А. М. Плешаков

Зоологические преступления
(общественно опасные деяния с использованием животных)

Общая часть

Монография

ebooks@prospekt.org

Информация о книге

УДК 343.2

ББК 67.408

П38

Рецензенты:
Чистяков А. А., доктор юридических наук, профессор (г. Москва);
Шкабин Г. С., доктор юридических наук, доцент (г. Москва).

Плешаков А.М.

Монография посвящается правовым и социально-психологическим проблемам, которые возникают при совершении преступлений с использованием животных. Тема является новой для науки уголовного права и криминологии.

Работа состоит из двух самостоятельных частей – Общей и Особенной. В Общей части рассматриваются вопросы социальной и юридической антропологии, история судебных процессов над животными, объективные и субъективные признаки зоологических преступлений. В Особенной части анализируются конкретные общественно опасные деяния, совершенные с применением животных. Широко используются примеры из судебно-следственной практики и иллюстрации из художественной и научнопопулярной литературы.

Законодательство приведено по состоянию на 1 августа 2020 г.

Книга предназначена для профессионалов-теоретиков и практиков, а также для тех, кто интересуется вечными проблемами преступления и наказания.

УДК 343.2

ББК 67.408

© Плешаков А. М., 2020

© ООО «Проспект», 2020

ПРЕДИСЛОВИЕ

В начале работы необходимо дать ряд разъяснений о порядке изложения темы и ее научном обеспечении. Это касается методологии, способов исследования, объема эмпирической базы и отношения к междисциплинарным проблемам.

1. Замечания по поводу названия книги

В связи с необычным, нетрадиционным названием работы и использованием понятий, которых нет ни в теории уголовного права, ни в законодательстве, мы должны высказать краткие суждения по этому поводу. В юридической литературе при анализе какой-либо группы преступлений их обычно обозначают в зависимости от наименований глав и разделов Особенной части Уголовного кодекса Российской Федерации. Для доступности изложения употребляют, как правило, сокращенные определения. Так, преступления против половой неприкосновенности и половой свободы личности (гл. 18 УК РФ) нередко называют половыми преступлениями; общественно опасные деяния против интересов государственной службы или службы в органах местного самоуправления (гл. 30 УК РФ) — служебными; преступления против мира и безопасности человечества (гл. 34 УК РФ) — международными; преступные посягательства в сфере экономической деятельности (гл. 22 УК РФ) — экономическими и т. д. Подобный методический прием вполне оправдан, поскольку такие названия не противоречат юридической сути антиобщественных посягательств и сохраняют при этом достаточно четкие правовые границы. В основе этих стилизованных наименований лежит главное — объект преступления, то есть общественные отношения, которые и охраняет уголовный закон.

Однако мы не могли использовать подобный подход к обозначению зоологических преступлений, поскольку в этом случае они будут выглядеть, как минимум, противоречивыми. В широком смысле слова в названии работы «Зоологические преступления» не отражается объект уголовно-правовой защиты. В уголовном праве нет таких общественных отношений юридического характера, как зоологические (разумеется, речь не идет об их эмоционально-нравственной оценке). Вместе с тем есть наука — зоология. При дословном понимании подобных преступлений получается, что противоправный вред наносится зоологии — науке о животных, то есть ущерб причиняется учению, разделу биологии. Конечно, это неприемлемо, и наименование «зоологические преступления» нужно воспринимать по другим критериям.

В науке уголовного права для обозначения группы однородных преступлений используют и иной метод. Он основан на выделении объективной стороны состава преступления. Например, преступления в сфере компьютерной информации (гл. 28 УК РФ) нередко называют компьютерными; преступные посягательства против безопасности движения и эксплуатации транспорта (гл. 27 УК РФ) — транспортными; экологические преступления, связанные с незаконной добычей ресурсов животного мира (гл. 26 УК РФ), — браконьерскими. Как видим, в таких упрощенных названиях также не выделяется объект уголовно-правовой охраны. Однако вполне понятно, что в компьютерных преступлениях сама электронно-вычислительная машина (компьютер) является или орудием, или средством совершения посягательства, или другим факультативным признаком объективной стороны состава преступного деяния. То же самое в принципе можно сказать и о транспортных преступлениях. В браконьерских преступлениях охота или вылов представителей фауны сами по себе являются активными действиями, то есть обязательным объективным признаком деяния.

В соответствии с подобным подходом к определению названия и в зоологических преступлениях упор сделан на признаки объективной стороны. Это такие преступные деяния, которые совершаются с помощью животных, то есть звери, птицы и другие представители животного мира выполняют роль того или иного объективного признака: орудия или специального средства, предмета, используемого в качестве оружия, либо определяют способ преступного посягательства и т. д. Об этом говорит и второе название работы: «Общественно опасные деяния с использованием животных». Последнее обобщенное наименование имеет двойное назначение: оно во-первых, носит уточняющий характер, а во-вторых, сохраняя свою самостоятельность, будет употребляться и в дальнейшем вместо понятия «зоологические преступления».

Само название «Общественно опасное деяние с использованием животных» указывает на то, что в преступлении участвуют, как минимум, два живых существа. Эта ситуация с правовых позиций является уникальной. Ведь только в таких преступных посягательствах виновное лицо использует представителей другого биологического вида, отличных от него самого.

В обыденном, общебытовом понимании человек и животное действуют в преступлении вместе. Однако внешнее физическое взаимодействие, формальное сотрудничество, «взаимное участие» не имеют никакого отношения к уголовно-правовому определению соучастия. Здесь нет умышленности, совместности и слаженности, нет никакого индивидуального вклада в общее дело. У животного нет никакого осознанного представления о создании необходимых условий для преступной деятельности человека.

Причина одна — животное в силу своей психической организации не способно воспринимать такого рода логические умозаключения юридического характера и давать моральную или социальную оценку своих действий с точки зрения их опасности для человеческого сообщества. Животные не способны анализировать свое поведение или поведение человека как «злое» или «доброе», как «полезное» или «вредное» и т. д. Соответственно все представители животного мира — вне круга юридических суждений. Им недоступно понимание как самого преступления, так и своей «преступной» воли или соучастия в общественно опасном деянии.

Таким образом, уголовное право, как, впрочем, и любое другое, является исключительно антропоморфной отраслью, то есть рассчитанной только на человека и на людские взаимоотношения. В односторонней системе юридических прав и обязанностей любое животное всегда выступает как объект преступного воздействия и никогда — как субъект.

У животных нет собственного социального царства и человеческой организации. Их рассудочная деятельность всегда остается в пределах инстинктивного (биологического) отношения к окружающей среде и к человеку в том числе. В поведении животных есть только механическое сложение усилий отдельных особей. Каждый поступает так, как если бы он был один.

Разумеется, в сообществах высших животных, в их стае, семье, прайде и в иных подобных биологических группах используются «продуманные» усилия других особей. Более того, отдельные, высокоорганизованные животные (например, шимпанзе) способны даже просчитывать возможный ход событий, обманывать партнера или заставлять его вести себя так, как нужно им. В зоопсихологии данная сфера их интеллектуальных способностей даже получила особое название — макиавеллевский ум¹ (по имени средневекового философа и политика). Однако, сколь бы ни были высоки умственные способности обезьян, речь может идти только о зачатках их элементарного мышления. Как показывают многолетние эксперименты и длительные наблюдения, никто и никогда из человекообразных приматов, даже самые выдающиеся из них, не выходил за рамки возможностей 2,5-летнего ребенка².

Следовательно, при юридическом анализе фактического взаимодействия человека и животного при совершении преступления необходимо рассматривать поведение только одного из участников. Это биосоциальный индивид из рода Homo sapiens (человек разумный).

Вместе с тем вполне понятно, что общественно опасное деяние как внешний поведенческий акт совместных усилий двух самостоятельных единиц зоологической классификации следует как-то отграничивать от других преступлений. От тех, в которых участвуют, как минимум, два человека, то есть две особи одного и того же социально-биологического вида. Подобного рода совместные, умышленные деяния людей, в отличие от зоологических преступлений, можно, на наш взгляд, назвать морфологическими. Разумеется, это определение стилизованное и условное. Оно является производным от термина «морфология» (от лат. morfos — форма), то есть формы анатомического строения человека, отличного от всех других существ, обитающих на планете.

Соответственно речь идет исключительно о внешних признаках субъекта общественно опасного деяния, то есть любого, но совершаемого без участия любого животного. Однако смысл условного разделения преступных посягательств на зоологические и морфологические заключается в том, чтобы определить в названии работы границы изучаемого явления. На наш взгляд, следует подчеркнуть мысль о том, что внешне похожее «соучастие» человека и животного не является таковым в уголовно-правовом понимании.

2. Методология изучения зоологических преступлений

В широком смысле слова методология как учение о методах исследования действительности — это консолидация научных способов для достижения цели. Такого рода упорядоченная деятельность представляет собой систему приемов или операций, применение которых позволяет получить новые, ранее неизвестные знания.

Всеобщий диалектический метод познания (то есть пригодный для всех)³, который использовался в настоящем исследовании, включал в себя целый ряд так называемых частных научных методов. При изучении любого уголовно-правового явления всегда применяется специально-юридический метод. У этого способа немало и других наименований. Нередко его называют логико-юридическим, догматическим, формально-юридическим, формально-логическим и др. Подобное многообразие названий свидетельствует о том, что этот способ, безусловно, имеет комплексный характер. При его использовании были задействованы: законы логики; формализм уголовно-правовых норм (содержание неотделимо от закрепленных форм); догматизм материального права (положение, признаваемое в теории за истину); грамматические и синтаксические правила понятийного аппарата (словообразования, состав уголовно-правовой лексики) и т. д.

В ходе исследования был проведен системный логико-юридический анализ современных правоотношений. В работе широко использовались положения как теории, так и всеобщей истории права. Обобщались научные установления из уголовного процесса, международного, гражданского, административного права и криминологии.

Теоретическое правопознание не могло обойтись без историко-логического анализа, без принципа историзма. Исторический метод — это последовательное воспроизведение возникновения, становления и развития объекта исследования во всех его многообразных формах⁴. Историческое познание в первую очередь идет по хронологическому принципу⁵. Однако при последовательном рассмотрении прошлых событий требуется соблюдать определенное методическое равновесие.

С одной стороны, мы должны были следовать за всеми зигзагами истории, то есть отмечать все скачки и отклонения в социальном поведении предыдущих поколений. Необходимо анализировать все стороны, все факты и все «опосредования» в отношениях людей и животных. С другой стороны, мы не должны были отвлекаться на временные, случайные, незначительные детали и несущественные взаимосвязи.

Разумеется, мы понимаем, что никогда не достигнем идеального паритета в этом направлении, то есть всегда будут погрешности. Однако следует надеяться, что насущное и постоянное требование всесторонности и полноты изучения зоологических преступлений способно в какой-то мере предостеречь от значительных ошибок.

Исторические факты являлись одним из фундаментов нашего исследования. Однако факты сами по себе — это еще не история, поскольку они, как правило, отражают лишь одну из сторон прошлого. Соответственно задача заключалась в том, чтобы не только описать или констатировать отдельные события, но и обобщить их и систематизировать и на этой основе проследить связь с другими явлениями. В этом плане хронологический порядок изучения зоологических преступлений становится, как минимум, вторичным и на первые роли выходит логический метод.

Вместе с тем вполне понятно, что логический метод нельзя отрывать от исторического. По отдельности их нельзя абсолютизировать. Эти методы едины, поскольку, как говорил Ф. Энгельс, с чего начинает история, с того же должен начинаться и ход наших мыслей⁶. В принципе логический метод имеет ту же основу, что и исторический, только он освобожден от исторической формы и неважных случайностей⁷.

В нашем исследовании логический метод — это мысленное воспроизведение тех исторических моментов становления и развития зоологических преступлений, которые закономерно обусловлены. Соответственно законы их существования с начала истории воспроизводятся в мышлении как мысленно-конкретное, то есть в последовательном переходе одного в другое. Анализ узловых моментов таких переходов и определяет сущность историко-логического метода. Логический метод опирается на знание исторических фактов, а исторический — на знание детерминантов развития.

С помощью историко-логического метода исследовалось возникновение архаичных и традиционных правовых систем, в которых регулировались взаимоотношения человека и животного. На самых ранних этапах мировой цивилизации начали возникать первобытные запреты и архаичные законы, которые касались представителей животного мира. Мы постарались проследить, хотя бы в самом общем виде, не только появление, но и развитие стереотипов правосознания, ритуалов, норм, церемоний, традиций, запретов (табу) и кровной мести за нарушение установленных правил обращения с животными.

Совокупность подобных предшественников уголовного права имеет много наименований. Их нередко называют: обычное уголовное право, народное, примитивное, варварское, общинное, крестьянское и т. п. В римской юриспруденции такие установления определялись как «обычаи предков» (от лат. mozes magozum).

Социально-исторический феномен народного уголовного права в том, что оно сохранялось на протяжении тысячелетий. Те или иные его элементы (самосуд, запредельная жестокость наказаний, в том числе с использованием животных, коллективная ответственность и т. д.) существовали практически при любой официальной системе юриспруденции. Это явление иногда называют интуитивным правом. Такое определение обусловлено тем, что уголовно-правовые обычаи предков базировались на упрощенных представлениях (нравственных убеждениях) о некой общей «правильной» справедливости. Отсюда знаменитый закон Талиона: «око за око», то есть равное воздаяние за содеянное.

Народное (варварское) право повлияло и на формирование уголовно-правовых воззрений рабовладельческих государств. В исследовании анализировалась предыстория зоологических преступлений в государствах Древнего мира: Древнего Востока (Египет, Индия, Китай); Месопотамии (Вавилон, Ассирия, Шумер); античного мира (Греция, Рим, Карфаген).

Помимо теоретических методов, использовались эмпирические инструменты познания. Теоретические и эмпирические методы настолько тесно связаны между собой, что по существу представляют собой единое целое. Эмпиризм — это первоначальное изучение опыта человеческой деятельности, основанное на описании реальных событий. Соответственно цель эмпирических способов заключается в сборе и фиксации как можно большего числа единичных фактов (наблюдаемых и проверяемых), то есть в получении достоверных данных. Для организации нашего исследования мы использовали следующие эмпирические методы: сравнительно-правовой, конкретно-социологический, документально-аналитический (контент-анализ).

Метод сравнительного правоведения основан на центральном понятии — на сравнении, то есть на выявлении сходства и различия в свойствах и признаках зоологических преступлений. Подобный процесс и результат достигается за счет сопоставления преступления с использованием животных с другими преступными деяниями, в том числе общеуголовного (морфологического) характера. Этот инструмент исследования является неотъемлемой частью всеобщего диалектического метода. Все законы и категории диалектики и логики всегда используются при сравнении. Метод сопоставления делится на два основных вида: сравнение одновременное (синхронное) и разновременное (в развитии). При синхронном сравнении предполагается наличие, как минимум, двух объектов, при разновременном может быть задействован один из них. В исследовании мы использовали и то и другое: для сопоставления положений российского уголовного закона и практики его применения, а также при анализе историко-юридических дисциплин, материального права зарубежных стран и международного права.

Установление сходства и различия в юридических системах как англо-саксонской, так и романо-германской правовой семьи позволило сделать ряд предварительных выводов. Во-первых, любое преступление с использованием животных обладает универсальным характером, во-вторых, все они подчиняются общим закономерностям при их юридическом отражении. В связи с этим вся информация о преступных посягательствах в других странах как в прошлом, так и в настоящее время была адаптирована к российскому уголовному законодательству. Это означает, что любой случай совершения преступления с использованием животных за рубежом признавался таковым и по действующему УК РФ. При подобном методически упрощенном подходе к пониманию зоологических преступлений неважно, что название статей и признаки общественно опасных деяний могут юридически не совпадать не только по основному содержанию, но и в деталях, а наказание и его виды существенно различаться. Главное, что и там и здесь и тогда и сейчас подобное посягательство с использованием животных признается преступным.

При изучении зоологических преступлений применялись конкретно-социологические методы. Индивидуальные факты преступных деяний обобщались с целью выявления их типичных характеристик. С помощью специально разработанной анкеты по изучению уголовных дел устанавливалась взаимосвязь между объективными и субъективными признаками преступного посягательства. Эта методика была основана на измерении, то есть на процедуре, при которой зоологические преступления сравнивались с общеуголовными (морфологическими) преступными деяниями и получали числовое выражение в определенном масштабе. Фактологический материал в количественных показателях содержал сведения: о категории преступления (против жизни или здоровья, против собственности, общественной безопасности, государственной службы и др.); юридических формах и внешних способах использования животных (непосредственно или опосредованно, насильственное или ненасильственное, с угрозой применения насилия или без психического принуждения и т. п.); формах вины и мотивах субъекта преступления (умышленное или неосторожное, заранее обдуманный умысел или внезапно возникший и т. д.); об индивидуальном образе действий виновного и типов животных (дикое или домашнее, хищное или нет, специально обученное или спонтанно используемое и т. д.).

Конкретно-социологический метод включал в себя опрос различного рода респондентов. К ним относились: потерпевшие от преступлений; очевидцы (свидетели) события; лица, которые в силу своих профессиональных обязанностей наблюдали неблагоприятные последствия физического конфликта с животными, — медицинские работники, охотинспектора, цирковые дрессировщики, кинологи, сотрудники полиции (милиции) и др.

В исследовании применялся особый вид опроса — интервью. В социологии под интервью понимается метод получения информации от конкретного человека в ходе очной беседы⁸. Существует неформальное, свободное интервью — способ беседы, когда определяется только ее тема, а затем задаются целенаправленные вопросы. В свободной беседе иногда выделяют так называемый нарратив (от англ. narrative — рассказ, повествование), то есть дискретную, разделительную единицу в виде устного сообщения о прошлом событии. Иными словами, в таком повествовании всегда есть границы, то есть начало и окончание отображения жизненного случая.

Обобщение и анализ вербальных сообщений от лиц, признанных потерпевшими, и очевидцев (свидетелей) событий позволили выявить ряд закономерностей в их психологическом восприятии произошедшего. Прежде всего, это возникновение страха, переходящего в неуправляемый ужас при нападениях животных; ограниченное отражение в сознании фактической обстановки и даже деталей события; спонтанность реакций на стремительность действий животного; отсутствие контролируемого прогноза в развитии ситуации и т. п.

