Система права и система законодательства современное состояние и перспективы развития в цифровую эпоху

Монография

Под научной редакцией 
доктора юридических наук, профессора 
А. В. Корнева

ebooks@prospekt.org

Информация о книге

УДК 340.1

ББК 67.0

С40

Монография издана при финансовой поддержке РФФИ в рамках научного проекта № 18-29-16114.

Авторы: Корнев А. В., Барзилова И. С., Липень С. В., Танимов О. В., Шепелев Д. В., Арнаутова А. А.

Рецензенты:
Арзамасов Ю. Г., доктор юридических наук, профессор;
Пожарский Д. В., доктор юридических наук, доцент.

Под научной редакцией доктора юридических наук, профессора А. В. Корнева.

В настоящей работе рассмотрены общетеоретические проблемы воздействия процессов цифровизации и информатизации общественных отношений на российскую правовую систему. 

Адресована специалистам в области теории государства и права, всем, кто интересуется проблемами юридической науки. 

Может быть использована в учебном процессе в юридических вузах при изучении общетеоретических и отраслевых юридических дисциплин.

УДК 340.1

ББК 67.0

© Коллектив авторов, 2019

© ООО «Проспект», 2019

Введение

Настоящая монография является первой из четырех запланированных в рамках научно-исследовательского проекта. В них авторы намерены отразить процессы, связанные с трансформацией российской системы права и системы законодательства в условиях развития цифровых технологий.

В монографии сделан акцент на современном состоянии системы права и системы законодательства Российской Федерации и высказаны определенные соображения в части их эволюции в так называемую цифровую эпоху.

Весь мир вступил в эру четвертой промышленной революции, или «Индустрии 4.0». С разной степенью интенсивности ведущие страны мира переходят к VI технологическому укладу, в основе которого преобладающими будут нанотехнологии.

Справедливости ради стоит отметить, что Россия пока еще не занимает подобающего ей места на рынке хайтек-продукции. Конкретные показатели на этот счет имеют место в работе. Главная причина технологической отсталости, как нам представляется, заключается в рентно-сырьевой модели экономики, которая прочно утвердилась в постсоветский период. Очевидно, что оставлять все как есть, значит, превратиться в экономического, политического и военного аутсайдера, да еще и в условиях нарастания санкций.

Выход из сложившейся ситуации может быть только один — развитие собственных технологий и переориентация экономики преимущественно с сырьевой составляющей на технологическую. Все для этого у страны есть. Особое значение в контексте «Индустрии 4.0» приобретает цифровая революция. Среди девяти национальных целей, обозначенных в «Стратегии развития информационного общества в Российской Федерации на 2017–2030 годы», утвержденной Указом Президента РФ от 9 мая 2017 г. № 203, есть и такая — «Обеспечение ускоренного внедрения цифровых технологий в экономическую и социальные сферы».

Блокчейн и технологии распределенного реестра; Интернет вещей; Искусственный интеллект и роботы; Аддитивное производство и многомерная печать; Новые материалы; био- и нейротехнологии способны изменить наш мир до неузнаваемости. Уже появились мнения о смерти фантастики как жанра, поскольку реальность может опередить самые смелые прогнозы. Тем не менее какие бы новые технологии ни появились, они в любом случае будут продолжением цифровой революции.

Создающаяся принципиально новая реальность способна решить множество проблем, которые стоят сегодня перед человечеством. Но, увы, технологическая революция потенциально таит и множество опасностей. Это прежде всего рост неравенства, дальнейшее загрязнение окружающей среды и создание оружия массового поражения на основе новейших технологий.

Сегодня ставится вопрос о создании новых ценностей, которые будут определять поведение людей в недалеком будущем. Естественно, встает вопрос и о праве как универсальном регуляторе коммуникаций.

В современном мире на право возлагают две основные функции. С одной стороны, ожидается, что с его помощью можно будет удержать человека от опасных экспериментов, особенно в сфере генной инженерии. С другой стороны, ставится задача создания «нового» права, адекватного эпохе цифровой революции.

Авторы исходят из посылки о неизбежной трансформации права в целом, системы права и системы законодательства в частности. Общая теория права, по сути, вступила в совершенно новый этап своего развития. Дигитализация, или цифровизация, права выдвигают проблемы, с которыми не могла иметь дело «классическая», «доцифровая» юриспруденция. Мы находимся в этом смысле только в начале пути. В силу этого в монографии затрагиваются методологические проблемы исследования правовой системы в цифровую эпоху.

В работе показано влияние технологических революций на право, равно как и наоборот. Цифровизация социальной среды органично вплетается в процессы глобализации. Ежедневно через систему WhatsApp передается более 30 млрд сообщений.

Имеет место иллюстрация тех изменений, которые происходят в системе права в условиях четвертой промышленной революции. Система права, как и система законодательства, имеет свою структуру. В силу этого в монографии нашла отражение модификация структурных подразделений системы российского права в условиях развития цифровых технологий.

Задача и роль права в эпоху «Индустрии 4.0» в первую очередь заключается в том, чтобы создать правовую основу для развития новых технологий. Правотворчество — основной канал воздействия государства на общество. В наиболее развитых странах Запада и Востока НИОКР в основном финансируют частные компании. У нас — государство. Оно же и устанавливает правила игры, то есть законы, регулирующие разнообразные отношения. Дигитализация права проявляется и в том, что в сфере правотворчества активно используются информационные технологии, в том числе создаются реестры, банки данных нормативных правовых актов. По сути, в нашей стране формируется электронная форма законодательства. Активно используются информационные технологии при проведении экспертиз проектов нормативных правовых актов.

Поведение человека определяют интересы, которые он преследует. Интересы являются важнейшим правообразующим фактором. Вполне обоснована позиция Рудольфа фон Иеринга — «Право есть защищенный государством интерес». В монографии обращается внимание на соотношение правовых интересов и цифровизации права. Юридическая терминология пополнилась такими категориями, как: цифровые права, цифровое равенство, цифровая дискриминация. Разумеется, все они неразрывно связаны с интересами.

Развитие технологий, становящаяся привычной виртуальная реальность, к тому же все более и более «наполняемая» правом, актуализирует роль нестандартных правовых регуляторов, к которым относятся юридические фикции, и не только. Информационно-электронная среда может стереть дистанцию между реальным и воображаемым, между феноменом и ноуменом, изобретением И. Канта.

Авторы по понятным причинам не смогли обойти вниманием проблемы, связанные с правовым регулированием коммуникаций в сети Интернет. Здесь существует масса вопросов, на которые пока нет готовых ответов.

Общая тенденция развития права, по нашему мнению, будет выражаться в его дальнейшей «технологизации». Уровень развития любого общества лучше всего характеризует состояние техно-социальных систем, им созданных.

Небольшая по объему книга может быть полезна всем тем, кто интересуется проблемами трансформации системы права в условиях технологических революций.

Монография подготовлена коллективом авторов:

Корнев Аркадий Владимирович, доктор юридических наук — введение, § 1, 2 гл. 1;

Барзилова Инна Сергеевна, доктор юридических наук — § 1–3 гл. 3;

Липень Сергей Васильевич, доктор юридических наук — § 3 гл. 1, § 2, 3 гл. 2;

Танимов Олег Владимирович, кандидат юридических наук — § 4, 5 гл. 3;

Шепелев Денис Викторович, кандидат юридических наук — § 4 гл. 1;

Арнаутова Александра Александровна — § 1 гл. 2, избранная библиография.

Глава 1.
Глобализация, информатизация, четвертая промышленная революция и развитие правовой системы общества

§ 1. Правовая система России и вызовы глобализации

Мы живем в глобальном мире. Это просто констатация факта. С чисто социологических позиций под глобализацией понимают «Разнообразные процессы, через которые географически разобщенные популяции людей обретают более близкие и непосредственные связи друг с другом, становясь единым сообществом или глобальным обществом»¹. Причем, глобализация воспринимается обывателем исключительно в позитивном ключе, как правило. Понятие глобализации, приведенное выше, «выстроено» под категорию коммуникации. В этом смысле всемирная паутина, «цифровизация» всей нашей жизни как нельзя лучше иллюстрирует современную эпоху — глобализации и постмодерна. Постмодерн, в свою очередь рассматривается как исторический период, следующий за модерном. Он менее четко определенен, более плюралистичен и социально разнообразен, чем предшествующий ему модерн. Считается, что постмодерн начал развиваться в 1970-е гг.²

Глобальный мир представляет собой всепроникающие коммуникации. Как совершенно справедливо отмечает Крис Скиннер: «Колоссальный эффект цифровой революции, с которой начинается четвертая эра в истории человечества, заключается в том, что впервые все мы оказались на связи друг с другом»³.

Подобную точку зрения высказал и Клаус Шваб, основатель и президент Всемирного экономического форума в Женеве: «Цифровая революция создает радикально новые подходы, коренным образом изменяющие способ взаимодействия и сотрудничества между отдельными людьми и учреждениями»⁴.

Но не все так просто. Выдающийся экономист современности Джозеф Стиглиц, нобелевский лауреат в области экономики (2001) одну из своих книг назвал очень красноречиво «Глобализация: тревожные тенденции». В русском переводе она вышла в 2003 г. очень незначительным тиражом всего 3000 экземпляров, и практически стала библиографической редкостью. Конечно, с ней можно ознакомиться в электронном виде. Это тоже, так сказать, одно из достижений современного мира. Но дело даже не в этом. Об этой книге мало кто знает, разве что за исключением узкого круга специалистов, интересующихся общественно-политической мыслью. Или, говоря конкретнее, экономической мыслью. Сам Дж. Стиглиц называет экономику наукой о выборе. Представляется, что это очень верный подход. Безусловно, все в этом мире подчиняется определенным закономерностям. К мнению Стиглица о глобализации мы еще вернемся, возможно, и не раз. Правда, в последнее время стали все чаще говорить о том, что никаких закономерностей не существует и все развивается произвольно. Не случайно синергетический подход стал очень популярным в науке, в том числе и юридической. Справедливости ради стоит сказать о весьма скромном числе его последователей. Хотя они есть и их мнение довольно заметно.

Экономика является определяющим фактором нашей жизни. И здесь никак нельзя избежать учения Маркса. Совершенно верно утверждается, что в основе учения Маркса лежат два главных тезиса. Первый их них — главенствующая роль экономики в общественной жизни; преемственность и последовательность смены способов производства в истории⁵.

Марк и Энгельс писали о способах производства. Мы же сейчас преимущественно говорим о технологических укладах, промышленных революциях, которые были бы невозможны без революций научных.

Томас Кун обоснованно считает, что «…каждая научная революция меняет историческую перспективу сообщества, которое переживает эту революцию…»⁶ Т. Кун оперирует такой категорией как «нормальная наука». Нормальная наука, на развитие которой вынуждено тратить почти все свое время большинство ученых, основывается на допущении, что научное сообщество знает, каков окружающий нас мир. Нормальная наука, например, часто подавляет фундаментальные новшества, потому что они неизбежно разрушают ее основные установки. Как полагает Т. Кун «нормальная наука» означает исследование, прочно опирающееся на одно или несколько прошлых научных достижений — достижений, которые в течение некоторого времени признаются определенным научным сообществом как основа для его дальнейшей практической деятельности»⁷.

Научные революции, которые предопределяют промышленные, предполагают смену парадигм, под которыми обычно подразумевают признанные всеми научные достижения, которые в течение определенного времени дают научному сообществу модель постановки проблем и их решений.

Собственно говоря, прежде чем говорить о современном обществе, тем более оценивать так называемую «цифровую эпоху», необходимо затронуть и некоторые методологические проблемы.

