Александр Самойлов
Амнистия

ПРЕДИСЛОВИЕ

Действие повести происходит в аду. Это не должно смущать. Загробный мир – лишь проекция наших страхов и надежд.

У меня не было желания кого-то высмеять или оскорбить. Поверьте, к религии эта книга не имеет никакого отношения.

НЕСКОНЧАЕМЫЙ БАЯН

– Шесть, шесть, шесть…

В металлическом диске есть нечто волшебное. Он, как послушный пес, всегда возвращается назад.

– Шесть, шесть, шесть… – повторяет пожилая женщина.

В безобразной телефонной будке местами сохранились стекла, но от этого она выглядит еще безнадежней.

Строго говоря, аппарат располагался не в самом аду, а за городом, на пригорке. Кто его поставил и когда – остается тайной, но замысел очевиден: связь предназначена, чтобы жители преисподней смогли поговорить с родными. Тем не менее, сюда никто не ходит. Во-первых, забираться на скользкий холм неудобно. Во-вторых, говорить не о чем: у жителей преисподней и обитателей небес слишком разная жизнь.

Женщина заметно нервничала, вцепившись железной хваткой в черную трубку. Кажется, еще секунда, и ей ответят. После паузы в трубке послышался уютный шелест, словно там поселился добродушный хомячок. Затем – мягкий голос:

– Дорогие убийцы, грабители и насильники, напоминаем вам, что в скором времени согласно распоряжению отдела господней любви состоится переселение в рай. Вас ждет лучший из миров, хотите вы этого или нет.

Этот текст она знала наизусть. Барышня терпеливо ждет. Ее не смущает резкий запах аммиака и осколки стекол под ногами. После небольшой заминки автоответчик продолжил:

– Если вы хотите узнать технические подробности амнистии и задать вопрос специалисту, нажмите цифру шесть.

Вращение диска. Растерянной особе непременно хотелось поговорить со специалистом.

– Ничего не помню, – шепчет она.

В памяти хранились заученные вопросы, но в момент волнения они выскакивали из головы.

Стоять в тесной будке становится тяжелей: фуфайка стягивает грудь, ноги болят, баян боязливо жмется к ботинкам.

В трубке – успокаивающая музыка. Та самая, от которой хочется лезть на стену. Женщина вздыхает и поднимает голову. Потолок телефонной будки расписан руками благоговейного романтика, выразившего в адрес Господа некоторые претензии, дополненные следами крови и других телесных жидкостей. В этом не было богохульства: автор обладал ограниченным запасом художественных средств.

Мелодия доиграла и началась заново. Очевидно, что «специалист» не спешит вступать в разговор. Как бы женщина ни скрывала, в глубине души ей нравилось это: тесная будка, вонь, ожидание. Ежедневный разговор с автоответчиком превратился в ритуал.

Но всему есть предел.

– Ладно, – изрекла дамочка и положила трубку.

В такие моменты она улыбалась: «Хорошо, что никто не ответил». Вряд ли бы её обрадовали.

Толкнув дверцу, она на мгновение замерла: наглая утренняя свежесть приводит мысли в порядок.

Находясь на отшибе преисподней, можно насладиться невероятным видом города, открывающимся с холма. По утрам ад романтичен: кривые многоэтажки, ядовитый туман, цветастые крыши гаражей и ничтожные человечки в грязи.

Если верить обещаниям, завтра утром никого здесь не будет. Но даже сейчас, накануне этого переезда, нужно идти на службу сквозь агонизирующие переулки загнивающего города. Женщина вздыхает, поправляет портупею и делает неверный шаг по мокрой траве.

Спуск занял у нее меньше времени, чем подъем: поскользнувшись на зелени, несчастная баянистка, скатившись кубарем с холма, плюхнулась в лужу.

– Как всегда, – ворчит сокрушенная дама, соскребая грязь с одежды и поправляя алую повязку на локте. «Иванна» – это имя или должность? Никто не может ответить. Да и какое это имеет значение? Она смирилась: невнятная кличка радует слух. Ее можно произносить нараспев, а можно выть. Так ее могли звать соседки-подруги, если бы они у нее были: «Слышь, Иванна, укроп вчерась поспел».

Падение было неприятным, но таково естество этой земли, она разъезжается под ногами. В аду единственный сезон: весна–осень как признак неопределенности. С этим ничего нельзя поделать.

И все-таки приятно пройтись по этой мерзости. Иванна чувствовала, как ботинки неумолимо пропитывались ледяной влагой, от которой холодело внутри, но наполняло комсомольской бодростью и тягой к преодолению препятствий.