При нарративных интервью (далее — НИ) была задействована и процедура фиксирования поведения респондентов другого типа: должностных лиц и представителей власти. Непосредственное наблюдение за их эмоциональными реакциями, стилем речи, экспрессией изложения позволило обобщить и интерпретировать устные сообщения. В описании зоологических преступлений нередко содержалась какая-то часть вымышленных сведений, неточных подробностей, придуманных деталей, но больше всего приукрашенных оценок.

Правдивость рассказов в ходе живого диалога трудно проверить. Однако прямого обмана в таких сообщениях нет. Вместе с тем всегда может существовать недоговоренность о чем-либо, или что-то подается несколько иначе, чем было на самом деле, либо что-то вообще было не замечено и т. п. Иными словами, степень правдоподобности остается неопределенной (то есть недостаточно адекватно отражающей объективную реальность), поскольку личная оценка событий всегда фактор субъективный.

Мы, по мере своих сил, постарались избавиться от субъективных напластований при восприятии негативного события — от пристрастности суждений, выборочной памяти, чрезмерно эмоциональных реакций и т. п. Другими словами, была предпринята попытка минимизировать возможные искажения в оценках респондентов.

Самый большой объем информации был получен при помощи документально-аналитического метода (контент-анализа). В социологии этот способ определяется как количественный анализ содержания письменных текстов (документов) и называется подчас по-другому — формально-аналитический⁹.

В нашем исследовании контент-анализ преследовал две цели: сформировать общее представление о конфликтных отношениях человека и животного и оценить ситуации, при которых происходят такие события; исследовать крайнюю степень подобного противостояния и установить частоту умышленных и неосторожных зоологических преступлений.

Для контентного анализа любой документ (текст) представляет собой ценный источник сведений. Под документом мы будем понимать предметы, специально созданные для передачи или хранения информации. В связи с этим общим положением все текстовые данные были сгруппированы по нескольким частям. Во-первых, это документы историко-правового и современного юридического характера: стародавние законы, федеральное законодательство настоящего времени, нормативные акты исполнительных органов власти, ведомственные инструкции, положения, распоряжения и т. п. Во-вторых, это косвенные сведения из средств массовой информации (газеты, журналы, бюллетени информационных агентств и другие издания, имеющие постоянное наименование, текущий номер и выходящие в свет не реже одного раза в год), а также письменные сообщения из информационно-телекоммуникационной сети Интернет (сайтов и сетевых изданий). В-третьих, это публикации из научно-популярной литературы: энциклопедии, альманахи, хронологии, справочные издания, этико-юридические очерки, социально-психологические этюды, криминальные истории о животных и т. п. В-четвертых, это иконографическая информация вербального характера: передачи телеканалов, кинохроники, видеоматериалы, фотодокументы, интернет-изображения, документальные фильмы и т. п.

При анализе и обработке первичных текстов из средств массовой информации (СМИ), безусловно, необходима была оценка достоверности сведений. Материалы прессы (статьи, заметки, обзоры, журналистские расследования и др.), какими бы правдивыми они на первый взгляд ни казались, всегда требуют к себе критического отношения.

Дело в том, что журналистика (газетно-журнальная периодика) ориентирована на информацию, которая должна обладать для читателя (зрителя, пользователя) новостным, интригующим или сенсационным смыслом. Порой это приводит к издержкам при освещении фактов, событий, явлений. Газетные или журнальные публикации нередко содержат явно ошибочную или непроверенную информацию либо противоречивое или приукрашенное содержание материалов. Соответственно каждое сообщение СМИ как единица социологического исследования обладает относительной достоверностью. Однако оставлять без эмпирического анализа этот огромный объем сведений было бы, на наш взгляд, неразумным. Ведь такие публикации — это естественная реакция на необычное — на факт, случай, событие или даже возможность совершения зоологического преступления. Подобное реагирование (социальная рефлексия) носит оперативный характер и является по существу моментальным «снимком действительности», правда, порой не очень четким.

Следует сказать и об использовании информации, полученной из научно-популярных и публицистических изданий. Подобная литература имеет познавательный характер, она общедоступна по ясности изложения и простоте использования научных понятий. В этих источниках сведений не только отображается общая система знаний о животном мире (мире живых существ), но и приводятся многочисленные примеры применения зверей и птиц для достижения аморальных, противоправных и преступных целей.

Тексты в научно-популярной литературе по предметному содержанию представляют собой так называемую опосредованную (косвенную) информацию, поскольку они не фиксировались путем непосредственного наблюдения. Эти данные интерпретировались авторами, как минимум, вторично. Однако указанный фактологический, разнообразный и объемный материал оказался вполне пригодным для социологического обобщения.

Потребность в измерении социально-психологических и юридических признаков зоологических преступлений обусловила и количественный метод их анализа. Для этого были выделены из текстов СМИ и научно-популярной литературы характерные черты (смысловые единицы) общественно опасных деяний, совершенных с использованием животных. Затем эти смысловые единицы переводились в количественные показатели с помощью единиц счета.

Индикатором смысловой единицы (ключевым понятием) выступала тема или событие о конфликте человека и животного либо сообщение об использовании зверей или птиц в противоправных целях. Информация в СМИ отражалась по-разному: одним словом или устойчивым словосочетанием. В отдельных случаях у смысловой единицы не было явного терминологического выражения и событие имело описательный характер. В других случаях ключевые понятия скрывались в заголовке абзаца, раздела, в части статьи и т. п.

В дальнейшем с помощью лингвистического анализа мы стремились выделить сходные смыслы, то есть похожие ситуации, связанные с преступлениями, в которых использовались животные. Таким образом была предпринята попытка установить семантическое равенство различных текстовых форм.

Контент-анализ показал, что в сообщениях СМИ и научно-популярной литературе в большинстве случаев говорится о неосторожных зоологических преступлениях и гораздо реже — об умышленных. Много внимания уделяется противоправным действиям или бездействию, связанным с домашними животными (в основном с собаками) или с хищниками, содержащимися в неволе. Достаточно часто на конкретном событийном уровне пытаются установить причины и условия зоологических преступлений. Нередко подробно описываются жестокие формы совершения таких преступлений и тяжкие последствия, наступившие для потерпевшего, и т. д.

При использовании обобщенных результатов контент-анализа важно было, на наш взгляд, сохранить чувство меры, то есть соблюсти баланс умозаключений. Главное в этом процессе и результате заключалось в том, чтобы показать юридическую суть преступлений с использованием животных. Иными словами, чтобы методическое упрощение проблемы не сводилось к простой констатации событий или схеме терминов и не выглядело как калейдоскоп забавных случаев. Мы постарались сохранить в своих дальнейших рассуждениях подобное социологическое равновесие.

Эмпирическое знание образует совокупность научных фактов о зоологических преступлениях. Однако каждое из них в отдельности представляет собой нечто как бы лишенное внутреннего единства и связи с другими, подобными преступлениями, и лишь в процессе теоретического познания снимается эта единичность и отдельность необычного события. Теоретическое обобщение раскрывает внутреннюю структуру посягательств и определяет их сущность, то есть место и роль в системе других (морфологических) преступлений.

3. Преступления с использованием животных и уголовная этнозоология

Зоологическое преступление представляет собой необычное, уникальное, порой экзотическое событие в судебно-следственной практике. Соответственно научное осмысление подобных преступных посягательств, на наш взгляд, не может ограничиваться традиционными теоретическими и эмпирическими методами познания. Дополнительно необходимы и другие парадигмы для постановки и решения исследовательских задач. Моделью, базисным образцом (собственно парадигмой) для дальнейшего изучения преступлений с использованием животных, по нашему мнению, может являться уголовная этнозоология. Это название возникло, разумеется, не на пустом месте и не в результате неких наших гипотетических рассуждений. У данного наименования, обозначающего одну из форм дальнейшего приращения знаний, есть исторические и правовые предпосылки. Это такие направления юридических исследований, как «уголовная антропология» и «уголовная биология»¹⁰.

Подобные теоретические изыскания проводились в конце XIX — начале ХХ века в рамках так называемой социологической школы права (Ф. Лист, Э. Ферри, Ван-Гомель, А. Принс, И. Я. Фойницкий и др.)¹¹. Соответственно мы использовали лишь внешние формы для обозначения нового научного направления.

Уголовная этнозоология представляет собой консолидацию знаний о фактах, событиях и явлениях, в которых участвуют человек и животное, как в сфере материального права, так и вне его. Уголовная этнозоология базируется на интеграции предметных областей трех наук: этнологии, зоологии и уголовного права. Разберем эти составные части подробнее.

Из самого названия «этнозоология» (то есть этнологическая зоология) видно, что речь идет об одной из подотраслей этнологии. Эта дисциплина возникла на стыке зоологии и этнографии и начала формироваться относительно недавно — около 40 лет назад. У этнозоологии есть и другое название — антрозоология, которое нередко используется в англоязычных странах¹². Однако для доступности изложения мы будем пользоваться только первым наименованием — этнозоология, то есть системой знаний о взаимоотношениях человека и животных в различные исторические эпохи.

Здесь мы должны сделать небольшое отступление, чтобы разобраться со структурой понятий и определением научных направлений. Первоосновой этнологии является такая наука, как антропология. Это межотраслевая дисциплина исследует биологическую, культурную и историческую эволюцию человека разумного и его многочисленные типы сообществ и социальных организаций¹³. В рамках данного направления изучаются все условия, в которых существовал, существует и будет существовать какое-то время наш биосоциальный вид. Эквивалентом этнологии, то есть похожим по предмету изучения, но все же разным, является этнография (наука о народах)¹⁴.

При изучении становления человеческого рода на планете выделяют культурологическое и социальное направления, которые тесно связаны между собой. Культурная антропология исследует особенности образа жизни людей: обычаи, обряды, традиции, быт, язык, нормы, в том числе обращение с животными, и т. д. Социальная антропология изучает социальные структуры и взаимоотношения в них людей, в том числе по поводу животных, и т. д.¹⁵

На стыке социальной и культурной антропологии и находится такая самостоятельная отрасль знаний, как этнология — наука о распространении человечества на Земле. Как видим, и этнология и ее субдисциплина этнозоология основаны на понятии «этнос» (от гр. ethnos — народ). В социальных науках под этой категорией (этническими общностями) обычно понимается количественно-неопределенная группа людей, осознающих себя ее членами, то есть противопоставляющая себя другим. Эта дифференциация происходит на основе любых естественных признаков — территории, происхождения, языка, ценностных норм, убеждений, исторической памяти, мифов об общих предках, особенностей национального характера, взаимоотношения с животными и т. п.¹⁶

В указанном перечне научных знаний нас интересовал прежде всего юридический аспект, то есть рассмотрение отдельного человека и этнических сообществ как феноменов правовой культуры. В рамках социальной антропологии это направление имеет несколько сходных по своей сути названий — юридическая антропология, нормативная этнография, правовая этнология, антропология права и т. д.¹⁷ Из этого фактически бесконечного перечня отношений между людьми, как ранее существовавших, так и живущих, мы и выделяем новую парадигму уголовно-правового характера.

В уголовной этнозоологии сосредоточены предыдущие достижения социально-поведенческих и естественных наук, касающихся, прежде всего, отношения с животными. При изучении зоологических преступлений были использованы положения: психогенетики (наследственное поведение индивида); биоэтики (теория возникновения человеческой морали); этологии человека (его поведение как высшего животного). Были задействованы заключения социальной психологии (поведение людей в социальных группах); социобиологии (генетика общественного поведения людей); психологической антропологии, так называемой психологии народов и др. Широко применялись и достижения биологических наук. Использовались положения этологии (приспособительное поведение животных в естественной среде обитания), зоопсихологии (происхождение и наследование психических процессов у животных); сравнительной психологии (способности к обучению у животных разных видов) и др.

Следует отметить, что в уголовной этнозоологии теоретические концепции только складываются, поэтому в самом начале сформировать научную проблему не удавалось. В этой ситуации необходимо было, прежде всего, получить надежный фактологический материал об объекте изучения, то есть об общественных отношениях, которым причинялся вред с помощью животных. Соответственно на первоначальном этапе исследование носило описательный характер. Была поставлена проблема, которая имела общий характер: что такое зоологическое преступление в принципе?

В ходе дальнейшего, более детального изучения были установлены причинно-следственные связи между конкретными факторами социально-психологического порядка и преступными результатами. Научная проблема приобрела объяснительный характер. Это позволило сформулировать гипотезу, то есть обоснованное предположение, которое разъясняет объективные и субъективные закономерности существования зоологических преступлений.

В процессе исследования была выдвинута гипотеза о том, что все преступления с использованием животных имеют этнозоологическую основу. Это предположение построено на объективных показателях. Во все времена у разных этносов планеты, начиная с процесса доместикации (одомашнивание этих животных), животные всегда являлись и являются непременными участниками или партнерами в хозяйственной деятельности, социальной практике и духовной жизни. В связи с этим глобальным и позитивным положением наша цивилизация и в дальнейшем будет развиваться в неразрывном взаимодействии с животным миром, а раз это так, то всегда будут существовать и социально-негативные последствия использования животных.

Человечество, по нашему мнению, было «обречено» на применение животных для преступных целей. Видимо, по-другому и быть не могло. История цивилизаций и тысячелетний опыт многих поколений людей показывает: что бы ни придумал человек нового и положительного в отношении представителей фауны, это всегда можно использовать и для противоположного — для достижения преступного результата.

Прогностическая сила данной гипотезы в том, что она, на наш взгляд, способна предсказать что-то новое, неизвестное в настоящее время в уголовно-правовой практике. Речь, например, может идти о новых формах обучения животных для совершения преступлений, о разнообразных индивидуальных действиях виновных лиц, неизвестных способах и приемах совершения преступных посягательств. Можно предположить, что будут созданы новые и опасные виды микроорганизмов или бактерий для биологического оружия, разработаны неизвестные пока формы использования животных для совершения террористических актов, диверсий, массовых беспорядков, геноцида и т. д. Соответственно возможно появление новых видов зоологических преступлений, не обнаруженных эмпирически, а предполагаемых только теоретически.

В уголовной этнозоологии обобщение и анализ научных материалов происходит в рамках одной темы, одного направления, то есть имеет монографический характер. Соответственно для нашего исследования необходимо было получить максимально полную и подробную информацию. В связи с этим мы решили взглянуть на проблему более широко, под иным, нетрадиционным углом зрения. Для этого были задействованы как методы социологии искусства, так и способы художественной антропологии¹⁸.

Подобное решение было продиктовано и логикой исследования. Поскольку предмет нашего изучения всегда имеет необычную юридическую форму, то и способы такого анализа также, на наш взгляд, должны быть нетрадиционными. В основу этого методологического подхода был положен ряд факторов социологического и культурологического характера. Во-первых, уголовное право представляет собой феномен культурного наследия любого общества. Соответственно это материальное право всегда и везде олицетворяет юридическую культуру стран и народов¹⁹. Во-вторых, уголовное право и такие виды искусства, как художественная литература и художественные фильмы, внутренне взаимосвязаны, поскольку и то и другое направлено на осмысление отношений между людьми. Следовательно, изобразительная сила искусства онтологична по своей природе, так как отображает внутренний мир человека и закономерности бытия в единстве с теорией познания и в нашем случае способна привести к более глубокому осмыслению зоологических преступлений.

Общеизвестно, что все факты и явления действительности могут по-разному восприниматься на бытовом (повседневном) или на художественном или научном уровнях познания. Преступления с использованием животных могут получать совершенно различное отражение и интерпретацию как на страницах литературных произведений, так и в процессуальных документах правоохранительных органов.

Между подобными уровнями отражения нет тождества. Любые сведения о зоологическом преступлении в художественном творчестве не являются научным фактом, это не научное познание. Соответственно данные о преступных деяниях с использованием животных, которые фиксируются различными приемами, обладают и разной степенью жизненной и научной достоверности. Однако в этих текстовых документах косвенного характера всегда формируется как наглядное, так и эмоционально-чувственное отражение действительности. В нашем исследовании художественное творчество использовалось для воспроизведения реальности в образах, то есть в живых представлениях и непосредственных переживаниях, связанных с совершением зоологических преступлений.

Вместе с тем чувства и эмоции человека сами по себе могут оцениваться как социологические и юридические категории. Подтверждением этого вывода могут являться лингвистические конструкции, которые закреплены в различных статьях современного уголовного закона. По своему содержанию они могут быть как позитивного, так и негативного характера: мотив сострадания; религиозные чувства; внезапно возникшее сильное душевное волнение; психотравмирующая ситуация; нервно-психические перегрузки; аморальность поведения; мотивы ненависти или вражды и др. Соответственно внутренние мироощущения человека, его мысли, желания, побуждения, чувства и заблуждения вполне могут быть использованы как для эмпирического, так и для теоретического осмысления зоологических преступлений. Это обусловлено тем, что в первоначальном виде такие психические категории хотя и выступают как субъективные переживания конкретного человека, однако в дальнейшем они могут проявляться через множество похожих жизненных ситуаций в целостном потоке отношений между живущими людьми и прошлыми поколениями.

В своем исследовании мы опирались на ряд специальных методов социологии искусства. Во-первых, это такой способ, как типизация²⁰, то есть отбор и обобщение наиболее характерных событий и фактов о преступлениях с использованием животных. В творческих произведениях такое определение «типичного» происходит при обобщении индивидуальных проявлений правосознания, то есть в системе знаний, взглядов, убеждений конкретного человека и его субъективных оценок. Во-вторых, это метод отражения так называемой художественной правды²¹. Подчас такой способ определяется как установление истины в искусстве. Подобная «правда» представляет собой достоверное выражение общего через единичное, слияние объективного и субъективного, переплетение чувственно-конкретного и неповторимого. По существу, художественная правда достигается за счет использования методического способа — восхождения от абстрактного к мысленно-конкретному, в рамках которого зоологическое преступление предстает в образе некоего живого целого.

В-третьих, это метод, получивший в социологии название экземплификации (от нем. Exemplikation — объяснение с помощью примеров, нередко снабженных иллюстрациями)²². Этот способ основан на описании и анализе конкретных примеров из творческих произведений. С помощью такого приема мы старались отразить социально-психологическое и юридическое содержание зоологического преступления. В качестве иллюстраций выступали художественные образы, созданные усилиями авторов и кинорежиссеров.