Прежде всего, это касается понятия «социальная система». Мы живем в обществе, которое суть система. Понять современное общество, значит обратиться к тому понятийному аппарату, который сложился в современную эпоху. И здесь тоже придется иметь дело как с устоявшимися категориями, так и с новеллами. Крупнейший ученый современности Н. Луман констатирует, что общая теория систем в настоящее время не предстает как консолидированная совокупность основных понятий, аксиом, производных высказываний. С одной стороны, она служит собирательным обозначением весьма разнообразных исследований, которые сами являются общими постольку, поскольку не обозначают своей сферы применения и ее границ. С другой стороны, такие исследования, как и исследования систем определенных типов (например, в области вычислительных машин), обеспечили опыт работы с соответствующими проблемами, включая попытки его понятийного обобщения.

Из всех аспектов системы в интерпретации Н. Лумана остановимся только на двух, имеющих наиболее важное значение в контексте трансформации российской правовой системы в условиях развития цифровых технологий.

Н. Луман отмечает, что исходным пунктом любого системно-теоретического анализа должно быть различие системы и окружающего мира — на сей счет сегодня есть, как он полагает, полный профессиональный консенсус. Системы ориентированы на свой окружающий мир не столько случайным образом или адаптивно, но прежде всего по структуре. Они конституируются и сохраняются путем создания и сохранения различия с окружающими миром и пользуются своими границами для его регулирования. Без различия с окружающим миром не было бы даже самореференции, так как различие является функциональной предпосылкой самореферентных отношений. В этом смысле сохранение границ является сохранением системы.

Окружающий мир сохраняет свое единство лишь благодаря системе и лишь относительно ее. Со своей стороны, он определен открытыми горизонтами, а не границами, которые можно пересечь; таким образом, он сам не есть система.

Другим важным аспектом является и этот тезис. Различие системы и окружающего мира в качестве парадигмы теории систем вынуждает к замене различия целого и части теорией системной дифференциации. Системная дифференциация есть не что иное, как повторение образования систем в системах. Внутри систем могут иметь место дальнейшие различия систем и окружающих миров. Тем самым совокупная система приобретает функцию «внутреннего окружающего мира» для частичных систем, а именно для каждой частичной системы своим специфическим образом⁸.

Эти положения относятся к фундаментальным концептам в социологии. Тем не менее, современный период истории человечества вносит свои коррективы. Сейчас принято говорить о том, что наряду с физическим и социальным миром существует и виртуальный мир.

В современном российском обществе наблюдаются очевидные процессы, связанные с ожидаемыми изменениями в самом скором времени. К России в той или иной степени пока относятся соображения известного французского художника и философа Ги Дебора: «Существуют так называемые гомеостатические, «застывшие общества», в них историческая активность практически отсутствует, они стараются сохранить всякое, даже самое шаткое равновесие в противостоянии со своими внутренними и внешними врагами: природной средой и другими обществами… Структура таких обществ отрицает даже само понятие «перемен». Здесь господствует конформизм: он считается единственным человеческим достоинством»⁹.

К сожалению, Россия может в определенной степени характеризоваться в качестве гомеостатического общества. Рывок в развитии у нас был связан только с мощнейшими мобилизационными процессами, которые ассоциируются с Петром Великим и Сталиным. Внешние факторы заставили развиваться темпами, которые ранее не были известны истории. Да, за это заплачена огромная цена. Видимо пассионарность, выражаясь языком Л. Гумилева, в нашей стране имеет принудительную силу. Может быть, нужен какой-то толчок. Многие объясняют интерес к погоде у русских людей не случайным явлением. Кстати, это обстоятельство неоднократно отмечалось в русской классической литературе. Только в погоде и возможны реальные перемены. Как пишет известный литературовед: «Вероятно, этим объяснимо, отчего, по наблюдению одного из современных писателей, столь внимательны россияне к погоде, и когда ее передают, затихают, вслушиваясь: климатическая динамика — единственная область реальных перемен»¹⁰.

В наиболее развитых странах мира наблюдается настоящая революция. Само это слово предполагает резкие и радикальные изменения. Как уже отмечалось, технологические революции шли параллельно с научными. Революции происходили в ходе исторического развития человечества, когда новые технологии и новые способы восприятия мира вызывали фундаментальные изменения экономических систем и социальных структур.

Первый кардинальный сдвиг в образе жизни человека — переход от собирательства к земледелию — произошел десять тысяч лет назад благодаря одомашниванию животных. Аграрная революция была построена на соединении силы животных и людей в целях обеспечения производства, транспортировки и коммуникации. Постепенно эффективность производства продуктов питания повышалась, стимулируя рост населения и обеспечивая жизнеспособность крупных поселений. Это со временем привело к урбанизации и расцвету городов.

После аграрной революции последовал ряд промышленных революций, начавшихся во второй половине XVIII в. Они стали вехами на пути от использования мышечной силы к механической энергии. Все это привело к сегодняшнему историческому моменту, когда в процессе четвертой промышленной революции производство развивается за счет познавательной деятельности человека¹¹.

Разумеется, промышленные революции не смогли произойти на пустом месте. До них была проведена масштабная историческая работа, которую можно условно назвать мини-глобализацией.

Известный современный французский историк Жак Ле Гофф констатирует, что XV в. стал временем большого прогресса в европейской экономике. Ее знаменитый исследователь Фернан Бродель, чтобы описать и объяснить происходящие процессы, ввел понятие «мир-экономика». Мир-экономика — это организованное пространство, в котором налажены регулярные экономические обмены, происходящие под контролем какого-то города или центрального региона. В XI в. через установление регулярных связей между Северной Европой, Фландрией, азиатским миром и крупными итальянскими портами (Генуя, Венеция) складывается европейский мир-экономика, центром которого в XV в. был Антверпен. Этот процесс стал первой серьезной глобализацией после римской глобализации античного мира, которая объединяла только страны Средиземноморья. Как и все случаи глобализации, этот процесс обогатил города, регионы, социальные группы и семьи, которые в нем участвовали. Фернан Бродель подчеркивает, что такая глобализация не ограничивалась экономической сферой, она затронула также сферы политики и культуры. Политика откликнется на складывание мира-экономики явлением, которое назвали европейским равновесием. Начнется эпоха глобализации экономических связей, но одновременно — усугубления социального и политического неравенства¹².

Первая промышленная революция длилась с 1760-х по 1840-е гг. Ее пусковым механизмом стало строительство железных дорог и изобретение парового двигателя, что способствовало развитию механического производства.

Как пишет в своей работе Генри Форд — один из самых выдающихся предпринимателей в мировой истории: «Американская нация начала с использования водяной силы, но с помощью мельничного колеса можно было утилизовать только очень небольшую ее долю, так как при этом большая часть силы пропадала зря. Поэтому, когда была изобретена паровая машина, доставляемая углем энергия заставила забыть о естественной силе текучей воды. Теперь мы можем дешево и легко превращать ее энергию в форму электричества и с помощью водяной турбины можем использовать любые количества водяной силы и передавать ее в виде электричества на любые расстояния. При этом достигаются все выгоды, связанные с массовым производством»¹³.

С некоторого момента истории, полагает Кристиан Лаваль: «Индустриальность становится основным параметром человеческой жизни, а все прочие определения и качества бытия человека постепенно исчезают. Что есть человек? Он — то, что он делает. Или, скажем так, он — то, что делает с самим собой»¹⁴.

В прошлом, как обоснованно пишет Жак ле Гофф, самая известная попытка периодизации европейской истории была предпринята К. Марксом. Средневековье приравнивалось им к феодализму, и в этой перспективе оно длилось со времени падения Римской империи, которая характеризовалась рабовладельческим способом производства, до индустриальной революции. Определяемое так Средневековье квалифицируется также тем, что в нем начинает действовать трехфункциональная индоевропейская система, описанная Жоржем Дюмизелем. Ее можно обнаружить в Англии уже в IX в., а в XI в. она победила вместе с формулой «oratores, bellatores, laboratories» — «священники, воины, крестьяне», — которая просуществует до созыва депутатов от трех сословий в канун Французской революции. После же индустриальной революции вступит в действие совсем другая трехфункциональность: выделение первичного, вторичного и третичного сектора деятельности, как их называют экономисты и социологи¹⁵.

Вторая промышленная революция, начавшаяся в конце XIX и продлившаяся до начала ХХ в., обусловила возникновение массового производства благодаря распространению конвейера. Генри Форд полагает, что «…назначение машины заключается в том, чтобы избавить человека от тяжелых работ и освободить его энергию для усовершенствования его интеллектуальных и духовных сил и для завоеваний в области мысли и высшего творчества. Машина — символ власти человека над обстановкой»¹⁶.

Третья промышленная революция началась в 1960-х гг. Обычно ее называют компьютерной или цифровой революцией, так как ее катализатором стало развитие полупроводников, использование в шестидесятых годах прошлого века больших ЭВМ, в семидесятых и восьмидесятых — персональных компьютеров и сети Интернет в девяностых.

Клаус Шваб считает, что сегодня мы стоим у истоков четвертой промышленной революции. Она началась на рубеже нового тысячелетия и опирается на цифровую революцию. Ее основные черты — это «вездесущий» и мобильный Интернет, миниатюрные производственные устройства (которые постоянно дешевеют), искусственный интеллект и обучающие машины¹⁷.

Сегодня понятно, что мир, точнее, отдельные его географические части, переходят к новому этапу своего развития. В настоящее время те, кто квалифицирует современное общество в качестве постиндустриального, выглядят ретроградами, отсталыми от жизни. До сего времени мы не можем определиться с тем миром, в котором живем. Речь касается не только названия, хотя это тоже очень важно. Пока сложно понять сам характер того социума, который сложился в результате реформ. Возникает желание использовать другой термин. Все-таки реформы должны приводить к социально ожидаемым полезным результатам. В российском социуме нарастает общее недовольство, фобии перед настоящим, а, главное, перед возможными перспективами. А они не столь очевидны, как хотелось бы.

Отсюда в российской науке сложилось весьма любопытное явление. Суть его в том, что многие представители социальных наук вообще отказались от каких-либо характеристик современного российского общества. Открывая любой реферат диссертации, написанной на соискание ученой степени кандидата или доктора юридических наук, непременно читаешь следующее «В современный период, когда в нашей стране проводятся глубокие преобразования (в других вариантах — реформы) особую актуальность приобретает проблема…», а далее повествуется о том, что представляется соискателю важным и актуальным. О чем бы автор ни написал свои 150–500 страниц, он убежден, что они будут полезны для этих самых «реформ». А вот что такое эти самые реформы, и к чему они привели, практически ничего не говорится в современных исследованиях. Вот и вся «наука».

Но ведь у нее, то есть науки, много функций, и не надо прятать голову в песок. Обществоведы не страусы, а диагносты и предсказатели. Во всяком случае, так должно быть.

Есть веские основания утверждать, что современное общество развивается в условиях дефицита знаний о себе. И особенно это касается российского общества и государства.

У этого весьма печального явления есть свои причины. В последние годы в социологии научного знания (sociology of scientific knowledge) особенно популярным стал так называемый социальный конструктивизм, т. е. подход, занимающий агностическую позицию в отношении реальности социальных явлений и предпочитающий исследовать способы, какими они производятся внутри социальных отношений (Гидденс Э., Саттон Ф.)

