выдавил:

– Нет, Публий Флавий, не будет никакого жребия между мной, Аврелием Силием и Максианом. Не будет по той простой причине, что недостающий воитель в звании центуриона, коему в числе шестерых избранных необходимо будет отправиться для прохождения службы на приграничье, уже нашёлся. Он стоит, командир, здесь, прямо перед твоим пылким и неустрашимым взором в ожидании твоего одобрения на явленный в благой искренности его посыл. Ты сказал, командир, что я имею полное право предложить от себя нечто иное. Считай, что я уже это сделал.

– Ох, Владиус, да, я дал тебе такое право, но я же ведь не ожидал, что ты вот так без долгих на то раздумий решишься на жертвенный личный подвиг. Надеюсь, ты его сейчас необдуманно озвучил? Но ведь есть же жребий, зачем сгоряча-то рубить, сынок? Пойми, вы все трое для меня дороги.

– И для меня каждый из соратников моих тоже по-своему дорог, командир. Потому и выбор мой искренний таков. Что ты, примипил, думаешь, я забыл, что у Аврелия Силия недавно, пусть и вне брака, сын родился? Нет, не забыл! И что с того, если он теперь, пусть и молодой, но отец, всеми силами держится за своё, как ты ранее указал, положение. Я мысленно хорошо представил его мучительную пытку жребием. А Максиан друг мой первый. Он еле пережил тот наш страшный поход. Позже ему, конечно, везло на засады, но всё же вой ну он может уже и не пережить. А я его знаю, на пограничье он сидеть не станет, всеми силами будет рваться на новые битвы по велению судьбы. Поэтому для меня будет важна не его возможная обида, а то обстоятельство, что он останется здесь. Может, и ненадолго, но будущего ведь никто не знает, кроме богов. Что же касается моего сугубо личного видения, Публий Флавий, то оно не такое уж притягательно осязаемое, чтобы за него здесь цепляться и на что-то хорошее и счастливое надеяться. Не знаю, что будет там, но здесь, в этих преисполненных служебной обыденностью землях, мне иногда кажется, от невозможности исполнения и осуществления загаданных когда-то романтических и пылких мечтаний и желаний, что я попросту сойду с ума. Так что лучше уж, я считаю, для меня будет, если я немного изменю место службы. Я правда, примипил, считаю это за благо для себя. И не только я, но и моё чутьё тоже. Единственно, кого мне по-настоящему и впрямь жаль, так это родителей. Я столько их не видел. А так хотелось бы. Утешает лишь то, что они знают, что я не в термах прохлаждаюсь, а верно и храбро служу Риму. В общем, командир, решение за тобой. Не станешь принимать мой добровольный посыл, что же, тогда придётся предаться воле жребия. Но можно ли будет потом назвать истинно честным и праведным его?!

Примипил с судорожно-нервным покашливанием, явно негодуя, размашисто завертел из стороны в сторону головой, но затем, неожиданно опомнившись, немного поразмыслил, насквозь пронзающим взором вновь взглянув на заметно приободрившегося молодого собеседника, и сдержанно и спокойно выдал:

– Значит, так, центурион Владиус Рутилий, решение моё будет таковым. Жребий обязательно будет. От него по мере жизненного бытия ни одному человеку уйти не удастся, рано или поздно что-то как-то между чем-то, а живой душе придётся выбирать. И тебя он будет ожидать, мой верный воитель, но только не здесь, а где-то там, вне Британии. И я верю, что он будет поистине верным для тебя и счастливым. Что же, Владиус, как и тогда, при первой нашей серьёзной и волнительной беседе, так и сейчас ты смог убедить меня в своём решении. Так тому и быть. Надеюсь, жалеть о нём не будешь, ведь выбор иной у тебя мог быть. За друга своего Максиана не волнуйся, если самому не удастся ему рассказать о предстоящей дороге, то я ему сам тогда обстоятельно и аккуратно обо всём поведаю.

– Благодарю, примипил. Благодарю тебя за исключительное командирское понимание всего! – с глубоким облегчением выдавил в ответ молодой центурион и затем, чуть приблизившись к не перестающему прямо и пылко глядеть Публию Флавию, без промедления добавил: – Командир, так когда же нам, собственно, предстоит выступать?

