А. А. Дегтерев

Уголовно-правовое противодействие преступлениям против основ политической системы России

Монография

ebooks@prospekt.org

Информация о книге

УДК 343.3(470+571)

ББК 67.408(2Рос)

Д26

Автор:
Дегтерев А. А. – кандидат юридических наук, доцент кафедры уголовного права Астраханского государственного университета.

Рецензент:
Кузнецов И. И. – доктор политических наук, профессор кафедры истории и теории политики факультета политологии МГУ имени М. В. Ломоносова, исполнительный директор Российского общества политологов.

Работа посвящена актуальным проблемам характеристики преступлений, посягающих на основы политической системы РФ. В ней рассмотрены проблемы социальной обусловленности уголовно-правовых норм, предусмотренных ст. 141–142², 144, 277–279 УК РФ, обоснована иная правовая природа так называемых электоральных преступлений и воспрепятствования законной профессиональной деятельности журналистов, чем это сделано законодателем, уточнены характеристики признаков составов указанных преступлений, разработаны предложения по совершенствованию соответствующих уголовно-правовых норм и выработаны рекомендации по практике их применения.

Законодательство приводится по состоянию на 1 января 2020 г.

Для преподавателей, научных сотрудников, аспирантов и студентов юридических вузов, судей, прокуроров, адвокатов и следователей.

УДК 343.3(470+571)

ББК 67.408(2Рос)

© Дегтерев А. А., 2020

© ООО «Проспект», 2020

ВВЕДЕНИЕ

Как указывается в политологической литературе, в течение более чем последних тридцати лет Россия находится в состоянии так называемого общесистемного транзита — перехода к качественно новому уровню всех сфер жизнедеятельности российского общества. Вначале в составе СССР (середина 1980-х гг.) под лозунгом перестройки, затем в условиях государственной самостоятельности Российской Федерации (начало 1990-х гг.) в рамках радикальных реформ она переживает период коренной ломки сложившихся за предшествующую советскую эпоху основ идеологии, экономической, политической, социальной и духовной жизни, их модернизации в соответствии с потребностями социального прогресса, достижениями современной цивилизации. В связи с этим предпринимаются разновекторные усилия, с одной стороны, сосредоточенные на заимствовании и внедрении опыта организации общественной жизни в странах Западной Европы и США (особенно на первоначальных этапах общесистемного транзита), с другой — возрождается естественный интерес к историческому прошлому России, начинается поиск путей имплементации передовых социальных технологий с национальными особенностями России.

Указанные процессы являются сложными и противоречивыми, в том числе в связи с этим важное значение имеют направление, характер и темпы изменений в конституционной основе государственной власти в России, ее легитимности как главных властно-упорядочивающих факторов всей общественной жизни, ее устойчивости к внутренним и внешним угрозам.

Стратегия национальной безопасности, утвержденная Указом Президента РФ от 31.12.2015 № 683¹, определяет национальную безопасность как «состояние защищенности личности, общества и государства от внутренних и внешних угроз...». Она включает в себя все виды безопасности, предусмотренные Конституцией РФ и законодательством РФ, прежде всего государственную, общественную, информационную, экологическую, экономическую, транспортную, энергетическую безопасность и безопасность личности. При этом угроза указанным видам безопасности понимается как совокупность условий и факторов, создающих прямую или косвенную возможность нанесения ущерба национальным интересам, т. е. объективно значимым потребностям личности, общества и государства в обеспечении их защищенности и устойчивого развития.

Угрозы национальной безопасности имеют комплексный взаимосвязанный характер. Появляются новые формы противоправной деятельности, в частности с использованием информационных, коммуникационных и высоких технологий. Обостряются угрозы, связанные с проявлениями транснациональной организованной преступности.

Стратегической целью государственной безопасности является защита конституционного строя, суверенитета, государственной и территориальной целостности Российской Федерации, основных прав и свобод человека и гражданина, которым создается угроза, в частности, в результате:

1) разведывательной и иной деятельности специальных служб и организаций иностранных государств, отдельных лиц, наносящей ущерб национальным интересам России;

2) деятельности террористических и экстремистских организаций, направленной на насильственное изменение конституционного строя Российской Федерации, дестабилизацию работы органов государственной власти;

3) деятельности радикальных общественных объединений и группировок, использующих националистическую и религиозно-экстремистскую идеологию, иностранных и международных неправительственных организаций, финансовых и экономических структур, а также частных лиц, направленной на нарушение единства территориальной целостности Российской Федерации, дестабилизацию внутриполитической и социальной ситуации в стране, включая инспирирование «цветных революций», разрушение традиционных российских духовно-нравственных ценностей;

4) преступных посягательств, направленных против государственной власти.

Некоторые деяния, посягающие на основы политической системы Российской Федерации, отнесены законодателем к преступлениям террористической направленности (ст. 277–279 УК РФ), основными тенденциями которых в настоящее время являются попытки использования терроризма как инструмента вмешательства во внутренние дела государств.

В литературе отмечается, что терроризм, будучи одной из форм транснациональной преступности, имеет два проявления: международный и внутренний. Первый из них называют этапом транснационального терроризма, терроризмом четвертого поколения, глобализированным, терроризмом новой волны и даже «терроризмом с мыслью о Боге»².

Посягательства на основы политической системы — только одно из проявлений международного и внутригосударственного терроризма. По действующему законодательству они охватывают три преступления: посягательство на жизнь государственного или общественного деятеля (ст. 277 УК РФ); насильственный захват или удержание власти (ст. 278 УК РФ) и вооруженный мятеж (ст. 279 УК РФ). Эти деяния, нарушая основы политической системы, в целом создают угрозы основам конституционного строя России.

Нарушения законодательства о выборах как легально закрепленной технологии обновления политической системы Российской Федерации образуют вызовы легитимности государственной власти в Российской Федерации.

Средства массовой информации, выступая институционально-субъектной, информационной подсистемой политической системы, обеспечивают поиск, получение, производство и распространение информации, выступают связующим звеном между властью и обществом, между политическими партиями (объединениями) и народом страны. Преступления, посягающие на свободу слова, нарушают указанные связи, лишают граждан каналов коммуникации, гарантированных Конституцией РФ.

Проблемы уголовной ответственности за преступления против власти по советскому и постсоветскому законодательству исследовались многими учеными. Их работы внесли вклад в российскую науку, однако в них, как правило, рассматривается либо конкретный состав преступления, либо группа преступлений в сфере функционирования определенной ветви власти, что объективно, по сути, не позволило избежать мозаичности исследований. Кроме того, ряд работ, хотя и не утратили своей научной значимости, были осуществлены на базе ныне недействующего законодательства, следовательно, многие вопросы, которые в них затрагивались, в настоящее время уже неактуальны.

Среди преступлений против основ политической системы Российской Федерации особое значение имеют насильственные посягательства на представителей власти. Однако многие аспекты ответственности за их совершение в литературе до сих пор остаются дискуссионными, что не может не сказаться на правоприменительной практике. Именно поэтому в работе подвергнуты всестороннему анализу составы преступлений, предусмотренных ст. 277–279 УК РФ.

Кроме того, практически во всей учебной и научной литературе (исключение составляют единичные издания) при анализе преступлений, предусмотренных ст. 141–142² УК РФ (в литературе они получили различное название: преступления, нарушающие политические права граждан: преступления, нарушающие избирательные права граждан; электоральные преступления и т. д.), указывается, что они посягают на избирательные права граждан и право на их участие в референдуме. Вероятно, авторы в этом случае исходят из места соответствующих уголовно-правовых норм в системе Особенной части УК РФ (гл. 19 «Преступления против конституционных прав и свобод человека и гражданина»). Однако, признавая в качестве объекта уголовно-правовой охраны названные выше права, ими упускается из виду главное — назначение выборов и референдума. В частности, выборы — это технология обновления политической системы. Существует несколько путей, механизмов, технологий такого обновления: изменение политических институтов, формирование новых партий и иных субъектов политической деятельности; трансформация партийной системы; коррективы, вносимые по необходимости во взаимодействие ветвей власти; поправки к Конституции; референдум по основным вопросам развития государства и общества; договоры о согласии, взаимоотношениях; существенные изменения в ориентации и ангажированности средств массовой информации; выборы как законодательной, так и исполнительной власти и др. Одним словом, возможные изменения во всех подсистемах политической системы: институциональной, нормативной, функциональной и т. д. Выборы — одна из важнейших политических технологий такого обновления.

Этим и другим уголовно-правовым проблемам обеспечения функционирования основ политической системы страны и посвящена настоящая работа.

Глава I.
ПОЛИТИЧЕСКАЯ СИСТЕМА РОССИИ: ПОНЯТИЕ, ХАРАКТЕРИСТИКА, СОЦИАЛЬНАЯ ОБУСЛОВЛЕННОСТЬ УГОЛОВНО-ПРАВОВОЙ ОХРАНЫ

§ 1. Политическая система России: понятие, общая характеристика³

В самом общем виде политическая система⁴ представляет собой одну из центральных подсистем совокупной общественной системы, взаимодействующей с другими подсистемами последней: социальной, экономической, идеологической, этической, культурной, которые образуют своеобразное окружение политической системы; наряду с природным окружением и природными ресурсами (демографическими и территориально-пространственными) выступают ее общественными ресурсами. Место политической системы в структуре всей общественной системы, по сути, обусловлено ведущей организационной и регулятивно-контрольной ролью политики как таковой, представляющей собой деятельность, связанную с отношениями между классами, нациями и социальными группами. Политика признается главным предметом существования и функционирования политической системы.

Ядром же политики является проблема завоевания (получения), удержания и использования (применения) власти⁵.

«Политическая система как устойчивое сложноорганизованное образование в своем взаимодействии с окружающей социальной средой должна обладать: во-первых, регулятивной способностью, призванной обеспечить контроль и координацию поведения индивидов и групп; во-вторых, экстрактивной способностью, состоящей в извлечении из окружения ресурсов, необходимых для ее функционирования; в-третьих, распределительной способностью, обеспечивающей представление индивидам и общественным группам социальных благ; и в-четвертых, реактивной способностью, благодаря которой система “отвечает” на воздействие окружения, прежде всего на требования, выдвигаемые индивидами и группами»⁶.

Т. Парсонс выделяет в структуре общества четыре подсистемы:

1) социетальное⁷ сообщество как сложная сеть взаимопроникающих коллективов и коллективных лояльностей установленным нормам и самому сообществу; выполняет функцию интеграции, совмещения системы норм с коллективной организацией и определяется как ядро общества;

2) воспроизводство образца; выполняет одноименную функцию, выступает на социетальном уровне в виде ценностных приверженностей (моральных, эстетических, познавательных, религиозных и др.);

3) политическая; ядро составляет государство и его органы, обеспечивает обязательный характер нормативных оснований общества для его членов посредством применения или угрозы применения негативных санкций;

4) экономическая; направлена на эффективное управление ресурсами, в том числе и трудовыми⁸.

Являясь открытой, политическая система, функционируя в социальной среде, сохраняет свою качественную определенность, несмотря на то, что постоянно подвергается неблагоприятному воздействию. Она все время, говоря словами Н. Винера, находится «большую часть своего существования в состояниях, которые не являются состояниями полного равновесия, но подобны равновесным»⁹.