Типовые дома не столь привлекательны вблизи: хмурые, обреченные, серые. В былые времена было точное определение для таких построек. Их называли «хрущоба». Очевидно, что свою жизнь хрущобы начали задорно, но увязли в бытии на полустанке между капитализмом и светлым будущим. Теперь они в легком замешательстве: завалились набок, сползли под асфальт, но так и не решили, утонуть или все-таки нет.

Но все не так печально. Вокруг зданий выросла экосистема из скамеек, площадок, игрушек, случайных объектов и нелепых субъектов, снующих туда-сюда.

За первый век пребывания здесь женщина с дурацким именем уяснила, что в преисподней царит безразличие. «Ад – это не прожарка. Ад – это томление» – написано на входе сюда.

Иванна проносилась мимо приветливых жителей, дебоширов и налоговиков, застрявших в аду, словно орешки между зубами. Женщина приветливо улыбалась, насколько ей позволяла природная скромность.

Вот так, с глупой ухмылкой на лице, был шанс уверенно и быстро дойти до работы, если бы за спиной не раздался плаксивый голос:

– Женщина с баяном…. Остановитесь, пожалуйста.

Иванна обернулась. На детской площадке, между кривых хоккейных ворот, помещалась группа пухлощеких мужчин и настороженных женщин в просторных рубашках, снизу пропитанных грязью, сверху – девственно чистых. По настороженным лицам, пустым глазам и ласковому оскалу в них нетрудно узнать сектантов.

Грозный предводитель стоял в центре по колено в ледяной чаче:

– Завтра мы отправимся в рай. Какой шанс для нас! Женщина, я по лицу вижу, что Вы злое, непотребное существо.

– Непотребное! – заорали приспешники.

Этим Иванну не удивить. Но ей любопытно другое: почему на повязке предводителя вышито слово «Сизый»? Он никак не соответствовал этому имени. Долговязый мужчина походил на Иннокентия Петровича или Аркадия Семеновича. Но к чему эти фантазии?! В аду нет отчества! Оно может напомнить о Боге. А здесь это неуместно: в преисподней есть только прозвища или фамилии, походящие на прозвища.

Несмотря на отсутствие интереса у слушателей, мужчина продолжал:

– Нас, негодяев, простили, и с той минуты мы должны бля…бли…блюсти свой нрав. Мы стоим в нечистотах уже год, чтобы не вершить злодеяний. Братья и сестры, мы отличаемся от прочих святотою наших душ. У нас будет особое место, это по-любому!

– По-любому, – подпевали сектанты.

Жители хрущоб словно бы не замечали их: играли в карты, выгуливали собак, судачили о мелочах.

– Мы должны быть девственно чисты, чтобы встретится со Всевышним или с кем-нибудь еще. Вставай с нами, о прекрасная баянистка!

– Вставааай! – подпевали сектанты.

Сизый вызывающим взглядом обвел детскую площадку.

– Пусть нас ругают и плюют! Мы лишь утремся!

Соседи не желали на него плевать. Он с надеждой поглядел на Иванну. Но тщетно: интеллигентная не собиралась плевать в незнакомых. Она уже собралась уходить, когда услышала отчаянные всхлипы и почувствовала мокрые руки на шее:

– Мне так страшно!

За все годы, проведенные в аду, музработница привыкла ко всякому: заточке под ребра, кирпичу в висок. Но происходящее не поддавалось никакому сравнению – растроганная, беспомощная, мокрая истеричка душит ее в объятиях.

– Вернись, окаянная! – шипели соратники.

Однако, секунда, другая… и все они, ломая шеренгу, кинулись на ошарашенную баянистку, как свора щенят. Ее обнимают, щекочут, тискают, шепчут на ухо. Из всего услышанного она запомнила только одно: «Будто завтра за тобой заедет папа, но ты не знаешь, кто он такой!».

Это уж слишком! Выждав пару минут, Иванна вырывается из цепких рук.

– Иди к нам! Иди к нам! – окаянные тянут ее за портупею. Но лопается ремешок баяна, и все дружно шлепаются в грязь. Иванна подхватывает инструмент как младенца и летит прочь.

– Сука! – раздается за спиной.

Женщина бежит без оглядки.

Когда люди, собаки и дома превратились в мельтешащий хоровод, она перешла на шаг. Неверной поступью Иванна протискивалась по запутанным улочкам ада. Но заблудиться здесь нельзя: куда бы ты ни шел, всегда попадешь на службу.

«Безнадежно» и «бесполезно» – вот два слова, которые исчерпывающе описывают преисподнюю. Разумеется, воображение рисует нам иное: восторженные черти кипятят грешников в раскаленных котлах, матерятся и тыкают в них острыми предметами. Но, как ни крути, в этом чувствовалась бы родительская забота. В конце концов, к мучениям можно привыкнуть, а вот к безразличию – нельзя.