– Завтра на рассвете, Владиус. Дорога же будет лежать ваша через столицу провинции Лондиниум прямиком к прекрасной гавани Портус Дубрис. Ах, хоть в одном тебе повезёт, Владиус, вдоволь сможешь наглядеться там на запоминающиеся пейзажные мотивы белых отвесных скал побережья родной для души и сердца провинции. Эх! Точнее же о маршруте всем вам ещё всё доведут. Да, и вот ещё что, центурион: как бы там ни сложился твой дальнейший путь, главное, постарайся уберечь себя. Ты же знаешь, многие за глаза считают меня чересчур строгим и требовательным командиром и, как само собой разумеющееся, оттого и зачерствелым человеком. А я ведь, Владиус, не только для всех вас являюсь командиром, но ещё и для одной юной и прекрасной женственной частички природы являюсь отцом. И словесные понятия, означающие любовь и переживания за родную кровь, и мне также хорошо известны и не чужды, несмотря на мой внешний неприступный нрав. Если вдруг ты всё же окажешься на вой не, мой отважный соратник, то постарайся о родителях любящих и волнующихся о тебе не забывать. Ибо их великая ответная любовь и вера в хорошую и добрую долю для родного чада обязательно будут помогать тебе, где бы ты ни был. Ещё в неминуемо горьком заключении от себя хотел бы добавить о том, что для меня было за радость служить вместе с тобой, центурион, сейчас и будет за ещё большую радостную честь, если наши воинские пути впереди когда-нибудь вновь соединятся. Знай это и не забывай, истинный воин аквилы. Да придадут боги удачи и помощи тебе во всём, славный римлянин Владиус! Всё, бывай!

– Благодарю, примипил! Я ничего этого незабуду! Слышишь, я не забуду твоего благочестивого завета, командир! – только и успел искорками живительного тона в ответ проговорить Владиус, прежде чем тень от поблескивающего в лучах горящих масляных ламп силуэта Публия Флавия окончательно растворилась во входных пределах расположения центуриона.

Оставшись в одиночестве и при этом чувствуя в глубине своего сердца первые искорки просыпающегося тревожного осмысления от чуть ранее избранного решения, Владиус, стараясь чересчур не подогревать нарастающую нервозность, быстро преодолел порог своей палатки, оказавшись на свежем воздухе. И тотчас наслаждение от нахлынувшего порыва ночного ветра врезалось в сознание молодого центуриона, а вслед за ним явилась и неожиданная встреча с очутившимися возле расположения центуриона двумя римскими солдатами. Обычными легионерами, явно направляющимися к лежащим чуть впереди казармам легиона. От столь резкой непреднамеренной встречи Владиус, слегка опешив, какое-то время простоял в молчаливости, но после этого, как и подобает командиру, быстро сориентировался и, более-менее привыкшими к полумраку глазами узнав в не менее растерявшихся от невольного столкновения солдат своей же центурии, первым строго произнёс:

– Так-так, интересно, и куда вот так спешно торопились солдаты моей же центурии, что совсем и не заметили своего командира?! Ещё чуть-чуть – и снесли бы напрочь! Ну что вы оба на меня так испуганно глядите, Викарий и Квинт? Мне не ваш взгляд сейчас нужен, а быстрый и, главное, честный ответ. Куда так неслись?!

Быстро выпрямившись, легионеры, поблёскивая настороженными лицами, отражающимися в редких огнях, догорающих на краях стен командирского расположения факелов, не мешкая, друг за другом в ответ вымолвили:

– Сожалею, командир, но мы оба ни в коем разе не хотели сделать ничего дурного. Мы возвращались с тяжёлых строительных работ, немного заговорились, предвкушая долгожданный отдых, а здесь неподалёку от командирского помещения ещё, как назло, факелы почти догорели, вот тебя и не заметили, центурион.

– Да, так и есть, командир. Мы же ведь не со зла, а по случайности. Неужели мы, центурион, старые соратники по любви к отечеству, готовые за тебя жизнь отдать, вознамерились бы учинить тебе что-то плохое?! Да не в век!