В специальной литературе сложились два подхода к определению политической системы: гносеологический и онтологический.

Онтологический подход, по сути, заложен К. Марксом, разработавшим теорию общественно-экономической формации как конкретно-исторической формы социальной системы¹⁰. Дальнейшее развитие он получил в работах отечественных ученых-обществоведов В. Г. Афанасьева¹¹, Ю. Е. Волкова¹², М. Н. Руткевича¹³ и др. Согласно марксистской трактовке политическая система, как и государство, право, представляет собой объективное явление. При этом «политическая система общества выступает как явление и понятие фактическое, но отнюдь не формально-юридическое. Это означает, что в разряд ее основных частей входят не только официально признанные господствующим классом в лице соответствующих государственных органов организации, но и объединения … объявленные в силу тех или иных причин вне закона»¹⁴.

Примером гносеологического подхода к характеристике политической системы общества является ее определение П. К. Гончаровым как «составной, органичной части социальной системы, включающей в себя всю совокупность различных социальных субъектов и институтов, объединенных участием в политической жизни общества, многообразных форм политических связей и отношений, в которых она реализуется и ядром которых являются отношения по поводу государственной власти, а также результатов политической деятельности в виде соответствующих норм, ценностей и культуры»¹⁵.

Наряду со структурно-функциональной и коммуникативной трактовками политической системы, раскрывающими ее как открытую, неравновесную, поведенческую систему, непрерывно взаимодействующую с окружающей средой¹⁶, существенный вклад в теорию политических систем вносит использование институционального подхода¹⁷. В этом случае политологи в первую очередь исходят из ее субъектного состава и структурно-функциональных характеристик. Так, в онтологическом определении, даваемом П. К. Гончаровым, акцент делается на институционально-субъектном аспекте политической системы, в связи с чем она рассматривается как важнейшая составная часть «социальной системы общества, представляющей собой совокупность: а) государства, политических партий и общественных организаций, главным из которых является государство, а также социальных общностей, групп и политических лидеров, объединенных участием в политической жизни общества; б) многообразных форм, способов и средств политических отношений, связей, общения и деятельности, ядром которых является борьба за обладание государственной властью, и прежде всего ее использование для управления обществом в интересах распоряжения его ресурсами и в целях обеспечения его функционирования и развития; в) политических норм и ценностей, форм политического сознания и политической культуры, отражающих, обогащающих и регулирующих политическую и в целом социальную жизнь общества»¹⁸. О. Ф. Шабров считает, что политическую систему можно рассматривать как «совокупность институтов, соединенных отношениями, порождающими политическую власть и приобщающими к ней каждый из этих институтов»¹⁹.

Некоторые ученые, по сути, интегрируют существующие подходы к толкованию политической системы, полагая, что они дополняют друг друга. В этом случае в рассматриваемое понятие включается более широкий круг компонентов: политические процессы, источники, качество и свойства их участников и т. д. Например, М. Г. Анохин формулирует следующее определение политической системы: «”Политическая система общества” — сложная динамическая совокупность различных политических институтов, социально-политических общностей, форм взаимодействия и взаимоотношений между ними, посредством которых реализуется политическая власть»²⁰.

В энциклопедических изданиях даются очень близкие к приведенной дефиниции определения (может быть, формулируются лишь несколько шире). Так, утверждается, что политическая система — это «совокупность политических институтов, норм, ценностей, идей и отношений, в которых реализуется политическая власть»²¹.

Еще более широкий круг явлений охватывает понятие, формулируемое В. П. Пугачевым. Политическую систему он рассматривает в качестве «реального сложного механизма формирования и функционирования власти в обществе. Этот механизм включает государство, а также партии, СМИ, политические ассоциации и объединения, различных политических субъектов (групп и индивидов) и их взаимоотношения, политическое сознание и культуру, политические нормы»²². Очень близкое определение политической системы предлагает И. А. Соловьев, считающий, что ее можно представить как целостную и динамичную совокупность однотипных, дополняющих друг друга ролей, отношений и институтов власти, взаимодействующих на основе единых норм и ценностей, задаваемых интересами доминирующих в обществе социальных групп и позволяющих последним реализовывать свои цели и намерения²³.

Политическая система обладает рядом функций, при этом под ними понимается «любое ее стандартизированное действие, которое способствует поддержанию достигнутого состояния и дальнейшему развитию»²⁴. В литературе наметилось несколько подходов к их определению. Например, в инструментальных моделях Г. Алмонда и Д. Эптера говорится о следующих функциях, сводимых ими в две группы (первая — «входные», вторая — «выходные»):

1) «входные»:

– политическая социализация и рекрутирование, вовлечение в политику, направленные на обеспечение требуемого поведения индивида при заданных мотивах и целях;

– артикуляция, выражение интересов различных социальных групп;

– агрегация, объединение различных групповых интересов;

– политическая коммуникация;

2) «выходные»:

– принятие, определение правил (функция законодательной власти);

– применение правил (функция исполнительной власти);

– контроль за соблюдением правил, судопроизводство и вынесение решений (функции судебных органов)²⁵.

Несколько иначе к установлению функций политической системы подходил Ф. М. Бурлацкий, выделявший:

а) определение целей и задач общества, выработка программы его жизнедеятельности;

б) мобилизация ресурсов общества на достижение поставленных целей;

в) интеграция всех элементов общества вокруг общих социально-политических целей и ценностей господствующей идеологии и культуры;

г) распределение ценностей в обществе в соответствии с интересами сохранения данной системы собственности и власти²⁶.

«Обобщая вышеуказанные концепции, в целом дополняющие друг друга, нетрудно заметить, что функции политической системы предопределяются спецификой как самой политики, так и особенностями интересов различных ее субъектов. Эти интересы формируются во взаимном противопоставлении и противостоянии социально-политических институтов, общностей и индивидов и могут быть реализованы в рамках существующих общественных отношений лишь посредством властно-регулирующей деятельности. Сама же политическая система возникает как средство согласования интересов при помощи власти и политического участия, а ее структура и динамика зависят от соотношения социальных сил»²⁷.

Некоторые ученые выделяют следующие функции:

1) обеспечение политической власти определенной социальной группы или большинства членов данного общества, страны;

2) регулирование общественных отношений, управление различными сферами жизнедеятельности населения;

3) обеспечение определенного единства всех социальных групп и слоев населения для сохранения устойчивости общества;

4) создание необходимых политических условий для функционирования и прогресса экономики;

5) защита общества, его членов от разного рода разрушающих (внутренних и внешних) воздействий²⁸.

Отдельные авторы говорят об основной функции политической системы, под которой, например, понимается определение политики и ее осуществление посредством управления во всех сферах общественных отношений, а также устройство государственной власти, определение форм ее жизнедеятельности²⁹. Другие политологи в качестве таковой называют «властное опосредование социальных интересов и взаимодействий, необходимость которого связана с общественным разделением труда, разрывом между непрерывным возрастанием потребностей различных социальных групп и исторически ограниченными ресурсными возможностями для их полного или, по крайней мере, одинакового удовлетворения в каждом обществе»³⁰.

Политическая система общества как сложное явление обусловливает требования-критерии, которые предъявляются ко всем ее структурным образованиям. К их числу, например, М. Н. Марченко относит следующие: внутренняя упорядоченность, организованность и хотя бы минимальная политичность³¹. Согласно первому из них каждое общественно-политическое объединение, выступающее в качестве структурного элемента политической системы общества, являлось бы организацией и обладало всеми его признаками (установленный порядок образования и функционирования, наличие соответствующего устава, положения или иного акта, формально-юридическое оформление объединения, наличие органов, ведающих внутренними и внешними делами и т. д.).

Все структурные элементы политической системы должны быть не только внутренне организованными, находиться в определенном соотношении друг с другом, но и быть политическими (понятно, что в разной степени политизированности, что предопределяет выделение собственно политических организаций и иных, политическая деятельность которых не является для них основной, смыслообразующей³²). Каждый из этих составных частей должен: «а) выражать политические интересы определенного класса или любой социальной общности; б) быть участником политической жизни и субъектом политических отношений; в) иметь непосредственное или опосредованное отношение к государственной власти — ее завоеванию, организации и использованию, причем не обязательно взаимодействуя с государственными органами, но и противодействуя им; г) руководствоваться в повседневной деятельности политическими нормами или правилами, сложившимися в недрах политической жизни той или иной страны»³³.

Для характеристики политической системы принципиальное значение имеет определение совокупности составляющих ее элементов. Заметим, что этот вопрос, по сути, является краеугольным камнем, вызывающим споры, особенно в марксистской юридической, философской и социологической литературе³⁴. Для настоящего же исследования — это, пожалуй, одна из исходных проблем, от разрешения которой зависит ряд других, как криминологических, так и уголовно-правовых. Структурная характеристика политической системы обусловливает: во-первых, объекты уголовно-правовой охраны; во-вторых, механизм посягательств на нее или на составляющие ее элементы; в-третьих, криминализацию и пенализацию соответствующих общественно опасных деяний; в-четвертых, набор объектов криминологического предупреждения соответствующих преступлений и т. д.

Так, М. А. Идрисова в структуре политической системы выделяет три подсистемы:

1) институциональная, состоящая из государства, политических партий и общественных организаций;

2) информационная подсистема, устанавливающая связь между политическими организациями (средства массовой информации);

3) нормативная, включающая в себя всевозможные нормы, определяющие поведение людей в политической жизни (основные правила участия во всех типах политического процесса)³⁵. М. Н. Грачев исходит из того, что политическая система общества состоит из четырех подсистем: а) нормативно-регулятивной; б) политического сознания и политической культуры; в) коммуникативной; г) институциональной (государство, политические партии, общественные организации)³⁶. П. К. Гончаров, предваряя характеристику структуры политической системы общества, замечает: «Их (компоненты, составляющие. – А. Д.) можно условно разделить на компоненты в большей степени материального, субъектного порядка и компоненты в большей степени идеального, виртуального порядка»³⁷. Исходя из этого, он выделяет шесть подсистем, находящихся в определенной взаимосвязи и условной иерархичности:

1) институционально-субъектная подсистема: государство, партии, общественные организации; группы давления; группировки элиты; политические лидеры; электорат; СМИ;

2) нормативная подсистема: конституция, законы, программы и уставы политических партий и общественных организаций; нормы политической морали; политические традиции и обычаи;

3) духовно-культурная подсистема: политические интересы; формы политического сознания; политическая наука, политическая идеология, общественное мнение; политические ценности;

4) подсистема политических отношений: политические отношения борьбы — соперничества — сотрудничества, субординации — координации; политические связи; функционирования, развития, управления; совокупность статусно-ролевых моделей политического поведения;

5) функционально-деятельностная подсистема: политические цели; функции политической системы; входные, внутрисистемные, выходные; совокупность направлений, форм и методов политической деятельности;

6) информационно-коммуникационная подсистема: формы, методы, способы политического общения и обмена политической информацией; средства политической коммуникации³⁸.

Функции всех подсистем подчинены главному — власти; ради нее они существуют и функционируют.

