Вера Прокопчук
Рецепт тумана со специями

ЧАСТЬ 1. Молитва Рози Марвелл

Рози Марвелл было дурно.

И берега Темзы, укутанные вечерним туманом, и огни и палуба прогулочного пароходика, и сама публика на этой палубе – все плыло перед ее глазами… Даже звуки веселого оркестра, играющего мелодию «Хорошее рейнское вино», столь популярную в Лондоне в конце 19 века, доносились до нее словно издалека – то проваливаясь в глубокую вату ее дурноты, то громко взрываясь в ее сознании…

Она из последних сил пыталась улыбаться своей хозяйке. Это было трудно еще и оттого, что несносный мальчишка Джеймс, кудрявый пятилетний малыш, которому она приходилась няней, вертелся у нее на руках, как угорь.

– Рози, вам нехорошо? – донесся, как будто издалека, голос миссис Ларкинс.

– Это все качка, – пролепетала Рози, – я не могу на корабле…

– Так у вас морская болезнь! – воскликнула добросердечная матушка Джеймса, – сказали бы сразу! Я бы не предложила эту прогулку на пароходе! Знаете что? Давайте сойдем на ближайшей остановке и возьмем кэб. Идите с Джеймсом к трапу – я сейчас возьму в каюте вещи…

Лицо миссис Ларкинс осветилось живой, очаровательной улыбкой, которая должна была подбодрить Рози. Глядя на нее – свежую, милую английскую даму – на ее пышные темные локоны и большие яркие глаза, на узенькую талию, затянутую в корсет, Рози в тоске задалась вопросом, чего хозяину не хватало?

Она быстро удалилась. Глядя ей вслед, Рози обреченно размышляла:

«Похоже, она про нас с хозяином ничего не знает… Но все равно дело дрянь: через месяц мой живот уже все равно будет заметен, и тогда…»

Что будет тогда, она знала точно: ничего хорошего. Потому что – куда деваться беременной прислуге, которую выгнали из приличного дома без рекомендаций?

Ей представилась лондонская ночлежка… Ящики, прозванные «гробами». В них, на куче соломы, можно поспать тому счастливцу, у которого на руках есть четыре пенса. Если пенсов только два, то спать можно на веревках, протянутых через комнату, когда несчастные спят стоя, перекинув через эту веревку руки… «Боже мой, – взмолилась несчастная Рози – только не это, милосердный Боже, все что угодно… сотвори что угодно, но не дай мне попасть в эту ночлежку с веревками!»

Меж тем, миссис Ларкинс собирала вещи в каюте; саквояжик с детской одеждой и деревянный расписной сундучок с игрушками, без которого маленький капризюля Джеймс категорически отказывался выходить на улицу. В сундучке лежали только несколько оловянных солдатиков, но Джеймса мало волновало содержимое сундучка. Ему был важен, очевидно, сундучок как таковой; это всегда смешило его мать.

Она намотала на запястье ручку-ремешок сундучка; огляделась – не забыла ли чего? – и в этот момент с палубы донеслись крики, точнее – единый крик сотен людей, крик ужаса; через секунду судно потряс чудовищный удар, оно накренилось, и…

Газеты впоследствии описывали происшедшее так: « Прогулочный пароход Принцесса Магдалена» столкнулся с грузовым судном, направлявшемся в Ньюкасл за углем; оно, не успевшее сбросить скорость и подгоняемое течением реки, своим форштевнем на полном ходу врезалось в правый борт «Принцессы Магдалены». Удар пришелся чуть позади гребного колеса, и угольщик практически разрезал корпус пассажирского парохода пополам…»

Капитану грузового судна, Чарли Моррисону, при виде того, что он натворил, стало плохо с сердцем. Задыхаясь, он прислонился к переборке, и только мог слушать крики людей с гибнущего судна. Надо было что-то командовать, но дышать было нечем, а разум его был охвачен паникой, отчаянием, ужасом безысходности; поэтому он не командовал ничего целых несколько минут. И это спасло жизнь части пассажиров на «Принцессе Магдалене», ибо за это время матросы сумели спустить на воду две из шести шлюпок; в одну из них успела спрыгнуть – точнее, ее столкнули – няня Рози с маленьким Джеймсом на руках.

Однако, по прошествии нескольких минут, к несчастью для всех, капитан Чарльз Моррисон кое-как пришел в себя, вспомнил, что он капитан, и, черт подери, надо же командовать. И это погубило тех пассажиров «Принцессы Магдалены», кто еще мог бы спастись. Ибо он, не оценив обстановки, отдал приказ «Полный назад!»

Нос грузового судна с трудом выдернулся из пробоины. Вода ринулась внутрь, и под ее давлением и от собственной тяжести «Принцесса Магдалена» переломилась пополам.

Пол каюты накренился так, что миссис Ларкинс отлетев, упала на кровать. Крики становились все сильнее; собрав все силы, миссис Ларкинс, цепляясь за все, что можно, кое-как добралась до двери каюты.