В этом смысле создается ситуация, которая хорошо укладывается в схему «Мир политики, это, прежде всего, слова» (Бурдье). Иначе, социальные процессы воспринимаются не так, как этого требует реальность, а так, как это следует из понятий о ней. К сожалению, в современном образовательном процессе такой подход стал практически доминирующим. Отсюда тенденция — максимальное сокращение часов по фундаментальным дисциплинам, формирующим навыки самостоятельного мышления. Другими словами, обучаемым дают такую картинку реальности, которую они воспринимают как истину в последней инстанции. Поэтому задача современного образования состоит в том, чтобы сформировать устойчивое отношение к социальным процессам, по возможности без всякого критического анализа. Именно по этой причине с людьми, которые получили западное образование очень трудно дискутировать. У них на все есть готовые ответы только потому, что их так научили. По-другому, они пользуются готовыми схемами. Правда, сегодня видны и некоторые изменения.

Конечно, в социальном конструктивизме много направлений. Он не является однородным по своей природе. Один из вариантов может быть весьма полезным для юридической науки и образования, поскольку ставит перед социологами четко определенную социальную задачу — обнаружить процессы социального конструирования и тем самым получить возможность лучше информировать участников общественных дискуссий по важнейшим вопросам.

Что же так сильно изменило нас, общество, в котором живем, и почему мы к этому оказались не готовы? Среди таковых факторов можно назвать следующие: огромные гендерные изменения (в России катастрофическая смертность мужчин и как следствие, огромный дисбаланс между мужским и женским населением); изменение классовой структуры общества (в России — уничтожение двух массовых классов, на которых всегда держалась страна: рабочих и крестьян, печальная участь ждет и интеллигенцию); неконтролируемые миграционные потоки (Россия — вторая страна в мире после США по количеству прибывающих мигрантов), которые фактически меняют социальный ландшафт и культурно-исторический код страны); массовый политический терроризм, погрузивший мир в обстановку постоянного страха; хорошо организуемый политический хаос в определенных географических регионах, которые привлекают к себе внимание углеводородными и другими природными ресурсами, которых, увы, все меньше на планете.

Нельзя не обойти вниманием и урбанизацию. Сельское население в России составляет только 32 млн человек. Безработных среди них — 36%, малоимущих — 39%.

К этому можно добавить Интернет, цифровые коммуникации, кибертерроризм, регулярные мировые финансовые кризисы. И наконец, глобализация. Обыватель видит в ней преимущественно удобства, не особенно утруждая себя размышлениями. Надо сказать, что современный человек так устроен, что он хочет скорее получать информацию в качестве своего рода товара. Но сегодня все более очевидно, что глобализация иная, в современном варианте, но, тем не менее, форма господства.

Принято считать, что глобализация имеет экономическое, политическое и культурное измерения. Для одних исследователей феномен глобализации носит преимущественно экономический характер и связан с механизмами финансового обмена, торговли, глобального производства и потребления, глобального разделения труда и функционированием глобальной финансовой системы. Экономическая глобализация способствует усилению миграции, изменяя способы передвижения и проживания и создавая более текучие формы человеческого существования.

Для других исследователей более важной является культурная глобализация. В этом смысле глобализация приводит к возникновению разнонаправленных потоков культурных продуктов, проходящих между различными обществами мира.

Те, кто впечатлен политической глобализацией, делают акцент на усиление механизмов регионального и международного управления. К примеру, ООН и Европейский союз объединяют национальные государства и международные неправительственные организации в форумы по принятию совместных решений, призванных регулировать нарождающуюся глобальную систему.

Многие социологи связывают начавшееся в 1970-е гг. ускорение процессов глобализации с возникновением дигитализации, бурным развитием информационных технологий и прогрессом в транспортировке товаров, услуг и людей. Быстрые темпы глобализации имеют далеко идущие последствия. Решения, принятые в одной точке земного шара, могут оказать огромное влияние на весь мир, а национальное государство, будучи до этого центральным актором, ныне частично утратило свою власть и способность к контролю¹⁸.

В этой связи хотелось бы по-прежнему настаивать на том, что социальные науки должны оценивать реальность такой, какой она есть, а не заниматься мифотворчеством. Очевидно, прав Сергей Кара-Мурза, обосновывающий тезис первопричинности возникновения социальной науке не столько осознанной самоценностью человека, сколько социальными угрозами. В ранних обществах люди боялись природных катаклизмов: наводнений, землетрясений, засух, извержения вулканов. Эти страхи сегодня не только не исчезли, но значительно приросли. Однако в Новое время главные угрозы стали порождаться самим обществом — и создаваемой человеком техносферой, а также конфликтами интересов между социальными и национальными общностями, быстрыми сдвигами в массовом сознании или коллективном бессознательном¹⁹.

Глобализацию, как можно легко убедиться, понимают по-разному. Во всех своих трех ипостасях — экономической, культурной, политической, она представляет определенную опасность для национального государства. Однако национальные государства далеко не все одинаковы. Кто-то добровольно или под давлением отказался от своей политической субъектности, приняв тот курс, который проводят ведущие экономические игроки (игрок). Те же государства, которые по разным причинам не хотят терять своего суверенитета, как раз испытывают сегодня наибольшее давление со стороны так называемого «Коллективного Запада». Самый яркий пример — Россия. Когда в 90-е гг. происходило тотальное разрушение технико-социальных систем, созданных не одним поколением советских людей, никаких претензий Запад нам не предъявлял. Уступка за уступкой явно поощрялись. Нам не отказывали в кредитах, которые преимущественно разворовывались властвующими элитами. Дж. Стиглиц, бывший в свое время главным экономистом, а затем вице-президентом Всемирного банка утверждает: «Международный валютный фонд является политическим институтом. При операции по выкупу долгов в 1998 г. он руководствовался задачей сохранения у власти Бориса Ельцина, хотя, исходя из всех принципов кредитования, эта операция была практически бессмысленной. Молчаливое согласие с приватизацией через коррумпированные залоговые аукционы, если не прямая их поддержка, частично основывалась на том факте, что коррупция способствовала благой цели — переизбранию Ельцина. Политика МВФ в этой сфере была неразрывно связана с политическими установками министерства финансов администрации Клинтона»²⁰.

В другом месте он пишет, что приглашение заместителем министра финансов США Лоуренсом Саммерсом, а затем — министром к себе домой Анатолия Чубайса, который руководил приватизацией, организовывал мошеннические залоговые аукционы и стал (что неудивительно) одним из наименее популярных официальных лиц во всей России, рассматривалось как публичная демонстрация поддержки коррупции²¹.

И, наконец, совсем вопиющий факт. Последний кредит, полученный от Международного валютного фонда (6 000 000 000 $), как утверждает Дж. Стиглиц, появился на счетах кипрских и швейцарских банков всего лишь через пару-тройку дней после того, как деньги были предоставлены российскому правительству. Назначенные властью олигархи становились собственниками несметных богатств в то время, как государство было не в состоянии платить своим пенсионерам по 15 $ в месяц.

Вывод напрашивается очень простой. Глобализационные процессы, желание «вписаться» в мировую экономическую систему, поставили нашу страну на грань катастрофы. В итоге, констатирует Стиглиц: «Россия быстро трансформировалась из промышленного гиганта — первой в мире страны, спутник которой вышел на околоземную орбиту, — в экспортера природных ресурсов, в особенности нефти и газа, которые составляют сегодня половину ее экспорта»²².

Экономическую картину мира в ХХ в. долгое время определяли два выдающихся ученых: «отец» либеральной экономики — Фридрих фон Хайек (1899–1992) и основоположник принципов государственного планирования и регулирования в условиях капиталистического хозяйства — лорд Джон Мейнард Кейнс (1883–1946).

Противостояние двух экономических подходов сохраняется и поныне. Однако есть и иная точка зрения. Речь, прежде всего, идет о государстве, его роли в организации экономической жизни. Всемирный банк и Международный валютный фонд настоятельно требовали от России минимального вмешательства государства в экономическую сферу. Мировая экономическая мысль условно придерживается двух точек зрения на роль и место государства в организации экономики. С одной стороны, имеет место концепция самодостаточного государства, своего рода автаркии, которое производило бы все необходимое внутри. Такая точка зрения в свое время имела место в Германии. С другой стороны, есть немало сторонников международного разделения труда между государствами. Адептов этой концепции довольно много в англоязычных странах. Есть плюсы и минусы как у одной, так и другой у модели. Все зависит от исторического контекста. Например, СССР фактически производил все необходимое на своих внутренних рынках. Ему не страшны были санкции, под которыми он существовал фактически всю свою историю. Иное дело сейчас.

Как пишет современный автор: «Глобализация — это такой процесс производства и обмена, в котором благодаря господству информационных (т. е. «нематериальных факторов» над вещественными («материальными»)) капитал оказывается практически свободным от всех ограничений локального и государственного уровня — пространственных, материальных, социальных. Глобализация — это, прежде всего, создание глобального рынка финансовых капиталов, свободного от контроля со стороны государства»²³.

В контексте названия параграфа, прежде всего, хотелось бы обратиться к двум очень важным вопросам. К экономике и духовной сфере. Они очень взаимосвязаны друг с другом. И что особенно важно, образование имеет отношение как к одной сфере, так и к другой.

Человечество слишком долго находилось в плену западной модели развития как абсолютно безальтернативной. Сегодня это уже не работает, во всяком случае, так, как некогда. Повсюду ощущается кризис: экономический, финансовый, социальный, политический, духовный. К рынку, демократии, правам человека и другим «священным коровам» западной модели развития отношение скорее ироническое. Во всяком случае, укрепляется понимание того, что они в качестве идеальных проектов отнюдь не безупречны. Касается, это, прежде всего, экономической модели. Об этом все больше пишут западные ученые. У нас почему-то об этом замалчивается. Оно и понятно. Мы отказались от своего пути развития, взяли иную, будем прямо говорить западную модель и от этого очень сильно пострадали. Вступив в ВТО на их условиях (Китай тоже вступил, но на своих. — А.К.), находимся под санкциями. При этом, мы свои обязательства выполняем, а наши партнеры — нет. На каком основании именуем такую систему отношений рынком? Никакого рынка никогда не было и никогда не будет. Все диктуется исключительно протекционизмом сильных игроков, а их вассалы следуют в фарватере того, кто определяет вектор мирового развития.

Сейчас модно говорить об экономике знаний. Но это все слова. Образование, судя по бюджету, не является приоритетным направлением для российской власти. Как и прежде, наша экономическая политика ориентирована на получение прибылей теми структурами, которые находятся ближе к власти и пользуются ее защитой. Все остальные выживают.

В этих условиях пока еще отдельные ученые, как на западе, так и в России, как например, академик РАН С. Глазьев, кстати, советник президента Российской Федерации убеждены, что мы стоим на пороге смены экономического уклада, который господствовал последние несколько десятилетий. Кроме «коллективного» Запада, который на поверку оказался не таким уж сплоченным, появились и другие экономические игроки, находящиеся в стадии пассионарного развития. У них есть самый главный ресурс — люди. Сколько вкладывает Китай в образование и в науку, и сколько Россия? Понятно, что цифры несопоставимы. Но дело даже не в этом. Важнее другое, то есть приоритеты. По мнению академика Глазьева, Россия не сможет конкурировать с западом, прежде всего с США, пока мы не нанесем неприемлемый для них ущерб в двух сферах, которые обеспечивают мировое господство: финансовой и информационной²⁴.

Блестящий знаток мировой экономики Джозеф Стиглиц, к мнению которого мы уже обращались, заявляет о том, что глобализация и переход к рыночной экономике не дали обещанных результатов в России, как и в большинстве других стран, переходящих от коммунизма к рынку. Запад внушил этим странам, что новая экономическая система должна принести им беспрецедентное процветание. Вместо этого она принесла беспрецедентную бедность: во многих отношениях для большинства населения рыночная экономика оказалась даже хуже, чем это предсказывали их коммунистические лидеры. Больший контраст, чем переход к рынку в России, организованный международными экономическими институтами, и переход к рынку в Китае, программа которого была разработана собственными силами, трудно себе представить. Если в 1990 г. внутренний валовый продукт Китая (ВВП) составлял 60% от российского, то к концу ХХ в. соотношение стало обратным. В то время как в России произошел беспрецедентный рост бедности, Китай пережил ее беспрецедентное сокращение²⁵.