Включение в структуру политической системы элементов «идеального, виртуального порядка» как раз и порождает основные противоречия во взглядах ученых. Не ставя целью предметного анализа всех существующих разногласий, всего спектра нюансов, остановимся, как нам представляется, на самом важном: правомерности сочетания в структуре рассматриваемого явления материальных и идеальных элементов, по своей природе являющихся разнопорядковыми, следовательно, несопоставимыми. В. И. Ленин, критикуя меньшевизм, в частности, писал: «Как можно сравнивать и сопоставлять классы (либеральная буржуазия) с учениями (социализм)? практическую политику (поползновения) с взглядами (предрассудки)? Это верх нелогичности. Чтобы связать концы с концами в тактической платформе, надо противопоставить: 1) один класс другому, — например, либеральную буржуазию демократическому (или реакционному?) крестьянству; 2) одну политику другой, — например, контрреволюционную — революционной; 3) одни учения, взгляды и предрассудки — другим учениям, взглядам и предрассудкам»³⁹.

В литературе обращается внимание на то, что, во-первых, институты политической системы и политические идеи, представления, политическое сознание⁴⁰ необоснованно обособляются, а между тем они предполагают друг друга. Первые возникают и функционируют на основе определенных политических идей, а потом, взаимодействуя между собой, непрерывно оказывают взаимное влияние. При этом «политические учреждения соответствуют политическим взглядам не как чему-то внешнему, эти взгляды функционируют именно как сама деятельность данных учреждений. Они выражаются, проявляются именно в многообразных фактах как сознательных действиях по самой своей социальной сущности»⁴¹.

Таким образом, политические идеи, взгляды, представления, политическое сознание, политическая идеология материализуются вовне в деятельности институтов политической системы. Но, во-вторых, и в таком качестве они вряд ли могут претендовать на структурную обособленность в рамках последней, поскольку сохраняют свою изначальную природу, не перестают быть идеальными явлениями, не превращаются в материальные объекты. «Иной вывод, иное допущение были бы по существу своему неверными, ибо в таком случае невольно допускалась бы и оправдывалась возможность смешения в рамках структуры политической организации общества “материальных” объектов, какими являются различные общественно-политические институты, с “нематериальными”, идеальными объектами, какими являются политические взгляды, идеи и представления. Перед исследователем структуры политической организации и ее отдельных элементов в таком случае неизбежно возникла бы необходимость сопоставления (или противопоставления) таких разнопорядковых, несопоставимых между собой объектов…»⁴²

Коль скоро политическая система признается материальной, то логично предположить, что она состоит из элементов, также являющихся материальными.

Как представляется, достаточно сложной видится проблема о месте и роли в политической системе человеческого фактора. Если отвлечься от нюансов, то на научно-политологическом континууме можно выделить две диаметрально противоположные позиции. Согласно первой человек присутствует в политической системе общества в разных социальных проявлениях, поэтому невключение его в структуру рассматриваемого явления является ошибкой⁴³; согласно второй — человек представлен в политической системе не как таковой, не как индивид, а как гражданин, член политической организации и т. д., т. е. в институционально-субъектной подсистеме⁴⁴. Так, Н. В. Витрук, определяя социально-нормативный статус личности, указывает, что он выражается не только в правовом ее статусе, но и в статусе личности как члена партии, общественной организации, трудового коллектива⁴⁵. И. М. Чудинова, говоря о политической системе как интегрированном выражении власти и политики в социально-политических институтах, политических отношениях, обеспечивающих управление и регулирование социально-политической жизнью общества, определяющим считает возможность граждан принимать участие в управлении обществом⁴⁶.

Некоторые авторы в политическую систему общества включают не человека, а граждан, народ, нации, народности, население административно-территориальных единиц, трудовые коллективы⁴⁷.

По нашему мнению, в политическую систему общества следует, во-первых, включать только такие элементы, которые имеют материальный характер и охватывают государство, политические партии, общественные объединения и средства массовой информации.

Государство следует рассматривать как важную составную часть политической системы, выступающей в виде целостного (единого) политического института, а не как совокупность государственных органов. В литературе обоснованно утверждается, что не существует политики без институтов власти. История свидетельствует, что государство выступает наиболее приемлемой системой органов и институтов власти⁴⁸.

Существуют различные понятия государства. Так, в публицистическом аспекте утверждается, что государство — это «страна, общество, народ, расположенные на определенной территории и представляемые высшим органом власти»⁴⁹. В юридической литературе встречается понимание государства «как стержня (основной предпосылки, центрального элемента) и даже основы политической системы. Если с первым утверждением можно согласиться, то с последним — нельзя, так как подобное понимание государства привело бы к смещению с такими разнопорядковыми явлениями, какими представляются действительные экономические, социальные, идеологические основы политической системы»⁵⁰.

В специальной литературе при характеристике государства, как правило, выделяются его сущностные (наиболее характерные) черты:

– наличие принудительной власти⁵¹;

– суверенность⁵²;

– всеобщность⁵³.

Эти признаки государства дополняются имманентно присущими ему атрибутами: территорией, населением, государственным аппаратом.

Государство, выступая элементом политической системы, выполняет функции, присущие только ему; ими не могут обладать никакие другие институциональные, например, различные негосударственные образования⁵⁴. В литературе к ним, в частности, относят следующие. Государство обладает суверенитетом, является основным источником реализации политической власти. Только государству присуще единство законодательных, управленческих, контрольных (надзорных) функций в масштабе всей страны. Негосударственные организации такими свойствами не обладают; свою деятельность они осуществляют в определенной сфере общественно-политической жизни, следовательно, решают локальные по содержанию и объему задачи.

Выступая организацией всех граждан, государство представляет общество в целом, принимает властные решения от имени всего народа, а не какой-либо ее части. «Это, собственно говоря, основная форма политической интеграции общества на строго ограниченной территории, подчиненной определенному виду политического господства. Государство является носителем власти, юрисдикция которого распространяется на всю территорию страны»⁵⁵.

Государство обладает специальным аппаратом управления и принуждения. М. Н. Марченко обоснованно указывает, что государство, имея специальный аппарат принуждения и подавления с соответствующими «вещественными придатками» в виде тюрем и иных принудительных учреждений, играет роль главного проводника в жизнь воли и интересов политических сил, стоящих у власти, важнейшего средства осуществления политической власти⁵⁶.

Помимо указанного аппарата, государства обладает системой правовых средств, предусматривающих использование различных методов убеждения и принуждения. В нормативных правовых актах закрепляются основные политические принципы, нормы и процедуры, очерчиваются границы и возможности политической деятельности структур, находящихся в разных точках политического континуума, — правящей и оппозиционных партий.

Наконец, государство, выступая собственником основных орудий и средств производства, играет важную роль в определении тренда развития общества на конкретном историческом этапе.

«Итак, государство является сложным социальным образованием. С одной стороны, оно выступает как особый аппарат управления обществом; с другой — принимает образ ассоциации, равномасштабной обществу и интегрируемой публично-властными отношениями, институтами и нормами, которая размещается на определенной территории и охватывает своей властью всех членов данного общества. Государство концентрирует в себе максимум средств, необходимых для реализации интересов экономически господствующих социальных групп. Осуществляя властные функции, оно создает и поддерживает правовые, идеологические, этические, научные и иные системы, призванные обосновывать и оправдывать эти интересы. В свою очередь, динамика государственных институтов, их эволюция в значительной степени обусловливаются изменением и спецификой социально-политических и экономических отношений, особенностями цивилизационного развития общества, влиянием внешнеполитических факторов»⁵⁷.

Как уже говорилось, в политическую систему включаются политические партии, общественно-политические движения, общественные организации.

В зарубежной политологической литературе наиболее точным признается развернутое определение партии, сформулированное Л. С. Санистебаном: «Партии — это стабильные иерархические организации, состоящие из обладающих одинаковыми политическими убеждениями лиц, которые совместно работают над достижением своих целей, имеющих идеальный (модель общества) или материальный (различного рода личные выгоды) характер. Основные цели партии так или иначе связаны с осуществлением власти в политических системах. Деятельность партий направлена на завоевание высшей власти в политических системах, на участие в ее осуществлении, а в некоторых случаях — на ее свержение. На основе общих политических идей их членов разрабатываются программы партий, в которых определяются задачи на ближайшую, среднюю и долгосрочную перспективу»⁵⁸.

Все определения политической партии, имеющиеся в российской политологической литературе, можно сгруппировать в три⁵⁹ относительно самостоятельные группы в зависимости от того, на что делается упор в дефиниции:

1) марксистские (классовые); например, В. И. Ленин видел в партии организацию, представляющую пролетариат⁶⁰;

2) идеологические (доктринальные)⁶¹; так, Г. В. Пушкарева считает, что «политическая партия — это устойчивая, формализованная организация, стремящаяся к участию в осуществлении государственной власти и объединяющая людей с общими идейно-политическими взглядами и совпадающими интересами»⁶²;

3) политические; в самом концентрированном виде эти определения рассматривают политические партии как средство реализации «воли к власти»⁶³.

В ст. 3 Федерального закона от 11.07.2001 № 95-ФЗ (в ред. от 03.07.2018) «О политических партиях»⁶⁴ политическая партия определяется как «общественное объединение, созданное в целях участия граждан Российской Федерации в политической жизни общества посредством формирования и выражения их политической воли, участия в общественных и политических акциях, в выборах и референдумах, а также в целях представления интересов граждан в органах государственной власти и органах местного самоуправления».

Политическая партия должна отвечать следующим требованиям:

1) иметь региональные отделения более чем в половине субъектов Российской Федерации, при этом в последнем может быть создано только одно отделение. Под региональным отделением понимается структурное подразделение политической партии, созданное по решению ее уполномоченного руководящего органа и осуществляющее свою деятельность на территории субъекта Российской Федерации;

2) состоять не менее чем из 50 тыс. членов, а в более чем половине региональных отделений иметь не менее 500 членов; в остальных региональных отделениях численность каждого из них не может быть менее 250 чел.

Цели и задачи политической партии излагаются в ее уставе. Основными ее целями являются:

– формирование общественного мнения;

– политическое образование и воспитание граждан;

– выражение мнений граждан по любым вопросам общественной жизни, доведение этих мнений до сведения широкой общественности и органов государственной власти;

– выдвижение кандидатов (списка кандидатов) на выборах Президента РФ, депутатов Государственной Думы Федерального Собрания РФ, в законодательные (представительные) органы государственной власти субъектов Российской Федерации, выборных должностных лиц местного самоуправления и в представительные органы муниципальных образований, участие в указанных выборах, а также в работе избранных органов.

В отличие от государства политические партии возникли относительно недавно. По некоторым утверждениям, их история насчитывает около трех столетий. Хотя надо заметить, что еще в трудах Аристотеля и в источниках, относящихся к Древнему Риму, встречается трактовка этого понятия. Причем термину «партия» придавалось одно из двух значений: во-первых, он мог означать группу лиц, отстаивающую интересы какой-либо части населения; во-вторых, сторонников того или иного политического деятеля.

По М. Веберу, процесс становления партий принято делить на три этапа: первый — появление аристократических группировок (котерий⁶⁵); второй — возникновение политических клубов; третий — собственно формирование массовых партий⁶⁶.