На пути женщины лежал разбитый холодильник. Из его поврежденного чрева сочилась мутная жидкость. Печально. Смерть холодильника – это так интимно.

Крик и гогот наверху.

– Поберегись!

Иванна поднимает голову.

С отчаянным свистом, словно японский летчик, миксер рухнул на мостовую.…

– Хорошо пошел!

– Мать, тебе телек не нужен? – ухмыляется забулдыга и топором разбивает экран. Ржет, словно маньяк, до тех пор, пока на беспокойный затылок не обрушивается швейная машинка. Незнакомец заваливается набок, но продолжает смеяться, отхаркивая кровь.

Иванна отучилась сострадать к людям. Но вещи – другое. Вокруг этого телевизора сидели всей семьей. А теперь он разбит на мелкие осколки. Она понимала, откуда эта истерика: люди боятся расставаться с предметами. Граждане опасались, что с переездом в рай, вещи останутся в одиночестве. Или, что еще хуже, новые хозяева воспользуются ими. Даже думать об этом казалось святотатством. Вот почему жители ада, подобно викингам, уходящим в мир иной, убивают своих близких. И сегодня, накануне амнистии, микроволновые печи валятся из окон, стиральные машины падают с крыш.

Это эпичное, духоподъемное зрелище лучше наблюдать из убежища. Музработница юркнула в подвал. Это место всегда вызывало в ней священный трепет. Возможно, от того, что выбраться из кромешной тьмы бывает непросто.

Свет в конце тоннеля появился не сразу. Вначале показалась точка, затем – круг, а точнее – пузатая бочка, вокруг которой, словно щенки у кормушки, лежат мужчины, составляя анимированную фигуру наподобие солнышка: лучики – это неутомимые тела любителей солода, а светило – вышеназванная бочка. В карманах у спящих копошились шелудивые дети.

Удивленная музработница оказалась в гаражах.

– Здравствуй, любимая! – прогрохотала бочка. – Может пивасика?

Нежное слово «пивасик» угрожающе звучало в ее устах.

– Спасибо большое, – ответила Иванна бочке, вблизи оказавшейся… женщиной, горделиво восседавшей на раздаче. Ее монументальность восхищала: за буграми, переливами и складками невозможно было определить, где кончается одежда и начинается тело. Очевидцы рассказывают, что в стародавние времена одно слилось с другим, и нет больше смысла беспокоить женщину праздными вопросами.

– Ну и ладно: пиво все равно нету! – заколыхалась она, и эхо ее голоса пронеслось по жестяным закоулкам, откликаясь в чутких сердцах местных жителей.

Публика здесь известная: собиратели стеклотары, уставшие женщины и, конечно, слесаря. Все имеют весьма озабоченный вид: машин много, и каждой требуется ремонт.

Иванна не испытывала к этому месту отвращения. Наоборот, в нем чувствовалась неуловимая маргинальная красота, которую может уловить далеко не каждый. Гаражи следует любить: гулять по закоулкам, оглядываться и вдыхать гнилостный воздух.

Глянцевые плакаты на ржавом стенде – цветастая пропаганда амнистии, похожая на рекламу цирка. Позитивные, оголенные по пояс молодые люди демонстрируют вечное счастье в обнимку с медведем. У всех неуверенные лица (включая медведя). Ее создали жители рая в наивных попытках понять, чем можно осчастливить местных.

Однако эйфорию от переезда разделяли не все.

– Скверна! Ловушка! Ложь! – с этими словами милый юноша в очках носился по гаражам и срывал плакаты.

Рефлекторно слово «паршивый» пронеслось в голове у Иванны. Этот чахлый интеллигент мог бы рассказать, что амнистия – это издевательство над исковерканными душами граждан. Что ад мы носим с собой и что рай – это не место, а состояние души. Паршивый был уверен, что хитрые небожители мечтают усилить мучения граждан. Ведь на небесах грешникам будет только хуже. Но эти чудесные идеи он так и не смог внятно озвучить, потому что боялся публичных выступлений. Вместо этого он в бессильной злобе срывал рекламу.

Пробегая мимо Иванны, он поднял голову, улыбнулся – словно бы узнал ее – и врезался в бочку. Граждане ада, доселе не обращавшие внимание на смутьяна, выбрались из-под автомобилей и не спеша направились в его сторону.

– Влупи ему по очкам! – с этой команды началось избиение.

К чести гаражников надо сказать, они не испытывали от этого никакого наслаждения, но таково правило: упавшего интеллигента следует бить.