Уголовная этнозоология как консолидированный и интегрированный метод приращения знаний потребовала и применения универсальных приемов правовой герменевтики. Термин «герменевтика» в русском языке отождествляется с таким объемным и многогранным понятием, как «толкование». В свою очередь, толкование является производной формой от латинских слов «интерпретация» (interpretation) и «трактование» (tractatus). Все эти слова, и русские и латинские, в принципе означают одно и то же — объяснение чего-либо, определение его смысла, раскрытие, разъяснение слов, словосочетаний, терминов, определений и т. п.²³

В широком смысле слова герменевтика — это философская субдисциплина об искусстве понимания различных жизненных ситуаций. В этом плане данное направление представляет для нас несомненный интерес. С течением времени герменевтика вошла в литературоведение (наука о художественной литературе), в лингвистику (наука о языке), в искусствознание (теория искусств). В настоящее время гуманитарная герменевтика определяется как учение о понимании (познании) любых проявлений человеческой сущности и духовной культуры²⁴. Это касается библейских писаний, античных текстов, произведений искусства, правовых памятников, юридических установлений и т. д. Герменевтика стремится постичь смысл исторических фактов, нашедших отражение в различного рода письменных источниках. Вполне понятно, что составной частью гуманитарной герменевтики является ее уголовно-правовое направление, фактическое уяснение смысла всех институтов уголовного права — от преступления до наказания²⁵.

Уголовно-правовая герменевтика основана на системно-языковых правилах и предоставляет широкие возможности социально-психологического и юридического характера для исследования художественных произведений, в которых содержатся сведения о зоологических преступлениях. Уголовный закон и художественное творчество объединяет общенародный русский язык в его обработанном виде. Общеизвестно, что язык — это инструмент человеческого общения и мыслительной деятельности, это способ передачи информации от поколения к поколению. Разумеется, художественный язык, как структура изобразительных средств и приемов для отображения эстетического содержания произведения, коренным образом отличается от языка науки. Литературная форма заключает в себе повествовательность, многочисленные и разнообразные сравнения, метафоры и аналогии. По существу, художественная литература является средством приближения любого из нас к неуловимой, нефиксируемой в понятиях границе между уже познанным и пока не познанным, ускользающим бытием²⁶.

В свою очередь, язык уголовного права значительно более сухой и «бесчувственный». Искусственный язык закона не обладает гибкостью, полнотой и богатством как языка естественного, так и художественного. Ему недостает силы, глубины, наглядности и убедительного красноречия²⁷.

Однако наука уголовного права без литературы, то есть без художественного отображения жизненных примеров, по существу, бездушна и груба²⁸. Как говорил знаменитый ученый Нильс Бор, причина, почему искусство может обогатить нас, заключается в том, что оно способно напоминать нам о гармониях, недосягаемых для системного анализа²⁹.

Вполне понятно, что в языке уголовного права есть определенные упрощения и даже, в некоторой степени, искажения истинной картины реальности, поскольку восприятие отдельных элементов бытия всегда будет представлять собой ряд абстракций. Зато в языке уголовного права отсутствует многозначность терминов (полисемичность) и присутствует соотносимость знаковой системы с предметом анализа. В языке уголовно-правовой науки есть или, по крайней мере, должны быть текстуальная завершенность, целенаправленность и краткость³⁰.

Таким образом, уголовно-правовая герменевтика, которую мы использовали для изучения творческих произведений и в которых изображались зоологические преступления, помогала глубже осмысливать правовую реальность. Этот метод и является тем конструктивным звеном, который соединяет закон как литературно-нормативный текст с уголовным правом как с этнокультурным явлением³¹, а также с художественным творчеством. Как образно было сказано в литературе, метод герменевтики позволяет улавливать право там, где его не фиксирует или «теряет» закон³².

4. Об эмпирической базе исследования

Официальной судебно-следственной статистики о совершении преступлений с использованием животных не существует. Таких данных нет ни у нас в стране (ГИАЦ МВД РФ, Судебный департамент Верховного Суда РФ), ни в других странах мира. Ни одна правоохранительная структура никогда не вела и не ведет специального учета подобных преступных деяний. Нет никаких цифровых показателей о количестве лиц, в отношении которых было возбуждено уголовное преследование или оно было прекращено, о числе осужденных за такие общественно опасные посягательства и т. п.

Совокупность зоологических преступлений представляет собой скрытый социально-правовой феномен. Сведения о таких преступлениях являются латентными, неизвестными государственным правоохранительным органам. В статистическом плане эти данные всегда растворены в общих показателях об остальных морфологических общественно опасных деяниях.

Соответственно определить в настоящее время количественные параметры зоологических преступлений можно лишь косвенно и весьма приблизительно, через соотношение с другими преступными деяниями, в которых использование животных является вполне возможным. По нашим подсчетам, такая вероятность существует в отношении примерно одной трети преступлений от всех, предусмотренных в УК РФ.

Вместе с тем история борьбы с преступностью и опыт правоохранительной деятельности зафиксировали такое количество отдельных эпизодов, примеров, случаев и фактов совершения преступлений с использованием животных, что из них можно создать не иллюзорную картину правового бытия, а говорить о существовании подлинного уголовно-правового явления. Однако отношение к зоологическим преступлениям никогда не менялось. Всегда и везде они определялись как необычное (нетипичное) криминальное событие, исключительный случай либо как нечто неординарное и даже экзотическое. В определенной мере это так. Однако в эмпирическом плане нас интересовал не анализ уникальных или неповторимых особенностей и деталей зоологических преступлений, а выявление закономерностей при их совершении. Эта прикладная задача касалась, прежде всего, установления статистических показателей о признаках объективной стороны состава преступления, когда животные выступают как орудие преступного посягательства или как предмет, замещающий оружие, либо определяют индивидуальный образ действия виновного лица (способ преступления) и т. д.

Обобщение эмпирического материала показало, что зоологические преступления обладают определенными статистическими параметрами. Каждое из них представляет собой стихийное (хаотичное) событие, это самостоятельный, индивидуальный акт произвола. Каждое зоологическое преступное посягательство обособлено от других деяний подобного рода. Одно из них автоматически не порождает другого. В то же время преступления с использованием животных совершаются непрерывно. Это означает, что хотя они и фиксируются редко, через неопределенный промежуток времени, то есть совершаются неравномерно, от случая к случаю (иррегулярно), тем не менее, подобное происходит постоянно, из года в год.

Соответственно эмпирические закономерности зоологических преступлений всегда повторяются. Хаотичность (стихийность) и устойчивость таких преступных посягательств — это диалектически противоположные категории. Однако подобные противоположности не противоречат законам логики: стихийность деяний всегда сопровождается их непрерывностью.

Для того чтобы компенсировать недостаток информации о количестве зоологических преступлений, мы постарались путем сплошной выборки собрать и систематизировать все обнаруженные факты, из всех доступных источников. По специально разработанной анкете были проанализированы 164 уголовных дела о преступлениях, в которых в той или иной форме использовались животные (причинение вреда здоровью различной тяжести, кражи, грабежи, разбои, вымогательства, хулиганство и др.). Эти дела рассматривались районными, городскими, областными, республиканскими судами как бывшего СССР, так и Российской Федерации за период 1990–2018 гг.

Дополнительно были проанализированы сведения из 58 прекращенных органами предварительного расследования уголовных дел и 78 постановлений об отказе в возбуждении уголовного дела (отказные материалы). Соответственно изучению подверглись 300 случаев, в которых были зафиксированы фактические данные о преступных посягательствах с использованием животных, более чем в 30 регионах страны: Московская, Ленинградская, Псковская, Новгородская области, республики Якутия, Тыва, Алтайский, Приморский края, города Москва, Санкт-Петербург и др.

Изучались административные дела: о нарушениях правил содержания животных в общественных местах; нападениях бездомных собак; натравливаниях домашних животных на человека; нарушениях порядка регулирования численности безнадзорных животных; нарушениях правил проведения профилактических мероприятий по дератизации (уничтожению грызунов и больных бешенством представителей фауны), то есть о нарушениях законодательства в области санитарно-эпидемиологического благополучия населения. Исследовались также административно наказуемые формы жестокого обращения с животными: межвидовое стравливание зверей; проведение боев между животными одного вида; зоофилия в ее различных проявлениях и т. п.

На протяжении более чем 30 лет в указанных регионах России были проанализированы около 250 административных материалов, разумеется, с учетом временного диапазона действия соответствующих статей административного законодательства.

За период 1996–2018 гг. было опрошено более 220 респондентов. В нарративных интервью (свободная беседа) принимали участие: свидетели преступлений, должностные лица, представители власти, сотрудники правоохранительных органов, врачи, профессионалы в работе с животными и другие лица, наблюдавшие последствия зоологических преступлений в вышеуказанных субъектах страны.

Эмпирическую базу исследования составили и результаты контент-анализа. Было проведено обобщение более 1200 публикаций из различных средств массовой информации. За более чем 30-летний период (1985–2018 гг.) были собраны и проанализированы сообщения примерно из 180 иностранных, советских и российских СМИ.

В эмпирическую базу вошли и данные социологических исследований, проведенных другими авторами. Это сведения, которые в той или иной мере касались различных аспектов темы: уголовно-правовая охрана животного мира, участие зверей и птиц в объективной стороне состава преступления, жестокое обращение с животными и др. Было проведено сравнительное измерение наших данных с результатами, опубликованными в курсах уголовного права, в монографиях, учебных пособиях, научных статьях, кандидатских диссертациях и т. д.

Во втором разделе нашей книги широко используются примеры из художественной литературы: детективных, криминальных, приключенческих произведений (рассказы, повести, романы и т. п.). Художественное отображение преступлений, совершенных с помощью животных, во многих случаях являлось единственным источником информации для осмысления уголовно-правовых проблем. И хотя в официальной судебно-следственной практике те или иные формы зоологических преступлений пока не фиксировались, их социологическая достоверность, тем не менее, остается весьма высокой³³. Художественная «правда» в этих случаях достигается путем логически непротиворечивых умозаключений о вероятном развитии событий и целесообразных действиях вменяемого виновного лица.

Среди тех, кто касался этой темы или подробно описывал такие преступления, много выдающихся отечественных и зарубежных авторов: Ж. Амаду, О. Бальзак, М. А. Булгаков, Н. В. Гоголь, В. Гюго, Ч. Диккенс, Ф. М. Достоевский, А. Конан-Дойл, С. Кинг, Д. Кунц, Н. С. Лесков, Дж. Лондон, М. Рид, Э. По, А. С. Пушкин, А. И. Солженицын, М. Твен, Л. Н. Толстой, Г. Флобер, А. Хичкок, В. Шекспир, В. Шаламов, В. Х. Шишков и др.

В общем объеме в эмпирическую базу исследования вошли более 60 художественных источников.

5. О критическом отношении к межотраслевым исследованиям

При научной разработке различных направлений уголовного права практически все ученые признают необходимость интенсивного исследования проблем, которые имеют комплексный, смежный характер³⁴. Мы придерживаемся той же точки зрения и считаем, что уголовная этнозоология как раз и находится на стыке естественных, социологических и гуманитарных областей знаний.

Именно в подобного рода исследованиях и можно проследить тонкости и нюансы уголовного права и тем самым стимулировать дальнейшие теоретические разработки. Более того, в таких исследованиях, на наш взгляд, эмпирические знания приобретают значение и для прикладной деятельности, то есть для судебно-следственной практики.

Вместе с тем в научном сообществе отношение к межотраслевым исследованиям, несмотря на общее внешнее одобрение, весьма неоднозначное. Вполне ожидаемо, что и восприятие уголовной этнозоологии будет таким же. Это может быть обусловлено целым рядом причин методического и социально-психологического характера.

Прежде всего, следует сказать, что монографических исследований на пересечении уголовного права и этнологии не проводилось. Существуют лишь отдельные, небольшие работы в данном направлении. В связи с этим может отрицаться сама возможность постановки проблем на стыке естественных наук и юридических дисциплин. Логика здесь вполне понятна: если их (исследований) раньше не было, то они не были востребованы. Соответственно и сейчас в них нет необходимости, поскольку избранная тема — это мелкий, не имеющий особого практического значения вопрос.

За последнее время положение в гносеологии стало меняться. Все более востребованными являются узкие, детально изучаемые темы. Это, разумеется, обусловлено вечным и повышенным интересом к самим себе. Человечество желает знать о себе все, в том числе негативного характера, хотя, судя по всему, это недостижимо.

Вместе с тем по отношению к отдельным исследованиям высказываются сомнения в полученных результатах. Подчас такое недоверие вполне оправдано. Этот скепсис возникает, если методология находится не на должном уровне, а данные эмпирических обобщений недостоверны или имеют ограниченный характер. Чтобы избежать подобного упрека (хотя бы частично) мы и уделили столь много внимания методологическим вопросам и фактологической базе изучения.

Наиболее часто неприятие прикладных исследований происходит по причинам корпоративно-психологического характера. Во-первых, восприятие всего принципиально нового всегда происходит с трудом, на первоначальном этапе, как минимум, нейтрально, а затем сквозь призму естественного научного скепсиса. Во-вторых, негативное отношение нередко обусловлено консервативностью мышления или дискретной (упрощенной) логикой умозаключений. Отдельные научные сотрудники, занимающиеся проблемами уголовного права, вольно или невольно претендуют на безусловную монопольность собственных суждений. Причиной такого положения нередко является отсутствие специальной интеллектуальной подготовки в освоении, по меньшей мере, второй смежной темы: слабое владение понятийным аппаратом, ограниченность знаний или поверхностное понимание проблем другого научного направления и т. д. Разумеется, высказывая эти замечания, мы не претендуем на звание специалистов в биологии, этологии или сравнительной психологии.

И наконец, еще одной причиной неприятия межотраслевых исследований является то, что оппоненты субъективно не относятся к научной проблеме как к комплексной, как к единству полученных знаний. При этом нередко следуют заверения в обратном. В лучшем случае исследование воспринимается как сумма интегрированных, но отдельных вопросов. Соответственно критические сомнения касаются лишь той части исследования, которая наиболее близка рецензенту по компетенции и объему специальных познаний.

Как мы уже отмечали, при изучении зоологических преступлений нельзя было обойтись без использования выводов, положений и закономерностей многих естественно-научных и поведенческих дисциплин. В значительном числе случаев установления этих наук стали неким нормативным (формальным) ориентиром или критерием для теоретических рассуждений уголовно-правового характера. Здесь нам пришлось столкнуться с парадоксами освоения материала. Дело в том, что при разработке собственной темы мы вынуждены доверять другим исследованиям, то есть принимать на веру результаты эмпирических наблюдений и теоретических обобщений из иных отраслей знаний. Подобное положение логически обоснованно и методически оправданно. Как говорил по этому поводу один известный ученый, если вы, допустим, ботаник, то картину строения атома вы должны принять на веру. Если такой веры нет, то возникает необходимость в установлении достоверности предлагаемой модели. Однако в этом случае вы должны забросить свою любимую ботанику и для определения истины стать физиком-атомщиком³⁵.

Опыт критического анализа показывает, что большинство юристов априорно принимают на веру закономерности таких далеких от них наук, как например, химия или физика. Однако с трудом, с оговорками и поправками они верят в научные установления генетики, биологии, зоологии, общей психологии и др. Видимо, это обусловлено тем, что понятийный аппарат этих дисциплин (особенно психологии) наиболее близок для анализа категорий уголовного права. По своим смыслам этот язык понятен и соответственно предоставляет более широкие возможности для критических замечаний. Вместе с тем установления из этих отраслей знаний порой принудительно адаптируют к смысловому содержанию уголовного права. В результате получается совершенно другая, нередко прямо противоположная картина, не соответствующая положению дел в той или иной субдисциплине. Происходит разговор как бы на разных языках.

Мы старались осторожно высказывать критические замечания по поводу понятий и определений из гуманитарных, естественных и социальных дисциплин. Однако, как показывает опыт творческих усилий, такая критика порой бывает просто необходима. Нередко следовало как-то «связать» (сопоставить, соотнести) термины и словосочетания для элементарного объяснения юридических выводов. Разумеется, механическая (сугубо формальная) интерпретация естественно-научного языка и его «перевод» на язык уголовного права для этого никак не подходили. Необходима была соответствующая адаптация, которую мы и старались осуществлять.

Одно из наиболее встречаемых критических замечаний о содержании межотраслевых исследований — это скрытые упреки в эклектике, то есть в искусственном, чисто внешнем соединении разнородных взглядов, идей и теорий. По этому поводу можно сказать следующее: во-первых, парадигма уголовной этнозоологии не может существовать самостоятельно, быть сама по себе. Необходимо многовариантное понимание различных категорий. Применение уголовного закона буквально требует самых разнообразных знаний, только на первый взгляд никак не связанных с юридическими положениями. Это — психология и психиатрия, физиология и анатомия, биология и экология, зоология и ботаника, география и этнология и т. д. Соответственно ни о чем, внутренне несоединимом речи не идет; во-вторых, в наших рассуждениях мы не подменяли одних логических оснований другими. Диалектические принципы целостности, объективности и конкретности знаний не были нарушены.

Уголовная этнозоология, как и каждая межотраслевая сфера знаний, содержит в себе какую-то часть компиляции, то есть соединение результатов других исследований без самостоятельной обработки источников. И это вполне естественно, поскольку в ином случае каждый раз нам пришлось бы «превращаться» в физика-атомщика. Мы вольно или невольно сопоставляли и использовали мысли других авторов из естественно-научных, философских и антропологических дисциплин. Эти результаты теоретических усилий опубликованы в огромном множестве книг, которые, безусловно, нам нравятся.

Однако наше исследование базируется и на оригинальных эмпирических источниках. Сама идея изучения столь необычного преступного поведения и обработка полученных данных носят независимый, самостоятельный характер. Исследование осуществлялось собственными силами, без постороннего вмешательства и чужого влияния.

В то же время мы постарались через частные случаи зоологических преступлений взглянуть на этнокультуру уголовного права более широко, объемно и развернуто. Вполне понятно, что материальное право само по себе никогда не решит всех социальных проблем. Однако общеизвестно, что в природе и в социуме все связано со всем, и в силу этой взаимосвязи люди всегда будут обращаться к уголовному праву как к последней надежде на «правильную» справедливость или для удовлетворения древнего (возможно, генетического) чувства возмездия, воздаяния.