Главным признаком, отличающим политическую партию от других общественных объединений, является четко выраженная цель на борьбу за завоевание, удержание, осуществление и использование политической власти. Данное обстоятельство, по сути, нашло отражение в законодательном определении понятия политической партии в России.

Профсоюзные, молодежные, женские, антивоенные, национальные, экологические и другие организации, создаваемые для выражения и защиты интересов определенной социальной группы или слоев населения, решают стоящие перед ними задачи, выступая в роли групп давления на государственные органы власти⁶⁷.

По идеологической ориентации все российские политические партии в литературе подразделяются на следующие типы⁶⁸:

1) либеральные партии; сутью их программы являются приоритет частной собственности, уменьшение государственного вмешательства, свободная рыночная экономика, либеральные идеи;

2) социально-либеральные, настроенные на социальный характер либеральных рыночных реформ, правовое социальное государство, эффективную рыночную экономику и сильное гражданское общество;

3) консервативные (умеренно реформистские), отстаивающие идеи сильного государства, стабильности, порядка и личной свободы;

4) социалистические, основной целью которых выступает построение социального государства и гражданского общества;

5) коммунистические, в программных документах которых сочетаются идеи социализма, патриотизма, народовластия, коллективизма, равенства;

6) национал-патриотические, провозглашающие такие идеи, как возрождение великой державы, защита русскоязычного населения⁶⁹.

Политические партии страны образуют партийную систему — совокупность связей и отношений между партиями, претендующими на обладание властью в стране⁷⁰.

В состав политической системы общества, как уже говорилось, наряду с политическими партиями входят общественные объединения. Общественное объединение — это добровольное, самоуправляемое, некоммерческое формирование, созданное по инициативе граждан, объединившихся на основе общности интересов для реализации общих целей, указанных в его уставе. Право граждан на их создание реализуется как непосредственно путем объединения физических лиц, так и через юридические лица — общественные объединения (ст. 5 Федерального закона от 19.05.1995 № 82-ФЗ (в ред. от 20.12.2017) «Об общественных объединениях»⁷¹).

Важное место в структуре политической системы в своей политической составляющей занимают средства массовой информации, под которыми в соответствии со ст. 2 Закона РФ от 27.12.1991 № 2124-1 (в ред. 06.06.2019) «О средствах массовой информации»⁷² понимаются: периодическое печатное издание, сетевое издание, телеканал, радиоканал, телепрограмма, радиопрограмма, видеопрограмма, кинохроникальная программа, иная форма периодического распространения массовой информации под постоянным наименованием (названием). Их значительную часть составляют собственно политические издания, радио- и телепередачи. Однако и любая другая информация, получаемая гражданами через печать, радио, телевидение (новостная, экономическая, культурно-просветительская, спортивная и т. д.), также существенно влияет на их политическое сознание и политическое поведение.

Коротко подведем итоги.

Уголовное право обеспечивает функционирование не всей политической системы, а только отдельных ее элементов:

во-первых, легитимность государственной власти (другими словами, конституционную основу ее функционирования);

во-вторых, институционально-субъектную, информационную подсистему (средства массовой информации), обеспечивающую поиск, получение, производство и распространение информации;

в-третьих, беспрепятственное осуществление своих политических функций государственными и общественными деятелями.

§ 2. Социальная обусловленность уголовно-правовой охраны власти, а также информационной подсистемы политической системы: общие и специальные вопросы

Проблемы социально-правовых оснований криминализации деяний, посягающих на основы политической системы и ее структурных элементов, в юридической литературе практически не исследованы. Можно назвать лишь две работы, в которых в той или иной мере рассматривалась социальная обусловленность указанных уголовно-правовых запретов. Речь идет о докторской диссертации А. Г. Хлебушкина⁷³ и монографиях Т. К. Агузарова, Ю. В. Грачевой и А. И. Чучаева⁷⁴.

В первой работе названные проблемы представлены в контексте применения методов уголовно-правового воздействия и предпосылок применения криминализации и пенализации в сфере охраны основ конституционного строя. Исходя из этого, автор исследует вопросы легитимности воздействия средствами уголовного права, выделяя следующие ее аспекты: материальное основание легитимности; формальное основание легитимности; криминализация как метод уголовно-правовой политики и ее принципы; пенализация как метод уголовно-правовой политики⁷⁵. При этом в работе легитимность представлена в четырех значениях:

а) легитимность кратологическая (от греч. kratos — власть) — право государственной власти на принуждение;

б) легитимность правовая (легализация) — юридическое оформление права на принуждение, регламентация его применения;

в) легитимность гражданская — поддержка населением власти и принимаемых ею решений;

г) легитимность правопорядка — уровень соблюдения правовых норм.

«Ведущей является кратологическая легитимность уголовно-правового воздействия, поскольку остальные виды легитимности производны от нее. Кратологическая легитимность уголовно-правового воздействия в сфере охраны основ конституционного строя имеет материальное и формальное основание»⁷⁶. При характеристике первого основания автор исходит из того, что обществу неизбежно присущи социальные противоречия, два вида из которых являются потенциально наиболее опасными, так как при перерастании в конфликт могут деструктивно влиять на социальную стабильность. К ним относятся противоречия, во-первых, вызванные ограниченностью властного ресурса и притязаниями на него; во-вторых, в сфере отношений между гражданами и между социальными группами на почве политической, идеологической, расовой, национальной или религиозной ненависти или вражды либо на почве ненависти или вражды в отношении какой-либо социальной группы. Перерастание данных противоречий в конфликт создает угрозу для социальной стабильности и основ конституционного строя. Второе основание, по мнению А. Г. Хлебушкина, зиждется на социальном контракте: общество делегирует государственной власти полномочия принимать в целях сохранения социальной стабильности общеобязательные решения и применять в необходимых случаях принуждение для их реализации⁷⁷.

Эти два основания, по сути, характеризуют спрос на уголовное право в сфере охраны основ конституционного строя, который понимается в двух значениях:

1) как потребность в уголовно-правовых запретах для обеспечения сохранности основ конституционного строя при отсутствии возможности использовать менее репрессивные правовые меры;

2) как разницу между потребностью в уголовно-правовых запретах и теми социальными издержками, которые общество готово понести при криминализации деяния (ограничение прав и свобод граждан; увеличение числа судимого населения; экономические издержки, связанные с осуществлением уголовного судопроизводства и исполнением наказания)⁷⁸.

Анализируя криминализацию деяния как метод уголовно-правовой политики, А. Г. Хлебушкин выделяет ее принципы, которые, по его мнению, обусловлены общим критерием — основанием криминализации, однако суть последних автором не раскрывается⁷⁹.

Примерно в том же ключе в работе рассматривается и пенализация деяний⁸⁰.

В монографии Т. К. Агузарова, Ю. В. Грачевой и А. И. Чучаева вопрос о социальной обусловленности уголовно-правовой охраны власти ставится дважды: во-первых, применительно к ряду уже имеющихся уголовно-правовых запретов; во-вторых, при обосновании уголовно-правовой охраны главы государства. При этом затрагиваются как общие вопросы криминализации, так и специальные, вытекающие из предмета исследования⁸¹. Однако надо заметить, что ряд моментов не отражены в работе по определению; она хотя и близка по теме, но тем не менее отличается по кругу анализируемых уголовно-правовых запретов, в частности, в него не входят деяния, нарушающие условия легитимности власти, и некоторые другие. Кроме того, есть много дискуссионных вопросов, требующих дальнейшего обсуждения.

Последнее обстоятельство, на наш взгляд, вполне объяснимо: теория криминализации как таковая и социальная обусловленность уголовно-правовых норм как одна из ее составляющих только начала складываться⁸². Об этом свидетельствует характерная деталь: в настоящее время еще даже не сложилась терминология, обозначающая само наименование социальных, правовых и иных детерминантов уголовного закона. В литературе встречается около десятка названий:

1) условия установления уголовной наказуемости⁸³;

2) критерии установления уголовной наказуемости деяний⁸⁴;

3) факторы, учитываемые при криминализации⁸⁵;

4) пределы уголовно-правового регулирования⁸⁶;

5) поводы, причины, условия и способы криминализации⁸⁷;

6) обстоятельства, подлежащие учету при установлении, изменении или отмене уголовной ответственности⁸⁸;

7) основания и принципы криминализации⁸⁹;

8) основы уголовно-правового запрета⁹⁰;

9) предпосылки, причины, условия, критерии, поводы и принципы криминализации⁹¹.

В общей теории права выделяются основания, условия и принципы создания правовой нормы⁹².

Конечно, наименование явления не находится в прямой зависимости от его сущности, однако имеющееся терминологическое разнообразие, во-первых, как уже говорилось, свидетельствует об отсутствии единой позиции по этому вопросу; во-вторых, может сказаться как на теоретической разработке проблемы, так и законотворческой деятельности. Приведем несколько примеров.

Так, В. Ф. Щепельков говорит о логическом основании уголовного закона⁹³. Но этого не может быть по определению; логика (формальная логика) — наука, изучающая формы мысли — понятия, суждения, умозаключения, доказательства, — со стороны их логической структуры, т. е. отвлекаясь от конкретного содержания мыслей и вычленяя лишь общий способ связи этого содержания⁹⁴. Она не может лежать в основании уголовно-правовой нормы, обусловливать ее принятие; другими словами, вызвать уголовно-правовой запрет «к жизни». Формальные логические требования относятся к формулировке нормы, к соотношению ее структурных частей (поэтому, например, говорят о логической структуре нормы и т. д.). Л. М. Прозументов и А. В. Шеслер дифференцируют социальную обусловленность уголовно-правовой нормы, выделяя, во-первых, основания криминализации как таковые и, во-вторых, социальные основания криминализации. По их мнению, эти основания соотносятся друг с другом как род и вид⁹⁵. На наш взгляд, позиция авторов теоретически несостоятельна, достаточно противоречива. Во-первых, в социальных явлениях не существуют и не могут существовать основания вообще, основания как таковые; они всегда имеют конкретное содержание, уходящее корнями в общественные отношения, сложившиеся на определенный исторический период. Во-вторых, выделение, наряду с социальными, в качестве самостоятельных криминологических оснований нарушает логические требования, предъявляемые к делению целого на части. В этом случае игнорируется сущность криминологических оснований, которые никакими другими, кроме как социальными, быть не могут. Следовательно, точка зрения Л. М. Прозументова и А. В. Шеслера противоречит как фактическим реалиям, так и формально-логическим требованиям. О. Н. Бибик говорит не об основаниях уголовно-правовой нормы, а о социальных источниках уголовного права в целом, понимая под последними явления, влияющие на возникновение соответствующих уголовно-правовых запретов и определяющих их содержание как в момент создания, так и в момент реализации⁹⁶. В литературе эта позиция подверглась критике, однако лишь по формальному основанию — использованной терминологии. Так, С. А. Маркунцов пишет: «Употребление понятия “социальные источники” применительно к уголовно-правовым запретам ... представляется не вполне удачным. В этом смысле более целесообразным является использование понятия “истоки уголовно-правовых запретов”. Лексически по одному из значений термины “источники” и “исток” являются синонимами. В то же время в последнем случае не возникает терминологических коллизий с устоявшимся в юриспруденции понятием “источник права”...»⁹⁷

По нашему мнению, подмена основания уголовного права его социальным источником (или истоком, как предлагает С. А. Маркунцов) вообще недопустима. Согласно толковым словарям одно из значений слов «источник» и «исток» — соответственно, то, что дает начало к чему-нибудь, откуда исходит что-нибудь; начало, первоисточник чего-нибудь⁹⁸. Следовательно, в этом случае вообще речь идет об ином, а не об основании уголовного права вообще и уголовно-правовой нормы в частности.