– Ладно, воины мои, будет вам чего уж там теперь распыляться. Да знаю, что не со зла, а по этой самой случайности и налетели на меня. Это я уже вот сам на вас сейчас обоих накинулся от чрезмерной горячности. Мысли мои что-то совсем не хотят признавать тишины и спокойствия. Лишь сумбур в голове и душе моей сеют.

– Мысли шалят, командир?! Так это поправимо. Эту напасть мы на раз можем облегчить, а если повезёт, то и вовсе извести! – весело промолвил один из провинившихся легионеров и, мигом из-за пазухи вынув невзрачный худой курдюк, продолжил: – Есть вот одно прекрасное приободряющее средство, о котором ты уже, возможно, чуть и позабыл, центурион. Командирам-то ведь пить сие не пристало. Поэтому, если не брезгуешь, конечно, то тогда на вот, возьми мою драгоценность. Ха-ха. Драгоценность, плещущуюся в мешочке, которую в другом любом месте этого грозного острова попросту не найти. Там, внутри, поска, которой глотка на три точно хватит.

– Да, Владиус Рутилий, там такая жгучая смесь, что весь твой сумбур как ветром сдует! – залившись довольной ухмылкой, задорно добавил от себя и второй легионер.

И что же молодой центурион? Что он, всё-таки вознамерился побрезговать доброй и простой отзывчивостью соратников? Или же, того хуже, ещё раз вздумал накричать на расслабившихся воинов, поддавшись искушению от внутреннего гневного беспокойства? Да, Владиус был внутренне чрезвычайно взволнован как известием о начале большой войны с Дакией, так и последующим пусть и скорым, но в то же время исключительно добровольно-личностным повелением заклания собственного жизненного пути в дальнейшее судьбоносное русло, сплошь неизведанного. Русла не то мирного, не то сугубо военного. Человеческая доля в видимых границах была скрыта. Но выбор был сделан. Сердце навевало надеждою. И поэтому Владиус, как бы ему ни было мысленно тяжело, понимал, что от заранее намеченной участи никаким жребием не суждено укрыться. Наоборот, участь нужно принимать такой, какой её посылают небеса, без уймы последующих сожалений и раздумий. Исходя из всего этого, молодой и отважный римлянин также понимал и другое, а именно, что какой бы гнев и нервозность ни теплились в душе, но силы чести, доброты и терпимости в итоге всё же должны превалировать. Силы, как никакие другие отображающие собой истинное человеческое начало, в свою очередь независящее от званий и наград, но тесно и горячо отожествляемое с эхом прошедших долгих испытаний и трудностей, закаляющих душу и сердце. Владиус прекрасно помнил это самое эхо, выражающееся общностью солдатских традиций и духом воинской дружбы, и посему, без всякой брезгливости взяв протянутый легионером бурдюк, осушил его до дна, мгновенно ощутив в душе настоящую гармонию! Простояв в мысленном преображении пусть и неполную, но такую чудесную дюжину сказочных мгновений, центурион, почувствовав былую легкость внутри, по-особенному встрепенулся и, обратно протянув в направлении застывших в ожидании легионеров неброский курдюк, улыбаясь, смиренно промолвил:

– Ух, и впрямь отведанный мною напиток подобен сокровищу. Поска великолепна. Проста, живительна и совершенна. Что здесь ещё скажешь. В душе и в мыслях моих теперь одна лишь благодать, а также искренняя признательность вам обоим, мои соратники, за предложенное умиротворяющее средство для нутра моего. Ох, как есть уважили своего командира! Ладно, у меня ещё столько дел, да и вы уже с ног, вижу, валитесь, в общем, ступайте с миром, мои бравые соратники.

– Центурион Владиус Рутилий, с тобой точно всё в порядке? Может быть, ещё поски достать? Мы же ведь видим, командир, что что-то по-прежнему тебя гложет?

– Всё хорошо, воины мои бравые, всё хорошо! Вы мне уже помогли! А теперь ступайте, пока я не поменял доброту и милость на нечто другое!