Мы отдаем себе отчет в том, что с точки зрения критических замечаний мы встали на неоднозначный путь познания. Ведь в межотраслевом исследовании сосредоточен огромный калейдоскоп межбиологических связей и бесконечное переплетение человеческих отношений. И даже маленькая неточность при их изложении, некорректная научная формулировка или недостаточно обоснованный вывод могут вызвать антипатию, недоверие или даже неприятие работы в целом.

Заранее приносим свои извинения за возможные недочеты и упущения. Остается лишь надеяться, что несовершенство работы не будет столь существенным, чтобы отрицать саму идею межотраслевого исследования зоологических преступлений.

ОБЩАЯ ЧАСТЬ

Глава I.
ЭТНОЗООЛОГИЧЕСКИЕ И ПРАВОВЫЕ ОСНОВЫ ОБЩЕСТВЕННО ОПАСНЫХ ДЕЯНИЙ С ИСПОЛЬЗОВАНИЕМ ЖИВОТНЫХ

§ 1. Этнозоологическое насилие как социальное явление и как модель для совершения преступления

Опыт человечества показывает, что насилие само по себе — это феномен глобального масштаба. Насилие существовало всегда и у всех народов. Как социальное явление оно представляет собой форму принуждения человека либо национальной, расовой, религиозной или этнической группы к чему-либо с помощью активных действий.

В истории цивилизаций насилие всегда составляло неотъемлемую часть общественной жизни и выступало необходимым инструментом для преобразования действительности³⁶. В современном мире сфера принуждения охватывает чрезвычайно широкий круг отношений между людьми. В общей структуре принудительного воздействия на человека обоснованно выделяют многочисленные и многоликие разновидности такого принуждения. Разумеется, в основе подобного ранжирования лежат разные социальные критерии. В частности, помимо элементарного физического и психического насилия выделяют интеллектуальное, семейное (бытовое), воспитательное, этническое, политическое и др.³⁷ Соответственно в методических целях вполне допустимо, на наш взгляд, говорить и об этнозоологическом насилии, то есть об использовании силы животных против людей и других животных. Такое название обусловлено тем, что деятельность миллиардов людей на протяжении сотен веков, их желание и воля по использованию силы животных против других всегда были бесконечно разнообразными. Подобная практика по своей сути является функционально целесообразной, то есть этнозоологическое насилие можно охарактеризовать как форму инструментального принуждения. У такого явления всегда есть или должна быть цель и соответствующая мотивация. В общественном насилии подобной целью является приобретение (или сохранение) господства над другими, удовлетворение тех или иных интересов, завоевание или получение конкретных прав, преимуществ и привилегий. В свою очередь, господство — это власть, право распоряжаться и подчинять своей воле других и тем самым подавлять свободное волеизъявление остальных.

Вместе с тем любая форма этнозоологического насилия представляет собой социокультурный феномен. Это означает, что каждая отдельная «зоологическая» культура имеет целостный характер. Любая из них построена на ментальном наследии предыдущих поколений. Разнообразие таких культур зависит от объективных условий природной среды, географического положения и соответствующей фауны. Таким образом, этнология «насильственной» культуры в отношении животных базируется на многочисленных детерминантах, в том числе на общественном правосознании и социально-психологических элементах человеческого поведения. Это религиозные установки, традиции, типичные формы поведения (обычаи), ценностные ориентации, запреты, правовые предписания, экономические интересы и т. п. Следовательно, ментальная картина мира и определяет роль и место этнозоологического насилия в практической деятельности людей.

Насилие с использованием животных подчиняется закономерностям социального детерминизма, то есть зависит от факторов, которые его порождают. В соответствии с этим принципом любое человеческое насилие (как результат) имеет свою причину в каком-либо событии. В свою очередь, и любое такое событие должно быть последствием какой-либо причины. Иначе говоря, не существует деяния (этнозоологического насилия) без причины, как нет причин без последствий. Все общественные процессы связаны друг с другом таким образом, что каждый из них влияет на все остальные. Любое социальное явление, в том числе и этнозоологическое насилие, испытывает совокупное воздействие других общественных феноменов, поскольку все элементы социальной организации действуют одновременно. Следовательно, и насилие в любой форме никак не может быть исключено из других явлений человеческой жизни, поскольку имеет функциональное значение.

В то же время, по мнению многих ученых, насилие, безусловно, имеет биологическое происхождение. Австрийский зоолог, один из создателей этологии — науки о поведении животных в естественных условиях К. Лоренц (1903–1989), говорил, что агрессия и насилие — это явления одного порядка. У каждого человека существует врожденная установка на агрессию, и она, по существу, представляет собой антропологическую константу³⁸. Агрессия вызывается страхом, и эти психологические чувства взаимосвязаны.

В общебытовом значении слова и во многих поведенческих науках (в том числе в уголовном праве) мы, как правило, понимаем под агрессией враждебные действия, причем неоправданные, неожиданные, несправедливые. В свою очередь, в этологии термин «агрессивность» означает злость, злобу, ярость. Этот термин эмоционально никак не окрашен — ни негативно, ни позитивно, он нейтрален³⁹. Соответственно биологически запрограммированное поведение (без злости) этологами не называется агрессией. Допустим, волк ловит зайца — это лишь естественная охота.

В отношении человека понятийный смысл слова «агрессия» меняется. Знаменитый психиатр З. Фрейд отмечал, что у каждого из людей в глубине души таится зверь агрессии и сладострастия, то самое Оно, которое можно сравнить с необъезженной лошадью. Всегда есть искушение сделать ближнего своего средством удовлетворения агрессии, не спрашивая согласия, использовать как сексуальный объект, лишить имущества, унизить, причинить боль, мучить и убивать⁴⁰.

Другой психиатр К. Юнг фактически говорил о том же самом: каждый имеет свою Тень, которая олицетворяет все темные стороны человеческого Я⁴¹. Это биологическая сущность человека была замечена очень давно. Тысячелетия назад она породила оскорбительную «животную» поговорку: Home homini — lupus est (Человек человеку — волк). Однако зоологическая правда в том, что волк-то волку — человек.

Отдельные ученые-биологи и генетики также отмечают, что агрессивность человеческой особи представляет собой природное свойство, то есть насилие запрограммировано генетически⁴². Это характерное качество дает преимущество индивиду в межличностных конфликтах. Вместе с тем выживание биологической группы подвергается опасности в случае нападения ее членов друг на друга. Соответственно противоположная направленность, а именно стремление оказывать помощь другим, альтруизм, готовность к самопожертвованию, значительно уменьшают шансы индивида на биологическое существование. Однако такие свойства, видимо, также имеют природное происхождение, поскольку чрезвычайно благоприятны для выживания конкретной группы в целом, по сравнению с другими группами, где преобладают агрессивные особи⁴³. В свое время это заключение позволило известному биологу В. Р. Эфроимсону высказать оптимистическое мнение о наследственной природе человека. Ученый утверждал, что в генетике каждого из людей нет разрушительных инстинктов, они в нас не заложены. Наоборот, в человеке есть нечто такое, что вечно влечет его к справедливости, к подвигам и самопожертвованию⁴⁴.

Правда, так и осталось неясным, что же представляет собой это «нечто такое». Что заставляет одних использовать насилие в определенных обстоятельствах, а других отказываться от него. Конкретных ответов на эти вопросы нет. Судя по всему, истина, как всегда, посередине. Мы можем лишь констатировать, что никто и ничто не сравнится с человеком ни в чем — ни в коварстве или жестокости, ни в благородстве или альтруизме. Однако, как говорил З. Фрейд, наивная вера в бесконечную «доброту» человека — худшая из иллюзий⁴⁵.

Следовательно, в общественной жизни насилие имеет, как минимум, двойную природу — этнокультурную (социальную) и естественно-генетическую. В силу подобных факторов, как об этом сказано в литературе, человек представляет собой крайне опасное животное⁴⁶.

Ситуативная хищность людей зависит от множества социальных детерминантов. Однако естественный рефлекс насилия сохраняется всегда. Образно говоря, человек зверем рожден, зверем и останется, то есть до конца своих дней каждый из нас будет подчиняться биологическим законам. Только мораль, религия и нормы социального общежития держат искушения и страсти человека в узде. Но больше всего его сдерживает страх, страх возмездия и наказания за содеянное. Стоит переступить его, как тут же у громадного числа людей может проявиться их биологическая сущность.

Таким образом, насилие одного человека есть его собственная злая воля и индивидуальный акт агрессивного поведения, а насилие многих — это уже природное явление планетарного масштаба. Последнее положение не требует какой-либо нравственной оценки, поскольку это лишь констатация факта. Социальное насилие существует помимо всеобщей воли и разума людей. Индивидуально-психологическое и общественно-психологическое неприятие насилия не меняют агрессивной сущности человеческого рода.

В процессе своего развития люди не выработали те запретительные механизмы, которые обеспечивают сохранение и/или выживание собственного вида. У нас нет такой формы поведения, как «ритуальная агрессия», известная громадной части других представителей животного мира и выполняющая роль предупредительного средства. «Человеки» разумные и, пожалуй, крысы — исключения из числа млекопитающих и способны к убийству своих сородичей в огромных масштабах. Иными словами, люди всегда готовы убивать таких же людей.

Социальный опыт показывает, что агрессия может сознательно возбуждаться и пропагандироваться, то есть она способна приобретать и культурно-воспитательный характер. Это так называемая экспансивная агрессия, основанная на биологических инстинктах страха, стадности, внушения, подражания, самоидентификации и т. п. В этих ситуациях люди готовы без колебаний уничтожать всех и все, что встает на их пути, так или иначе мешает достижению цели. По этой причине становление цивилизаций можно определить как историю постоянного насильственного поведения опасных общественных животных.

Любая теория предмета, как известно, начинается с его предыстории. Соответственно необходимо хотя бы ориентировочно выяснить, когда зародилось зоологическое насилие, как оно развивалось, как вписывалось в систему общественных отношений и подчинялось его закономерностям.

Нашу историческую ретроспективу следует, видимо, начинать с так называемого периода доместикации (приручения, одомашнивания диких животных). Это началось около 10–12 тысяч лет назад, может, на 2–3 тысячелетия раньше, и связано с возникновением охоты, скотоводства и земледелия. Первым прирученным животным, судя по всему, стала дикая собака (около 12 тысяч лет назад), и она постепенно стала использоваться человеком для охоты с ее процессами выслеживания, скрадывания и преследования. Этнозоологическое насилие, как таковое, еще не сформировалось, хотя «инструмент» для него уже появился.

Во времена неолита (около 10 тысяч лет назад) начали возникать предпосылки для появления общинного скотоводства. Этнозоологического насилия все еще не было, но домашний скот уже нуждался в защите, хотя бы от хищников.

В период так называемой неолитической революции (возникновение колеса, ирригационных сооружений, свайных построек, гончарного производства и пр.) наряду со скотоводством появляется оседлое земледелие. Пожалуй, в это время (около 8–10 тысяч лет назад) и стало что беречь и охранять от посягательств других людей. Соответственно начинают формироваться защитные функции первых примитивных собак человека. Животные использовались для охраны земли, жилища, имущества, домашнего скота и самого хозяина с его домочадцами. Появляется одна из первых форм этнозоологического (инструментального) насилия, которая базировалась на природной силе собак.

Разумеется, не сама по себе доместикация либо появление скотоводства и земледелия породили агрессивное использование животных. Это лишь указание на приблизительные временные границы возникновения этнозоологического насилия в жизни современных людей — прапотомков древних кроманьонцев.

Обобщение исторических сведений показывает, что с течением времени этнозоологическое насилие стало подчиняться общим закономерностям общественных отношений. Принуждение с использованием животных постепенно стало частью общечеловеческого опыта. Данное положение обусловлено тем, что предыдущая практическая деятельность всегда содержала обучающую информацию и задействовала знания о результатах ранее совершенного. В то же время человеческая практика всегда трансформировалась в зависимости от общественных потребностей в преобразовании действительности.

В свою очередь, совокупность социальных навыков и приемов базируется на прецедентах, то есть на конкретных примерах для подражания при использовании животных против других людей. Социально-психологическая характеристика преемственности поведения служит ориентиром и для попыток повторения сходных действий в дальнейшем.

Насилие с помощью животных как общественный феномен является родовым понятием по отношению к его виду — преступному насилию. По своему содержанию границы последнего определяются уголовным законом. Соответственно любое принудительное воздействие на других людей с помощью животных является моделью для преступного деяния, то есть это то, чему можно следовать, подражать или что повторять.

Понятие модели представляет собой гносеологическую категорию, которая характеризует один из путей познания социальных процессов. С методических позиций модель — это общий «заменитель» оригинала как в теории, так и на практике. Следовательно, этнозоологическое насилие как модель социального поведения является увеличенным (расширенным) образцом для общественно опасного деяния, равно как преступное насилие с использованием животных — это своеобразная уменьшенная копия оригинала.

В уголовном праве преступное насилие обычно анализируют в двух аспектах — в широком и узком смысле слова. В широком смысле, с общеметодических позиций, насилие рассматривается как физическое или психическое воздействие на личность⁴⁷. В принципе против подобного подхода нет возражений. Однако в этом разделе работы мы акцентируем внимание только на физическом насилии. Это обусловлено тем обстоятельством, что современного законодательного понятия «психическое насилие» нет. Вместо этого используется дефиниция «угроза применения насилия». Соответственно этнозоологическое психическое насилие является теоретическим установлением, и такое насилие, как и некоторые другие формы преступного поведения, мы будем более подробно рассматривать в других главах работы. Таким образом, моделью для преступного этнозоологического насилия в его широком понимании следует считать любое физическое воздействие на другого человека с помощью мускульной силы (энергии) животного либо психическое насилие как угрозу применения животного для нападения.

В узком смысле слова насилие рассматривается как конструктивный (дополнительный) элемент деяния, то есть в рамках объективной стороны состава преступления. С учетом последующего анализа и соответствующих выводов стоит кратко остановиться на двух основных теоретических концепциях по поводу сущности общественно опасного насилия в узком смысле. Первая из этих главных идей заключается в том, что преступное насилие представляет собой форму принуждения и это влечет за собой наступление неблагоприятных последствий для потерпевшего. Условное название этой теории — «насилие-последствия»⁴⁸. Суть ее в том, что при любом варианте жертва всегда претерпевает какие-либо ограничения — в телесной неприкосновенности, в здоровье, в интересах, в желаниях и т. п. Иными словами, потерпевшего принуждают «терпеть» последствия, а само насилие оценивается в зависимости от результата, от тяжести неимущественного вреда, причиненного личности против ее воли.

Вторая теоретическая концепция получила название «насилие-деяние», или учение о непосредственном насилии⁴⁹. В принципе эта система взглядов была сформирована в немецком уголовном праве⁵⁰. В последующем эта идея о непосредственном насилии получила развитие в советской уголовно-правовой науке⁵¹. Суть ее в том, что любая форма насилия представляет собой непосредственное воздействие на объект уголовно-правовой охраны. При оценке преступного деяния основное внимание уделяется поведению виновного. Вне зависимости от последствий в первую очередь учитываются характер и степень (количество и качество) общественной опасности преступления. На основе этих двух концепций, их взаимных «пересечений» и частных модификаций были сформулированы многочисленные варианты понятия преступного насилия. В юридической литературе высказывались разные точки зрения по этому поводу. Однако, несмотря на различия в деталях, все авторы, как правило, стремятся к унификации взглядов и к их комплексной системе. В связи с этой науковедческой тенденцией выделяются универсальные свойства насилия, связанного как с самим деянием, так и с его последствиями.

В обобщенном виде преступное насилие как компонент объективной стороны состава преступления альтернативно определяется как:

– общественно опасное, осознанное, противоправное, виновное (умышленное), внешнее (или силовое) воздействие на другого человека (или на его организм);

– действие, которое совершается принудительно, то есть против (или помимо, вопреки) воли (волеизъявления) потерпевшего, его желаний или интересов; – причинение реального (конкретного) физического вреда (травм) или для достижения такого результата в виде нарушения анатомической (анатомофизиологической) целостности организма либо нормального функционирования органов потерпевшего⁵².

Вместе с тем у этих соподчиненных категорий (этнозоологическое насилие — его преступное проявление) различное правовое содержание. Насилие с использованием животных нередко имеет нормативно-разрешительный характер. Условия и порядок использования живых существ против других людей определяют границы допустимого поведения и регулируются, как правило, законодательными установлениями. Это касается правоохранительной деятельности и соответствующего использования собак для преследования и задержания преступников, охраны осужденных, защитно-караульной службы, поддержания общественного порядка, освобождения захваченных зданий и территорий и т. д. Это относится и к военной деятельности и применению животных в качестве боевых единиц, например, использование морских млекопитающих для нейтрализации подводных диверсантов или для уничтожения военной техники. Подобное наблюдается и в экспериментальной или научно-технической деятельности, направленной на защиту государственных или общественных интересов, например, при разработке новых видов вооружений, имеющих биологический или микробиологический характер. Соответственно нарушение нормативно-разрешительных предписаний порождает противоправное или преступное поведение.

В свою очередь, уголовно наказуемое этнозоологическое насилие имеет и нормативно-запретительный характер. Суть подобных действий устанавливается через сам термин «насилие», который содержится в составах преступлений в качестве конструктивного или квалифицирующего признака. Таких статей в УК РФ более 60. Если принять каждую часть статьи за самостоятельный состав, то указанное понятие содержится более чем в 200 составах преступлений. Практически каждое из таких общественно опасных деяний возможно с применением животного, то есть в этих случаях преступное этнозоологическое насилие является очевидным.

В уголовном законодательстве используются различные словосочетания для обозначения физического насилия. По крайней мере, можно выделить три их формы. Все они имеют одинаковое внутреннее содержание, но отличаются между собой по объективным признакам причинения вреда потерпевшему. Это «простое» насилие без указания на какую-либо степень его опасности; это физическое воздействие на телесную неприкосновенность потерпевшего, не опасное для его жизни и здоровья, и это насилие, опасное для жизни и здоровья. Преступное этнозоологическое насилие может обозначаться и другими терминами, в которых само это слово не указывается, но логически предполагается. Это так называемые смежные по своему юридическому содержанию понятия. К ним, например, относятся: убийство, умышленное причинение вреда здоровью, истязания, пытки, различные формы нападения, посягательства на жизнь, сопротивление, воспрепятствование, принуждение, удержание, захват власти, вооруженный мятеж, превышение полномочий и др.