Обратим внимание еще на один момент в утверждении О. Н. Бибика. Автор говорит об источниках как явлениях, которые влияют на возникновение соответствующих уголовно-правовых норм. Влиять — оказывать влияние, т. е. воздействовать на кого-то, чего-то⁹⁹. В такой интерпретации значения социального источника в генезисе нормы он вообще не имеет отношения к основанию уголовно-правового запрета (например, влияние лобби на принятие определенной нормы УК).

В юридической литературе чаще всего пишут об основаниях криминализации и декриминализации деяний. По мнению Т. А. Плаксиной, термины «основания уголовно-правовой нормы» и «основания уголовно-правового запрета» используются намного реже. Сложившаяся ситуация объясняется тем, что абсолютное большинство исследований посвящено учению о криминализации (декриминализации)¹⁰⁰.

Надо сказать, что вопросы обоснованности криминализации деяния — это своеобразная «квадратура круга», задача построения квадрата, равновеликого по площади кругу данного радиуса. И. В. Бессонова пишет: «Ответ на вопрос о социальной обусловленности уголовно-правовой нормы предполагает уяснение хотя бы в общей форме того, насколько этот запрет вытекает из задач уголовного законодательства, определяемых социальной потребностью уголовно-правовой охраны общественных отношений»¹⁰¹.

В литературе обоснованно утверждается, что уголовно-правовая норма, отвечающая социальным, правовым и научным требованиям, по сути, выступает первым этапом обеспечения результативности права вообще и уголовного права в частности¹⁰². Уголовное законодательство признается эффективным, когда оно, во-первых, адекватно отражает характер и степень общественной опасности предусмотренных им деяний; во-вторых, способно выступать в качестве правового средства сдерживания указанных явлений на социально допустимом уровне; в-третьих, содержит полный перечень деяний, уголовно-правовая борьба с которыми необходима и целесообразна¹⁰³.

Ряд ученых исходят из того, что социальную обусловленность необходимо рассматривать не на уровне уголовно-правовой нормы (уголовно-правового запрета), а на уровне закона. В связи с этим ими предпринимались попытки выделить факторы, которые подлежат учету при разработке и принятии закона. Они играют в законотворчестве троякую роль: во-первых, детерминируют форму уголовно-правового предписания; во-вторых, оказывают непосредственное влияние на содержание последнего; в-третьих, определяют форму уголовно-правового запрета¹⁰⁴.

Предыдущие моменты относятся к формальным аспектам, характеризуют состояние терминологии складывающейся доктрины; вопрос же о том, сколько и каких факторов может или должно лежать в основании криминализации, относится к сущностным, непосредственно влияющим на учение об уголовно-правовом запрете и законотворческую деятельность. Если отвлечься от нюансов, то можно выделить две позиции, сформировавшиеся в теории уголовного права: однофакторное и многофакторное основания уголовно-правового запрета. Одни ученые считают, что в его основание может входить лишь одно обстоятельство — общественная опасность деяния; другие же в качестве такового рассматривают системное образование, целый причинный комплекс, состоящий из ряда различных по своей сути факторов. При этом «вся эта система факторов находится в сложной иерархической зависимости, некоторые из них оказывают противоречивое воздействие на процесс законотворчества. Лишь суммарная оценка всех оснований криминализации и их взаимосвязи, взаимодействия и взаимопроникновения дает возможность в конечном счете принять правильное решение об установлении уголовно-правового запрета»¹⁰⁵.

В основании уголовно-правового запрета А. И. Коробеев выделяет три группы факторов:

1) юридико-криминологическая — охватывает характеристику общественной опасности деяния, его относительную распространенность и типичность; динамику деяний с учетом порождающих их причин и условий; возможность воздействия на них уголовно-правовыми средствами и, соответственно, невозможность противодействия им менее репрессивными (неуголовно-правовыми) мерами; возможности системы уголовной юстиции;

2) социально-экономическая — интегрирует обстоятельства, учитывающие: а) причиняемый деяниями моральный и материальный вред; б) возможные побочные последствия уголовно-правового запрета; в) наличие необходимых ресурсов (материальных, кадровых и др.) для реализации нормы;

3) социально-психологическая — объединяет факторы, характеризующие определенный уровень общественного правосознания, и исторические традиции¹⁰⁶.

По сути, эти же факторы, только интегрированные в две группы, включала в основание уголовно-правовой нормы С. Г. Келина:

1) социальные и социально-психологические — охватывает деяние, имеющее достаточно высокую степень общественной опасности; его относительную распространенность; соответствие уголовно-правового запрета нравственным представлениям населения; соотношение положительных и отрицательных последствий введения уголовно-правового запрета;

2) системно-правовые — соответствие новой уголовно-правовой нормы Конституции РФ, нормам других отраслей права и международным актам; процессуальная доказуемость нарушения уголовно-правового запрета; соразмерность наказания, предусматриваемого за новое преступление¹⁰⁷.

Позиция о множественности факторов, входящих в основание уголовно-правовой нормы, разделяется многими учеными. Так, В. Н. Кудрявцев и В. В. Лунеев полагали, что уголовно-правовой запрет обусловливается разными причинами, лежащими в различных сферах общественной жизни¹⁰⁸. Правда, надо заметить, что в этом случае, на наш взгляд, происходит подмена: причины и основания — понятия нетождественные. Причины действительно могут быть разными, но при этом основание может быть одним и тем же. Г. А. Злобин насчитывал более десятка факторов, лежащих в основании уголовно-правового запрета¹⁰⁹, но больше всех их выделял И. М. Гальперин¹¹⁰. Однако надо иметь в виду, что «...перечисление большого количества явлений, в той или иной степени обусловливающих установление уголовно-правовой нормы, без вычленения их роли в осуществлении этого процесса ... мало помогает в выявлении социальных оснований конкретных уголовно-правовых норм... остается неясной та роль, которую каждый из указанных факторов играет в решении поставленной задачи. У одних она является более важной, у других — менее важной, третьи имеют техническое значение»¹¹¹. А. Д. Нечаев основание криминализации предлагает рассматривать как наличие совокупности достаточного уровня общественной опасности деяния, в отношении которого предлагается установить уголовно-правовой запрет, и адекватность последнего существующей системе общественных отношений¹¹². Наряду с основанием автор выделяет:

1) криминализационный повод¹¹³ — релевантный юридический факт в виде действия соответствующего субъекта уголовно-политической деятельности, возбуждающий процесс установления уголовно-правового запрета; в нем находят свое отражение конструктивистские и интеракционистские подходы к процессам криминализации;

2) причины криминализации — явления общественной жизни, служащие внешними предпосылками для установления уголовно-правового запрета; они находятся с результатом криминализации в генетической связи, опосредованно воздействуя на процесс через криминализационный повод;

3) условия криминализации — явления общественной жизни, служащие внутренними предпосылками, способствующими протеканию соответствующих процессов¹¹⁴.

Обратим внимание на два обстоятельства в позиции А. Д. Нечаева. Во-первых, хотя автор и различает криминализацию как процесс и как результат этого процесса, при выделении поводов, причин и условий смешивает их. Так, говоря об основании, т. е. о том, что лежит в основе уголовно-правового запрета, он обращается к процессу, т. е. к деятельности по созданию нормы. Особенно наглядно это проявляется при характеристике условий криминализации.

Вряд ли можно согласиться с А. Д. Нечаевым и в том, что причины — это внешние предпосылки. Данные понятия не тождественны. Причина — это явление, вызывающее, обусловливающее другое явление¹¹⁵; одно из значений предпосылки — предварительное условие чего-нибудь¹¹⁶. Г. А. Злобин, также включавший предпосылки в основание криминализации, противопоставлял их причинам установления уголовно-правового запрета¹¹⁷.

Многие авторы считают, что в основании уголовно-правовой нормы лежат и такие факторы, как исторические традиции и законотворческий опыт. По утверждению Г. А. Злобина и С. Г. Келиной, «круг криминализируемых деяний для каждого исторического момента, за исключением периодов революционной ломки старой надстройки, на 9/10 определяется именно этими факторами»¹¹⁸.

По нашему мнению, данное обстоятельство следует трактовать иначе. Как бы то там ни было, уголовно-правовой запрет не может быть основан ни на одной исторической традиции, ни на одном законодательном опыте. Во-первых, это противоречит общей характеристике уголовного законодательства как исторически изменчивой категории, что в первую очередь проявляется в криминализации (декриминализации) деяний, обусловленной необходимостью защиты уголовно-правовыми средствами новых общественных отношений, адекватного ответа новым формам и видам преступности и т. д. Во-вторых, учет исторического опыта свидетельствует об исторической преемственности, лежащей в основе развития уголовного права и как отрасли, и как науки. Преемственность есть одно из проявлений диалектики, характеризует связь между явлениями в процессе развития; новое, отказываясь от определенной части старого, сохраняет в себе некоторые свойства (элементы, черты) последнего. В этом не сложно убедиться, обратившись как к эволюции уголовного законодательства в целом, так и уголовно-правовых норм об охране государственной власти как одного из наиболее важных феноменов политической системы в частности. Применительно к последнему обстоятельству преемственность законодательства убедительно показана в ряде исследований Т. К. Агузарова, Ю. В. Грачевой и А. И. Чучаева¹¹⁹. А. Д. Антонов¹²⁰, В. Д. Филимонов¹²¹, С. А. Маркунцов¹²², Ю. Е. Пудовочкин¹²³ и некоторые другие авторы выделяют не множественность факторов в основании криминализации деяния, а множественность самих оснований, с чем, вообще, вряд ли можно согласиться.

Как уже говорилось, некоторые криминалисты выступают против как многофакторности основания уголовно-правового запрета, так и множественности оснований. Н. А. Лопашенко считает, что приверженцы указанных позиций смешивают основания, принципы и условия криминализации. Она, например, ставит вопрос о том, как можно рассматривать в качестве основания (оснований) криминализации «выделяемые … “возможности системы уголовной юстиции” или “отсутствие возможных побочных последствий уголовно-правового запрета”...»?¹²⁴ Автор полагает, что криминализацию порождает только одно обстоятельство — наличие деяния, общественная опасность которого отвечает уровню опасности преступления. Все же остальные факторы, выделяемые в литературе, выступают принципами или условиями криминализации¹²⁵.