Она распахнула дверь – и ее тотчас же сбила с ног и понесла куда-то в бездну, в перевернутое вверх дном пространство, рухнувшая на нее глыба – иначе не скажешь – грязной ледяной воды, и еще через секунду она оказалась в Темзе, кишевшей тонущими людьми. Женщины, мужчины, дети – одетые в длинные платья, фраки и сюртуки, которые стесняли движения, тяжелели от воды и тянули на дно…

Едва ли случившийся ужас можно считать ответом небес на жаркую молитву Рози «О Боже, сделай хоть что-нибудь». Это была просто трагическая случайность; но это не отменяло того, что в жизни Рози случились серьезные перемены.

***

– Клянусь, я не виновата, – дрожа, отчитывалась перед хозяином Рози, – я и так рада, что мне удалось спасти Джеймса… Хозяйка велела мне идти к выходу, мы хотели сойти на ближайшей остановке, а сама она пошла в каюту взять вещи… Мы с мальчиком успели спрыгнуть в шлюпку – точнее, нас в нее просто втолкнули – и пароход тут же затонул, вместе с людьми… Больше я ничего не знаю…

– Как Джеймс?

– Получше. Доктор дал ему «лаумдауна», сказал, что это его немного успокоит… А то все звал маму, бедняжка…

– Лауданума¹, – машинально поправил ее хозяин, – ладно, иди к нему.

Когда Рози покинула комнату, мистер Ларкинс еще раз просмотрел список погибших. Его жены там не было; это ничего не значило, конечно – она могла утонуть и тела попросту не нашли. Мистер Ларкинс размышлял…

Приданое, конечно, останется у него, а оно немалое; второй раз жениться можно, выдержав приличный случаю срок траура, а покамест можно преспокойно развлекаться с милашкой Рози… Она куда больше в его вкусе, чем покойная Абигайл!

Он усмехнулся, подумав о том, как растрогается любая юная леди, если он, повествуя о том, как овдовел, будет прижимать к глазам платок с траурной каймой. «Я не могу даже отнести цветов на ее могилу, ее последним местом успокоения стала Темза…» Жалость, это чувство, которому так легко поддаются все женщины, тут же впустит когти в неопытное сердце доверчивой девицы… А жалость, как известно, страдающая мать любви. «Она меня за муки полюбила, а я ее – за состраданье к ним» – сказал Отелло, и кто посмеет утверждать, что он был неправ?

Но еще приятнее были мысли о карточной игре – никто не будет его пилить, если что, за проигранные деньги… Он дал обещание жене не садиться больше за карточный стол – но теперь, когда ее нет, это слово не имеет силы, не так ли?

Ночью, лежа в постели с хозяином, Рози поразилась тому, как легко и быстро сбылась ее молитва! «Удачно сложилось – если хозяйка не вернется, то теперь я займу ее место в постели… а вдруг не только в постели?! Вдруг хозяин на мне женится? Это, впрочем, вряд ли… но вдруг?! По крайней мере, меня не выгонят, до самых родов… а может, что и после родов… а там – что, если хозяин привяжется к ребенку? Там посмотрим…» – и, полная радужных надежд, Рози заснула со счастливой улыбкой на лице.

ЧАСТЬ 2. Двадцать лет спустя

Мраморная лестница сверкала. Хрустальная люстра играла огнями, и блики ее отражались на тяжелых бархатных портьерах, на драгоценностях дам, на блестящей серебряной посуде, которую куда-то несли лакеи…. Ибо рассмотреть все сразу Агнес не могла. Великолепие дома миссис Олридж, в который их с мужем пригласили на праздник, подавляло ее. Она поднималась вверх по плюшу красной ковровой дорожки, опираясь на руку своего супруга. Боязливо поглядывая на него, она могла видеть, что он совершенно невозмутим.

– Мне что-то не по себе, – призналась она шепотом, – и как еще тут меня примут?

И пока они поднимаются по лестнице, позвольте, дорогой читатель, представить вам мою главную героиню: миссис Агнес Парсон, урожденная Мэйси; ей двадцать два года от роду, она очень хорошенькая и очень своенравная. Выражение наивности на ее пикантной мордашке пусть вас не смущает: ее хорошенькая головка, украшенная роскошной копной волос с медным отливом, соображает весьма недурно, и до истины она доберется всегда. Держит она эту голову очень гордо, и тому есть причина: уже целых две недели как она замужем! А это – достижение для английской леди немалое, особенно если удалось окрутить самого завидного жениха своих мест! На вопрос мужа, куда бы она хотела поехать в свадебное путешествие, Агнес отвечала с придыханием:

– В Лондон! Можем мы поехать в Лондон?!