По количеству миллионеров и миллиардеров Россия входит в тройку лидеров. Это на фоне почти 20-миллионного нищего населения. В России сложилась абсолютно уродливая модель социально-экономического развития, которая не дает стране развиваться. По некоторым видам технологий мы отстаем на 20, а то и 50 лет. Такого не было в ХХ в.

Большинство развитых стран, констатирует Дж. Стиглиц, в том числе Соединенные Штаты и Япония, построили свою экономику благодаря мудрой и селективной защите ряда своих отраслей, которая осуществлялась до тех пор, пока они достаточно не усилились для конкуренции с иностранными компаниями. Хотя сплошной протекционизм часто не срабатывал в странах, пытавшихся его применять, однако не срабатывала и скоропалительная либерализация.

Глобализация, утверждает известный экономист, сама по себе не является ни хорошей, ни плохой. В ней заложена огромная сила делать добро, и для стран Восточной Азии, принявших глобализацию на своих собственных условиях и придавших ей свой собственный темп, она принесла огромную пользу, несмотря на откат во время кризиса 1997 г. Но для большей части мира она не принесла сопоставимой пользы, а для многих обернулась катастрофой²⁶.

Для России — глобализация, скорее катастрофа, чем благо. По указанию Всемирного банка, МВФ, ВТО и других глобальных мегарегуляторов мировых экономических процессов, наша страна добровольно (добровольно ли?) согласилась с ролью аутсайдера. Нашей экономике, социальной сфере, науке, образованию, населению нанесен урон, в чем-то сопоставимый с потерями в Великой отечественной войне. Но тогда страна была самостоятельной и имела независимую внутреннюю и внешнюю политику. Сегодня у России не осталось фактически союзников. Страна находится под санкциями, и перспектива их отмены пока не просматривается. Планомерно уничтожались высокотехнологичные производства. Но самое удивительное состоит в том, что именами проводников политики наших «заклятых друзей» названы фонды, центры и проч. Это вместо того, чтобы дать объективную оценку их деятельности и сделать уроки над ошибками.

По мнению С. Кара-Мурзы, наша страна после 1991 гг. переживает не «системный кризис», а «системную катастрофу». В 90-е г. были подпилены основные устои российской цивилизации. Не все они рухнули и сейчас мы понемногу поворачиваем к их восстановлению и модернизации. Их возрождение потребует колоссальных усилий и средств.

Нельзя не согласиться с тем, что жизнеустройство народа базируется на больших технико-социальных системах (промышленности, транспорта, теплоснабжении, здравоохранении и пр.). Сложившись в зависимости от природной среды, культуры, доступности ресурсов и конкретных исторических условий, такие системы становятся матрицами, на которых воспроизводится общество. Переплетаясь друг с другом, эти матрицы «держат» страну и культуру и задают то пространство, в котором существует страна и народ. Складываясь исторически, а не по учебнику, эти матрицы обладают большой инерцией, так что замена их на другие, даже действительно более совершенные, всегда требует больших затрат, а может привести и к катастрофическим потерям²⁷.

Мир уже не может и не хочет играть по тем правилам, которые были установлены давно и сегодня не работают. Как он будет развиваться дальше, никто пока не знает. Можно предположить, что будет иметь место конкуренция различных проектов.

Теперь о духовной сфере. По мнению члена-корреспондента РАН А. Запесоцкого, прошедшие пятьдесят лет можно характеризовать как воцарение так называемого неолиберального капитализма, приведшего Запад в очевидный тупик. Классический капитализм базировался на «свободном» рынке. В основе лежала конкуренция производителей, борьба за удовлетворение потребностей потребителей.

Сегодня центр тяжести производства переместился из фабричных цехов в головы людей. Материальное производство вытеснилось на периферию экономики производством смыслов. И сами потребности стали производиться как продукты. Современное «информационное общество» не стало сферой свободной жизнедеятельности людей, явив собой по сути лишь новую форму государственно-монополистической организации производства.

Относительно свободная интеллектуальная жизнь, которая имела место до «студенческой революции» 1968 г., со временем сменилась тотальной манипуляцией сознанием. Радикально меняются механизмы формирования и функционирования элит. Опять же до этого времени особую роль в жизни общества играли интеллектуалы — писатели, философы, ученые, профессора. Они относительно свободно генерировали идеи и доносили их до общества. Их мнение было значимым, а иногда и ключевым. Этот интеллектуальный класс был относительно независим от политических и экономических элит.

Со временем все духовное производство было монополизировано монополистическими структурами, как и само государство. Интеллектуалы превратились в служащих корпораций, производящих идеи по их заказу и в их интересах, и все чаще — без связей с реальностью. Аналогичным образом приватизируются институты функционирования бюрократии. В конечном счете, как справедливо считает А. Запесоцкий, это привело к исчезновению ярких и самостоятельных лидеров типа Франклина Рузвельта, Шарля де Голля. Сегодня фактически вся европейская бюрократия — безликая масса чиновников²⁸.

«Человек есть только замысел», любил говорить Э. Роттердамский. Огромная роль в формировании человека принадлежит образованию. Юридическое образование развивается в контексте тех изменений, которые происходят в образовательной сфере в целом.

Не секрет, что представители нашей элиты, как она сама себя называет, предпочитает обучать своих деток в западных университетах. При этом мы часто видим этих людей, практически одних и тех же на всяких ток-шоу, которые обличают запад и призывают нас к патриотизму. Тогда возникает вопрос: а может образование не входит в приоритеты просто потому, что наша власть, начиная с губернаторов, а то и ниже, не заинтересована в этом, поскольку будущее кажется им параллельным существованием здесь и там? Дети будут пристроены в государственных корпорациях и совместных предприятиях на фантастические зарплаты, несовместимые с реальной пользой для общества. Кстати сказать, отсутствие национально ориентированной элиты — проблема, серьезнее финансовых неурядиц. Рано или поздно они заканчиваются. Когда два или три паспорта в кармане — это одно, а когда в голове, то это уже другое.

Один пример. Некто Артем Кирсанов, первый финалист-россиянин за всю историю Breakthrouqh Junior Challenge — ежегодный конкурс для молодых людей от 13 до 18 лет, основанный Марком Цукербергером и Сергеем Брином мечтает поступить в Гарвард и изучать нейробиологию. Можно порадоваться за молодого человека. Но нельзя и не насторожиться. Он мечтает о том, чтобы через 100 лет человечеству не угрожали болезни и старение, а наш мозг был дополнен технологиями. Кроме того, он мечтает о признании природных ресурсов общим достоянием, и чтобы люди перестали делить эту планету под тряпками государств²⁹. Кроме того, выступает за уничтожение денег, которые, по его мнению, являются главной причиной неравенства между людьми.

Позицию молодого человека можно объяснить юношеским максимализмом. Дерзновенные мечты свойственны этому возрасту. Человечество будет ему благодарно, если он действительно освободит его от болезней. Что касается денег, то не все так просто. Если они со временем и исчезнут, то появятся новые формы, делающие людей неравными. Равенство есть утопия, и поддерживать неравенство будут как раз те, кто находится на вершине социальной пирамиды, поскольку они сосредоточили в своих руках политические и материальные ресурсы.

По-настоящему пугает желание молодого человека избавиться от государств и сделать природные ресурсы достоянием всего человечества, а говоря яснее, Запада. Так об этом давно говорят глобалисты всех мастей. «Младореформаторы» девяностых сознательно превращали индустриально развитую страну в зону периферийного капитализма, назначение которой они видели лишь в том, чтобы обеспечивать энергоресурсами развитые экономики мира.

Вывод напрашивается таков: юноша, даже еще не учившийся на западе, по сути уже настроен против своей страны. Можно только догадываться, какие взгляды у него будут сформированы после учебы в американском университете. Хорошо известно, что система «промывания мозгов» там давно сочетается с технологией получения знаний. Нам нужно перенимать опыт Китая, который стремительно осваивает не только новые технологии, но и воспитывает будущую элиту общества в своих учебных заведениях.

В этой связи нельзя не согласиться с С. Кара-Мурзой: «Реформа школы — часть глобализации. Смысл ее — перестройка мира в интересах набравшего силу Запада. Понятно, что в любой культуре встает вопрос об ответе на этот исторический вызов, вопрос о том, как сохранить свой культурный генотип — сохранить свои народы… школа — генетическая матрица культуры. Это важнейший механизм передачи новым поколениям того главного, что накопила культура народа — его представлений о мире и человеке, о добре и зле, а также навыков познания, мышления и объяснения. Поэтому школа — один из важных консервативных институтов. Всякие реформы школы, ее уклада и программ должны делаться чрезвычайно осторожно. Для народа и его культуры, как и для любого организма, защита его «генетического аппарата» — одно из главных условий продолжения рода»³⁰.

Конечно, экономика и политика детерминируют отношения, которые происходят в образовательной сфере. Принято ругать советское образование. Но есть ли для этого достаточные основания? Один из самых успешных предпринимателей ХХ в., Билл Гейтс, как-то публично заявил, что своими успехами в научно-технической сфере Израиль обязан эмигрантам из России. Коротко и убедительно.

У нас в стране было и хорошее гуманитарное образование. В условиях холодной войны наблюдалось идеологическое противостояние. В силу этого студентам вузов, включая юридические, давали много «избыточных» знаний. Это сказывалось на мировоззренческих ориентирах молодежи. В конечном счете, сей факт обеспечивал определенное качество людей. И самое главное, образование было вполне доступным. Первый учительский съезд в 1918 г. утвердил главный принцип — единая общеобразовательная школа. Никакой элитарности. И это давало свои плоды. Многие выдающиеся инженеры, конструкторы, ученые, космонавты, философы закончили обыкновенные школы, а некоторые еще и ПТУ — академики, руководители космических программ Королев и Глушко, первый космонавт — Ю. А. Гагарин.

В настоящее время система профессионально-технического образования фактически ликвидирована, и страна осталась без квалифицированного рабочего класса.

Образование можно определить как социальный институт, позволяющий овладеть необходимыми навыками, знаниями, расширить личные горизонты и реализовать себя во многих местах.

Обучение же — формальный процесс, с помощью которого передаются определенные типы знаний и умений в соответствии с заранее разработанными учебными программами (Гидденс Э., Саттон Ф.)

Современное образование по сравнению с советским, к сожалению, скорее воспроизводит социальное неравенство, нежели уравнивает жизненные шансы.

Медленно, но неуклонно Российская Федерация дрейфует к западной модели образования, где существует «двойная», «двухкоридорная» система высшей школы. Для элитарных кругов функционирует небольшой кластер привилегированных университетов, в которых будущие «хозяева жизни» получают полноценное, в основном теоретическое образование. Основная масса молодых людей получает незамысловатое, в основном прикладное образование.

Хорошо знающий Запад А. Зиновьев писал: «… система образования и обучения разделяется на два сектора, в которых готовятся люди принципиально различных социальных типов. В одном из этих секторов готовится смена для руководящей элиты общества, в другом — смена для руководимых ею масс. Сейчас первый сектор является в основном частным, второй — государственным. Первый — в основном для детей высших слоев и той части средних слоев, которые в состоянии оплатить дорогое обучение и которые имеют личные связи и привилегии. В первом секторе молодым людям прививают сознание и амбиции будущих правителей, хозяев, вождей и наставников общества. Во втором готовят рабочую силу для предприятий и учреждений. Тут людям дают не знания, а умение работать. Их амбиции искусственно занижаются. Фактически тут производится огромная масса умеющих работать, но невежественных, идеологически оболваненных и манипулируемых масс»³¹.