Позиция Н. А. Лопашенко была поддержана М. Э. Авдалян, которая указывает, что основание криминализации — это та главная, сущностная черта, которая делает ее необходимой. В этом качестве может выступать только общественная опасность деяния¹²⁶. «Это основание присуще всем без исключения уголовно-правовым нормам, предусматривающим ответственность за конкретное посягательство на охраняемые законом общественные отношения. Общественная опасность детерминируется взаимодействием деяния и общественных отношений, характеризующих объект уголовно-правовой охраны»¹²⁷.

Как отмечается в литературе, «в феномене власти... заложено диалектическое противоречие: с одной стороны, она призвана защищать социальные ценности, существующие в обществе и государстве, с другой — ее саму надо охранять, в том числе и правовыми (уголовно-правовыми) средствами...

...Государственное преступление так же старо, как и само государство. Объясняется это очень просто: раз существует государство, есть государственная власть и ее представители, следовательно, могут быть и преступники, которые посягают на их безопасность»¹²⁸.

Утверждение о единственном факторе, лежащем в основе уголовно-правовой нормы, является чрезмерно категоричным. «Согласно философии, между основанием явления и самим явлением существует причинная связь. Исходя из этого, можно, например, с полной уверенностью утверждать, что все конвенционные преступления¹²⁹ имеют, по крайней мере, два основания, одним из которых выступает принятая государством на себя обязанность предусмотреть уголовно-правовую охрану соответствующего объекта; а второй — признанная в международном сообществе и отраженная в международном документе необходимость такой защиты»¹³⁰. Недаром все нормы о подобного рода преступлениях содержательно совпадают с нормами соответствующих международно-правовых актов.

Признание общественной опасности единственным основанием уголовно-правовой нормы противоречит философскому определению основания, выделения его уровней и глубины¹³¹. Исходя и этого, Т. А. Плаксина подчеркивает: «Глубинный слой оснований нормы уголовного права составляют социальные условия жизни общества. Сложные и противоречивые процессы общественной жизни порождают два вида следствий, значимых с позиций уголовно-правового нормообразования. С одной стороны, происходит отбор тех феноменов, которые важны для общества, входят в систему его ценностей, а следовательно, социум оказывается заинтересованным в сохранении и воспроизводстве их самих и связанных с ними общественных отношений. С другой стороны, появляются реальные факты антиобщественного поведения, направленные против таких ценностей и общественных отношений (или как минимум создается возможность их появления)»¹³².

Общественную опасность деяния в литературе традиционно относят к материальному признаку преступления, признавая ее объективной категорией. Еще Ч. Беккариа утверждал, что «единственным и истинным мерилом преступлений является вред, который они причиняют нации»¹³³. Н. А. Лопашенко же утверждает, что «это далеко не всегда так. Понятие вреда во многом зависит от законодателя, во многом может быть условным. Особенно если этот вред причиняется не жизни и здоровью, свободе человека и другим неоспоримым ценностям»¹³⁴.

Позиция автора подверглась, на наш взгляд, обоснованной критике. Отмечается, что в этом случае допущена подмена понятий. Общественная опасность как таковая — объективная категория. Ее отражение в уголовно-правовом запрете не имеет отношение к основанию нормы, а характеризует законодательную технику. «В указанной Н. А. Лопашенко ситуации может иметь место либо ошибка в определении основания закона, либо его искажение (в целом не исключается и осознанное) при формулировании уголовно-правового запрета»¹³⁵.

В теории уголовного права выделяются характер и степень общественной опасности. В связи с этим логично встает вопрос, относящийся в первую очередь к последней: какая степень опасности достаточна для криминализации деяния? Понятно, что конкретный ответ невозможен, вероятно, поэтому некоторые авторы отвечают на него, например, таким образом: «Лишь то деяние может быть правомерно криминализировано, общественная опасность которого достаточно (с точки зрения уголовного права) высока»¹³⁶; криминализации подлежат только деяния, обладающие «высокой степенью общественной опасности»¹³⁷ и т. д. Между тем криминализация деяния, не обладающего надлежащей общественной опасностью, может привести к ситуации, о которой писал еще К. Маркс: «Народ видит наказание, но не видит преступления, и именно потому, что он видит наказание там, где нет преступления, он перестает видеть преступление там, где есть наказание»¹³⁸.

Но в то же время надо иметь в виду, что общественная опасность — не константа, она не может быть постоянной величиной по определению, поскольку подвержена совокупному влиянию различных внутренних и внешних факторов. Поэтому прав Л. И. Спиридонов, утверждавший, что уголовно-правовая норма, содержащая юридический запрет и санкции за возможное его нарушение, выражает с той или иной степенью точности закономерности общественного развития, потребности общества, социальных групп и личности¹³⁹. Н. А. Лопашенко общественной опасности придает двоякое значение: как уже говорилось, основания уголовно-правовой нормы, а ее степень — принципа криминализации¹⁴⁰. Признание степени опасности одним из принципов криминализации противоречит самой сути принципа как первоначала, руководящей идеи. Степень характеризует общественную опасность конкретного, отдельно взятого деяния (ее еще называют количественной характеристикой опасности). Взятая сама по себе, в отрыве от характера (качественной характеристики) опасности она не может быть определяющей при формировании уголовно-правового запрета. Очевидно одно: чем более важным, социально значимым является предполагаемый объект уголовно-правовой охраны, тем меньшая степень общественной опасности достаточна для криминализации деяния, и наоборот: чем менее значимы общественные отношения, тем большая степень общественной опасности должна быть.

При этом речь должна идти об их типовых проявлениях, в частности в посягательствах на основы политической системы страны и ее основных феноменов — государственной власти (в частности, на условия ее легитимности — при нарушении избирательного права; на легитимность власти — при посягательствах на конституционные основы ее функционирования, беспрепятственное осуществление государственными и общественными деятелями своих политических функций) и институционально-субъектной, информационной подсистемы политической системы, устанавливающей связь между властью, политическими организациями и гражданами страны (средств массовой информации). Т. А. Лесниевски-Костарева обоснованно замечает: «Типовая степень общественной опасности отличается тем, что она характеризует степень опасности в рамках определенной меры, вследствие чего она может быть типизирована, регламентирована в законе... В законе невозможно отразить индивидуальные черты содеянного и опасность конкретной личности... В отличие от типовой степени общественной опасности, индивидуальная степень характеризует более мелкие перепады в степени общественной опасности в сравнении с типизированной степенью либо те из значительных перепадов, которые не являются обычными для данной категории дел и вследствие этого не могут быть типизированы в законе»¹⁴¹.

Условия легитимности и легитимность власти имеют конституционно-правовую и иную нормативную правовую основу¹⁴². Следовательно, нарушение правовой предопределенности указанных обстоятельств входит в механизм совершения преступлений, посягающих на власть и иные феномены политической системы страны. Правовая предопределенность предполагает и законодательное обеспечение функционирования политической системы в целом и ее отдельных структурных элементов, что отражено как в Конституции РФ, так и в федеральных законах. При таких обстоятельствах последние не могут не входить в основание уголовно-правовой нормы. Это также вытекает из положений ст. 1 УК РФ, в которой говорится, что Кодекс основывается на Конституции РФ.

Достаточно спорным является решение вопроса о признании одним из обстоятельств, включаемых в основание уголовно-правовой нормы, распространенность деяния. Суть проблемы, на первый взгляд, очень проста: во-первых, исключить принятие уголовно-правовой нормы «для одного случая», что предполагает учет возможной повторяемости как необходимого свойства криминализируемого деяния; во-вторых, хотя бы в самых общих чертах определить необходимую интенсивность повторяемости, поскольку криминологи утверждают, что чрезмерная распространенность деяния выступает противопоказанием к признанию его преступным. Например, Н. Ф. Кузнецова не без оснований считала, что указанное свойство деяния не может признаваться криминообразующим фактором. Более того, его распространенность скорее оказывается доводом в пользу преследования не в уголовно-правовом, а административном, дисциплинарном порядке и т. д.¹⁴³

В литературе высказана и другая точка зрения. Так, Т. А. Плаксина, с одной стороны, полагает, что «распространенность определенного вида деяний не влияет на типовую степень общественной опасности, так как не входит ни в одну из подсистем, результатом взаимодействия которых становится общественная опасность, — ни в объект охраны, ни в элементы деяния как составляющей источника опасности». С другой стороны, она утверждает, что «...распространенность в числе прочего предопределяет возникновение опасности причинения вреда общественным отношениям, являющейся основанием норм уголовного права третьего уровня, поскольку характеризует источник опасности, понимаемый в одном из аспектов как множественности общественно опасных деяний, совершенных в пределах определенной территории за определенный промежуток времени»¹⁴⁴.

Если распространенность деяния признать обстоятельством, входящим в основание уголовно-правовой нормы, то это приведет к выводу о том, что нормы, обеспечивающие безопасность власти, не являются социально обусловленными, не отвечают социальным потребностям. Все дело в том, что преступления против власти по объективным причинам не могут быть хоть сколько-нибудь распространенными. Во-первых, это вытекает из сути самих посягательств, поэтому является прогнозируемой реакция власти на подобного рода действия, посягающие на само ее существование; во-вторых, это находит подтверждение в статистике (причем не только постсоветского периода, но и более ранних периодов). Распространенность этих деяний, как показывает история, может быть в двух случаях: нелегитимности власти или террора власти против собственного народа.

Таким образом, по нашему мнению, распространенность деяния, по крайней мере, применительно к нормам, предусматривающим ответственность за нарушение условий легитимности или легитимность власти, не может входить в основание криминализации. Каждое отдельно взятое преступление против политической системы страны и ее государственной власти, как ее феномена, обладает достаточной общественной опасностью, чтобы не прибегать к учету его распространенности, характеризующей совокупную опасность подобного рода деяний. Об этом, в частности, свидетельствуют санкции статей, предусматривающих ответственность за указанные деяния, а они, как известно, отражают типовую опасность преступления.

В последние годы специалисты предпринимают усилия по оптимизации процесса криминализации, которые, по их мнению, снизят риски нормотворческой деятельности, исключат случаи принятия норм, не отвечающих требованиям их социальной обусловленности. В частности, даже предлагается Уголовный кодекс РФ (далее — УК РФ) дополнить ст. 11 «Основания криминализации и декриминализации общественно опасных деяний», в ч. 1 которой указать: «Криминализация общественно опасных деяний, то есть включение таковых в Уголовный кодекс в качестве преступных и уголовно наказуемых, осуществляется при наличии достаточной их общественной опасности и распространенности, с учетом целесообразности, а также процессуальной и криминалистической возможности уголовного преследования»¹⁴⁵.

Это предложение подверглось, на наш взгляд, обоснованной критике. Указывалось, что подобного рода нормы не согласуются с целевым назначением УК; обращалось внимание на произвольно выбранный набор оснований и условий, наличие оценочных понятий и т. д.¹⁴⁶

Таким образом, можно утверждать, что:

1) уголовно-правовой запрет в целом имеет одно основание, которое охватывает ряд факторов, детерминирующих необходимость его появления;

2) в основание уголовно-правовых норм о преступлениях, посягающих на государственную власть и деятельность средств массовой информации, входят несколько обстоятельств: общественная опасность деяния, международные обязательства России по ратифицированным международным договорам; нормативная предопределенность функционирования политической системы и ее отдельных структурных систем.