Супруг ее, мистер Невилл Парсон (интересный брюнет и безупречный джентльмен), при этих словах сделал гримаску. Он, выросший в Лондоне, решительно предпочитал большому городу деревенские пейзажи: что может быть прекраснее сливочной прелести английской природы! Но не отказывать же любимой жене; тем более, рассудил он, надо проявить снисходительность – в ней просто говорит любопытство. Никогда не видевшая больших городов, она, естественно, жаждет узнать, что это за штука такая, столичный город; а в Лондоне у него пустует квартира… так почему бы и нет?

Теперь, глядя на волнение своей юной супруги, оробевшей перед лондонским обществом, Невилл покровительственно молвил:

– Вы просто мило улыбайтесь, подавайте первой руку мужчинам, опускайте глазки перед дамами – и не высказывайте своего мнения ни по какому поводу. Вот и все.

– Собственных мнений здесь не любят? – хихикнула Агнес.

– Собственное мнение в здешних местах подобно собственному фраку – есть у каждого, но не отличается от фраков всех прочих. А если отличается, то это как пижама вместо фрачной пары, то есть скандал…

– Пожалуй, мне лучше просто молчать и наблюдать, – решила Агнесс.

– Да, это лучше всего.

– Моя прическа в порядке?!

– Да, выше всех похвал.

– Слава богу! Из-за этого модного рукавчика я не смогла бы поднять рук, чтобы ее поправить.

И вместо прически она поправила гирлянду шелковых цветов, спускавшуюся от плеча на изящный лиф платья, а потом кокетливо убегающую под шуршащий шелковый турнюр.

Супруг ее не без удовольствия кинул взгляд в огромное венецианское зеркало, где он отражался рядом с совершенно прелестной декольтированной дамой. Такая спутница сделает честь кому угодно!

– А вот и хозяйка дома…

Пожилая леди в серо-зеленом платье, завидев наших героев, всплеснула руками и защебетала:

– Ах, мальчик мой, Невилл! Сто лет тебя не видела! А это, должно быть, твоя жена, простите, запамятовала ваше имя…

– Агнес, мадам, – полушепотом пролепетала Агнес, нежно улыбаясь, и на секунду подняла глаза на тетушку – а затем с увлечением принялась рассматривать носки своих туфель.

– Она так очаровательна, мой мальчик, где ты нашел такое сокровище! Как вам нравится Лондон, моя дорогая?

– Я еще не рассмотрела его как следует, – отвечала Агнес вполне искренне, – но ваш дом – это лучшее, что я успела увидеть в Лондоне!

– Как она мила, – растрогалась тетушка, – Жаль, что я не была на твоей свадьбе…

– Зато мы сегодня на помолвке вашего сына, тетя Пэнси, – мило согласился Невилл, скрывая улыбку, – а где же Джеймс? Герой сегодняшнего торжества?

– Бог знает, где этот несносный мальчишка… а! Вот он! Беседует со своим папашей, – она поджала губы, и он наблюдательной Агнес не укрылись ни презрительные интонации, с которыми были произнесено слово «с папашей», ни выражение глаз, в которых словно мелькнули острые злые льдинки.

Агнес оглянулась.

Вполне симпатичный юноша, светлый шатен с пышными усами, стоял рядом с довольно-таки потасканного вида джентльменом, чей фрак, судя по фасону, был сшит лет пятнадцать назад, да и выглядел поношенным.

– Папашей? Но ведь тетя Пэнси вдова, разве нет? – тихо удивилась Агнес, когда тетушка отошла к другим гостям.

– Джеймс – не родной, а приемный сын тетушки Пэнси, – пояснил ее муж, – ну вы же знаете, богатые родственники у нас порой усыновляют детей родственников бедных… так что Джеймс теперь не Ларкинс, как его папенька, а Олридж.

– Да, похоже, финансовые дела папеньки не блестящи, – заметила Агнес, приглядываясь к папенькиному фраку.

– Папенька вообще темная личность. – скривил гримаску Невилл. – Жена его погибла, говорят, при крушении парохода на Темзе, двадцать лет назад, и по мне, в этом есть что-то подозрительное…

– Бедняжка Джеймс, так он сирота…

– А тетушка усыновила Джеймса, когда поняла, что папенька пустился во все тяжкие…

– В смысле?

– Принялся проматывать придание покойной жены – и весьма в этом преуспел. Жена его, видимо, как-то сдерживала от опрометчивых поступков, а тут он потерял всякую меру… Боюсь, бедному Джеймсу от него достанутся в наследство одни долги. Впрочем, его невеста – весьма состоятельная девица, так что жизнь впроголодь ему не грозит. О! Вот и она.

– Миссис и мисс Виллоуби!

В комнату вошли две дамы – одна лет сорока пяти, другая – совсем юная.

Взгляд Агнес как-то сразу устремился к старшей даме. Это была истинная англичанка! Удлиненный овал лица, очень тонкие губы, тяжелый подбородок и яркие большие глаза. Нос ее был крупноват, как оно и пристало быть носу истинно английской леди. Великолепного покроя платье цвета красного вина, отделанное черными кружевами, золотой фермуар, но главное – прямая спина и твердый спокойный взгляд – все это создавало впечатление женщины с большими деньгами, уверенной в себе и преуспевающей.