Кстати, об идеологии. В современном обществе, благодаря информационным системам, открылись беспрецедентные возможности формировать повестку дня. Об этом также очень хорошо высказался А. Зиновьев: «Наука создает понимание реальности, а идеология — принципиальное непонимание, лишь принимающее видимость понимания…Процесс превращения данных науки в средство идеологии и в мошенничество за счет науки есть массовый феномен. В нем участвуют сотни тысяч людей, творящих идеологически пережеванную пищу для сотен миллионов потребителей»³².

Образование, школа как социальные институты отражают эволюцию общества. «Добуржуазная» школа, основанная на христианской традиции, вышла из монастыря и университета и призвана была «воспитывать личность, обращенную к Богу». После буржуазных революций миссия школы серьезно меняется. Отныне она призвана готовить «человека массы», которым легко манипулировать в силу отсутствия системных знаний. Узконаправленный специалист ориентирован на производство определенных стоимостей. И только.

Высокие результаты ЕГЭ, как показывает жизнь, имеют выпускники определенных регионов. Стоит ли удивляться, что они легко по количеству балов опережают других абитуриентов. Поступить на платное отделение юридического факультета престижного московского вуза проблематично в силу платежеспособности родителей. И здесь, в «начале лет», молодой человек или девушка сталкиваются с суровой прозой жизни. Но это, так сказать, бытовая сторона. Теперь о другом.

Мы не можем точно сказать, каким будет мир завтра. Наблюдается «политизация», «экономизация», «цифровизация» права. Право порождено экономикой. Но сегодня и в будущем оно просто будет ее составляющей. В настоящее время впору говорить уже не об экономическом законодательстве, а о законодательной экономике. Это касается и определяющей роли политики по отношению к праву. Уже сегодня парламенты стран ЕС на 75–80% в своей деятельности связаны теми проектами законов, которые они получают из евроструктур. Это о чем-то говорит.

В нашей стране уже предпринимаются попытки формирования законопроектов не на государственном, т. е. русском языке, а на языке… программирования. Цифровые технологии непременно затронут и правовую сферу.

Можно прогнозировать, что право со временем будет принимать все более «технологичный» характер, как и сама цивилизация. Право, как мне представляется, станет частью того технологического уклада, который будет формироваться темпами, поражающими воображение. При этом не надо увлекаться второстепенными вопросами, как это уже не раз имело место в нашей истории. Никакой цифровой экономики нет, и не будет. Цифра есть только средство, форма, способ, не более. Цифра не заменит ни колбасу, ни дом, ни одежду. Она всего лишь будет помогать создавать все это. Необходимо заглядывать в будущее, не теряя реализма. Точно также необходимо убедительней говорить о «цифровизации» права.

Тем не менее, уже пишут диссертации о цифровом праве, цифровых правах, равенстве в цифровой сфере и проч. К примеру, предлагается признать формирование новой группы прав человека — цифровых прав, осуществление которых связано с использованием информации, представленной в цифровой форме. Вводится новое правовое определение цифровой идентичности, под которой понимается уникальная совокупность информации о личности, представленной в цифровой форме, с использованием которой индивиды вступают в правоотношения, осуществляют права и обязанности. При этом допускается отличие цифровой идентичности от реальной. Имеют место попытки обосновать такую категорию как цифровое равенство, которое должно обеспечиваться на основе принципа сетевой нейтральности и доступности³³.

Проблем здесь, разумеется, очень много и мы пока не в состоянии в точности предсказать то, как в самое ближайшее время будет развиваться общество и его наиболее важные сферы. Смена технологического уклада в корне может изменить социальную структуру общества. Многие профессии окажутся просто ненужными в своих массовых формах. Людей вполне могут и уже заменили компьютеры и роботы. Например, в автомобильной промышленности на сборке участие человека уже минимально. В группе риска, стати сказать, и профессия юриста. В феврале 2017 г. Bloomberg сообщила, что в JPMorgan написали программу, способную всего за несколько секунд решить задачу, на которую адвокаты и кредитные специалисты тратили по 360 000 часов в год. Программа COIN работает на основе машинного обучения и выполняет немыслимую для человека работу по анализу договоров кредитования предприятий. Она за считанные секунды исследует документ, ошибается реже человека и никогда не уходит в отпуск. COIN JPMorgan смогла снизить число ошибок при обработке таких договоров — ведь они, как правило, были вызваны человеческим фактором. Это позволило компании обрабатывать в год на 12 000 договоров больше³⁴.

Во многих странах уже сегодня практикуется так называемое электронное правосудие. Высказывается предположение, что в скором времени исчезнет необходимость в нотариусах в связи с широким распространением электронного документооборота.

Смена технологического уклада, а проще говоря, четвертая промышленная революция, вначале которой мы находимся, по оценкам экспертов, до неузнаваемости может изменить мир: физический, социальный, технологический. Искусственный интеллект, роботизация, интернет вещей, блокчейн, генная инженерия, нейротехнологии, беспилотные летательные аппараты (дроны), беспилотные автомобили, геоинженерия в конечном счете могут изменить наше представление о природе, обществе, человеке.

Нельзя не согласиться с Клаусом Швабом, основателем и исполнительным председателем Всемирного экономического форума, который говорит о том, что в последние пятьдесят лет мы стали более отчетливо понимать взаимную преобразующую связь между обществом и производимыми им технологиями. Первые две промышленные революции и две мировые войны показали, что технологии — это гораздо больше, чем просто набор машин, инструментов и систем, связанных с производством и потреблением. Технологии оказывают огромное влияние на формирование социальных точек зрения и наших ценностей. Они требуют нашего внимания именно потому, что с их помощью мы создаем экономику, общество и собственные взгляды на мир. Прошлые промышленные революции стали крупным источником прогресса и обогащения, хотя нам приходится бороться с их негативными последствиями, такими как ущерб окружающей среде и растущее неравенство³⁵.

Масштабы социального неравенства могут принять в перспективе угрожающий характер. Автоматизация профессий неминуемо приведет к исчезновению многих из них. Человека вполне может уже сегодня заменить робот или автомат. В этой связи многие эксперты обеспокоены возрастающими социальными рисками. Что делать с огромными массами ничем не занятых или частично занятых людей? Будут ли они находится в состоянии социального спокойствия, живя на пособие в то время, когда возможности работающих удовлетворять свои потребности будут выше в разы? Никто пока не берется определенно ответить на этот и другие вопросы.

По мнению многих аналитиков, юридическая профессия находится в зоне риска в том смысле, что она во многом поддается автоматизации и в таком количестве как сегодня юристы будут не нужны. Но есть одно, но очень существенное обстоятельство. Ученые обеспокоены сохранением традиционных систем социального регулирования, базирующихся на определенных ценностях. В центре этой системы сегодня находится право, которое пришло на смену религии, заменившую, в свою очередь миф. Так вот, право сопряжено с такими ценностями, как справедливость, равенство, гуманизм, солидарность, свобода. Их способен воспринимать и транслировать только человек, и никакая машина его в этом смысле никогда не заменит.

Возрастает убежденность в том, что необходимо вернуть в юридическое образование правоведение и отказаться от юриспруденции. Она была бы к месту раньше, но не сейчас. Сегодня буквально на глазах рождаются все новые отрасли права, которые требуют к себе внимания, в том числе и в учебном процессе, а серьезного отношения в любом случае не получится, учитывая сроки обучения. В настоящее время нужно готовить правоведа³⁶. В условиях, когда все меняется, необходимо изучать не только законы, но, прежде всего, право. Законы всегда временны, право будет существовать ровно столько, сколько отведено человечеству, какой бы технологичный характер оно не формировало.

Глобализация — слишком сложный, противоречивый и объективный процесс. Его можно рассматривать под углом зрения политики, экономики, культуры и проч. Кроме того, глобализация, так или иначе, касается интересов личности, общества и государства. В этом смысле, глобализационные процессы могут способствовать интересам конкретной личности (гражданина), но противоречить интересам государства, равно как и наоборот. Можно провести не одну сотню конференций, но исчерпать проблемы, которая она порождает, нельзя. Глобализация есть то, что касается каждого, кто живет, и будет жить на нашей планете.

Полагаем, что именно экономика лежит в основе всего того грандиозного проекта, что принято именовать глобализацией. В этом контексте хочется посоветовать всем прочитать хотя бы двух авторов, которые, на мой взгляд, лучше других иллюстрируют то, что принято именовать теневой стороной любого проекта, в данном случае, глобализации. Это, прежде всего, книга нобелевского лауреата в области экономики Дж. Стиглица «Глобализация: тревожные тенденции», на которую неоднократно делались ссылки и Дж. Перкинса «Исповедь экономического убийцы». Что характерно, оба автора — американцы, известные экономисты. США — та страна, которая и стоит во главе этого грандиозного проекта. Именно это государство совершенно открыто заявляет о строительстве глобальной империи, в которой будет один хозяин, а другим уготована роль вассалов. Хотя они предпочитают именовать себя союзниками. Сегодня транснациональные корпорации со своими колоссальными бюджетами могут просто покупать национальные государства. Так они и делают. Но покупают они не граждан этих государств, а тех, кто ими управляет, то есть власть. Все очень просто и старо как мир.

Глобализация — это не только открытость границ, диалог, распространение неких стандартов, которые должны стать общепринятыми. Глобализация, в первую очередь, борьба между четко обозначившимися, во многом непримиримыми геополитическими проектами.

Былой романтизм 80-х гг. XX в. тает на глазах. «Общечеловеческие ценности», «открытое общество», «новое мышление», «демократия» — эти и другие категории никуда не исчезли из современного политического лексикона. Другое дело, что они произвольно наполняются разным содержанием. Да и потом, многие убедились, что, собственно говоря, крупные игроки в мировой политике прибегали к услугам этих идеологем исключительно для отстаивания своих прагматических целей. Теперь совершенно очевидно, что СССР и социалистический лагерь с его промышленной и военной инфраструктурами, разрушался вполне сознательно для конструирования нового мирового порядка, где все остальные должны играть по правилам, установленным победителем. Но у «победителей» обнаружился явный дефицит возможностей.

В современном мире четко обозначились четыре глобальных конкурирующих проекта: американский, исламский, китайский и европейский. Не исключено, что первый и последний проекты будут вынуждены сближаться, хотя и без особого энтузиазма. «Старые демократии» Европы, прежде всего ФРГ и Франция, имея за спиной колоссальный геополитический опыт, не хотят терять своего лица и в будущем. «Младоевропейцы», то есть страны восточной Европы настолько сервильны, что они принимают фактически любые условия единственной на сегодняшний момент супердержавы — Соединенных Штатов Америки. Европейское Сообщество сознательно маргинализировано США, ибо они протолкнули туда большое количество стран, которые за отсутствием экономического и политического потенциала платят своему политическому хозяину абсолютной лояльностью. По большому счету, сегодня существует две Европы — атлантистская (Англия и страны восточной Европы) и континентальная Европа. Выход Англии здесь, по сути, ничего не меняет. Пока она, «старая» Европа позволяет себе иметь собственное мнение, будь то американское вторжение в Ирак или расширение НАТО за счет республик бывшего СССР. Во всяком случае, так вело себя не так уж и давно руководство ФРГ и Франции — стран с некогда серьезными имперскими традициями. По большому счету для США — ЕС и Россия сейчас являются геополитическими конкурентами. Самые очевидные причины этой конкуренции — углеводородное сырье. В США считают, что покупка углеводородов и газа из России укрепляет ее экономическое положение и право голоса в общеевропейских делах. Но есть и много других проблемных вопросов.