Глава II.
ПРЕСТУПЛЕНИЯ ПРОТИВ УСЛОВИЙ ЛЕГИТИМНОСТИ ВЛАСТИ КАК ФЕНОМЕНА ПОЛИТИЧЕСКОЙ СИСТЕМЫ РОССИИ: УГОЛОВНО-ПРАВОВАЯ ХАРАКТЕРИСТИКА

§ 1. Воспрепятствование осуществлению избирательных прав или работе избирательной комиссии

1.1. Характеристика признаков основного состава преступления

В литературе непосредственный объект рассматриваемого преступления раскрывается, как правило, одинаково; если и имеются различия, то они не существенны, касаются частностей. Но при этом все определения, на наш взгляд, страдают рядом неточностей, причем независимо от подхода к установлению юридической природы деяния.

Так, Т. Д. Устинова полагает, что преступление, предусмотренное ст. 141 УК РФ, посягает «на избирательное право или право гражданина на участие в референдуме»¹⁴⁷. Во-первых, автор упускает из виду, что в указанной статье описаны, хотя и очень близкие по своей сути, но различные по содержанию, преступления: в ч. 1 говорится о воспрепятствовании осуществлению соответствующих прав, а в ч. 3 — о вмешательстве в деятельность комиссий. Во-вторых, избирательное право — полисемантичное понятие, различаются его широкая и узкая трактовки (по другим утверждениям, имеет объективное и субъективное значения¹⁴⁸). В первом значении оно выступает в качестве института конституционного права, регулирующего общественные отношения, складывающиеся при выборах Президента РФ, депутатов законодательных (представительных) органов власти Российской Федерации и ее субъектов, при выборах в исполнительные органы власти и органы местного самоуправления, а также при реализации принципов проведения выборов, при регистрации избирателей и т. д.¹⁴⁹ Иными словами, это система норм, регулирующих порядок формирования выборных государственных и муниципальных органов. Во втором значении избирательное право рассматривается как право граждан государства избирать (активное избирательное право) и быть избранными (пассивное избирательное право)¹⁵⁰. Очевидно, что практически невозможно понять, в каком из указанных трактовок избирательное право выступает объектом деяния, предусмотренного ст. 141 УК РФ¹⁵¹. Кроме того, ограничение рассматриваемого состава преступления «правом гражданина на участие в референдуме» фактически выводит за пределы действия уголовно-правовой нормы такое деяние, как воспрепятствование работе комиссий или членов комиссий.

Также достаточно неопределенно указывал непосредственный объект преступления Г. П. Новоселов. Он считал, что в качестве такового следует признавать право участвовать в управлении делами государства как непосредственно, так и через своих представителей¹⁵².

По мнению А. Г. Князькиной, непосредственным объектом преступления, предусмотренного ст. 141 УК РФ, выступают общественные отношения в сфере реализации предусмотренных ст. 32 Конституции РФ и рядом международных актов права избирать и быть избранным в органы государственной власти и органы местного самоуправления, а также участвовать в референдуме и совершать другие избирательные действия в порядке, установленном законодательством¹⁵³. В этом случае вместо общественных отношений, которые терпят урон при воспрепятствовании осуществлению избирательных прав или работе избирательных комиссий, указывается сфера (область), в которой совершается это преступление.

Некоторые авторы непосредственный объект преступления, предусмотренного ст. 141 УК РФ, определяют исходя из деяния, образующего объективную сторону посягательства. Так, Б. Д. Завидов пишет: «Непосредственным объектом посягательства будут общественные отношения по обеспечению реализации права граждан на осуществление пассивного или активного избирательного права, права свободного волеизъявления на выборах и референдуме, на нормальную работу избирательных комиссий или комиссии референдума по обеспечению избирательных прав граждан или права на участие в референдуме. В общем, непосредственный объект посягательства может варьировать от способа осуществления преступного деяния, указанного в … ст. 141 УК РФ»¹⁵⁴.

В литературе выделяется самостоятельный объект применительно к нарушению тайны голосования. По мнению Е. И. Бычковой, указанное деяние направлено на «общественные отношения по обеспечению реализации права свободного волеизъявления на выборах и референдуме»¹⁵⁵. Между тем Федеральный закон от 12.06.2002 № 67-ФЗ (в ред. от 29.05.2019) «Об основных гарантиях избирательных прав и права на участие в референдуме граждан Российской Федерации»¹⁵⁶ тайну голосования (об этом можно судить и по названию нормативного правового акта) относит к гарантиям избирательных прав и права на референдум граждан России (п. 7). В п. 11 ст. 2 указанного Федерального закона говорится: «Гарантии избирательных прав и права на участие в референдуме — установленные Конституцией Российской Федерации, законом, иным нормативным правовым актом условия, правила и процедуры, обеспечивающие реализацию избирательных прав и права на участие в референдуме граждан Российской Федерации».

Ряд авторов к непосредственному объекту рассматриваемого преступления относят «регламентированную законом работу избирательных комиссий»¹⁵⁷; «отношения, опосредующие работу избирательных комиссий и комиссий по проведению референдума»¹⁵⁸ и др.

Непосредственный объект преступления, предусмотренного ст. 141 УК РФ, Н. Ю. Турищева вначале определяет как общественные отношения, складывающиеся в процессе реализации избирательных прав и права граждан на участие в референдуме. По ее мнению, именно они позволяют говорить о существовании системы преступлений против избирательных прав¹⁵⁹. Затем она пишет, что непосредственный объект указанных преступлений — «это общественные отношения, которые возникают в ходе реализации субъективных избирательных прав, прав граждан на участие в референдуме и связаны с возникновением, изменением или прекращением статуса участника избирательного процесса, процесса референдума, а также с реализацией закрепляемых указанным статусом полномочий»¹⁶⁰.

Это утверждение порождает ряд сомнений. Так, избирательный процесс отражает динамику деятельности соответствующих его субъектов, в связи с этим ему присуща стадиальность, т. е. наличие этапов, последовательно сменяющих друг друга, в пределах которых должны быть совершены надлежащие процессуальные действия и процедуры¹⁶¹. Стадии избирательного процесса взаимосвязаны и логически последовательны, предполагают реализацию общей цели — обеспечить выборам легитимность¹⁶². Коль скоро речь идет о процессе, то естественно говорить о его начале и окончании. Начинается он, как известно, со стадии назначения выборов, которая охватывает два действия: принятие соответствующим органом решения о назначении выборов и его опубликование (ст. 10 Федерального закона «Об основных гарантиях избирательных прав и права на участие в референдуме граждан Российской Федерации»). Избирательный процесс начался, но как в этой стадии могут быть нарушены «общественные отношения, которые возникают в ходе реализации субъективных избирательных прав»? Конкретное лицо включается в избирательный процесс со стадии выдвижения и регистрации кандидатов. Так, согласно ст. 38 Федерального закона «Об основных гарантиях избирательных прав и права на участие в референдуме граждан Российской Федерации» регистрация кандидата, списка кандидатов осуществляется соответствующими избирательными комиссиями. Указанный закон определяет гарантии деятельности зарегистрированных кандидатов (ст. 41).

Следовательно, не весь избирательный процесс как таковой обеспечивает реализацию прав гражданина.

В литературе обоснованно обращается внимание на то, что общественные отношения, характеризующие выборы в законодательные и представительные органы, являются интегративными («многослойными») по структуре, включающими «материально-правовые, процедурные и процессуальные отношения»; первичными и вторичными. Первые из них регулируются конституционно-правовыми нормами и поэтому определяют назначение выборов как таковых; вторые играют «служебную, инструментальную роль в механизме правового регулирования». «Посягательство на вторичные избирательные отношения не может влечь уголовной ответственности»¹⁶³.

Надо сказать, что есть и иной подход к трактовке рассматриваемого объекта преступления. Так, отношения по реализации избирательных прав граждан А. П. Свигузова относит к дополнительному объекту преступления, при этом непосредственным объектом она предлагает считать «общественные отношения по поводу формирования органов государственной власти и органов местного самоуправления»¹⁶⁴. К сожалению, в этом случае анализируемый элемент состава преступления формулируется очень широко, однако, на наш взгляд, обоснованно подчеркивается назначение выборов как механизма формирования государственной власти.

Иное соотношение основного и дополнительного непосредственных объектов преступления дает Н. В. Иванцова. Она полагает, что в качестве первого из них следует рассматривать основы конституционного строя, в качестве второго — политические права и свободы граждан¹⁶⁵. В этом случае автором допускается ряд ошибок. Во-первых, основы чего-либо вообще и конституционного строя государства, в частности, не могут выступать в качестве непосредственного объекта по определению, в уголовном законодательстве им придается значение как минимум видового объекта. Во-вторых, не учитывается соотношение указанных основ конституционного строя и политических прав и свобод граждан, нормы о которых расположены в различных разделах и главах УК РФ.

Допускал наличие факультативного объекта в преступлении, предусмотренном ст. 141 УК РФ, А. В. Кладков. Таковым он считал собственность, когда путем посягательства на нее осуществлялось воспрепятствование реализации избирательного права¹⁶⁶. Вряд ли в этом случае собственность можно признать объектом рассматриваемого преступления. В указанном примере имеет место совокупность деяний, предусмотренных ст. 141 УК РФ и нормами о хищении, угоне транспортного средства либо уничтожения или повреждения имущества, поэтому собственность будет выступать основным непосредственным объектом одного из указанных преступлений, а не воспрепятствования реализации избирательных прав и права на участие в референдуме. И. С. Щербина, характеризуя общественную опасность так называемых электоральных преступлений, на наш взгляд, выделяет существенный момент: возможность полной или частичной утраты доверия избирателей к органам государственной власти, что может привести к краху политической системы государства¹⁶⁷.

По нашему мнению, объектом преступления, предусмотренного ст. 141 УК РФ, следует признавать общественные отношения, характеризующие условия легитимности государственной власти, сформированной в результате свободного волеизъявления граждан государства.

Анализируя объект рассматриваемого преступления, одни авторы применительно к деянию, указанному в ч. 3 ст. 141 УК РФ, выделяют предмет преступления¹⁶⁸, называя в качестве такового Государственную автоматизированную систему Российской Федерации «Выборы», другие же данную систему одновременно признают предметом и средством совершения преступления¹⁶⁹. По нашему мнению, если осуществляется неправомерное вмешательство в деятельность Государственной автоматизированной системы РФ «Выборы», то последняя в этом случае выступает в качестве предмета преступления (оказывая воздействие на ее деятельность, виновный тем самым нарушает объект уголовно-правовой охраны)¹⁷⁰.