Ее дочь, миловидная белокурая девица, имела вид ангела с пасхальной открытки: нежные голубые глазки, губки бантиком – и общее впечатление трогательной невинности, которая ничего не знает о сложностях и скорбях нашего бренного мира. Вся эта ангельская сущность оттенялась кисейным платьем цвета фисташек. Взволнованная, смущенная, она искала глазами своего жениха, и тот, разумеется, устремился к ней, не видя ничего, кроме предмета своих чувств.

Отец его, однако, помедлил, прежде чем подойти к дамам. Лицо его странно вытянулось; он смотрел на миссис Виллоуби, пожирая ее глазами. Он прищурился, губы крепко сжались – затем сделал глубокий вздох, как бы собираясь с духом, и, наконец, подошел к дамам.

– Позвольте, миссис Виллоуби, представить вам моего отца, – любезно ворковал Джеймс, – Папенька, это миссис Виллоуби, матушка моей дорогой Софи…

Лицо миссис Виллоуби застыло, как восковая маска. Однако, через долю секунды, она уж протягивала руку отцу жениха, со словами:

– Я рада, очень рада.

Взяв ее руку, мистер Ларкинс пристально посмотрел ей в глаза, а затем сделал глазами ей знак, указывая на дверь в оранжерею. Они тихонько привздохнула, и опустила ресницы.

***

Когда на улицах замерцали фонари, и гости стали расходиться домой, разговоров только и было, что о прелестной малютке Софи. Все сошлись во мнении, что она – идеальная девушка, так как ничего не знает о жизни, сама невинность, воплощенная беспомощность и так далее. Жениху, разумеется, повезло. Хотя некоторые мужчины все же высказались в том духе, что женщина, способная позаботиться о себе и кое-что понимающая в жизни, все же предпочтительнее для брака, ибо забота о ней не ляжет на плечи мужа непосильным бременем… но дамы им дали сухо понять, что их мнения не разделяют.

Сама же Софи, подсаженная в экипаж сияющим женихом, подарила ему нежный взгляд, помахала пальчиками, экипаж тронулся, и только теперь улыбка сползла с ее лица. Она обратилась к матери с искренней тревогой:

– Мама, что случилось? На вас лица нет…

– Я просто устала, мне дурно, – отвечала ее матушка, помахав рукой и как бы отмахиваясь от заданного вопроса. Из чего девушка с досадой поняла, что на самом деле все-таки что-то случилось, и случилось очень нехорошее, но мать по какой-то причине не хочет говорить.

«Может, не желает говорить в экипаже, а может, просто ей надо дать время успокоиться. Но в любом случае, случилось что-то серьезное».

Она была права; но всю меру серьезности она поняла, когда услышала из спальни матери глухие сдавленные рыдания, и вбежала к ней с округленными глазами. Платье и корсет уже были сброшены, а матушка, в одном пеньюаре, лежала на огромной кровати под балдахином, утопая в слезах.

Отыскать в этой огромной кровати, среди всяких пышных одеял и подушек одну-единственую даму было не так просто, но Софи, забравшись на кровать и проползя по ней на четвереньках, с задачей справилась. А найдя матушку, она очень удивилась.

Ибо выражение ее лица было странным – Софи никак не могла понять смысл блуждающей по лицу улыбки и в то же время – отчаяния в ее глазах.

– Мама, – решительным голосом, не допускающим возражений, заявила Софи, – вы мне сейчас все расскажете.

– Я… не могу, – раздался в ответ слабый голос, еле пробивающийся через рыдания.

– Можешь. Потому что я не позволю тебе прокисать тут в слезах, – заявила юная особа. – Это из-за папаши Джеймса? Я заметила, он тебе подавал какие-то знаки… Что он тебе сказал?

– Не проси меня, чтобы я тебе рассказала, – взмолилась миссис Виллоуби, – я и правда не могу говорить об этом…

– Все ясно, – вздохнула Софи, дергая ленту звонка для прислуги, – Мэри! Горячего чаю.

Когда служанка внесла поднос с ароматной дымящейся чашкой, в руках у Софи была весьма солидная бутылка бренди.

– Мама, тебе добавить бренди в чай? Это тебя поддержит, ну давай..

– Нет, – простонала миссис Виллоуби, – меня от бренди всегда тошнит…

– Ну как хочешь, – пролепетала малютка Софи, и уверенно сделала глоток прямо из горлышка бутылки.

– Что ты себе позволяешь, – простонала ее матушка, – а впрочем, теперь уже все равно…

Когда служанка удалилась, Софи склонилась к матери.

– Мамочка, он тебя чем-то шантажировал? Да? Скажи, чем?

Глухие рыдания были ей ответом. Наконец, матушка вынырнула из груды подушек и спросила тихо:

– Софи, ты не могла бы дать мне денег?