А вот у китайского и исламского проектов нет никаких резонов для сближения в силу абсолютно различной цивилизационной парадигмы и разнопорядковых целей. Китай сегодня — это атомное оружие, огромные демографические возможности и рост технологической мощи. Исламский мир — это атомная бомба (Пакистан), огромные запасы углеводородного сырья и стремительно растущее население.

Россия, в прошлом одна из великих империй в истории, занята поиском собственной идентичности. Прошлое не позволяет присоединиться к кому-то, настоящее не дает пока оснований для самостоятельных серьезных амбиций. Опять же, все упирается, в конечном счете, в экономику. Сталинский СССР производил около 20% мировой продукции. На этом фоне российский потенциал выглядит более чем скромно. Поэтому России уже прямо говорят о несоответствии ее амбиций и возможностей.

Термин «империя» в качестве главного идеологического проекта в одинаковой степени используют как теоретики глобального мирового господства США типа покойного З. Бжезинского, так и другие, противоположные по взглядам авторы. Дж. Кьеза, некогда депутат Европарламента, политолог и журналист с именем, одну из своих книг без обиняков назвал так «Война империй. Восток — Запад. Раздел сфер влияния». Да и в России многие интеллектуалы либерального направления сменили политико-цивилизационную ориентацию, став убежденными державниками с явно выраженными имперскими амбициями. Запущены даже специальные книжные сери «Пути русского имперского сознания» и «Империи». Кто-то, напротив, остался на прежних позициях. В основном это «младореформаторы» 90-х гг., которые с помощью подконтрольных им средств массовой информации, призывают раз и навсегда признать геополитическое поражение и занять отведенное, желательно комфортное (в силу заслуг) место в американском имперском проекте. Характерно, что эти политические маргиналы на прошедших парламентских и президентских выборах все вместе набрали голосов в рамках статистических погрешностей.

Но маргиналы они только в выборных процессах. Будучи незначительной социальной общностью (самоназвание — элита. — А.К.), эта группа контролирует огромные промышленные и финансовые ресурсы, средства массовой информации, значительную часть публичного пространства: газеты, телеканалы, радио и проч. Задают они тон и в культуре. Сильно их влияние в образовании. Номинантами престижных литературных премий являются представители так называемой либеральной интеллигенции. На международных кинофестивалях, как водится, побеждают те, с позволения сказать, художники, которые выставляют Россию и ее политическое руководство в негативном свете. Что интересно, свои «шедевры» они делают, как правило, на бюджетные деньги. И кто после этого может упрекать Россию в отсутствии демократии?

Теперь, что касается политической составляющей глобализации. Глобализация требует стандартизации политических моделей. Условно назовем их демократическими: свободные выборы, политическая конкуренция, отсутствие цензуры и проч. Все это выглядит неплохо. Но это только с одной стороны. Пророчески сказано, что демократия, решив какие-то проблемы, со временем сама станет колоссальной проблемой (П. И. Новгородцев).

В контексте глобализации демократические политические системы предоставляют главному планетному игроку и его вассалам (в другой терминологии — союзникам) возможность легко устранять неугодные режимы с помощью легальных процедур. Если нужно сменить власть, то чаще всего используют один и тот же политический сценарий: объявление результатов выборов нелегитимными, инициирование «народных» волнений и затем, повторные, но уже вполне «легитимные выборы». Апробировано не раз.

С авторитарными, тем более тоталитарными политическими режимами не все так просто. В них сложнее запустить механизмы смены власти. Впрочем, сменить власть извне в любой суверенной стране трудно. Отсюда проистекает озабоченность США существованием «недемократических» режимов. «Если вы не выступаете против нашего желания господствовать, то вы — наш». И не важно, как там у вас обстоит дело с демократией. Таковы реалии и от них никуда не уйти.

Если рассматривать глобализацию с точки зрения культуры, то и здесь речь идет о стандартизации. Появление «среднего» во всех смыслах человека предсказал еще К. Леонтьев. Сегодня мы наблюдаем быстрый рост «усредненности, неразмышляющего населения» (К. Ясперс). Общекультурные стандарты стремительно распространяются в мире.

Природа ли, Создатель сделали нас разными. Глобализация перемалывает различия, стремясь к «эталону, норме».

Глобализация как всякий процесс имеет как очевидные плюсы, так очевидные минусы. Как, впрочем, и все в этом подлунном мире.

Колониальный мир как бы ушел в прошлое. Прежние империи, даже Британская, сильно мешали США. СССР рушил колониальный мир исходя из идеологических соображений. США действовал, исходя из экономических интересов. Ему на смену пришла глобализация — новая форма мирового господства. Она обеспечивается всеми факторами одновременно — от хитроумно выстроенной глобальной финансовой системы до прямой военной агрессии без всяких санкций и соблюдения норм международного права.

Право порождено экономикой и всегда будет следовать за теми процессами, которые происходят в сфере производства и обмена. Мы наивно думали, что рынок — европейский, мировой и всякий другой действует исключительно на тех постулатах, которые теоретически разрабатывались представителями либеральной экономической школы. Все оказалось иначе. Нужно делать выводы.

Прежде всего, необходимо смотреть на мир таким, каким он есть, а не таким, каким нам хочется его видеть. Правовая система России должна быть адаптирована к мировой экономической системе, но как? Идея об интеграции национальных правовых систем в условиях глобализации — трюизм.

Правовая система формировалась в нашей стране в постперестроечное время как раз из желания войти в мировую экономику. Произошли серьезные изменения практически во всех отраслях национального права. Но, увы, этот «вход» так и не состоялся. Политика изоляции и санкций диктует необходимость использовать правовые средства для защиты суверенитета страны — экономического, политического, культурного. Проще всего сказать, что культура не имеет границ. Но мы видим, что большинство стран не хотят утраты своей культурной идентичности. Тем более, что политика мультикультурализма потерпела фиаско. России нужна не изоляция, а собственная роль и место в этом мире.

Подведем небольшие итоги. Глобализация — процесс всеобъемлющий, несущий не только блага, но и таящий в себе много угроз. Благодаря «цифровой революции» современное общество будет сильно меняться. Уже приходилось высказывать мысль о том, что право будет принимать все более «технологичный характер». Правовая система общества включает в себя множество компонентов. Практически все, что так или иначе связано с правом, обоснованно может быть включено в правовую систему. В силу этого составляющие правовой системы современной России будут подвержены трансформации. Но в первую очередь, как нам представляется, это коснется самых больших блоков правовой системы — системы права и системы законодательства. Подробнее об этом будет говориться в следующих параграфах.

В недалеком будущем человек будет «контролером и регулировщиком» автоматических систем машинного труда, «цифровой экономики».

Внедрение искусственного интеллекта, роботизированных систем, достижения «цифровой экономики» сократят потребность в физическом труде. Будущее за безлюдным «умным производством». Руслан Гринберг, член-корреспондент РАН, научный руководитель Института экономики РАН обоснованно высказывает следующую мысль: «Если в таком будущем собственность на капитал, т. е. автоматически действующие фабрики, транспортные и информационные системы и т. п. будет принадлежать частным корпорациям, мы получим общество, где есть 1–2% сверхбогатой элиты, владеющей всем, около 10% умников, придумывающих новые машины и увеселения, еще 20–30% прислуги и… более половины граждан, которых можно просто выкинуть на улицу. Словом, мы больше Вас не будем эксплуатировать, вы нам просто не нужны…»³⁷

В контексте будущих угроз важнейшая роль в их минимизации будет принадлежать государству и праву. Гениальный Альберт Энштейн, предвидя возможные вызовы, написал статью, одно название которой говорит само за себя «Почему социализм?».

Все более и более людей в нашей стране склоняются к идее «социализации капитализма». Этот процесс начался на Западе, но был приостановлен в силу развала СССР и «социалистического лагеря». Глобализация и «цифровизация» экономики, как представляется, вновь сделает этот проект актуальным. Иначе крах, революция со всеми вытекающими последствиями.

Дж. Стиглиц подчеркивает роль права и государства в разрешении проблем, некогда возникших в США: «…рынки не были брошены на произвол судьбы, не развивались, как попало; государство играло жизненно важную роль в формировании курса развития экономики. Правительство США получило широкие возможности для экономической деятельности, когда суды дали расширительную интерпретацию положению конституции, позволившему федеральному правительству осуществлять регулирование торговли между штатами. Федеральное правительство начало регулировать финансовую систему, определять минимальную заработную плату и условия труда, а в конце концов учредило системы страхования от безработицы и социального страхования, чтобы разрешить проблемы, созданные рыночной системой»³⁸.

Опыт есть и его надо использовать. В противном случае четвертая промышленная революция потенциально может превратиться в политическую.

§ 2. Цифровые технологии, дигитализация права и правовая система России: проблемы и перспективы

Юридическая наука, да и все общественные науки в целом, столкнулись с проблемой осмысления той реальности, которая буквально формируется на наших глазах. В силу этого представляется необходимым усиливать междисциплинарные связи юридической науки вообще, и общей теории в частности, с другими отраслями научного знания, в том числе с техническими науками. Наша цивилизация становится все более технологичной. Внедрение новых технологий затронет и правовую сферу. Вернее, уже затрагивает и меняет ее с нарастающей интенсивностью. Одним словом, сегодня необходима теория права, адекватная запросам времени. В этой связи стоит согласиться с Ричардом Познером, который ставит проблему следующим образом: «Нам нужна теория права, прежде всего, для того, чтобы ответить на фундаментальные вопросы о правовой системе, потому что в отличие от знания о том, как ориентироваться внутри системы, она является знанием именно о системе, которого традиционные методы анализа, применяемые юристом или профессором права, не дают»³⁹.

В отечественной науке нарастает скептическое отношение к общей теории права. Однако Ричард Познер, сторонник прагматичного, практического направления в сфере юридического образования высказывает идею о том, что теория права просто так не исчезнет; ее успехи в освещении некоторых темных уголков правовой системы и указании путей к конструктивным переменам были достаточно многочисленны, чтобы она стала незаменимой составляющей юридической мысли. Но включить ее в юридическое образование и практику оказалось сложно из-за ее связи с областями, с которыми даже сегодня знакомо, хотя бы шапочно, только небольшое число юристов. Я надеюсь сделать ее более доступной и полезной для практиков, студентов, судей и самих представителей междисциплинарной науки и навести мосты поверх традиционных границ между научными дисциплинами, из-за которых теория права иногда кажется калейдоскопом или даже случайным набором фрагментов, а не систематическим поиском лучшего понимания права (выделено мной. — А.К.)⁴⁰.

Это взгляд американского ученого и практика. В чем-то он даже банален, поскольку междисциплинарные связи различных отраслей научного знания уже давно стали общим местом в социологии науки. Сегодня настала пора, когда не нужно, тем более искусственно, искать связи между различными науками. В этом состоит веление времени. Необходимо не просто ставить вопрос о взаимосвязи юридической науки с социологией, политической экономией, психологией, философией, политологией и проч. Перезрел вопрос о взаимосвязи юриспруденции и технических наук в связи с «цифровой революцией» и информационными технологиями.