Подобные сопредельные понятия содержатся еще, как минимум, в 100 составах преступлений. Соответственно возможность использования животного против другого человека предусмотрена примерно в 300 преступных деяниях. В общем объеме это составляет почти половину всех составов преступлений, содержащихся в Особенной части УК РФ.

Вместе с тем в некоторых статьях, где есть термин «насилие», использование животных вряд ли возможно. Это либо нецелесообразно, либо неосуществимо в силу отсутствия реальных условий для достижения преступного результата. К таким составам могут относиться, например: ограничение конкуренции (ст. 178); надругательство над телами умерших (ст. 244). Разумеется, мы не исключаем вероятности использования животного против людей в каких-то невероятных, исключительных случаях, даже противоречащих элементарному здравому смыслу.

Социальное насилие как явление глобального характера всегда и везде требовало не только юридического регулирования, но и морального оправдания. В данной сфере общественных отношений возникает ряд проблемных ситуаций, связанных с правовой и нравственной оценкой этнозоологического насилия. В связи с этим необходимо, на наш взгляд, найти ответы на следующие вопросы: допустимо ли применение насилия к другим живым обитателям планеты, в том числе в массовом порядке; какие нравственные категории используются в бланкетных нормах ряда нормативных актов, регламентирующих насилие в отношении животных?

В юридической литературе высказывались мнения о том, что насилие к животным применить невозможно. Жестокое обращение с представителями фауны, повлекшее за собой их гибель или увечье, уничтожение зверей или птиц как имущества являются преступлениями, но определять такие действия как насильственные нельзя⁵³.

Данная позиция базировалась на основном аргументе: преступное насилие всегда связано с причинением вреда именно человеку, его жизни или здоровью. В тех случаях, когда животному причиняется физический вред, оно никак не может признаваться потерпевшем, ни в материальном, ни в уголовном-процессуальном плане. Это обусловлено тем, что в юридическом смысле в соответствии с Гражданским кодексом РФ все живые обитатели планеты (кроме человека) приравниваются к имуществу (ст. 137).

С позиций формальной логики здесь все вроде бы правильно. Однако с точки зрения здравого смысла подобное положение представляется искусственным, оторванным от жизни, то есть схоластическим. Эта ситуация похожа на юридическое состояние древнеримских рабов, которые приравнивались к животным и вещам. Их убийство или причинение вреда здоровью считалось уничтожением или повреждением имущества. Следовательно, юридически раб насилию не подвергался.

Точка зрения о том, что насилие к животным применить невозможно, основана на концепции «насилие — последствия» (теория претерпевания ограничений), о которой мы говорили ранее. Как видим, эта основная идея не вписывается в систему правоотношений в сфере обращения с животными хотя бы по формальным основаниям. В связи с этим физическое воздействие на животных, по нашему мнению, следует оценивать в рамках концепции «насилие — деяние» (теория непосредственного насилия), то есть с учетом характера и степени общественной опасности преступления.

При другом решении мы можем прийти к абсурдной оценке правовой ситуации. Как, например, определять действия виновного при массовом уничтожении животного мира (экоцид) или при массовом уничтожении зверей (незаконная охота)? Поскольку здесь предположительно нет насилия, то варианты ответов могут быть следующие: ненасильственное поголовное уничтожение представителей фауны; ненасильственное завладение природными ресурсами в большом объеме; неизбирательное массовое уничтожение вещей и т. п. Вполне понятно, что при любом варианте это, как минимум, на наш взгляд, звучит нелогично.

Возможен и другой подход. О фактическом и реальном насилии к животным вообще не упоминать, никак это не обозначать, а по умолчанию констатировать — хотя насилие и есть, но его как бы и нет, поскольку для этого нет соответствующего названия.

По нашему мнению, применение насилия к животным все же возможно. Это допустимо, например, в ситуациях, когда физическое воздействие на них используется как способ совершения преступления (уничтожение чужого имущества, жестокое обращение и др.). В этом заключении мы исходим из постулата о том, что насилие «есть понятие дополнительное, созданное на случай неприменимости иных уголовно-юридических понятий»⁵⁴. В нашем случае «насилие к животным» в массовом объеме и выполняет такую дополнительную (вспомогательную) роль в понимании уголовно-правовых установлений.

Разумеется, насилие невозможно к вещам материального мира. Однако животные, приравненные к имуществу юридически, имеют в теории права соответствующее обозначение — «одушевленные предметы», что и позволяет допускать утверждение о возможности применения насилия к таким предметам. Об этом подробнее мы будем говорить в следующей главе работы. Здесь мы впервые сталкиваемся с коллизиями уголовного права и категориями морали. Такие противоречия будут встречаться и в дальнейшем, и мы каждый раз будем останавливаться на их анализе. Сразу отметим, что при разрешении подобных ситуаций приоритет в подавляющем большинстве случаев остается за юридическими установлениями.

Сама по себе проблема применения насилия к животным порождает и другие формы несоответствия между правом и моралью. Так, умышленное причинение смерти другому человеку, то есть лишение жизни одного из биологических существ, обитающих на планете, признается убийством. Однако такие же действия по отношению к другим живым созданиям убийством юридически не являются. Иными словами, с позиций уголовного права «убить» животное нельзя. Подобное положение, тем не менее, логически обоснованно, поскольку при ином подходе может разрушиться вся структура человеческих правоотношений. Ведь уголовное право, как мы уже говорили, это исключительно антропоморфная система юридических установлений, которая рассчитана только на регулирование отношений между людьми, на защиту лишь человеческих ценностей и интересов.

Вместе с тем в нормативных установлениях различного уровня по поводу лишения жизни животных используются десятки других терминов-заменителей. Эти названия могут быть любыми, но только никогда они не определяются как умышленное причинение смерти. Например, в различных сферах общественной жизни, где человек соприкасается с животными, их убийство может обозначаться как: законная добыча, правомерный отстрел, регулирование численности, щадящая борьба, контроль за популяцией хищников, поддержание биологического равновесия, восстановление природных связей, а также: нейтрализация, ликвидация, уничтожение, истребление (вредных животных), утилизация по санитарно-эпидемиологическим или ветеринарным требованиям, биотехнические мероприятия, вынужденный забой, безболезненное усыпление, эвтаназия при ветеринарных услугах и т. д. и т. п. В этой сфере наблюдается известный всему миру социально-психологический феномен так называемой двойной морали. В силу природы человека двойная мораль представляет собой естественную защитно-психологическую рефлексию, наполненную лицемерием. При этой нравственной позиции отдается избирательное или необоснованное предпочтение одного перед другим или провозглашается положение о том, что приемлемо для одних, недопустимо для других. Лицемерие — это всегда показная добродетель, внешне пристойное поведение, демонстрация чистосердечия и т. п. На самом деле нередко это уловка, обман или неискренность.

В отношении животных нормативные установления бланкетного характера подчас содержат в себе такого рода «двойные стандарты». Видимо, без них человечество пока обойтись не может как в силу господства человека и его правовой воли на планете, так и по причине ограниченности языка юриспруденции.

Мы не собираемся ни осуждать кого-либо, ни обвинять земную цивилизацию или отдельных людей в ханжеском поведении. Смысл в другом, в том, чтобы без эмоций зафиксировать эту социально-психологическую константу нашего биосоциального вида (юридическое «лицемерие» к животным). Необходимо обратить внимание и на то, что различного рода обозначения завуалированного убийства представителей фауны всегда выполняли и важнейшую роль в моральном оправдании собственных действий. Согласитесь, что с психологических позиций совершенно по-разному звучат фразы «об умышленном убийстве бездомных собак» и «уборкой бытового мусора» (обозначение собак в одном из ведомственных нормативных актов).

Рассмотрение этноозоологического насилия в любом аспекте — либо как глобального социального феномена, либо как основы для его локального проявления, либо как некоего экстраординарного, но частного события, показывает, что все эти формы обладают общими социально-психологическими свойствами. Принудительное воздействие на людей силой животных всегда преследует цель подавить волю к сопротивлению, вызвать страх, причинить физический вред, установить господство над ситуацией, то есть это потенциальная модель для преступления.

Многовековая эра этнозоологического насилия, возникшая на заре человечества, не могла пройти бесследно. Опыт использования животных против людей безусловно оставил социально-психологическую память у сотен предшествующих поколений. Возможно, это уже и генетическая память, то есть у нас сформировалось наследственное поведение, характерное для огромного числа предыдущих серийных убийц. В связи с этим вполне понятно, что эпоха этнозоологического насилия, в том числе и преступного характера, будет продолжаться, по крайней мере, до того времени, пока существует наш биосоциальный вид. Этот прогноз обусловлен тем планетарным фактором, что жизнь человечества немыслима без других живых существ.

При изучении исторических форм использования животных против человека мы старались рассматривать эти процессы в наивысшей точке развития, то есть когда их существенные стороны проявлялись в полной мере и не имели сугубо индивидуальные черты. По мере необходимости анализировались параллельные или пересекающиеся формы этнозоологического насилия.

Итак, в истории цивилизаций животные как непосредственные «насильники» использовались:

– для культовых и языческих церемоний (как жертвоприниматели);

– казней (как палачи);

– публичных и кровавых зрелищ (как основные участники);

– осуществления репрессивных функций (как специальные инструменты);

– войны (как орудия уничтожения);

– диверсионных операций (как боевые биотехнические системы).

Рассмотрим указанную этнокультурную структуру функционального насилия более подробно в рамках условной исторической последовательности.

§ 2. Формы этнозоологического насилия в истории цивилизаций

Животные как жертвоприниматели при языческих церемониях

Жертвоприношение — это обряд принесения дара божеству. Любое языческое или религиозное божество в принципе виртуально, то есть невидимо, но психически воспринимаемо. В нашем случае положение несколько иное. Дар приносится реальному и конкретному объекту, а именно тому или иному виду священных животных. Соответственно такого рода «подарок» при языческих обрядах предполагает и его принятие культовым животным. Физически этот процесс заключается в пожирании мертвого или еще живого человека. Подобные ритуальные церемонии можно, на наш взгляд, характеризовать как этноозоологическое жертвоприношение.

В истории цивилизаций принесение животному дара в виде обреченного человека было детерминировано рядом взаимосвязанных социально-психологических представлений. Центральное из них — это убеждение в том, что те или иные животные могут покровительствовать роду или племени (группе родов). Формирование подобного представления, видимо, вполне естественный процесс, поскольку первым объектом человеческого верования в собственную защиту всегда становились животные. Ведь они изначально находились ближе всего к человеку. Одушевление сил природы и соответствующее очеловечивание живых существ (анимизм⁵⁵) и порождало зооморфические представления о сверхъестественном родстве между группами людей и тем или иным видом представителей фауны.

Любому религиозному или культовому верованию требуются элементарные символы. Одним из первых таких символов стал зоологический тотем. Тотем — это внешний знак единства и солидарности отдельных сообществ людей, которые отождествляли себя с представителями животного мира. Анимизм, таким образом, детерминировал тотемизм⁵⁶. Через тотем стала осуществляться символическая связь родовой или племенной общины с территорией проживания. Такой знак (прообраз геральдических зоологических гербов) стал формировать основы примитивного права на землю, леса, поля, реки, озера, угодья и т. п. Символ общего происхождения членов сообщества от одного животного предка (связующий знак общности) становился особенно необходимым, когда отдельные представители племени (в силу его значительного расселения) уже не могли узнавать друг друга в лицо⁵⁷.

В то же время тотем олицетворяет и внутреннюю психическую связь членов племени со священным животным, с его волей, желаниями и устремлениями. Эта связь была кровной, как с самым близким человеком, с побратимом. В свою очередь, тотем воспринимался как божественный знак защиты, благоденствия, милости, олицетворения счастья, процветания, избавления от неудач, голода, несчастей, прощения ошибок и грехов.

Суть жертвоприношения заключалась в том, чтобы привлечь внимание богов, добыть их расположение, призвать на помощь и защиту. Люди тысячелетиями искренне верили, что если не будут совершаться такие ритуалы, то может не взойти солнце и не наступит день, не придет весна, может погибнуть племя и т. п. В силу этого человека, которого приносили в жертву, рассматривали как подношение для божества. Этот языческий бог был воплощен в животном, который «отвечал» за весь миропорядок. Чтобы умилостивить или задобрить идола, язычники приносили в дар не только пленных врагов, но подчас и соплеменников, в том числе родственников, а в отдельных случаях и собственных младенцев (обряд убийства «лишних детей»).

Жертвоприношение животным как одна из форм этнозоологического насилия имеет древнюю историю. В этом явлении отражались первичные формы правоотношений, обусловленные системой тотемизма и соответствующих запретов (табу)⁵⁸. В свою очередь, табуирование как культурно-нравственный феномен представляет собой по существу первооснову примитивного уголовного права. На заре своего формирования, как об этом сказано в юридической литературе, уголовное право тысячами нитей было связано с религиозными (культовыми) и нравственными установлениями⁵⁹.

В этноправовой культуре любого общества центральное место принадлежит этой древнейшей отрасли, которая фактически выросла из мифологии⁶⁰. Человек, сталкиваясь с загадками природы, соприкасаясь с неведомыми и необъяснимыми явлениями, старался как-то защититься от потенциальной опасности. Для этого люди пытались сохранить информацию о необычном событии в образном отображении. Соответственно чем ярче, чем занимательнее будет рассказ, тем лучше он запомнится на индивидуальном уровне и тем дольше останется в памяти поколений.

Философ А. Ф. Лосев, рассуждая о роли и смысле мифотворчества, отмечал, что миф — это подлинная жизнь, со всей ее реальной повседневностью. Миф всегда чрезвычайно практичен, насущен, всегда эмоционален и аффективен⁶¹. Другой ученый утверждал, что миф — это не сочиненная в праздности сказка и не художественная фантазия. Миф — это активная сила, прагматическое правовое основание первобытной веры и моральной мудрости⁶².

Для того чтобы попытаться понять истоки возникновения насилия с использованием животных, необходимо обратиться к конкретным зооморфическим мифам. В связи с этим мы постарались препарировать одну из древнейших легенд о жертвоприношении.

Итак, со времен так называемой Минойской цивилизации (около 4000 лет назад) дожило очень старое сказание о Минотавре (Астерии), которому приносили в дар человеческие жизни. По первоначальной версии жертвоприниматель был существом с туловищем человека и головой быка. Позднее его иногда изображали наоборот — как быка с головой человека. Судя по всему, Минотавр по своим физическим параметрам относился к мифической группе так называемых кентавроидов (кентавр, сатир, мандригора и т. п.). У всех обладающих двойной сущностью, разумеется, присутствовала ярко выраженная животная половина.

Зверочеловек жил на острове Крит, в помещении, не имевшем выхода и получившем название «Лабиринт» (то есть жертвы были обречены на смерть). Минотавр питался человечиной, убивая людей рогами. Всем процессом руководил отчим чудовища — царь Крита по имени Минос. Правитель государства в ответ на убийство в Афинах собственного сына потребовал от покоренных греков изощренного возмездия — регулярных жертвоприношений. Для искупления смерти сына царя Афины должны были поставлять Минотавру 7 юношей и 7 девушек. Молодые люди обязывались прибывать на остров либо один раз в год⁶³, либо один раз в девять лет⁶⁴, либо дважды каждые десять лет⁶⁵. Обреченную группу греков насильно заставляли идти в Лабиринт, где жертвоприниматель употреблял их по назначению. Впоследствии Минотавр был убит мифическим героем Тесеем.

Как и в каждом мифе, сведения весьма противоречивые. Не совсем ясно как «бык» мог физически пожирать людей, являлся ли он хищником или все же травоядным. Не совсем понятно и сколько людей прибывало на Крит — 14 человек в год либо в пять или в девять лет. Из старинного сказания, тем не менее, можно сделать вывод о том, что регулярность поставок и аппетит чудовища находились в оптимальной пропорции. Когда Минотавр был уничтожен, какое-то количество людей оставались живыми. Позднее их всех Тесей вывел из Лабиринта.

Для мифотворчества эти не совсем ясные и противоречивые детали не имеют существенного значения. Для нашего исследования об этнозоологическом насилии в легенде о Минотавре есть несколько главных моментов. Во-первых, это реализация идеи возмездия за смерть сына Миноса. Такое жертвоприношение выступает прообразом уголовно-правового обычая воздаяния за содеянное (закон Талиона). Во-вторых, участие в этом процессе какого-то животного. Чудовища все боялись, поскольку оно олицетворяло нечто неведомое, загадочное и опасное («священное»), то есть силу, неподвластную человеку. Однако Минотавр, как и каждое божество в представлениях людей, должен был обладать какой-то осязаемой сущностью, пусть и в необычной форме.

В истории цивилизаций (значительно позднее после Минотавра) жертвопринимателями нередко выступали реально живущие и крупные животные. Это были медведи, ягуары, росомахи, тигры, леопарды, крокодилы и др. Подобная ситуация вполне объяснима, поскольку «принять жертву» могли только те звери, которые способны физически употреблять мясо человека в пищу.

Жертвопринимателя приучали к такому обряду постепенно, при помощи звуков музыкальных инструментов, общих ритмичных криков и заклинаний, фактически вырабатывая у них условный рефлекс. Жертву, как правило, тем или иным способом обездвиживали или лишали возможности сопротивляться (помещали в ограниченное пространство, привязывали к тотемному столбу и т. п.). Нередко прибегали к помощи тех или иных наркотических средств естественного происхождения, имеющих депрессивный характер. Однако, предположительно, в большинстве случаев жертву предварительно убивали.

История свидетельствует о том, что чаще всего в качестве жертвопринимателей выступали крокодилы — нильские, а также гребнистые, фактические современники динозавров. Культ этих животных уходит в глубь тысячелетий, и появился он, судя по всему, еще задолго до рождения Моисея. В Древнем Египте крокодил олицетворял собой языческое божество Себека, (он же Сухос) — покровитель Нила. Этот речной бог изображался с головой крокодила. Для его умиротворения рептилиям бросали на съедение девочек из знатных семей.