Было неприятно наблюдать эту картину, но Иванна не могла оторвать зачарованного взгляда от Паршивого, еле различимого за вереницею ног.

Публика быстро разочаровалась, поскольку безнадежный романтик не издавал ни звука. Словно пионерка в окружении врагов, он вжал голову в плечи и извивался под ударами ботинок.

Граждане пребывали в состоянии тревожности. Слова мальчишки вернули застарелые сомнения. В глубине души они чувствовали, что в амнистии кроется обман, но боялись себе в этом признаться. Однако деваться некуда, и прогорклые работяги деловито пинали Паршивого интеллигента под аккомпанемент органного концерта №5, который передавали в тот день по радио.

– Дорогие рецидивисты! Руководство отдела господней любви напоминает, что завтра вам следует явиться на привокзальную площадь для переброски в рай!

– А ведь и правда… – опомнились граждане и отправились паковать чемоданы.

Паршивый лежал без движения. Теперь, оглядывая его, Иванна смекнула, что парень не так молод. Интуиция подсказывала, что с ним можно о многом поговорить. Женщина сделала несколько порывистых движений в сторону интеллигента, но прозвенел будильник.

Откровенно говоря, баянистка уже не помнила, в какую часть гардероба засунула этого мерзавца, но теперь он скандалит каждое утро, беспощадно напоминая, что нужно на службу. Не теряя ни минуты, ответственная музработница рванула в сторону величественного здания, расположенного неподалеку.

В научных кругах бытует мнение, что в преисподней пытались построить коммунизм, но что-то пошло не так. Граждане в мощном порыве готовы были свернуть горы, но свернули головы, причем – себе. Таким образом, отправившись со станции «Загнивающий капитализм», они петляли по формациям, словно слепые котята, пока не оказались, вполне закономерно – в мире продвинутого пофигизма. Разумеется, в этом не было ничего трагичного: ученые непременно бы доказали, что пофигизм – тоже формация, потому как гражданам при таком раскладе нечего терять и делить им тоже нечего. А главное – совершенно не на что надеяться. Из чего вытекает мысль, что стабильно лишь общество, полностью лишенное надежд.

Проваливаясь в мякиш престарелого асфальта, Иванна доковыляла до службы и ненадолго задержалась перед претенциозными воротами дворца. Ее взгляд скользил по лепным барельефам, выражающим эстетические тенденции соцреализма. Особенно ей нравилась сцена эпичной битвы между паровозом и человеком:

Железный лик машины пышет огнем. Шипы, шестеренки и пружины направлены на мускулистого человека в комбинезоне, который замахивается на чудовище гаечным ключом. Автор этого шедевра несомненно бы объяснил смысл развернутой мизансцены: дракон и человек «находятся в жесточайшем антагонизме, но любят друг друга».

Как и положено приличному ДК, за ним простиралась уходящая в туман железная дорога. Это соседство не было лишено символизма, ведь описанный дворец посвящен железнодорожникам. К сожалению, в преисподней мало кто помнил, кто эти люди.

Обреченная женщина медлит. На пороге учреждения вот уже тысячу лет ее навещает крамольная мысль, что дворец культуры – это не здание, не институт или организация. Дворец культуры – это состояние вещества.

Но ничто не может длиться вечно: Иванна со вздохом продолжает путь. Было бы грешно и нелепо отворять парадные врата для рядового сотрудника, она проскальзывает в боковую служебную дверь. Захлопываясь, та гремит, будто бы заявляет владельческие права на музработницу. Иванна поежилась: к такому привыкнуть невозможно.

Как всегда, проходя по унылым коридорам, женщина задает себе вопрос: «К чему это все?». Каждое утро она уходила, чтобы сделать бестолковый телефонный звонок. Пробежка по агонизирующему аду – это не самое приятное занятие. Но Иванна проходила круг Сансары с баяном на животе, чтобы возвратиться туда, откуда пришла. Гордая баянистка жила в ДК. А точнее – в маленьком закутке под названием «Ленинская комната».

Это самоистязание? Без сомнения. Но сложна и непредсказуема психика творческого человека. Женщина была рада вырваться из чарующих объятий дворца культуры. Не важно, какая жуть тебя ждет за родными стенами. Утренняя прогулка – возможность вдохнуть отравленного воздуха и понять, что нет ничего лучше дома. Каждый день это место умирало и возрождалось в ее сознании.

«Ух, ах», – скрипят доски пола. Закрыв глаза, можно было представить, что это духи падших железнодорожников трутся о родной ДК. Стены коридора оклеены афишами. От прекрасных лиц рябит в глазах, словно входишь в девичью комнату. Сколько здесь невероятных кружков:

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.