Наивно надеяться на то, чтобы в рамках одной работы осветить все те процессы, которые происходят в современном обществе в связи с переходом к VI технологическому укладу или к четвертой технологической революции, и, соответственно, как они отражаются на правовой сфере. Отдавая должное правовой форме, не стоит забывать, что право как универсальный регулятор общественных отношений всегда следовало за экономикой. Об этом красноречиво свидетельствуют научные изыскания. Археология, антропология и другие отрасли научного знания, находясь на современном уровне развития, дают нам убедительные свидетельства развитого юридического быта первых цивилизаций — сначала речных (Египет, Китай), а затем средиземноморских (Греция, Рим). В этой связи нельзя не согласиться с Жан-Луи Бержелем: «Юридическая организация жизни человека существует с того самого момента, когда он появился на земле, поскольку обществ без правовой системы быть не может. Даже первобытные формы совместной жизни людей предполагают наличие института утверждения личности каждого члена общины и признание его другими, то есть наличие «транссубъекной» связи, развитие которой приводит к возникновению институтов, применяемых к большому числу личностей и к новым формам деятельности»⁴¹.

В отношении правовой системы в юридической науке пока не выработано общепризнанного подхода, не сформулирована универсальная дефиниция. К этому вопросу мы еще вернемся. Пока только отметим, что центральным субъектом (элементом) правовой системы все-таки является субъект права. Юридическое представление об этой категории формировалось постепенно, по мере усложнения отношений производства и обмена товаров. Право как наиболее эффективный регулятор общественных отношений возникает вместе с институтом собственности. Бартерные отношения, которые составляли основу экономической жизни в древности, стали постепенно отходить на второй план после того, как шумеры изобрели деньги — этот универсальный индекс ценности товара. Человек, создавший товар, сообщал ему свойство потребительской стоимости и одновременно с этим превращался в собственника, а, следовательно, носителя определенных прав и обязанностей. Говоря современным языком, он становился субъектом права.

С Бержелем можно в какой-то степени полемизировать в части того, что якобы уже в условиях первобытного общества происходит персонификация индивида. Можно согласиться с тем, что индивидуальные притязания на что-либо, а с этого, собственно говоря, и начинает формироваться право, послужили первоначальным психологическим толчком к тому, что отдельный человек стал отделять себя от других. Однако есть серьезные сомнения в том, что это произошло уже на стадии первобытного общества. Более того, даже в античном мире человек не отделял себя от других, не знал свободы в ее индивидуалистической трактовке. Об этом убедительно написал Б. Констан, который исследовал проблему свободы у древних и новых народов. Он отмечает, что только лишь древние германцы привносили в понимание свободы индивидуалистический аспект в то время, как у греков и римлян он отсутствовал.

Это обстоятельство укладывается в логику исторического развития древних цивилизаций. У индусов, греков и римлян закон являлся частью религии. Древние говорили, что свои законы они получили от богов. Для них законы не были творением человеческого разума, они имели божественное происхождение. Как любил повторять Платон «Повиноваться законам, значит повиноваться богам». В условиях данной исторической социальной действительности, ни о каком личностном начале не могло быть и речи.

Как утверждает Фюстель де Куланж: «Право родилось не из идеи справедливости, а из религии и не выходило за ее рамки. Для того чтобы между двоими людьми установились правовые отношения, между ними должны были уже существовать религиозные отношения, чтобы у них был культ одного и того же очага и одни и те же жертвоприношения. Если между ними не было религиозной связи, то, по-видимому, не могло быть и правовых отношений»⁴².

Религиозное происхождение древнего права объясняет нам одну из главных его особенностей. Религия была чисто гражданской, то есть особой для каждого города, а значит, и право могло быть только гражданским. Важно понять смысл, который древние вкладывали в это слово. Говоря о гражданском праве, они просто имели в виду, что у каждого города был свой кодекс, как в наши дни его имеет каждое государство. Кроме того, они считали, что законы каждого города имеют силу и действуют только между гражданами конкретного города⁴³.

Политическим идеалом античности (на примере Греции) была автаркия — замкнутый, самодостаточный город-государство (полис). Античные Греция и Рим являются основой современной европейской цивилизации, отличительными чертами которой, по Арнольду Тойнби, является синтез «технологий и национализма». В данном случае национализм обрел свое выражение в более презентабельной конструкции — европоцентризм. Согласно идеологии европоцентризма вся история человечества, по сути, сводится, к зарождению и развитию европейской цивилизации, которая не просто оказала влияние на другие культуры, но и являлась, по сути, их основой.

Справедливости ради с этим стоит согласиться. Опять же, если рассматривать историю человечества с ее технической, в контексте исследовательского проекта, технологической стороны. Технологическое первенство запада на протяжении многих веков истории вряд ли кто-то возьмется оспаривать по той простой причине, что в арсенале доказательств не найдется убедительных аргументов.

Наряду с технологическими революциями используется и такая категория как технологический уклад. Для иллюстрации охарактеризуем некоторые из них.

«III уклад» — конец XIX — начало ХХ в., — экономика нефти, стали, двигателей внутреннего сгорания. «IV уклад» — мир ракет, ядерной техники, компьютеров, начинается с примерно с 1940-х гг. «V уклад» — микроэлектроника, информационные и биотехнологии начинает формироваться с 1970-х гг. «VI уклад» — наноэлектроника, биотехнологии. Он начался с 2000-х гг. и исторически совпадает с четвертой технологической революцией.

Нашей стране необходимо извлекать уроки из истории. СССР заметно отставал от СЩА и ведущих европейских стран в развитии микроэлектроники. Серьезное отставание имеет место и сегодня. За время так называемых реформ упущено драгоценное время. Стратегические предприятия были переданы в частные руки, соответственно, валютные средства оседали на личных счетах новоиспеченных владельцев. Такая же картина имела место и в газо-нефтедобыче. Созданная в нашей стране офшорная экономика не была ориентирована на развитие высоких технологий. К сожалению, у нас под ренто-сырьевую экономику выстроена вся социально-экономическая и образовательная системы. Надо сказать, что положение дел только ухудшается. Точечные успехи в ВПК не должны никого успокаивать.

По данным Всемирного банка Россия находится на 30-м месте в мире по экспорту высокотехнологичной продукции. В 2013 г. было продано высокотехнологичной продукции на 8,6 млрд долл., в 2016 г. только на 6,6 млрд долл. Общий экспорт Российской Федерации составил в 2016 г. 285,5 млрд долл. В том же году только высокотехнологичный экспорт КНР составил 496 млрд долл., ФРГ — 189 млрд долл., США — 153 млрд долл. Отсюда произрастают «торговые войны» администрации Трампа с КНР.

В 2017 г. Малайзия собрала 27,2 млрд интегральных схем. В Российской Федерации было собрано меньше 1 млрд.

По оценкам РАН России в настоящее время 30% экономики страны относится к III технологическому укладу, 50% — к IV укладу (Росатом, ВПК, научно-образовательная сфера) и около 10% — к V укладу.

В США 20% экономики — IV уклад, 60% — V уклад, 10% — VI уклад. Отсюда неутешительный вывод: Российская Федерация отстает от США, Евросоюза и Юго-Восточной Азии на целый технологический уклад.

Промышленные революции вызывали изменения в правовой системе общества. Обращаясь к первой промышленной революции нельзя не отметить Французский Гражданский кодекс 1804 г. — кодекс Наполеона и его влияние на развитие гражданского законодательства целого ряда европейских государств. Разработку и принятие можно квалифицировать в качестве своеобразного юридического закрепления перехода от феодализма к капитализму, более прогрессивному этапу развития. Как говорил сам Наполеон Бонапарт: «Моя истинная слава не в сорока сражениях, выигранных мною; Ватерлоо все их зачеркнуло. Но не будет и не может быть забыт Гражданский кодекс»⁴⁴.

В структурном плане он делился на три части: лица, вещи, обязательства. Из этого следует, что центральным элементом правовой системы признавались субъекты права. С его принятием в основном завершился процесс формирования буржуазного гражданского права⁴⁵.

На «родине» капитализма, в Англии под воздействием первой промышленной революции, в правовой системе происходят существенные изменения. Архаика юридических норм феодального периода уходит в прошлое. Появляется целый ряд законодательных актов, направленных на регулирование экономических отношений: Парламентский акт «О компаниях» (1856), парламентский акт «О правилах заключения сделок по поводу недвижимого имущества» (1875), «Акт о предпринимателе и рабочем» (1875), «Акт о продаже товаров» (1893).

Вторая промышленная революция связана с массовым производством благодаря использованию электричества и конвейера. Массовое производство означает поистине гигантский рост наемных рабочих. В правовом регулировании обозначается одна из главных социальных и правовых проблем, а именно юридическая защита трудящихся. Болезненно, но, тем не менее, развивается трудовое законодательство и право социального обеспечения. Например, в Англии система коллективных соглашений об условиях труда начала складываться еще в 60-х гг. XIX в. Они представляли собой разновидность «джентельменских» соглашений и не обладали строгой юридической силой. Найм рабочей силы долгое время регулировался нормами гражданского права. В Германии социальная защита и положение рабочих было существенно лучше, чем в Англии, что связывают с социальной политикой, которую начал еще Отто фон Бисмарк.

Третья промышленная революция может характеризоваться достаточно стабильной правовой системой. Во всех промышленно развитых государствах система права и система законодательства как наиболее крупные блоки правовой системы были довольно четко структурированы на основе предмета и метода правового регулирования. Отрасли законодательства все чаще принимают комплексный характер. Оживился интерес к праву интеллектуальной собственности.

Четвертая промышленная революция, которая началась с 2000-х гг., привела к появлению новых отраслей права и законодательства. Пока мы не можем точно сказать, какие тенденции возобладают в развитии правовой системы. Эта революция находится в самом начале. Ее отличие от предыдущих революций заключается в том, что характер происходящих изменений настолько фундаментален, что мировая история еще не знала подобной эпохи — времени как великих возможностей, так и потенциальных опасностей. Самостоятельность четвертой промышленной революции можно обосновать тремя факторами.

Темпы развития. В отличие от предыдущих, эта промышленная революция развивается не линейными, а скорее экспоненциальными темпами.

Широта и глубина. Она основана на цифровой революции и сочетает разнообразные технологии, обусловливающие возникновение беспрецедентных изменений парадигм в экономике, бизнесе, социуме, в каждой отдельной личности. Она изменяет не только то, «что» и «как» мы делаем, но и то, «кем» мы являемся.

Системное воздействие. Она предусматривает целостные внешние и внутренние преобразования всех систем, по всем странам, компаниям, отраслям и обществу в целом⁴⁶.

Цифровая революция затронет все элементы правовой системы, в той или иной степени. В юридической науке пока нет единства подходов к правовой системе, о чем уже говорилось выше. Нет единодушия и в том, какие элементы правовой действительности можно включать в правовую систему. И самое главное заключается в том, что в юридической литературе высказываются предложения об отказе от категории «система» применительно к таким конструкциям, как правовая система, система права, система законодательства. Нередко слышатся голоса, что системный подход устарел, нужно от него отказываться, или, сохранив его, двигаться дальше.

Система (греч. systema — составленное из частей, соединенное) — совокупность элементов, находящихся в отношениях и связях между собой и образующих определенную целостность, единство. Для системы характерно не только наличие связей и отношений между образующими ее элементами (определенная организованность), но и неразрывное единство со средой, во взаимоотношениях с которой система проявляет свою целостность⁴⁷.

С нашей точки зрения нет никаких методологических, теоретических и практических оснований, чтобы отказаться от системы, системности, системного подхода при исследовании правовых явлений. Более того, именно системность придает институциональные свойства праву как целостному и относительно обособленному от социальной среды институту. Общество, в котором право призвано утвердить прочную социальную дисциплину, также является системой.

Понятие «общество» используется для описания структурированных социальных отношений и институтов в большом сообществе людей, которое не может быть сведено к простой совокупности или скоплению индивидов. Общество рассматривается как связное целое⁴⁸.