И на сей раз, не говоря в ответ ни слова, римские воины, обрадовавшись столь доброму и великодушному повелению молодого командира, с чистой душой и лёгким сердцем, а также мысленным напоминанием о сладостном отдыхе, недолго думая, быстро отправились, как и положено, к лежащим чуть впереди вожделенным казармам. Направились, попутно оставив в полутьме потрескивающих догорающих факелов застывшего с устремлённым пламенным взором в глубины бескрайнего звёздного небосвода и живительным привкусом поски на губах Владиуса. Центуриона Владиуса Рутилия, ещё ничегошеньки не знающего о своём будущем, но с непревзойденным удовольствием и наслаждением уже глубоко ценящего такие приятные ночные мгновения родимой тиши умиротворяющего настоящего, которому, возможно, никогда больше не суждено повториться впредь, но, тем не менее, для молодого сердца являющегося той самой необходимой безмерной и безвременной вехой отдушины, дающей новые силы, надежду и веру в благоприятный исход грядущих неизведанных жизненных течений! Волн и течений, где отчаянно храброму и в то же время доброму и честному естеству молодого римлянина ещё только предстояло либо, перейдя на высшую ступень внутреннего взросления, сделаться гораздо сильнее либо же, не выдержав стремительно ядовитых ударов судьбы, пасть незримо ниц перед беспросветной и мучительной бездной пустоты и забвения.

Часть II. Пылающий Данувий

Глава I

Шло лето 101 года от Р./Х. На полноводном Данувии, венчаемом грозной грядой Сарматских гор, стояла прекрасная жаркая погода, позволяющая всевозможной ярчайшей россыпи нежных цветов и благоухающих трав вместе с бескрайними ворохами окрепшей зелёной растительности повсеместно заполонить как низменные речные поймы, так и возвышающиеся на множестве каменистых холмов и пригорков лесные чащи. Наполнить изысканной природной палитрой под нескончаемый аккомпанемент раздающегося отовсюду щебетания птиц, жужжания насекомых и время от времени плескающихся в голубых водах широкой реки рыб. Казалось, что вся эта Дунайская природная гамма жила в своей собственной идеалистической гармонии, словно не замечая ничего иного вокруг. Что же, если природа и впрямь ничего не замечала или же не хотела замечать, но на самом деле в столь прекрасных землях кругом уже полным ходом шла большая вой на. Хитрая и жестокая компания, ведомая двумя властными оппонентами в лице отважного, но в то же время и острожного предводителя всей римской силы императора Марка Ульпия Нервы Траяна и действующего в противовес своим давним заклятым врагам, этим хищным потомкам детей волчицы, не менее осторожного и гораздо более хитрого повелителя даков царя Децебала. Два властителя, как, собственно, и два противоборствующих народа друг друга, несомненно, стоили, в достижении стратегическиважных жизненных целей избирая каждый по-своему свой уникальный и неповторимый путь. И если для римлян, воедино собравших к ведению большой войны практически половину своего боевого и грозного потенциала, такой путь виделся лишь в ключе неукоснительного и планомерного наступления, то вот как раз для даков форма борьбы, наоборот, сводилась ко вполне приятному и действенному для горного неуступчивого народа методу, основанному на хорошо продуманной и изнурительной обороне, а также прекрасных познаниях всех уголков и пядей родной земли. Казалось бы, ну избрал враг столь осторожную тактику, так что же, для мощных легионов это разве может явиться хоть каким бы то ни было аргументом?! Однако большинство командиров легионов и вспомогательных когорт после нескольких месяцев практически полного затишья со стороны врага возможную опасность уже не исключали. Уж слишком подозрительно вырисовывалась предложенная даками стратегическая суть. Торопливость могла быть чревата неприятностями, и потому римляне, возможно, теряя драгоценное время, на вновь захваченных землях ещё сильнее старались их обустраивать, повсеместно вырубая леса, прокладывая дороги, строя на важных горных переходах небольшие, но хорошо укреплённые крепости. И всё же эхо скрытой каверзы по-прежнему витало высоко над Сарматскими горами, а посему кроющуюся опасность, помимо мудрёных легатов и трибунов, также всецело признавал, поддерживая осторожный ход армии, и сам император. Да, Траян ожидал возможные подвохи и потому, где бы ни был с августейшими проверками, порой подолгу проваливался в собственные мысленные рассуждения, пытаясь разгадать очередные коварные замыслы неуступчивого врага. Не стал принцепс противиться мысленным рассуждениям и в самый что ни на есть настоящий временный момент, находясь на крайнем рубеже передовых сил в построенном небольшом лагере в черте горного перевала, открывающего путь на очередную дакийскую крепость Тибиск. То ли от накопившихся походных тяжб, то ли от непрекращающегося нервного перенасыщения, но Траян так сильно увлёкся очередным внутренним позывом, что и не услышал, как поблизости, дабы привлечь внимание императора, пребывающий вне меньшей тревожности за безопасность столь важной особы командир этого самого лагеря несколько раз выдавил из себя полный испуга возглас. Но нет, император по-прежнему продолжал оставаться внешне невозмутимым. И, верно, продолжил бы оставаться таковым ещё немалое время, при этом надеясь на схожесть полных мирной томительности мысленных планов, также исходящих и от властительницы судьбы. Однако видения самой властительницы были иными, и потому, когда совершенно неожиданно со стороны близлежащих покрытых лесным массивом северных холмов раздался, громкий звук неведомого горна, Траян, внутренне ощутив столь разительную природу посыла, наконец очнулся и, властно посмотрев на застывших в недоумении советников и буквально отчаявшегося командира крепости, грозно изрёк:

– Так-так! Что я слышу сейчас?! Да это же карникс! Неужели свершилось? Эти хитрые и изворотливые даки вознамерились свои носы наконец показать?! А, командир крепости Гней Фурий Ребил, ты схожего со мной мнения?! Ну что ты застыл, словно истукан, или не слышишь, как звучно заявляет о себе наш враг?

И, не смея более молчать, Гней Фурий с выпученными на побледневшем лице глазами судорожно промямлил:

– О боги, принцепс! Да как такое можно не услышать?! Я так же, как и ты, император, отчётливо слышу сейчас эти противные звуки карникса. Слышу всё, более сокрушаясь в душе от чрезмерно рискованного и опасного твоего решения посетить столь отдалённый и ещё до конца не укреплённый лагерь. А я ведь, император, горячо предупреждал о возможном риске нападения. Ведь здесь, в этой чуждой и глухой округе, столько всего опасного. Лазутчик на лазутчике. Эх, что теперь будет?!

– Да полно тебе сокрушаться! Что ты, до сих пор даков ещё не изучил? Ну, может быть, несколько раз польют нас дождём из ядовитых стрел и успокоятся. Там же, верно, не целая армия. А если и так, но ведь и с нашей стороны ответ тоже будет. Ведь так, Гней?! Сколько в расположении воинов?

– Да, принцепс, хотелось бы верить твоему столь бесстрашному монолитному убеждению. Да только вот… – в ответ испуганно проронил командир крепости и, в повисшей искромётной тишине нервно сглотнув подступившую слюну, задыхаясь, добавил: – Да только вот воинов в крепости вместе с преторианцами из императорской свиты едва ли три сотни наберётся. Эх, а я ещё, как назло, и немалый отряд лихих разведчиков не вовремя отправил. Какая уж тут разведка. Выжить бы теперь. Да и не нам вовсе, а тебя бы вот, главное, принцепс, уберечь!

– Хм, ну что, Гней, выходит, моё монолитное убеждение касаемо бездейственности нашего врага оказалось не совсем верным. В таком случае даки заслуживают лишь похвалы. С таким врагом скрестить мечи будет в радость. Ну что же вы все приуныли, мои верные и храбрые соотечественники, да, звук вражеского карникса приближается, но неужели он смог напугать ваши пропитанные римским духом души и сердца? Не стоит бояться сущей неизбежности. Если такова воля богов, мы дадим бой. И в смертном горниле полного ожесточения я буду вместе со всеми вами, таково моё решение. Вот, слышите, уж и стрелы в ход пошли. А значит, вскоре и сам штурм начнётся. Но ничего. А то, что даки решили ударить, это в какой-то мере даже хорошо. Будет возможность узнать их примерные силы перед дальнейшим наступлением на Тибиск. Узнать всем тем, кто сможет уцелеть. Эх, нам бы только продержаться до полуночи, а там, глядишь, и командующий второй частью вой ска Маний Лаверий Максим подоспеет. Ведь на впереди лежащую дакийскую крепость было нами условлено ранее единой армией наступать. Но всему этому следует, как я истинно верю и полагаю, осуществиться позже, а сейчас, командиры и преторианцы моего охранения, к бою!