Подобный языческий культ имел достаточно широкую географию. Крокодилопоклонники существовали в отдельных регионах Центральной Африки, Индии, Пакистана и в других локальных зонах. На острове Тимор (Филиппины) жертвоприношение осуществлялось следующим образом: девочку (девушку) наряжали и одевали как невесту, украшали цветами и усаживали на берегу. В тех случаях, когда гребнистый крокодил — рептилия крайне агрессивная, достигающая порой 10-метровой длины, утаскивала жертву, считалось, что девушка стала женой священного животного⁶⁶.

Жертвоприношения животным фактически сохранились и до нашего времени, хотя, разумеется, это имеет исключительный характер. Так, в середине ХХ в. в средствах массовой информации были сообщения о человеческих жертвоприношениях иероглифовому питону в Западной Африке. Для этого был сооружен специальный храм, где и происходили обряды поклонения змее. На одном из многочисленных островов озера Виктория (Уганда, Кения, Танзания) змеепоклонники под руководством жреца несколько лет скармливали немощных стариков и «лишних» детей. Ритуал жертвоприношения происходил примерно один раз в месяц⁶⁷.

Жертвоприниматель — иероглифовый питон, с очень красивыми и сложными узорами, как правило, меньше по размерам, чем его ближайшие родственники — тигровый или сетчатый питоны. Тем не менее змея достигает порой шести метров и обладает очень быстрой реакцией и колоссальной силой. По уверениям местных жителей питон способен сожрать быка. По крайней мере, достоверно известно, что змея таких размеров может заглотить овцу, козу и даже леопарда. Соответственно у жертвы никаких шансов на спасение не было.

В исторически обозримом времени жертвоприношение животным как религиозное (культовое) событие имело и другие формы. Их суть заключалась в том, что мертвого или живого человека не скармливали зверю, но священное животное опосредованно или косвенно участвовало в подобном мероприятии, то есть «принимало» жертву.

Иллюстрацией одной из таких форм может послужить известный случай из истории уголовного судопроизводства Российской империи. В конце XIX в. широкую известность получило так называемое дело мултанских вотяков, тех, кого в настоящее время определяют как удмуртов⁶⁸. У вотяков-язычников одним из священных животных считается медведь, которому некоторая часть людей, даже после официального принятия христианства, продолжала поклоняться.

В Вятской губернии, недалеко от села Старый Мултан, был обнаружен обезглавленный труп мужчины, при этом «грудные внутренности» у него отсутствовали. Судя по всему, жертвоприношение действительно было совершено. Однако так и не удалось выяснить, приносилась ли жертва священному зверю или другому божеству и каким образом это конкретно осуществлялось. Все окрестные язычники дружно молчали⁶⁹. Следствие установило, что никаких медведей на месте преступления не было и убийство, скорее всего, произошло перед чучелом животного. Тем не менее несколько жителей села были привлечены к уголовной ответственности за умышленное убийство. Губернским судом вынесены два обвинительных приговора, которые в дальнейшем были отменены кассационным департаментом Сената. Основанием для подобного решения послужили грубейшие нарушения процессуального закона. Наибольшую известность среди них получили обстоятельства допроса подозреваемых, когда становой пристав приводил вотяков к присяге перед чучелом медведя. Чиновник, безусловно, знал о роли и значении священного животного для язычников и предполагал, что убийство является жертвоприношением. Знаменитый адвокат А. Ф. Кони в дальнейшем добился оправдательного приговора⁷⁰.

Обряд медвежьей присяги был известен не только поволжской народности вотяков, но и другим этносам. Культ этого животного до недавнего времени сохранялся, например, у нивхов, живущих в устье Амура, у айнов в Северной Японии, у остяков (современное название хантов), которые традиционно обитали за Уралом, по берегам рек Тобол, Иртыш и Обь⁷¹.

Подобный этнозоологический обычай, как мы уже отмечали, сформировался под воздействием древних традиций почитания тотемных животных и принесения им человеческих жертв. Отсюда и страх нарушения «медвежьей присяги» — страх перед ответственностью за ложь и подсознательное глубокое уважение к ритуалу.

Вотяки (удмурты), остяки (ханты) и ряд других этносов с исторической точки зрения были относительно недавно обращены в христианство (примерно за 150–200 лет до описываемых событий), и соответствующая энергия языческого мышления оставалась чрезвычайно высокой. В исторической литературе указано, что на протяжении многих столетий (если не тысячелетий) язычество монолитной глыбой продолжало существовать как самостоятельное явление, с которым православие никак не могло совладать⁷².

Таким образом, жертвоприношение является по существу функциональным насилием, поскольку предназначено для достижения религиозных или культовых целей, а эти цели в социально-психологическом плане являются постоянными и чрезвычайно важными в жизни людей.

Однако жертвоприношение животным — относительно редкое событие в структуре всех языческих церемоний и, видимо, представляет собой одну из самых первых и древних форм этнозоологического насилия. Человеческие жертвы животным как продукт исторической и социокультурной среды никогда не осуждались морально, убийства людей не считались предосудительными. Более того, такие архаичные религиозные верования с их жестоким результатом признавались справедливыми, служащими общему благу. Соответственно парадокс этого явления в том, что зло не определялось как преступление.

Вместе с тем в основе любых уголовно-правовых воззрений всегда лежит нравственное неприятие тех или иных деяний. Однако этого не произошло с таким этнокультурным феноменом, как языческие жертвоприношения животным. Разумеется, моральное осуждение (то есть признание насилия злом) далеко не единственный, но, как сказано в юридической литературе, пожалуй, «самый важный из моральных компонентов уголовного права»⁷³.

Животные как палачи

Палач — это, разумеется, человек. Палач — тот, кто приводит в исполнение приговор о смертной казни при помощи тех или иных технических приспособлений. Им является и тот, кто предварительно пытает, производит клеймение, отрубает пальцы, кисти, руки, ноги и осуществляет другие мучительные и позорящие мероприятия. Соответственно определение животных в качестве палачей представляет собой стилизованное название, поскольку они являются лишь живым инструментом для убийства людей.

В истории человечества различные представители фауны нередко выступали как биологические приспособления для лишения жизни человека. В структуре данного этнозоологического явления следует выделить три основные части социального и юридического характера.

Во-первых, животные как палачи применялись в соответствии с юридическими нормами, то есть по приговору суда или согласно легитимным правовым предписаниям. Во-вторых, их использовали по решению абсолютной власти (императора, монарха, царя, князя, диктатора, верховного правителя и т. п.), то есть по волеизъявлению одного человека. В-третьих, сельскохозяйственных животных задействовали в «судебной практике» сельских общин (самосуд), то есть по решению относительно большого количества людей, которое, однако, не имело официального характера.

Так, согласно правовым установлениям Древней Индии прелюбодеяние признавалось тяжким преступлением («химса») и наказывалось смертной казнью. Законы Ману или Манусмрити (сборник религиозно-нравственных и правовых предписаний), которые сформировались примерно за 500–700 лет до рождения Христа, рекомендовали неверную жену, «обнаглевшую вследствии знатности родственников», затравливать собаками⁷⁴. Это было универсальное юридическое установление. Какие виды собак должны были осуществлять казнь, каково их количество, порядок и время осуществления экзекуции — не разъяснялось.

В свою очередь, в Древнем Египте согласно «Книге мертвых» (в первой ее части — «Поучение Меринара») в систему наказаний входила смертная казнь посредством отдачи осужденного на съедение нильским крокодилам. Это правовое предписание тоже не было детализировано. По своему юридическому характеру оно было общим (и альтернативным) для всех приговоренных к лишению жизни.

В Древнем Риме также использовали животных в качестве палачей, при этом подчиняясь определенному юридическому порядку. Так, в судебной практике одним из самых распространенных вердиктов было осуждение к арене (дословно — «к песку»). Фактически это означало приговор к смерти. Именем Сената и римского народа (Senatus populous que Romanus) к выступлению на арене приговаривались в основном мятежники, убийцы, разбойники, грабители и другие насильственные преступники. Однако позже такому наказанию стали подвергать воров, мошенников, иных корыстных преступников.

Общий вердикт «к песку» содержал один из трех альтернативных вариантов смерти. Первый — это бой с вооруженным противником без предварительной подготовки (ad qladium). Второй — это бой с вооруженным противником с предварительной тренировкой в школе гладиаторов (ad ludum). И наконец, третий, тот, что нас и интересует, — это бой с животным (животными) в одиночку или в группе также без предварительной подготовки (ad bestias).

При ad bestias шансов на спасение фактически не было. Неподготовленный человек не может в силу своей несовершенной естественной природы противостоять агрессии животного, поскольку он изначально проигрывает в скорости реакций, передвижений, маневренности и т. д. Палачами, как правило, выступали либо крупные млекопитающие (слоны, носороги, зубры, буйволы и т. п.), либо хищники (львы, тигры, леопарды, медведи, волки, гиены и т. п.).

Разнообразными были и виды казней, которые осуществлялись по волеизъявлению абсолютных правителей. Так, понтийский царь Митридат VI Евпатор, который жил до нашей эры (132–66 гг.), предавал смерти подлинных или мнимых преступников при помощи ядовитых рептилий. Однако царь не был первооткрывателем. Этот способ был известен еще древним грекам. Исторические хроники свидетельствуют о том, что примерно за 2500 лет до рождения Христа на острове Лесбос в Эгейском море за совершение тяжкого преступления человека лишали жизни с помощью гюрзы. Это одна из самых знаменитых змей Средиземноморья, Ближнего и Среднего Востока. Гюрза — самая крупная из семейства гадюковых. Известна также под именами левантийской гадюки, тупоносой, мгновенной или гробовой. Длина некоторых экземпляров достигает 1,8–2 метров. Туловище мощное, очень толстое, почти как шина легкового автомобиля. В Закавказье таких больших змей иногда называют драконами («аждага»). Голова крупная, с выступающим над глазами козырьком отчего она похожа на заржавленный наконечник тяжелого копья. Цвет тела, как правило, светло-серый, с нечетким темно-коричневым рисунком.

Гюрза бьет зубами, а не кусает. После удара отдергивает голову и успевает за мгновения ввести около 50 миллиграммов яда. Бросок змеи длится 0,2 секунды, удар — 0,5 секунды, то есть все происходит необыкновенно быстро — меньше чем за одну секунду. Яд содержит ферменты, разрушающие эритроциты и стенки кровеносных сосудов, вызывает свертывание крови, что и приводит к летальному исходу. Это так называемый гемолитический тип яда.

Митридат Евпатор был, скажем так, «исследователем смерти». Казни при помощи змей служили для него полем для экспериментов. Видимо, с тех пор известно, что если не применять при ударе гюрзы вообще никаких мер, то смерть может наступить у двух человек из десяти (от 10 до 20%). На степень отравления в значительной мере влияет место поражения. Удар гюрзы в лицо и грудь, в то место, где расположены крупные кровеносные сосуды, во много раз повышает вероятность летального исхода (от 60 до 70%). Гораздо меньше шансов на жизнь у худых и маленьких людей по сравнению с сильными и обладающими большим весом.

По приказу царя после ударов гюрзы испытывали и различные средства противоядия. Однако тех, кто выживал, нередко использовали и для вторичных экспериментов.

По собственной инициативе гюрза никогда не нападает на человека, она лишь предупредительно шипит, делает выпады. При казнях эти обстоятельства, безусловно, учитывались и рептилия натравливалась на осужденного. Змее либо причиняли боль, либо не оставляли ей возможности скрыться, либо иным образом провоцировали нападение.

Широко известны и факты приведения приговора в исполнение при помощи млекопитающих. На Руси во времена абсолютного монарха Ивана Грозного осужденных часто заставляли «бороться» с медведем. Это мощный, опасный и, несмотря на свою внешнюю неуклюжесть, очень стремительный хищник. На коротком расстоянии рывок бурого медведя порой достигает 60 км в час. Практически это означает, что всего лишь за одну секунду зверь может преодолеть около 16 метров. Это, как минимум, в два, а то и в три раза быстрее, чем тренированный человек. У взрослого самца вес колеблется от 250 до 350 кг, длина тела — более двух метров, когти — около 5 см⁷⁵.

Известный историк Н. М. Карамзин в свое время писал, что в такой борьбе изредка очень ловкий и очень сильный человек одерживал победу. Поскольку убить, задушить или нокаутировать взрослого медведя невооруженными руками практически невозможно, то победа заключалась в том, чтобы бросить зверя, вставшего на задние лапы, на землю. В этих исключительных случаях, как указывал историк, победителя-осужденного вели к царскому погребу, где поили допьяна в честь государя и отпускали⁷⁶.

Подобное описание противостояния человека и животного выглядит как забавный случай. Видимо, так к этому и следует относиться. На самом деле в свободном состоянии медведь никогда не будет «бороться» с человеком. Это какое-то иллюзорное представление о нападении животного. Зверь всегда будет использовать свое естественное преимущество и ударит лапой (удар, способный сломать хребет лосю) или постарается разодрать противника когтями или клыками.

Для того чтобы инициировать борьбу, надо заставить медведя подняться на задние лапы и обняться с человеком. При этом необходимо обрезать хищнику когти и как-то защитить человека от клыков — кольчугой, шубой, толстой войлочной подкладкой и т. п.

Для абсолютного большинства подлинных или мнимых преступников противоборство с крупным, раздраженным и голодным зверем было заранее предопределено. Даже с холодным оружием далеко не каждый мог одолеть хищника. Никаких шансов на выживание фактически не существовало. Английский посол в Московии в XVI в. Дж. Горсей сообщал о том, как он был свидетелем расправы медведей над семерыми монахами, осужденными на смерть. Каждому из людей дали копье длиной около двух метров. Однако это их не спасло. Все они поочередно и быстро были убиты животными. Во время казни звери отгрызали монахам головы, вырывали внутренности и тут же их пожирали. Лишь один из монахов относительно успешно защищался. Раненный в грудь медведь все же сумел навалиться на человека. Погибли оба — и осужденный и палач⁷⁷.

Во времена Ивана Грозного применяли и такой способ, как затравливание собаками, которых до этого готовили к охоте на медведя. Это тот вид казни, о котором говорилось еще в Законах Ману и который широко использовавлся на аренах Древнего Рима. Для того чтобы нападение канидов⁷⁸ было более яростным, осужденных к смерти зашивали в медвежьи шкуры.

В XVII в. на Цейлоне для смертной казни использовали слонов. В одном из государств острова (Канди) царь специально держал двух индийских слонов для публичных экзекуций.

Немецкий путешественник И. Я. Саар сообщал о подобном факте. Во время войны голландцев против этого царства пленный европейский офицер за незначительную провинность был приговорен к смерти. Казнь для устрашения проходила в присутствии других военнопленных. Офицер был привязан к столбу. Затем на осужденного начали натравливать животное, на спине которого сидел погонщик. Это было длительное занятие и, по существу, первоначально представляло собой истязание, поскольку слон никак не хотел нападать на человека. В конце концов палача привели в такую ярость, что он, как сказано в путевых заметках, «устремился на несчастного, пронзил его обоими бивнями, подбросил вверх, и когда тот упал на землю, бросился топтать»⁷⁹.

Смертная казнь с использованием животных практически дожила и до наших дней, хотя, видимо, как исключительное явление. Во второй половине ХХ в. в Африке диктатор (президент) Уганды К. Амин в соответствии с псевдоюридическими процедурами, а фактически по собственной воле объявлял преступниками своих политических противников. Нередко они приговаривались к изощренной смерти. Осужденных бросали в водоем, где находилось около двух десятков голодных нильских крокодилов, и заставляли людей плыть от одного берега к другому. За убийством наблюдал и сам «пламенный борец с мировым империализмом» — так иногда в советской прессе называли диктатора.

Особая страница в истории использования животных как палачей принадлежит крестьянским общинам, которые осуществляли «самостоятельные суды». В Российской империи этот социально-психологический феномен, о котором либо ничего не было известно властям, либо о нем узнавали некоторое время спустя, представлял собой весьма распространенное явление. Однако латентность подобных событий была чрезвычайно высокой. Так, согласно доступным сведениям, в одном Ишимском округе Тобольской губернии только за один год (1884 г.) окружным врачом было вскрыто около 200 трупов тех, кто был убит по решению самосуда⁸⁰.

Сельские общины практически у всех этносов мира — это замкнутый мир, основанный на натуральном хозяйстве, с чертами патриархально-родовой организации. Соответственно самосуд как форма некоего народного права и уголовных традиций представляет собой по своей сути первобытный элемент расправы. Самосуды, как правило, осуществлялись в отношении тех, кто посягал на наиболее важные для общины или ее членов ценности: конокрады, поджигатели, «ведьмы», насылающие неурожай и голод и т. п.⁸¹

Самосуды на протяжении многих веков были жесточайшим явлением, лишавшим жизни многих людей, как виновных, так и невиновных. Степень коллективной, социально-психологической ожесточенности была запредельной, однако воспринималась как данность, как объективная реакция на нарушение устоев. Не всякий настоящий убийца или разбойник доходил в своих истязаниях до такой изощренности и изобретательности, как члены сельских общин. В полной мере это касается и использования животных как палачей. Однако, как часто применялись именно такие способы в системе всех самосудных наказаний, неизвестно, поскольку для установления этого показателя не хватает объективных данных.

Для расправы, особенно в отношении конокрадов, в восточных губерниях Российской империи виновного связывали, на длинной веревке крепили к задней части корпуса лошади, затем, сильно ее погоняя, пускали в открытое поле или степь. Длительное волочение на большой скорости рано или поздно приводило к смерти человека.

Подчас использовали и древнейшую казнь: привязывали руки человека к двум лошадям, разводили их в стороны и заставляли резко тянуть. Тело виновного разрывалось на части. Встречались и другие варианты лишения жизни. Привязывали не только руки, но и ноги к четырем лошадям либо к телегам, запряженным быками, и также заставляли животных тянуть в разные стороны и т. п.

В самосудных наказаниях иногда использовались и другие животные. Так, известен экзотический способ мучительной смерти человека, который напустил своих пчел на улей соседа и перенес таким образом мед в собственный улей. Установив факт кражи, вора раздели донага и привязали к столбу. Потом обмазали похищенным медом и натравили на него пчелиную рать потерпевшего. Понятно, что смерть жертвы наступила не сразу.