ЧАСТЬ 3. В которой Самонадеянная Наивность сталкивается с Прожженым Коварством

…Свеча долго горела в комнате Софи. В ночной рубашке и пеньюаре, она нервно вышагивала взад-вперед, зябко ежилась, время от времени отхлебывала бренди, наливая его себе в чайную чашку, и бормотала:

– Нет, ну бывают же совпадения!

А потом настало утро, затем полдень – и где-то в половине первого на одной из лондонских улиц из кэба выпрыгнула скромная, очень неприметно одетая девушка в дешевом капоре из черной соломки; по одежде ее можно было принять за горничную. Она шла, щурясь на яркое солнце, осматривая незнакомые места – и, наконец, она подошла к своей цели: то был дом мистера Ларкинса.

По мере того, как она подходила к дому, который, без сомнения, знавал лучшие времена, сердце ее билось все сильнее. Когда, поднявшись на невысокое крыльцо, Софи – а это была именно она – постучала в дверной молоток, сердце уже колотило в уши, грохоча как кузнечный молот, а колени подгибались, как ватные.

Дверь ей открыл почему-то сам хозяин. Из открытой двери на Софи тут же пахнуло затхлым запахом старого, давно запущенного дома.

– Добрый день, – начала говорить Софи, и озадаченно замолкла.

Лицо Ларкинса, морщинистое, как старый кошелек, почему-то было оцарапано. Он прижимал к щеке платок.

На языке у Софи так и вертелся вопрос, отчего он открывает двери сам и куда сбежала его горничная – но как истинная леди, она только спросила:

– Вы позволите мне войти?

– Прошу вас. Не смотрите так – у меня очень вредная кошка, – отвечал он, отирая кровь со щеки, и пошел впереди Софи по коридору, дабы проводить юную леди в свой кабинет.

В кабинете, старомодном и давно не знавшем ремонта, Софи уселась в кресло и прикидывала, как начать разговор. Она смотрела пристально в глаза хозяина, и в ее взгляде читался одновременно испуг и вызов: так маленький и слабый зверек, загнанный в угол, сосредотачивается, собирая силы перед атакой на кого-то более сильного и крупного.

Но не успела она открыть рот, как мистер Ларкинс начал первым.

– Вы не боитесь за свою репутацию? – вот так приходить, одной, к одинокому джентльмену, для юной леди совершенно неосмотрительно. Вас могут не понять, – заметил он не без ядовитой нотки в голосе.

Губы Софи задрожали. Голос ее тоже дрожал, звенел и срывался, когда она заговорила:

– Я пришла сюда сказать, чтобы вы оставили в покое мою маму. Вы ее взялись шантажировать, – да, она мне не рассказала подробностей, но я все равно поняла, – однако у вас ничего не выйдет. Она не заплатит вам ни одного шиллинга, – выпалила Софи и всхлипнула.

– А вы знаете, что я могу с ней сделать? – осведомился мистер Ларкинс, и его тонкие, мокрые губы искривились в отвратительной ухмылке так, что Софи стало тошно.

Бедная малютка, однако же, старалась выглядеть уверенной в себе женщиной. Она перевела дыхание, затем положила ногу на ногу, и заявила:

– Нет, не знаю. Но как любезный хозяин, вы могли бы предложить мне чашку чаю, или кофе!

– Непременно предложу, милая леди, как только ваша мама мне заплатит за этот чай. И за кофе тоже.

– У вас так плохо с деньгами, что нет даже на чай?! Но, поскольку мама не заплатит, похоже, мне кофе от вас не дождаться, – заявила Софи. – Итак?

– Что «итак»?

– Что вы имеете предъявить моей маме?

– А то, что она, когда вышла замуж за вашего папу, уже была замужем за другим мужчиной, – заявил Ларкинс, и не без удовольствия увидел, как лицо Софи вытянулось.

– Этого не может быть! Вы не смеете, – голос Софи зазвенел на высокой ноте.

– Но это правда! За двоемужество положено семь лет тюрьмы… или каторги, моя дорогая, – голос Ларкинса был сладким, как патока, – а на незаконнорожденных девицах не женятся, – ведь вы не можете считаться законнорожденной в таком случае. По крайней мере, я своему сыну этого не позволю.

Софи явно была потрясена. Она сидела, опустив голову, затем обвела блуждающим взглядом кабинет.

– Мне дурно, о Боже, – прошептала она чуть слышно.

Видимо, ей нужно было как-то себя поддержать, поэтому она, явно не понимая, что она делает, вынула из вышитой сумочки серебряную фляжку для коньяка, отвинтила крышку и, отвернувшись от Ларкинса, приложилась к горлышку.

– Прощу прощения, – добавила она, заметив, что хозяина кабинета покоробили ее манеры, – колониальные привычки, знаете ли.