И в этот же самый миг, когда эхо императорского посыла, достигнув предела, окутало слух и внутренний зов каждого из соратников, находящихся в командирской палатке, совсем неподалёку, а именно с южной стороны от лагеря, неожиданно раздался ещё один звучной гул, принадлежащий ни с чем не сравнимому и по-особенному будоражащему римскому рогу корну. Настолько глубоко и сильно, что даже сам император в порыве нахлынувшего восхищения и радости, позабыв о то и дело падающих дакийских стрелах и думах грядущего штурма, лихо кинулся прямиком на крепостные стены навстречу неистово перебивающего шум вражеского карникса благоговейным звукам. Кинулся, несмотря на многочисленные испуганные возгласы стражников и командиров свиты, дабы воочию узреть спустя дюжину восторженных и лёгких мгновений под непрекращающийся громкий грозный ритм показавшиеся из неожиданно нахлынувшего на округу густого тумана стройные ряды легионеров. Солдат, относящихся к вексилляции первого италийского легиона, которые, в свою очередь, совершенно не теряясь и не пятясь испуганно в разные стороны, а наоборот, умело и слаженно действуя, вкупе с приказаниями командиров, незамедлительно как раз что было силы и ударили по уверовавшему уже, надо полагать, в своё непоколебимое бесстрашие врагу. Ну ударили и ударили, спрашивается, в чём же здесь может крыться особенный интерес для душевного и мысленного познания?! Ведь сколько таких боевых стычек за время большой войны может случиться?! Да попросту не счесть. И всё же один, не менее занимательный фактор в пользу от всеобщего интригующего осмысления этой в действительности развивающейся на дакийских просторах баталии, имелся. И имя его Владиус. Да-да, римлянин Владиус, внешне ещё более возмужавший, окрепший, но по-прежнему внутренне оставшийся с честным и праведным посылом центурион. Центурион, который в пучине навалившихся хаотичных и скоротечных скитаний из провинции в провинцию, из одной боевой части в другую, на время совершенно утратил письменное общение с родными и близкими друзьями. Но зато, с другой стороны, ещё сильнее затвердил в своей памяти те все живые и пламенные искорки судьбоносных моментов, связанных как с дорогими для сердца людьми, так и по-особенному сладостными глубоко личными жизненными мгновениями, которые, казалось, отныне больше никогда не повторятся вновь. Но уж чего ещё с земель Британии вовсе не растерял, а лишь со временем, наоборот, преумножил Владиус, так это неподдельное мужество, пылкую отвагу и более здравое умение командовать в бою. Те все необходимые командирские качества, которые по воле судьбы центуриону, в общем-то, и пришлось в итоге продемонстрировать не где-нибудь, а именно на земле даков. Явить в грозный действенный временный момент бесстрашно одной из нескольких оторвавшихся вверенных центурий вексилляции первого италийского легиона став на пути опьянённого коварством и безумием врага. Став в надежде победить либо умереть, но никак не отступить. Однако же надежда надеждою, а закалённое в боях прочное оружие и доспехи, а также железная выучка и благоразумное командование порой сами, даже без малейшей на то помощи высших сил, способны приводить к желаемому и славному исходу, вовсе не опираясь на врага, будь то вольнолюбивый дак или же объятый бесстрашием сармат. «И что же, выходит, всё просто?! Так просто здесь, в этой объятой лесами и горами Дакии?! Да что это за враг, который при первом же жёстком и монолитном столкновении с железной римской стеной, не выдержав и доброй дюжины мгновений, бросается наутёк к своим мрачным чащобам, дабы верно чуть позже снова ударить в спину?! Ну правда, неужели всё так просто?! А может быть, всё это лишь кажется и на самом деле даки очень коварны и сильны?! Истина, где ты?» – не переставая, мысленно всё сокрушался и сокрушался отважный центурион, пока в один миг, к своему великому удивлению, вдруг не заметил, как посланный преследовать отступающего врага небольшой римский отряд, находящийся неподалёку от густых крон деревьев, в полном составе истошно издав громкий вопль, неожиданно и стремительно провалился под землю.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.