Анализ использования животных в качестве палачей позволил выделить отдельные формы пересекающегося насилия. Суть этого этнозоологического явления в том, что животные одновременно исполняют несколько социально значимых ролей. Так, при осуществлении казней их одномоментно задействовали и в кровавых развлечениях. Это, например, бои с животными на римских аренах и одновременно казнь человека; борьба с медведями во времена Ивана Грозного; публичное убийство вора с помощью лошадей, пчел и т. п.

О жестоких массовых зрелищных представлениях как самостоятельной форме этнозоологического насилия мы подробнее будем говорить далее. Здесь же отметим следующее: ответить на вопрос, что появилось раньше, а что позже — казни или развлечения, весьма затруднительно. Для такого ответа не хватает объективных данных. Вероятно, и то и другое в равной мере внесло свой исторический вклад в генезис этнозоологического насилия.

Пересекающееся насилие наблюдается и при одновременном использовании животных в качестве опосредованных палачей и их участия в языческих церемониях. В отдельных случаях сами животные человека не убивали. Это было обусловлено тем, что нередко культовые мероприятия содержали мифические элементы зооморфического характера. Подобная символика была чрезвычайно важной и по существу определяла церемонию лишения жизни.

Так, в Древнем Риме убийцу отца или матери зашивали в кожаный мешок и бросали в реку. Вместе с виновным в последний путь отправлялись и четверо животных — собака, петух, змея и обезьяна. Такой набор был детерминирован «обычаем предков». В представлениях людей подобная казнь отнимала у преступника землю при жизни (собака и змея) и небо после смерти (петух и обезьяна)⁸².

Животные как участники публичных зрелищ

Участие животных в массовых и кровавых развлечениях — это давно известное социальное явление. Предположительно в организационном плане оно зародилось в Древней Индии, когда там начали устраивать бои между слонами и людьми. Однако наиболее яркие, известные и даже знаменитые примеры содержит древнеримская история.

По этому поводу существует достаточно много литературных источников в основном иллюстративно-популярного характера. Научная систематизация данного феномена ранее не проводилась, исторические факты последовательно не обобщались, влияние на другие формы этнозоологического насилия не устанавливалось. В связи с этим при рассмотрении противоборства человека и животного как жестокого публичного развлечения мы выделили два основных классификационных аспекта. Это, во-первых, его объективные свойства и, во-вторых, субъективная (социально-психологическая) характеристика явления.

С объективной стороны участие животных в кровавых зрелищах — это открытая (на глазах у всех) демонстрация смерти и увечий, которая забавляет и веселит народ. Судя по всему, подобное внешнее противостояние человека и животного началось еще с периода формирования нашего биосоциального вида. Жизненная необходимость добывания пищи со временем превратилась и в развлечение. Разумеется, жестокие увеселения с животными и охота на крупных травоядных или хищных млекопитающих — это не одно и то же. Здесь принципиально разные объективные и субъективные составляющие.

Зрелищные мероприятия в Древнем Риме с их жуткой красочностью достигали невероятной массовости по количеству непосредственных участников и продолжительности. Эти представления получили обобщенное название — Игры (от лат. Zudi).

Во времена императора Трояна Зуди длились 122 дня, то есть более 4 месяцев подряд. За этот период Игр было убито примерно одиннадцать тысяч человек и десять тысяч животных. При другом императоре — Марке Аврелии Игры продолжались рекордное количество времени — 230 дней. Соответственно праздники и развлечения составляли около 65% календарного года, то есть два дня из трех люди «отдыхали».

В Играх животные участвовали всегда. Исторические хроники свидетельствуют о том, что устраивались невероятные, экзотические представления. Например, битва между большими журавлями и африканскими пигмеями, которые были вооружены только заостренными камышинками, или схватка между людьми и бабуинами — животными свирепыми, более опасными, чем, допустим, волки, или представление о Прометее, в ходе которого обученный орел клевал жертве печень. После нападения хищника тело человека превращалось в кровавую массу с судоржно подергивающимися конечностями.

Вполне обычной практикой было одновременное нахождение на арене многих сотен тысяч разных животных. Однажды их количество в течение двух часов превышало 5000 особей⁸³.

Длительный опыт организации подобных мероприятий и появление самых разнообразных форм использования животных против человека требовали специализации среди основных «развлекателей» — гладиаторов. Как говорили в Древнем городе: римский меч (gladius — отсюда и гладиатор) был обагрен кровью животных. Из профессиональных гладиаторов выделялась каста так называемых бестариев (бестиариев) — бойцов с животными и одновременно их дрессировщиков.

Существовало много видов бестариев: убегающие от хищников, провоцирующие их на нападение, увертывающиеся от крупных травоядных, прыгающие с шестами через животных (таврарии или тавроцены), дерущиеся с зубрами, носорогами, слонами и т. д. Особняком стояла элита бестариев — так называемые венаторы (от лат. venatio — охота). Они дрались со всеми животными, но в первую очередь с хищниками⁸⁴.

Среди бестариев-венаторов встречались выдающиеся бойцы. Отдельные из них были очень сильны физически и способны драться с несколькими животными одновременно. Убить крупного хищника голыми руками весьма непросто, в связи с чем они использовали хитрость. Отвлекая внимание зверя, набрасывали на морду плащ и на короткое время лишали возможности видеть. В этот момент и наносился сильный удар ребром ладони, который ломал хребет. Разумеется, подобные приемы невозможны без досконального знания анатомии животного, его повадок и реакций.

Однако в кровавых представлениях нередко использовали животных и против беззащитных жертв. Судя по всему, пожирание массы людей массой хищников было одним из самых жестоких и впечатляющих зрелищ.

Современники так описывают картину уничтожения ранних христиан (а по существу их публичного жертвоприношения) при помощи львов: головы людей целиком скрывались в огромных пастях, грудные клетки разрывались под ударами острых когтей, тут и там мелькали вырванные сердца, кишки, оторванные руки и ноги. Слышался хруст разгрызаемых костей. Львы, схватив жертву за бок или поясницу, таскали уже мертвых христиан по арене. Звери дрались между собой, поднимаясь на задние лапы и вырывая друг у друга куски человеческого мяса.

Стоял адский шум: неистовые визги, стоны, хрипы умирающих, вой и рев хищников, рукоплескание и радостные крики тысяч зрителей. Многие люди в амфитеатре вскакивали с мест, старались спуститься вниз по проходам, чтобы смотреть на представление поближе. Лужи крови, разбросанные внутренности и экскременты покрывали арену и издавали сильный, отвратительный запах. Плебеи на нижних рядах закрывали лица платками⁸⁵.

Организация подобных зрелищ всегда требовала предварительного решения одного важного вопроса. Дело в том, что чрезвычайно трудно заставить даже голодного хищника, как правило, леопарда, тигра или льва напасть на человека, который не делает резких движений и не кричит. Во-первых, человек не воспринимается как добыча, поскольку пахнет по-другому. Во-вторых, когда на открытом и огромном пространстве, при ярком свете орут сверху десятки тысяч людей, животные просто пугаются, инстинктивно прижимаются к стене, рычат, но не обращают внимания на стоящего человека. Однако все это неинтересно.

Для того чтобы удовлетворить запрос на зрелище поголовного уничтожения, венаторы вынуждены были выращивать людоедов. Такой зверь подавал пример неопытным хищникам и провоцировал их на нападение.

Вырастить людоеда — дело сложное, долгое и хлопотное. Подобных животных берегли, и стоили они очень дорого. Для роли провокатора выбирали самого свирепого детеныша, рожденного в неволе и не боявшегося людей. В начале обучения бестарий, обвязанный мягкими тканями, приближался к молодому зверю, демонстрируя крайний испуг. Как только хищник бросался, человек падал и изображал агонию. К бестарию привязывали куски мяса, и животное привыкало к тому, что упавшая жертва — это еда, лакомство. Зверь всегда побеждал, и у него вырабатывалась несомненная уверенность в своих силах. Потом леопарда (тигра, льва) постепенно приучали к человеческому мясу, которого всегда было много в цирке. Позднее его натравливали на рабов, предварительно ломая им руки и выбив зубы, чтобы они не смогли оказать никакого сопротивления. На следующем этапе молодому людоеду бросали на убийство неискалеченных и невооруженных рабов, а затем и вооруженных, но деревянными мечами или копьями.

Людоедов приучали пожирать только людей, выставленных для него на тренировочной арене. Другую добычу хищник не воспринимал как еду, поскольку уже потерял вкус к чему-либо другому, кроме человеческого мяса.

У бестариев была еще одна обязанность — обучать различных животных публичному изнасилованию женщин. Для этого, как и в ситуациях с людоедами, выбирали зверей, рожденных в неволе и привыкших к человеку. Женщину-рабыню связывали и заворачивали в ткань, пропитанную кровью течной самки. Разумеется, это прекрасно чуял самец и осуществлял копуляцию.

В подобных случаях использовали уже знакомый прием — создание у животного привычного образа поведения. Зверь-насильник впоследствии никогда не вступал в половые контакты с самками своего вида. По мере того как к животному приходила уверенность, он становился агрессивным и тренировал навыки подавления сопротивления жертвы.

Женщин на арене насиловали различные хищники — медведи, тигры, львы, а также крупные травоядные — быки, зебры, верблюды и др. Жертву обездвиживали различными приемами, например, растягивали на большой кровати и привязывали. Животного обучали подгибать ноги или вставать коленями на ложе, иначе физически осуществить копуляцию было невозможно⁸⁶.

Практиковались и массовые изнасилования девочек и девушек, в основном с участием обезьян. Стая самцов-бабуинов (род павианов) насиловала девочек младше 10 лет, маленьких по росту и весу. Большая группа шимпанзе, которых предварительно напаивали вином, совершала копуляцию с девушками, привязанными к столбам.

Жертвы обычно физически не выдерживали подобных испытаний и погибали во время публичного зрелища. Однако некоторые женщины после совокупления с менее крупными животными, например с гепардом, ослом или с той же обезьяной, выживали. Тем не менее участь их была предрешена. После изнасилования их всех отдавали на растерзание голодным хищникам.

С позиций субъективной характеристики Игры — это развлечение, которое возбуждает все подсознательные и темные стороны человеческого Я. Здесь необходимо выделить два момента. Во-первых, в такого рода зрелищах проявляются индивидуально-негативные особенности личности, а во-вторых, люди в большинстве случаев подчиняются социально-психологическим закономерностям поведения толпы. Для того чтобы глубже понять сущность этнозоологического насилия, из методических соображений, рассмотрим эти два аспекта по отдельности. Разумеется, они тесно взаимосвязаны.

По своим индивидуальным свойствам, как мы отмечали ранее, каждый человек в силу своей биологической природы (то есть вне зависимости от того, хочет он этого или нет) является потенциальным носителем агрессии и насилия. Конечно, у разных людей степень подобной предопределенности совершенно различная. Искоренить, подавить или обуздать установку на такое поведение невозможно. Агрессивные проявления человеческой сущности можно лишь контролировать, сдерживать или трансформировать в социально приемлемые формы поведения. В принципе у данного качества не должно быть моральной оценки. Это не плохо и не хорошо, поскольку естественно, как наше анатомическое строение. Однако в общественной практике любые насильственные проявления, как правило, подвергаются нравственному осуждению.

Вместе с тем римские Игры весьма редко получали моральное неодобрение от современников. Наоборот, большинство людей считало, что Зуди воспитывают храбрость и стойкость. Соответственно кровавые зрелища на арене вольно или невольно выполняли роль блокирования индивидуальной агрессии по отношению к согражданам.

В жестоких публичных развлечениях было очень много эмоций — чрезвычайно важного психологического компонента для каждого человека. Эмоции — это непосредственные переживания, которые сопровождают жизненно значимые ситуации, имеют оценочный характер и относительно краткосрочное действие⁸⁷. Одной из главных эмоций, судя по всему, было подсознательное удовлетворение от исполнения своих стремлений, желаний или потребностей. Зуди доставляли определенной части людей (видимо, весьма значительной) удовольствие, чувство радостного возбуждения от восприятия кровавых зрелищ.

Подобные жестокие увеселения выполняли и роль эмоционального отвлечения от неприятных мыслей и бытовых неурядиц. Скучное течение жизни и собственное бездумное существование становились вполне осмысленными и терпимыми. Одновременно проявлялся и известный негативный психологический постулат — «чужая беда приятнее собственного благополучия». Ведь тем жертвам на арене было значительно хуже, чем зрителям, многие люди подсознательно и постоянно хотели это видеть.

Игры порождали и такую сильную эмоцию, как азарт, поскольку всегда делались ставки на результат противоборства людей и животных. Азарт — это человеческая страсть, крайнее возбуждение и чрезвычайные переживания⁸⁸. Это эмоциональное состояние и сопутствующие чувства порой целиком захватывали сознание и подавляли волю. Человек полностью подпадал под власть этой эмоции и не мог вести себя по-другому.

На Играх поведение зрителей подчинялось реакциям толпы. Одинаковые индивидуальные переживания объединяли и захватывали всех. Иначе говоря, с социально-психологических позиций кровавые зрелища «заражали» других. Многие люди буквально пьянели от вида чужих страданий и впадали в истерический экстаз. Некоторые не выдерживали и в приступе возбуждения бросались на арену и пили кровь из луж⁸⁹.

Смерть и секс, то есть то, что и возбуждает больше всего, доводили чувства и эмоции людей до какого-то биологического предела, до коллективного психоза. Так, современники отмечали, что вид раздираемой львом женщины был одновременно и страшным, и сексуальным. Порой казалось, что беснующаяся толпа, захваченная происходящим, сама вот-вот хлынет вниз и начнет убивать, калечить и насиловать.

На формирование этнозоологического насилия Игры оказали огромное влияние. С течением времени Зуди фактически стали образом жизни, смыслом и манией римской толпы. Многие и многие поколения рождались, жили и умирали под влиянием этих грандиозных по размаху и, тем не менее, привычных зрелищ. Люди на протяжении столетий просто не знали ничего другого. Амфитеатры, где проходили подобные увеселения, по существу превратились в храм насилия и жестокости. Колизей и другие сооружения служили местом ритуального жертвоприношения, поскольку сопровождались культовыми церемониями (например, смерть ранних христиан в честь Юпитера). Ведь Римская империя — это языческая цивилизация с ее системой многобожия.

Амфитеатры выполняли и роль территории, где осуществляется публичная казнь. Юриспруденция язычников приспособилась к действительности и превратила арену в особое пространство для легитимного убийства людей, в том числе с помощью животных. Подобные мероприятия осуществлялись с соблюдением правил и регламента: сообщалось, кто и за что приговорен к арене и какой вид казни будет использоваться.

Амфитеатры одновременно выступали и как Театры смерти. На аренах разыгрывались затейливые сцены страданий и мучений как эмоциональные преамбулы для демонстрации окончательного итога — ухода из жизни.

Игры всегда выполняли и чрезвычайно важную социально-экономическую роль. Существование миллионов людей зависело от их постоянного проведения. Отмена Зуди могла вызвать такую массовую безработицу, что экономика Империи, безусловно, рухнула бы. Организаторы зрелищ всегда оставались заложниками социальной и экономической ситуации. Они были вынуждены повторять Игры вновь и вновь. Видимо, поэтому эпоха легитимного этнозоологического насилия продолжалась столь долго — более 7 веков (начиная примерно с 250 г. до н. э).

После падения Римской, а затем и Византийской империи размах и изощренное качество жестоких развлечений постепенно сошли на нет. Гладиаторов, бестиариев и венаторов официально и фактически отменили. Однако желание кровавых зрелищ у части людей не пропадает нигде и никогда, в том числе и на сегодняшний день. Судя по всему, это обусловлено подсознательным (глубоким) и разнообразным психологическим содержанием.

Интерес к схваткам человека с хищником, стравливание зверей между собой и противоборство между животными различных видов не угасали и после отмены Игр. Фактически такие развлечения дожили и до наших дней. Остались легитимные профессионалы боев с быками — бандерильеро, пикадоры, матадоры (тореро), знаменитые собачьи, петушиные, гусиные бои и т. д. Иначе говоря, эра этнозоологического насилия продолжается.

Животные как инструменты для репрессивных функций

В истории цивилизаций многие государства использовали этнозоологическое насилие для достижения социально значимых целей. Жестокое и агрессивное преобразование действительности нередко осуществлялось путем применения репрессивных функций. В широком смысле слова репрессии — это насильственные меры физического воздействия, исходящие от государственных властных структур, то есть от имени монарха, страны, военных, правоохранительных органов и т. д. Исторический опыт свидетельствует о том, что инструментом репрессий нередко выступали животные, в основном собаки.

Известно, например, что крупные каниды использовались для массового уничтожения людей. Это происходило, как правило, в периоды захвата новых территорий, образования колоний, «христианизации» населения, подавления сопротивления коренных жителей и т. д. Собаки использовались против комбатантов — ополченцев, добровольцев, партизан, нерегулярных формирований, то есть против людей, которые стихийно брались за оружие. О применении животных для уничтожения регулярных сил противника мы скажем далее.

Канидов задействовали и для уничтожения мирного населения, не способного физически к вооруженной борьбе. Это осуществлялось для того, чтобы полностью подавить всякое сопротивление и путем жестокого устрашения установить тотальное господство над территорией.

Яркой иллюстрацией поголовного истребления людей являются действия испанских конкистадоров при завоевании Америки. Современники событий достаточно подробно рассказывали о зверствах своих соотечественников. Так, епископ Бартоломе де Лас Касас (1474–1566 гг.), получивший прозвище «апостол» индейцев, в своем памфлете «Кратчайший рассказ о разрушении Западной Индии» описывал, как завоеватели достигали своих целей. Христиане учиняли побоища среди индейцев и творили чрезвычайные жестокости. Вступая в селение, они не оставляли в живых никого. «Были обучены и вымуштрованы отчаяннейшие псы, которые, завидя индейца, в мгновение ока разрывали его на части. Эти псы творили великие опустошения и душегубства»⁹⁰.