– Если вы собираетесь жить в Лондоне, купите себе нюхательные соли, – посоветовал Ларкинс, – это куда приличнее для леди…

Она не ответила на его ехидное замечание. Глоток бренди, судя по всему, привел ее в чувство. Голос ее был почти тверд, когда она заговорила с вызовом:

– Ваше влияние на вашего сына совершенно ничтожно, и это я буду решать, женится он на мне или нет, а что до моей мамы… Допустим, вы объявите, что она была вашей женой, и допустим, вы даже найдете свидетелей…

– Найду, конечно.

– Но как вы докажете, что она была женой мистера Олриджа? Называть себя женой и быть ею – разные вещи. Может, она была просто любовницей, выдававшей себя за жену?

– Может быть. Но даже если так, то это не сделает ей чести. Она будет опозоренной в глазах общества, падшей женщиной, а что же касательно вас… то знаете, как на свадьбе священник говорит: «Если кто-то знает причину, по которой этот брак не может состояться, то пусть назовет эту причину сейчас или умолкнет навсегда!» – так вот, я могу у алтаря заявить на вашей свадьбе, что этот брак не может состояться! По причине куда более веской, чем незаконность вашего рождения, и эта причина – инцест. Ибо ваша мать была не просто замужем за кем-то – она была замужем за мной, и значит, вы с Джеймсом – единоутробные брат и сестра!

Этот удар явно лишил Софи последних сил к сопротивлению. Она зажала рукой рот, словно сдерживая рвущийся крик. А затем она, мотая головой, прошептала то ли страстно, то ли умоляюще:

– Моя мама сказала бы мне… Моя мама не выдала бы меня замуж за моего родного брата… А если она мне ничего не сказала, то значит, вы лжете!

– Уж кто умеет лгать, – хмыкнул Ларкинс, – то это именно ваша мама, когда речь идет о ее выгоде. Лгать прямо в лицо, лгать, не заботясь даже о правдоподобии собственной лжи… Вот последний пример: она уверяла меня вчера, что после крушения парохода посылала мне письма с посыльным, дважды, но ей якобы ответили, что мистер Ларкинс по этому адресу не живет! А я жил по этому адресу, я никуда из дома не выезжал – я оплакивал мою дорогую погибшую супругу… а она бесстыдно развлекалась с другим! И после всего этого вы ей верите! Когда речь идет о ее выгоде, нет такой лжи, на которую она не способна… а тут ей представилась возможность выгодно выдать вас замуж… почему бы не промолчать по поводу инцеста?

Софи молчала. Похоже, она была ошеломлена настолько, что не могла говорить. Ларкинс не без удовольствия следил за тем, как она, отворотившись в сторону, сделала еще один долгий глоток из своей фляжки, вытерла губы и поставила фляжку на стол каким-то беспомощным жестом – словно в ослабшей руке не было силы ее держать. С полминуты длилась пауза; Ларкинс выжидал, насмешливо улыбаясь. Наконец Софи подняла голову и пролепетала жалким, умирающим голоском:

– А вы-то чем лучше? если бы я вам заплатила, вы бы тоже, да? промолчали бы у алтаря, и не сказали бы, что мы с Джеймсом…

Молчание было ей ответом. Только глумливая ухмылка на лице Ларкинса сделалась шире.

– Вы… вы – чудовище! – вскричала Софи и, вскочив на ноги, бросилась прочь из комнаты.

Ларкинс сопроводил ее уход мерзким смешком. Затем взгляд его упал на серебряную фляжку на столе. Он взял ее в руки и потянул носом; судя по выражению его физиономии, аромат бренди, испускаемый фляжкой, был просто хоть куда. Хлопнула входная дверь; подойдя к окну, он проводил взглядом девичью фигурку. Софи бежала прочь от его дома, чуть не попав под омнибус.

– Ваше здоровье, моя дорогая, – произнес он, приподнимая фляжку, словно произносил тост – а затем осушил ее до дна.

А еще через пятнадцать минут на крыльцо дома Ларкинса поднялась элегантная средних лет дама в меховой ротонде и постучала в дверной молоток.

ЧАСТЬ 4. Появление нежданного, но очень мокрого гостя

– Какой сегодня уютный дождливый вечер, – говорила Агнес, разглядывая из окна второго этажа мокрые улицы и плывущие вдоль них черные зонтики пешеходов.

Вечер и вправду был уютным. В огромном камине модной гостиной пылал огонь, отбрасывая свои блики на большой овальный ковер, мерцая отблесками на бархате тяжелых кресел. Хорошо, когда в дождливый вечер у тебя есть уютный дом и огонь в камине…

– Я рад, что тебе нравится Лондон. Вчера, на помолвке Джеймса, ты была просто в восторге…

– Если честно, – задумчиво протянула Агнес, и замолчала.

– Да?

– Сдается мне, что все там добром не кончится – а если и кончится, то… не знаю.

– Отчего вдруг? Мне показалось, что все шло очень мило, – пожал плечами ее супруг.