Представление об обществе никогда не было единым. Тем не менее, различные интерпретации общества базировались на фундаменте национального государства, и значит, делался акцент именно на том, что оно, то есть общество, является целостным системным образованием. Сейчас, в связи с глобализацией представление об обществе, сформированном на основе национального государства, меняется. Как очевидность имеет место констатация того, что: «Правовая наука по самой своей природе носит транснациональный характер»⁴⁹. Глобализация затрагивает и право, но оно не утрачивает своего системного характера.

Право, считал С. С. Алексеев, представляет собой весьма сложную целостную систему. С его точки зрения наиболее важные общие черты права как системного явления таковы:

— право принадлежит к особому классу системных объектов, сочетающих черты неорганичных и органичных систем, причем в зависимости от развитости права данного государства, его особенностей как структурной общности, обусловленных, в частности, кодифицированностью законодательства, уровень органичности права возрастает; в данной плоскости праву присущи и некоторые черты логической системы;

— право — функциональная социальная система: ее возникновение, существование и развитие подчинено классовым целям, и сообразно этому для нее и ее подразделений (отраслей) характерен ряд специфических функций;

— право — система формализованная: юридическая материя объективируется в правовых актах, придающих праву четко выраженный институционный характер;

— право, отличаясь стабильностью, в то же время имеет особенности динамической системы и даже некоторые механизмы для своеобразной саморегуляции;

— право — социальная система, существование и функционирование которой связано с индивидуально-правовой деятельностью компетентных органов (правосудием);

— и, наконец, для права характерна сложная, многоуровневая структура⁵⁰.

Небольшой комментарий. Традиция делить системы на органические и неорганические восходит к Готфриду Лейбницу. Прежде всего, перед исследователем стоит дилемма: что взять за исходный материал изучения целое или часть? Что представляет собой целое, если его нельзя свести к сумме частей и т. д.? Право С. С. Алексеев квалифицирует в качестве функциональной социальной системы, которая подчинена классовым целям. Учитывая, что цитируемое издание было несколько переработано, от классовой природы профессор Алексеев не отказался. Нужно сказать, что в последний период своей научно-педагогической деятельности он существенно пересмотрел свои позиции и делал акцент на общесоциальную направленность правового регулирования.

Признавая системный характер права, логично выходить на понятие правовой системы.

По мнению профессора В. К. Бабаева: «Правовая система — это совокупность взаимосвязанных, согласованных и взаимодействующих правовых средств, регулирующих общественные отношения, а также элементов, характеризующих уровень правового развития той или иной страны»⁵¹.

Профессор В. Д. Перевалов считает возможным определить правовую систему «…как целостный комплекс правовых явлений, обусловленный объективными закономерностями развития общества, осознанный и постоянно воспроизводимый людьми и их организациями (государством) и используемый ими для достижения своих целей»⁵².

Профессор Н. И. Матузов под правовой системой понимал «…совокупность внутренне согласованных, взаимосвязанных, социально однородных юридических средств (явлений), с помощью которых публичная власть оказывает регулятивно-организующее и стабилизирующее воздействие на общественные отношения, поведение людей и их объединений (закрепление, регулирование, дозволение, обязывание, запрещение, убеждение и принуждение, стимулирование и ограничение, превенция, санкции, ответственность и т. д.»⁵³.

Определения правовой системы не сильно отличаются друг от друга. Как нам представляется, для объективации правовой системы «дефиниция» явно не подходит, поскольку претендует на предельную точность. Дефиниции, в силу этого, в правовой сфере применимы больше к законодательству, чем к такой широкой категории, каковой является правовая система, поскольку она представляет собой «вместилище, средоточение разнообразных юридических явлений»⁵⁴.

Категория «правовая система» стала применяться в отечественной юридической науке в 80-х гг. ХХ в. До этого использовалась более привычная конструкция — юридическая надстройка. Обоснованно считается, что правовая система по своему содержанию значительно шире и включает в себя юридическую надстройку.

Наибольший научный и практический интерес представляет собой структурное построение правовой системы. Лоуренс Фридман обоснованно полагает, что «именно структура правовой системы — ее скелет или каркас — является длительно существующей частью, придает форму и определенность целому»⁵⁵.

Структуру правовой системы видят по-разному. К элементам правовой системы относят: явления духовного, мировоззренческого характера (юридическая наука, правовые понятия, правовые принципы, правовая культура, правовая политика); право и выражающее его законодательство; правовые отношения; юридическая практика; юридическая техника (В. К. Бабаев).

Помимо права в правовую систему также включают: правотворчество, правосудие, юридическую практику, нормативные, правоприменительные и правотолкующие акты, правоотношения, субъективные права и обязанности, правовые учреждения (суды, прокуратура, адвокатура), законность, ответственность, механизмы правового регулирования, правосознание. Кроме того, в правовой системе выделяют несколько блоков: нормативный, правообразующий, доктринальный (научный), статистический, динамический, блок прав и обязанностей (Н. И. Матузов).

Имеет место попытка описать правовую систему, выделяя в ней различные уровни: субъектно-сущностный (субъекты права), интеллектуально-психологический (правопонимание, правосознание), нормативно-регулятивный (нормы права), организационно-деятельностный (правовые отношения, формы реализации права, различные виды правового поведения, правотворческая и правоприменительная деятельность), социально-результативный (правовая культура, законность, правопорядок) (В. Д. Перевалов).

Сравнительный анализ показывает, что структурное описание правовой системы с использованием различных категорий, таких как элемент, блок, уровень, не свидетельствует о принципиальных отличиях между позициями различных авторов. Примерно говорится об одних и тех же элементах правовой системы. Другое дело, что одни авторы основным элементом правовой системы считают само право, и в некоторой степени впадают в эклектику, а другие в качестве такового считают субъектов права, и, прежде всего человека, личность. Вторая точка зрения кажется более предпочтительной.

С 2000-х гг. мир переходит к VI технологическому укладу или к четвертой промышленной революции. Разумеется, этот процесс не везде идет одинаково. Мы вступаем в так называемую цифровую эпоху, которая может изменить и уже серьезно меняет наш мир. В некоторых сферах несколько впереди оказались страны Юго-Восточной Азии и прежде всего Китай. Серьезные прорывы в этом направлении имеются и в США, странах ЕС. Например, на сегодняшний день Китай обгоняет США по объему электронных платежей в 50 раз. В течение полутора-двух лет Поднебесная планирует отказаться от денег в их привычном выражении. Это, конечно же, не говорит о том, что самая передовая держава затормозила свое развитие. Просто цифровые технологии шире входят в быт тех стран, которые когда-то относили к третьему миру. Но эти государства сейчас так серьезно продвинулись, что прежние характеристики уже не соответствуют действительности. Есть и еще один фактор, который создает впечатление об опережающем развитии «азиатских тигров». Прежде всего, динамика изменений, которые поражают воображение. В этом географическом регионе наблюдается взрыв пассионарности, используя терминологию Л. Н. Гумилева. Многие страны веками пребывали в состоянии экономической спячки. Но все изменилось во второй половине ХХ в. В некоторых странах Юго-Восточной Азии к руководству пришли люди, которые стали внедрять западные модели организации экономической деятельности и делать ставку на развитие технологий. Не стоит забывать, что первой страной, которая перешла на западную модель экономики была Япония. Она стала проводить масштабные изменения еще в первой трети XIX в. Поражение в русско-японской войне 1905 г. можно объяснить тем, что правящие круги российской империи воспринимали Японию, руководствуясь прежними стереотипами замкнутой, отсталой, аграрной страны. К слову сказать, историческое развитие Японии давало к этому определенные поводы. Военные правители Японии — сегуны из династии Токугава практически на триста лет заперли страну от внешнего мира. Ни один японец фактически не мог покинуть страну, и ни один иностранец не имел легальной возможности посетить ее, если только тайно. Конечно, это не способствовало развитию страны, и положение дел со временем было исправлено. Не стоит забывать, что еще каких-то 40–50 лет тому назад Япония по уровню технологического развития была впереди планеты всей. Однако США все сделали для того, чтобы несколько «придержать» Японию. И надо сказать, что им это удалось.

Сейчас в научной литературе встречается много терминов, словосочетаний, конструкций, которые пока не имеют общепринятого значения. К таким категориям, безусловно, относят цифровую экономику, которая, как считают некоторые исследователи, является продолжением информационной экономики. Такой подход имеет как своих сторонников, так и оппонентов. Последние не без оснований в этих категориях видят определенное преувеличение. Они отмечают некоторую искусственность вышеназванных конструкций. Информация, как и цифра, не меняет природу экономических отношений. Изменения касаются, по их мнению, лишь формы.

Надо сказать, что такая логика не лишена оснований. Информация, пусть и в цифровой форме принципиально не трансформирует характер создания новых ценностей. Она лишь вносит определенные технологические новшества в сам характер производства и обмена товарами, более широко — благами. Однако стоит согласиться с тем, что информационная экономика является коммуникационной структурой и технической основой для последующей цифровой трансформации.

Высказывается мнение, что «…цифровую экономику, вырастающую на базе информационной экономики, можно определить как ее продолжение в новом качестве после беспрецедентного технологического прорыва в результате четвертой промышленной революции⁵⁶.

В процессе четвертой промышленной революции производство развивается за счет познавательной деятельности человека. Очередная «…четвертая промышленная революция связана не только с умными и взаимосвязанными машинами и системами, ее спектр действия значительно шире. Одновременно возникают волны дальнейших прорывов в самых различных областях: от расшифровки информации, записанной в человеческих генах до нанотехнологий, от возобновляемых энергоресурсов до квантовых вычислений. Именно синтез этих технологий и их взаимодействие в физических, цифровых и биологических доменах составляют фундаментальное отличие четвертой промышленной революции от всех предыдущих революций»⁵⁷.

В современных условиях практически любые решения принимаются на основе цифровой информации — вот главный конек информационной и цифровой экономики. В своей основе она усиливает эффекты от работы с ценовой информацией и открывает новые возможности, снижает рыночные барьеры и предлагает новые принципы координации. В ближайшее десятилетие на формирование цифровой экономики в мире будет оказывать влияние использование технологий больших данных, искусственного интеллекта, интернета вещей и для вещей, распределенного хранения и обработки данных, а также облачных, аддитивных, в организации бизнеса — платформенных⁵⁸.

На наших глазах может сформироваться и уже формируется совершенно новая социальная реальность. Перед наукой могут возникнуть проблемы, на которые, она, казалось бы, давно дала ответы. Например, расшифровка генома человека, а также соединение биологического с технологическим вновь может поставить проблему человека, причем не только в философском, социологическом, но и в правовом аспекте.

Гениальный физик Стивен Хокинг в одной из своих книг отмечает: «Последние достижения в развитии искусственного интеллекта привели к тому, что Европарламент призвал к разработке законодательства, регулирующего создание роботов и систем искусственного интеллекта. Немного удивительно, но речь зашла даже о понятии «электронной личности», определяющем права и ответственность наиболее продвинутых автономных роботов… В докладе, представленном в парламенте, говорится, что мир — на грани новой индустриальной революции роботов. В нем обсуждается, можно ли наделить юридическими правами роботов как электронных личностей — наряду с юридическим определением корпоративных личностей. Но в нем также подчеркивается, что разработчики роботов обязаны предусмотреть в любой системе кнопку аварийного отключения»⁵⁹. Коль скоро речь заходит о кнопке аварийного отключения, то это свидетельствует о потенциальном страхе человека перед машиной, которая может выйти из-под его власти. На этот счет уже написано много книг и снято немало фильмов. Мы живем в эпоху, когда