Одним из видов репрессивной функции является насильственный захват людей. Захват — это ограничение свободы человека с применением силы животных, то есть это инструментальное этнозоологическое насилие. Для того чтобы завладеть человеком (захватить силой) и превратить в пленного или раба, необходимо было его выследить. Собаки отыскивали жертву по следу (по запаху) и удерживали ее на месте, лишая возможности к сопротивлению и побегу. Удержание как процесс и как результат захвата — это насильственное воспрепятствование возвращению человеку свободы.

Подобные формы зоологического насилия практиковались в самом начале XVI в. в Западной Африке. Португальцы под руководством своего принца Генриха Мореплавателя, прозванного Благочестивым, осуществляли массовый захват людей. В принципе этот способ был известен гораздо раньше. Однако он не достигал столь объемных масштабов, как во времена европейского «освоения» континента. С помощью огромных и специально обученных собак выслеживали и ловили тысячи и тысячи африканцев. Затем их грузили на суда и перевозили в метрополию, а оттуда в колонии — в Центральную и Южную Америку, на Карибские острова и т. д.

Позже, в XVII в., в Бразилии была выведена специальная порода собак для преследования и задержания рабов, сбежавших с плантаций. Это фила бразилейро, которую и в настоящее время используют в качестве сторожевой собаки. Фила относилась к тем канидам, которых португальцы называли «preso» (собака-хвататель). Это мощное, агрессивное и очень выносливое животное, которое может самостоятельно найти и удержать человека.

Исторические хроники свидетельствуют о том, что при побегах собаки нередко загрызали человека. Затем тело демонстрировалось другим рабам. Тем самым плантаторы старались устрашить оставшихся людей и подавить их стремление к любому противодействию.

Захват и удержание человека с помощью животного порой приобретает сложную форму. Так, при военных действиях возникает необходимость в информации о противнике и для ее получения требуется захватить пленного («языка»). Как показывает антропология современных войн, для подобных операций использовали все тех же собак. Этот многоэтапный вид функционального насилия требовал соблюдения двух обязательных условий. Во-первых, захват должен быть незаметным и бесшумным. Во-вторых, «язык» при любых условиях нужен живым.

В годы Великой Отечественной войны в Советской армии собак и людей для захвата пленных (репрессия в широком смысле слова как насильственное воздействие) долго и упорно готовили. Подобные пары были редким сочетанием, поскольку далеко не все из животных и не все из бойцов оказывались способными к такой работе. По крайней мере, известно, что собак по специальности «разведчик» в советских войсках, на всех фронтах, было ограниченное количество — около сотни.

Бесшумный захват пленного требовал безусловной слаженности действий человека и животного. Для этого, прежде всего, собаку отучали лаять. Пес не должен был также громко рычать, скулить или подвывать. Животное обучали показывать все только позами — поворотом головы, наклоном корпуса, остановкой, оскаливанием пасти для того, чтобы оповещать о сближении с противником, оставаться незамеченным и т. п.

Участник войны командир отдельного учебного батальона военного собаководства полковник в отставке С. К. Гаврилов в нарративном интервью рассказывал об одном проводнике и немецкой овчарке по кличке Шон. Человек и животное достигли потрясающего взаимодействия и взаимопонимания при захвате «языков». Детали этой истории похожи на те, которые описаны в повести Дж. Лондона «Джерри — островитянин», рассказывающей об ирландском терьере⁹¹. Методика подготовки практически совпадала. Более подробно мы будем говорить об этом при анализе индивидуального образа действий в зоологических преступлениях.

В операциях по захвату пленных была своя специфика. Подкрадывание и сам бросок-нападение могли быть бесшумными, однако это не гарантировало прекращения сопротивления, криков пленного и громких звуков борьбы. Для того чтобы этого избежать, собаку обучали нападать сзади, хватать за затылок и при малейшем противодействии сжимать челюсти, приводя человека в бессознательное состояние. Это очень тонкий и опасный момент. Дело даже не в навыке, а в интуиции (в таланте) животного контролировать собственные силы.

С. К. Гаврилов в свободной беседе сообщил о еще одной выдающейся собаке по кличке Туман и ее вожатом Л. Бакланове, видимо, весьма одаренном дрессировщике. Пес произвел более двадцати бесшумных нападений и ни разу не загрыз «языка».

Однако не всегда все так благополучно заканчивалось. Другая собака по кличке Султан, по рассказу С. К. Гаврилова, пять раз удачно брала пленного. Однако в шестой, в силу складывающейся обстановки, напала на немца спереди, пыталась перевернуть его на живот, но все-таки загрызла. Все надеялись, что это случайность, поскольку Султан был хорошо подготовленным псом, но, видимо, обученным, прежде всего, на бесшумность. В следующем рейде собака бросилась сзади, захватила затылок человека чуть ниже, чем нужно, практически за основание шеи, и также бесшумно порвала сонную артерию. Султану дали последний шанс. Однако он по известной схеме быстро и тихо загрыз «языка» в третий раз. Рейд вообще был неудачным. Разведчиков обнаружили и обстреляли. На отходе убили одного бойца, одного тяжело ранили, и задание по существу не выполнили, притащив труп врага.

Начальство, узнав про три неудачи подряд, приказало больше животное на задание не пускать. В боевой обстановке, при дефиците времени, переучивать Султана практически не было возможности. «Инструмент» сломался. Дальнейшая судьба собаки неизвестна. Скорее всего, пса-разведчика направили на сторожевую службу.

Захват и удержание человека с помощью животного широко применяется и в таком функциональном процессе, как противодействие преступности. В правоохранительной практике служебные собаки используются: для задержания подозреваемых в совершении преступления и подавления их возможного сопротивления; конвоирования лиц, заключенных под стражу, и предотвращения их противоправных действий; охраны осужденных в местах лишения свободы и пресечения их побегов; отражения нападения на сотрудника полиции и других лиц; охраны общественного порядка и сдерживания агрессивного поведения большой массы людей; защиты материальных ценностей и иных объектов от общественно опасных посягательств; освобождения заложников и других потерпевших; освобождения территорий, зданий, сооружений, транспортных средств, захваченных террористическими или экстремистскими группами, и т. п.

Разумеется, одна и та же собака не может выполнять одновременно все правоохранительные функции. В любой стране мира существует их специализация, то есть разные собаки приспособлены для различных работ (патрулирования, конвоирования, задержания и т. д.). Однако диапазон использования животных при осуществлении репрессивно-защитных функций не имеет четких нормативных границ или формальных критериев. В ведомственных правовых актах служебные собаки называются по-разному: защитно-караульные, охранные, патрульно-постовые, сторожевые, розыскные и др. В кинологической литературе их иногда в обобщенном виде определяют как собак специального назначения⁹².

Вполне понятно, что там, где есть насилие, даже урегулированное нормами права, всегда остается возможность для его превышения представителями власти. В этом плане применение «собачьего спецназа» в разных государствах, в разные периоды имеет продолжительную историю негативного характера.

Так, в ХХ в. в фашистской Германии и Советском Союзе собаки активно использовались против заключенных в концентрационных и исправительно-трудовых лагерях, в гетто, в колониях, штрафных зонах, пересыльных тюрьмах и т. п. Животных обучали на агрессию без каких-либо сдерживающих рефлексов по отношению именно к таким людям, то есть одетых и пахнущих одинаково.

В ГУЛАГе (Главное управление лагерей НКВД) применялся способ, получивший название «развод без последнего». Этот прием был изобретен в СССР еще в 20-е годы ХХ столетия. Суть и форма этой процедуры заключалась в выпуске за ворота жилой зоны рабочих бригад с одновременным счетом людей. При возвращении заключенных производился их обыск и пересчет. В зависимости от числа бригад и от ошибок в счете развод мог длиться долго — до часу и более. Для того чтобы ускорить подобную ежедневную процедуру, особенно зимой, охрана травила конвойными собаками отстающих людей, то есть «последних» в колонне⁹³. Понятно, что такого рода натравливание животных нередко сопровождалось причинением вреда здоровью человека и запугивало остальных заключенных. В 50–60-е годы, в самый конец эпохи ГУЛАГа, этот способ стал редким явлением.

В фашистских лагерях, где помимо овчарок использовались доберманы, нередко проводились так называемые показательные задержания. По существу это было показательное уничтожение людей. Доберманы — собаки гибкие, стремительные, сильные, особенно слаженно действуют в паре. На глазах у других заключенных животные разрывали человека и в отдельных случаях пожирали части его тела.

В отдаленных северных и дальневосточных лагерях ГУЛАГа в зимнее время у погибших заключенных иногда отрубали мягкие части тела, варили и кормили ими собак⁹⁴. В. Круковер, который рассказал об этом в научно-популярном жанре, детально не объяснял причины таких действий. Возможно, это был комплекс взаимосвязанных обстоятельств: трудности со снабжением на месте, перебои в работе транспорта и подвозе продовольствия, нежелание хоронить людей в мерзлой земле, поскольку ее глубоко не выкопаешь, большое количество умерших и т. п.

Подлинность этого сообщения была подвергнута большому сомнению и даже резкому неприятию со стороны Д. А. Фатина и других авторов⁹⁵. Однако скептическое отношение к подобному событию, в свою очередь, вызывает недоумение.

Дело в том, что пафос контраргументов страдает двумя методическими просчетами. Во-первых, авторы книги об охранных собаках утверждают, что животные не становятся людоедами, если их кормить человеческим мясом. По данному поводу никто и не возражает — да, не становятся. Однако В. Круковер в своем сообщении об этом ничего и не говорил. Следовательно, перед нами то, что в логике называется подменой предмета рассуждений. Во-вторых, Д. А. Фатин в обоснование своих сомнений ссылается на Учебник младшего командира-дрессировщика военных собак (М., 1939. Библиотека НКВД), где говорится о сторожевой и конвойной службе. В этом учебнике, разумеется, нет никаких рекомендаций о скармливании животным умерших заключенных. Нет таких указаний и в распоряжениях и приказах по ГУЛАГу. Следовательно, ссылка на упомянутый учебник ничего не разъясняет по существу, поскольку в нем не говорится о служебных злоупотреблениях.

Информация, которую приводит В. Крутовер, конечно же, основана на слухах, на молве. Эти данные не имеют доказательственного значения, поэтому оставим их на совести автора.

Однако вопрос в другом: возможны ли такие события в принципе? Ответ, на наш взгляд, должен быть положительным — да, это вполне допустимо. Данный вывод основан на многовековых исторических предпосылках. Собаки «легитимно» пожирали людей на аренах Древнего Рима; по установленным нормам их кормили и мясом мертвых рабов; при колонизации Америки они разрывали людей на части и утоляли свой голод; при казнях на Руси они также питались человечиной; в фашистских лагерях в пищевой рацион входили и убитые ими люди и т. д.

Подобные варианты использования собак основаны на социальном прецеденте человеческого поведения. Эти побочные формы репрессивной функции в виде пожирания животными мертвых людей существовали всегда. Соответственно такое участие собак в этнозоологическом насилии возможно и в будущем.

Животные в войнах как орудия уничтожения

История цивилизаций — это история бесконечных войн. Люди постоянно убивали друг друга, убивают и будут делать подобное в дальнейшем. Этот элементарный прогноз не является предсказанием конца света. Это лишь констатация агрессивных свойств человеческого рода в виде непрекращающегося (перманентного) состояния войны. За период примерно с 3600 г. до н. э. и по сегодняшний день, то есть более чем за пять с половиной тысяч лет, было около 15 000 войн, больших и малых (семилетняя, тридцатилетняя, столетняя), в том числе две мировые⁹⁶.

Сам термин «война» можно интерпретировать по-разному. В широком смысле слова война — это полное отсутствие мирных отношений (отсутствие мира). В узком смысле слова война — это вооруженная борьба между государствами (группами государств) или народами (нациями, этносами)⁹⁷. Бесконечные религиозные и территориальные конфликты, национальные устремления, племенная рознь, борьба за источники сырья, выступления против правящего режима, народно-освободительные движения всегда сопровождались непримиримыми антагонистическими противоречиями и придавали войнам социально-политическое содержание. Вполне ясно, что каждому этапу в истории цивилизации присущ преобладающий в нем тип войны. В современных условиях эту непрекращающуюся карусель смерти, видимо, можно оценивать как глобальное антропологическое явление. На планете всегда есть война.

Как показывает исторический опыт, в битвах использовались самые разные представители животного мира. С ранних времен на протяжении тысячелетий люди постоянно стремились приобрести техническое и физическое преимущество для достижения успеха на полях сражений. Нередко они добивались этого за счет силы (энергии) животных.

Соответственно военные действия с участием представителей фауны, их применение в качестве орудия для уничтожения других людей можно рассматривать как частное этнозоологическое явление и как питательную среду, модель для совершения зоологических преступлений.

В антропологии войны отмечаются, как минимум, две функции, которые выполняли животные. Во-первых, это их чрезвычайно важная роль в обеспечении военных действий: легкая и тяжелая кавалерия, боевые колесницы и другие варианты тягловой силы и передвижных средств, и в дальнейшем их постоянно задействовали для обеспечения вспомогательных функций: ездовая и санитарная служба, минно-саперные работы, поднос боеприпасов и т. д. Однако анализ этого направления лежит за рамками нашего исследования. Нас интересует вторая основная функция как форма этнозоологического насилия — применение представителей животного мира для непосредственного уничтожения противника. В истории войн можно отметить несколько видов животных, которые выполняли такую роль.

Видимо, одним их первых, кого начали использовать в качестве боевого оружия, был слон — индийский, а позже африканский. По историческим хроникам это произошло более трех тысяч лет назад. В процессе доместикации слоны первоначально выполняли хозяйственные и бытовые функции. Однако боевой слон кардинально отличался от них. Специально подготовленные для военных сражений, такие животные, как правило, уже не могли использоваться для других, мирных целей.

Слон в качестве оружия по своим природным свойствам обладал чрезвычайно разрушительной силой. Его бивни — это фактически огромные клинки, то есть холодное оружие колющего типа. У индийских слонов бивни есть только у самцов. У африканских они есть и у самок, однако небольшого размера и фактически непригодны для военных действий.

Рост боевых слонов достигал почти четырех метров, а вес более 600 кг. Соответственно мощные ноги животного и масса тела также, по существу, представляли собой холодное оружие ударно-дробящего свойства.

И наконец, хобот — длинный, гибкий, состоящий из сильных мышц и сухожилий. Хобот — универсальный инструмент, способный причинить тяжкий вред здоровью, вплоть до лишения человека жизни.

Для военных целей боевая мощь животных усиливалась за счет технических приспособлений. На лоб надевался панцирь или щит, спина прикрывалась броней. Грудь защищалась острой рогатиной, закрепленной нагрудным ремнем. Бивни иногда удлинялись изогнутыми клинками. На спину крепился помост или небольшая башенка для 3–4 лучников или копейщиков⁹⁸.

Слоны были универсальным оружием, поскольку они применялись против всех видов войск и построений противника. Особенно успешно их использовали против конницы, так как лошади всегда боялись этих громадных животных⁹⁹. Слонов, как правило, ставили в ряд или в несколько рядов, на расстоянии 30 метров друг от друга. Перед сражением животных иногда поили смесью вина, перца и ладана, для того чтобы усилить ярость¹⁰⁰.

Боевой слон помимо природной мощи обладал ловкостью и маневренностью, а также приличной скоростью. По крайней мере, он мог бежать быстрее тяжеловооруженного человека. Даже в относительно небольших количествах животные представляли собой грозную силу. В этом убедился А. Македонский в битве при Гавгамелах (331 г. до н. э.) против персидского царя Дария III, который использовал для атаки 15 слонов¹⁰¹.

В большом количестве боевые животные участвовали в битве на реке Гидасп между индийским царем Пенджаба Пором и А. Македонским. Индийцы бросили на греков, по разным данным, до 200 слонов, однако так и не добились победы. Македонцы быстро приспособились и подрубали задние ноги и хоботы животных специальными кривыми мечами (копидами)¹⁰².

В исторических хрониках при описании сражений с участием слонов рассказывается о сотнях и тысячах убитых — растоптанных, удушенных, пронзенных бивнями. Фактически каждый боевой слон использовал свой излюбленный способ. Однажды лишив человека жизни тем или иным приемом, он, как правило, применял его и в дальнейшем: подхватывал и насаживал на бивень, либо поднимал выше головы и бросал на землю, либо сбивал с ног и топтал и т. п.

В античных армиях Европы (Рим, Карфаген) слоны также использовались как орудие войны. С исторической точки зрения это продолжалось относительно недолго — около 300 лет. Видимо, подобное можно объяснить тем, что военной опыт позволял весьма успешно противостоять такого рода нападению. Дело в том, что боевой слон мог превратиться из помощника во врага и привести к поражению. В силу своего ума и повышенного инстинкта самосохранения слоны всегда были готовы спасаться бегством, по человеческой логике они никогда не отличались храбростью. Когда животное впадало в панику, то переставало подчиняться, поворачивало назад и начинало топтать своих. В этих случаях погонщик старался убить животное и вбивал в затылок зверю железный клин. Однако остановить стадное и разрушительное бегство удавалось не всегда, особенно если животных было много¹⁰³.

Боевой опыт показывал, что наиболее эффективным средством является неожиданный и сильный шум, а также метание огня. В битве у африканского города Тапса между Ю. Цезарем и сторонниками республики под командованием С. Метелла были задействованы 64 слона. Как только «республиканские» слоны пошли в атаку, неожиданно и одновременно со всех сторон загрохотали сотни барабанов, зазвенели медные тарелки, загудели тысячи труб и рожков. От шума у людей закладывало уши. Животные, оглушенные внезапными и чрезвычайно сильными звуками (видимо, это воспринималось как стихийное бедствие), запаниковали и моментально повернули назад. Исход сражения был предрешен¹⁰⁴.

Во второй Пунической войне в битве при Замме Публий Корнелий Спицион Африканский (старший) разбил Ганнибала, который использовал 80 слонов. Войска знаменитого полководца попали под «обратную атаку» своих животных. Спицион Африканский задействовал против них широкий диапазон метальщиков огня: сотни снарядов из баллист и катапульт, тысячи и тысячи стрел с зажженной паклей непрерывно летели в слонов. Все это сопровождалось грохотом барабанов и ревом труб. Животные, которые инстинктивно боятся огня, запаниковали и повернули назад¹⁰⁵.

В армиях Азии боевых слонов использовали очень долго, фактически до начала XVII века. Правда, они к тому времени выполняли другую военную функцию и, как