– Мистер Джеймс Олридж, – возвестила горничная, входя в комнату.

Мистер Джеймс Олридж ворвался в комнату с большим саквояжем в руках и в весьма встревоженных чувствах. С его пальто и шелкового цилиндра вода стекала ручьями; она капала даже с его мокрых усов – и прямо на отполированный воском паркет.

– Невилл, мне нужна ваша помощь, – выпалил он с выражением совершенно обреченным.

– Судя по вашему виду, – осведомился Невилл, – случилось что-то из ряда вон выходящее?

– Меня хотят арестовать!

– Это неприятно, – согласился Невилл, – садитесь же к огню, и расскажите, что стряслось. Кстати, Мэри, примите у гостя шляпу и пальто… Так в чем вас обвиняют?

– Убит мой отец…

– Боже, мои соболез… – ахнула сочувственно Агнес, но Джеймс перебил ее:

– Благодарю вас, миссис Парсон, но я его совсем не знал до недавнего времени, а когда узнал, то он открылся мне не с самой лучшей стороны. Так что я не могу лицемерить и притворяться, что этот, по сути, чужой мне и очень неприятный человек, – Джеймс не закончил фразы и закрыл лицо руками.

– Бренди? – Невилл наполнил стакан и протянул его гостю.

– Да! – и, схватив стакан, Джеймс сделал жадный глоток.

Когда стакан был допит, Невилл наполнил его снова и поинтересовался:

– Но почему же обвиняют именно вас?

– Я был у него сегодня в полдень. Он написал мне записку с просьбой прийти. Лучше бы я не приходил, во всех смыслах лучше…

– Разговор был неприятным?

Джеймс опусти голову и мотнул ей, словно пытаясь стряхнуть с себя гадкое воспоминание. Потом сказал голосом обиженного ребенка:

– Он требовал, чтобы я расторг помолвку с моей Софи.

– С какой стати?

– Вот и я спросил – с какой стати. Она из хорошей семьи, богата, прекрасно воспитана, так в чем же дело? Он отказался отвечать, только сказал, что я должен держаться от нее подальше – это его отцовский приказ… Каково, а?! Все эти годы он обо мне даже не вспоминал, а тут начал отдавать приказы… Я спросил, как он намерен мне отомстить, если я откажусь.

– И он?

– Сказал, что не он, а сама жизнь преподнесет мне кучу неприятностей – и, похоже, он был прав, так как они уже начались…

– Но почему вы решили, что вас хотят арестовать? – удивилась Агнес.

– Да потому что я сбежал из-под носа у полиции! Они ввалились в дом к тете Пэнси, заявили, что ищут меня… Дело в том, что служанки нашли отца в луже крови на полу – его ударили ножом в шею… Это случилось вскоре после моего визита, так что вроде обвинять им больше и некого… я подслушал их разговор с тетей, а потом убежал через черный ход. Без зонтика.

– О Боже, – вздохнула Агнес, – я уверена, это недоразумение. Ваш отец, вы же сами сказали, был не очень приятным человеком – а значит, врагов, желающих убить его, у него было много и без вас.

– А зачем вы убежали? – недоуменно спросил Невилл, – может, они хотели просто поговорить.

– Я не знаю, чего они хотели – меня ноги несли сами собой, – пробормотал Джеймс, кусая пальцы, – я всегда боялся полиции, у меня просто фобия, панический страх перед людьми, облеченными властью…

Джеймс прикрыл глаза, нервно облизнул губы, и промолвил почти шепотом:

– Я больше всего в ужасе от мысли – как это воспримет Софи? Мне так страшно, что я ее потеряю..

– Любящая женщина – истинно любящая – всегда будет на вашей стороне, друг мой, – веско возразил Невилл, подарив теплым взглядом Агнес.

– Вы так думаете? – спросил Джеймс голосом, зазвеневшим от надежды.

– Я не думаю – я уверен, – возразил Невилл, приобняв Агнес за плечи, – поверьте, я знаю о чем говорю.

– То есть? – не понял Джеймс.

– Однажды судьба послала мне испытание, – ответил Невилл просто. – Я был оклеветан, от меня отвернулись все. И только один человек верил мне до конца – моя невеста, – он поцеловал руку Агнес. – Она не только верила, она боролась за меня – и в итоге я ей обязан жизнью, это не пустые слова.

Агнес, ужасно смущенная, прижалась щекой к плечу супруга.

– Это так трогательно! – воскликнул Джемс со слезой в голосе, – но поймите, мой случай совсем особый… Ваша супруга – женщина с твердым характером, а Софи… она – как нежнейший яблоневый цвет, который увянет от первого заморозка… О Боже, за что рок посылает нам нам с ней это испытание?

– Может этот самый рок проверяет, насколько правилен ваш выбор? Если она не выдержит этого испытания, значит, не судьба – и вы найдете для себя кого-то потверже?

Джек зарылся лицом в ладони; когда он убрал руки, лицо его было мокрым от слез.

– Потверже? – всхлипнул он, – Боже мой! Вы не понимаете, но я скажу вам честно… Я боюсь, – он перешел на доверительный шепот, – панически боюсь женщин с твердым характером, они меня подавляют – у меня просто фобия… А Софи – она как голубка, она привлекла меня именно своей слабостью…

– Ну, полно, – растрогалась его горем Агнес, – Если она любит вас, – какой бы слабенькой она ни была, она будет на вашей стороне – даже если весь мир будет против вас; даже если ее родные будут против…

Джеймс допил бренди и задумчиво рассматривал сквозь стекло стакана огонь в камине.

– Родные… Вообще-то мне казалось, что ее матушка ко мне благосклонна, – в его голосе зазвучала надежда, – она вообще была всегда мила со мной. А вчера так и особенно, я даже поразился тому, как она была со мной ласкова весь вечер… Но что она скажет теперь?! А самое главное – Софи… моя крошка… Она уже и так пережила недавно такое горе, а тут еще и это потрясение…

– Какое горе?

– Разве вы не знали? Они жили в колонии, там началось восстание, на их дом напали… отец отстреливался, но его убили у нее на глазах – могу себе представить, что она пережила! Им – Софи и ее маме – удалось скрыться… Мать увезла ее сюда, подальше от тех мест в надежде, что воспоминания об пережитом здесь смягчатся, но опять…

– О Боже, а что за восстание?! – заинтересовалась Агнес.

Джеймс пожал плечами.

– Я не знаю подробностей, но… Они жили в Патне, в Бенгалии. Там опиум – его производили всегда. Местные жители неплохо на этом наживались – только вот в конце восемнадцатого века на опиум наложила лапу Ост-Индская компания. Генерал-губернатор разгромил местный синдикат, установил монополию… Но местные жители, понимаете, с этим до конца не согласны, и поэтому, время от времени…

– Понимаю, – протянул Невилл.

Воцарилась пауза.

– Уже поздно, – наконец, медленно произнес Невилл. – Я прикажу Мэри приготовить для вас комнату, а завтра с утра попытаемся выяснить, что же все-таки стряслось…

Когда за гостем закрылись двери его спальни, а супруги Парсоны вернувшись в гостиную, уютно устроились у камина, Агнес спросила возбужденно:

– Так что – рассказать вам, что мне вчера показалось подозрительным у вашей тети Пэнси?

– Уж не собираетесь ли вы заняться расследованием? – обеспокоился ее супруг.

– Но кто-то же должен разобраться в этом деле – кто, если не мы? Как я поняла, спасать Джеймса больше некому!

– Вообще-то у нас медовый месяц, – возразил ее муж

– И что?!

– Признаться, я рассчитывал на безмятежный расслабленный отдых… Давайте лучше завтра отправимся на Бонд-стрит и купим вам еще пять новых шляпок?

– Как – вы хотите бросить на произвол судьбы своего кузена?!

Невилл понял, что проиграл. Если даже пять новых шляпок не соблазнили его неугомонную супругу, придется уступать.

– Придется нам позаботиться об этом недотепе Джеймсе, – опечалился Невилл, – в конце концов, мы с ним росли вместе… и вообще он забавный малый… хотя я рассчитывал провести медовый месяц несколько иначе…

***

Утро было чудесным. Лондон, умытый ночным дождем, был восхитителен.

Но увы! День начался с неудач.

– Миссис Олридж не принимают, – заявил лакей, отворивший дверь супругам Парсон.

Агнес печально рассматривала дверь – роскошную, высокую, каждая из створок которой была украшена стеклянным окошечком и одновременно – красивой кованой решеткой. Величественные двери, жаль, что в них не пускают.

– Это тебе, – Невилл сунул лакею монету, – а это письмо передай тете Пэнси… то есть, миссис Олридж – вдруг она нас все же захочет увидеть.

Лакей с сожалением взглянул на монету.

– Хозяйка и вправду сильно нездорова, сэр – доверительно произнес он, понизив голос, – у нее доктор – вы бы лучше в другой день…

– Сожалею, – вздохнул Невилл, пряча письмо во внутренний карман.

– Сэр, ваши деньги, – заикнулся было лакей с монетой на ладони.

– Оставь себе, – на ходу бросил Невилл, помогая Агнес спуститься по лестнице.

– Какая жалость, – вздохнула Агнес, – а я-то так надеялась, что опросив прислугу, мы что-нибудь узнаем!

– Не переживайте, – успокоил ее Невилл. – Что мы, в сущности, могли узнать? Что Миссис Виллоуби и мистер Ларкинс были знакомы? Мы и так это знаем.

– Но, может, они уединились, чтобы поговорить…

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Лауданум – настойка опия на спирте.  Был особенно популярен у женщин в викторианскую эпоху как универсальное лекарственное, успокоительное и снотворное средство.

Вернуться