В литературе иногда упоминается потерпевший. Например, в качестве такового называется участник избирательного процесса или процесса референдума, реализующий свои субъективные избирательные права¹⁷¹. Вероятно, это возможно, когда имеет место воспрепятствование свободному осуществлению гражданином избирательных прав или права на участие в референдуме либо воспрепятствовании деятельности члена избирательной комиссии или комиссии референдума. Скорее всего, наличие указанного признака состава можно выделить в преступлении, выразившемся в нарушении тайны голосования. Суть тайны голосования заключается в том, что никто, кроме самого избирателя (участника референдума), не должен знать содержание волеизъявления последнего, и никто не вправе оказывать давление на его выбор¹⁷². «Таким образом, — пишет Е. И. Бычкова, — нарушение тайны голосования представляет собой разновидность воспрепятствования свободному осуществлению гражданином своих избирательных прав или права на участие в референдуме…»¹⁷³

Однозначно нет рассматриваемого признака, если преступление было направлено на воспрепятствование деятельности одной из указанных в законе комиссий. Однако в литературе высказана и другая точка зрения. Например, в качестве потерпевшего избирательную комиссию признает Н. Ю. Турищева. По ее мнению, при воспрепятствовании работе избирательных комиссий причиняемый вред может состоять в невозможности реализовать объем полномочий, закрепляемых за избирательной комиссией, участвующей в подготовке и проведении выборов. Объем полномочий различен и определяется уровнем комиссии. Вред может состоять в физической невозможности проводить заседание комиссии или выполнять определенные обязанности, возлагаемые на комиссию: заниматься организацией изготовления и доставки избирательных бюллетеней, информационного обеспечения выборов, составления протоколов об административных правонарушениях и т. д.; иметь негативные последствия в виде принятия неправомерных по содержанию решений избирательных комиссий: незаконного отказа в регистрации кандидата или списка кандидатов, неправомерного (не соответствующего действительности) определения результатов выборов и др.¹⁷⁴

Потерпевший как признак состава преступления — это лицо, которому деянием причинен физический или моральный вред. Коллегиальный орган им не может быть по определению. А. В. Кладков указывает, что потерпевшим является гражданин Российской Федерации, чье избирательное право, право на участие в референдуме нарушено. Им может быть и член избирательной комиссии, комиссии по проведению референдума. При воспрепятствовании с применением насилия или угрозы его применения им может быть также близкий указанных лиц¹⁷⁵. Последнее утверждение вряд ли можно признать обоснованным. Когда законодатель имеет в виду близкого соответствующего лица как потерпевшего, то он это прямо указывает в норме.

При определении потерпевшего С. В. Расторопов исходит из конкретного статуса участника избирательного процесса. К нему он относит: кандидата, избирателя, члена избирательной комиссии или комиссии по проведению референдума и их близких¹⁷⁶. Н. И. Пикуров к указанному перечню добавляет лиц, которые в соответствии с п. 42 ст. 2 Федерального закона «Об основных гарантиях избирательных прав и прав на участие в референдуме граждан Российской Федерации» уполномочены наблюдать за проведением голосования¹⁷⁷.

Объективная сторона преступления характеризуется альтернативными действиями:

1) воспрепятствование свободному осуществлению гражданином своих избирательных прав или права на участие в референдуме;

2) нарушение тайны голосования;

3) воспрепятствование работе избирательных комиссий, комиссий референдума;

4) воспрепятствование деятельности члена избирательной комиссии, комиссии референдума, связанной с исполнением им своих обязанностей.

Таким образом, в трех случаях в законе идет речь о воспрепятствовании реализации права гражданина, работе комиссии или деятельности члена комиссии и в одном — о нарушении тайны.

«Воспрепятствовать» в русском языке означает затруднять, создавать помехи. Соотнося содержание данного термина с указанными деяниями, криминалисты приходят к различным выводам относительно его уголовно-правового объема. Одни утверждают, что воспрепятствование имеет место лишь тогда, когда указанное право гражданина осталось нереализованным¹⁷⁸; другие пишут, что воспрепятствование предполагает внешние по отношению к деятельности избирательной комиссии действия, не затрагивающие ее сути, не меняющие, но блокирующие ее, не дающие деятельности осуществляться. Воспрепятствование символизирует результат, при котором сама деятельность или затруднена, или невозможна¹⁷⁹.

Состав рассматриваемого преступления является формальным, отглагольное существительное «воспрепятствование» не отражает результат деяния; другими словами, оно не является результативным деянием. Следовательно, рассуждения относительно возможных последствий не имеют отношения к характеристике состава преступления. К тому же, по своей сути препятствия бывают двух видов: преодолимые и непреодолимые. И первый, и второй случай образует состав преступления, предусмотренного ст. 141 УК РФ.

Закон говорит о свободной, т. е. без какого-либо воздействия извне возможности реализации своих избирательных прав¹⁸⁰. При этом используется множественное число «прав», осуществление которых обеспечивается анализируемой уголовно-правовой нормой (применительно к референдуму используется единственное число). В соответствии с п. 28 ст. 2 Федерального закона «Об основных гарантиях избирательных прав и права на участие в референдуме граждан Российской Федерации» избирательные права граждан — это конституционные права граждан РФ избирать и быть избранными в органы государственной власти и органы местного самоуправления, а также право участвовать в выдвижении кандидатов, списков кандидатов, в предвыборной агитации, в наблюдении за проведением выборов, работой избирательных комиссий, включая установление итогов голосования и определения результатов выборов, в других избирательных действиях в порядке, установленном Конституцией РФ, указанным Федеральным законом, иными федеральными законами конституциями (уставами), законами субъектов Российской Федерации. Таким образом, ограничивать цель воспрепятствования только реализацией права избирать или быть избранным необоснованно; как уже указывалось, это не соответствует законодательному определению понятия избирательных прав.

Понятие права на участие в референдуме дается в п. 51 ст. 2 указанного выше Федерального закона. Под ним понимается «конституционное право граждан Российской Федерации голосовать по вопросам референдума, а также участвовать в других действиях по его подготовке и проведению».

Способы воспрепятствования могут быть различными. Они охватывают любые действия, исключающие или затрудняющие свободную реализацию избирательных прав или права на участие в референдуме, кроме указанных законодателем в качестве квалифицирующих признаков в ч. 2 ст. 141 УК РФ¹⁸¹.

Во втором случае воспрепятствование как деяние, предусмотренное ст. 141 УК РФ, направлено на прекращение или дезорганизацию работу избирательных комиссий и комиссий референдума. «Избирательная комиссия» — понятие видовое, им обозначается коллегиальный орган, формируемый в порядке и сроки, которые установлены законом¹⁸², организующий и обеспечивающий подготовку и проведение этих же выборов. Законодательно определены три вида избирательных комиссий, выделяемых по «вертикали»¹⁸³:

1) организующая выборы избирательная комиссия — избирательная комиссия, на которую законом возложено руководство деятельностью всех избирательных комиссий по подготовке и проведению соответствующих выборов;

2) вышестоящая избирательная комиссия — определенная в качестве таковой законом избирательная комиссия, организующая и обеспечивающая подготовку и проведение выборов, по отношению к иным избирательным комиссиям, организующим и обеспечивающим подготовку и проведение этих же выборов;

2) нижестоящая избирательная комиссия — определенная в качестве таковой законом избирательная комиссия, организующая и обеспечивающая подготовку и проведение выборов, по отношению к иным избирательным комиссиям, организующим и обеспечивающим подготовку и проведение этих же выборов (п. 21–24 ст. 2 Федерального закона «Об основных гарантиях избирательных прав и права на участие в референдуме граждан Российской Федерации»).

Независимо от места в указанной иерархии избирательные комиссии организуют и обеспечивают подготовку и проведение выборов. Именно этим обстоятельством обусловлена криминализация воспрепятствования их деятельности, выступающей одним из условий легитимности образуемой в результате проведенных выборов государственной власти или органов местного самоуправления.

Как подчеркивает Н. Миронов, избирательные комиссии являются административными органами, не входящими ни в одну из трех ветвей власти и имеющими специальные функции, связанные с организацией выборов¹⁸⁴.

Комиссии, в том числе и избирательные, не образуют иерархическую централизованную систему, обеспечивающую проведение всех выборов на территории Российской Федерации. По мнению А. В. Иванченко, предусмотренные законом избирательные комиссии способны эффективно решать вопросы обеспечения легальной передачи государственной власти победившей на выборах политической силе, сохранения единого конституционно-правового пространства¹⁸⁵.

Воспрепятствование деятельности комиссии может выражаться в блокировании помещений избирательной комиссии, комиссии по проведению референдума, срыве заседаний, голосования, подведения итогов и т. д.¹⁸⁶

Как и применительно к избирательной комиссии, понятие «комиссия референдума» — собирательное, охватывает все виды комиссий, предусмотренных для организации и проведения референдума. Согласно п. 38 ст. 2 Федерального закона «Об основных гарантиях избирательных прав и права на участие в референдуме граждан Российской Федерации» под ней понимается коллегиальный орган, формируемый в порядке и сроки, которые установлены законом, организующий и обеспечивающий проведение референдума. Выделяются три их вида (такие же, как и для проведения выборов), характеристика которых по своей сути совпадает с характеристикой аналогичных видов избирательных комиссий.

Общественная опасность воспрепятствования их деятельности обусловлена теми задачами, которые решаются указанными комиссиями, — организацией и проведением референдума.

Криминалисты обоснованно считают, что преступление, предусмотренное ст. 141 УК РФ, может быть совершено как путем действия, так и путем бездействия¹⁸⁷. При этом надо иметь в виду механизм нарушения общественных отношений, признаваемых объектом данного преступления. Действие как форма воспрепятствования возможно, когда виновный нарушает указанные отношения извне. Как правило, так происходит чаще всего, вариантов такого поведения — множество, их суть одна — создать препятствия для осуществления гражданином соответствующего права. Бездействие образует рассматриваемое преступление лишь тогда, когда нарушение объекта преступления осуществляется изнутри, т. е. бездействует лицо, по закону обязанное действовать (оно включено в указанные общественные отношения). В этом случае набор поведения виновного ограничен его полномочиями. Например, отказ включить избирателя в списки для голосования, отказ в выдаче бюллетеня для голосования и др. Такой отказ возможен лишь со стороны лица, управомоченного формировать соответствующие списки, выдавать бюллетени, что влечет нарушение избирательных прав гражданина.

Следует обратить внимание еще на одно обстоятельство. Воспрепятствование осуществлению избирательных прав гражданина возможно лишь тогда, когда последний обладает соответствующими правомочиями, при их отсутствии такое объективно невозможно. Например, отказ суда удовлетворить требования гражданина, не являющегося зарегистрированным кандидатом, об аннулировании регистрации в качестве кандидата другого лица.

Федеральным законом от 04.07.2003 № 94-ФЗ ч. 1 ст. 141 УК РФ дополнено указанием на воспрепятствование деятельности члена избирательной комиссии, комиссии референдума, связанной с исполнением им своих обязанностей. Законодатель говорит об избирательной комиссии, в отношении деятельности члена которой было осуществлено воспрепятствование, вообще, без конкретизации ее вида. Следовательно, речь идет о членах всех избирательных комиссий — от Центральной до участковой.

Законодательство предусматривает две категории членов избирательных комиссий: с правом решающего голоса и с правом совещательного голоса. Их статус различен. Полномочия первых подробно регламентированы в ст. 29 Федерального закона «Об основных гарантиях избирательных прав и права на участие в референдуме граждан Российской Федерации», член комиссии с правом совещательного голоса обладает равными правами с членом комиссии с правом решающего голоса по вопросам подготовки и проведения выборов или референдума, за исключением права:

а) выдавать и подписывать бюллетени, открепительные удостоверения;

б) участвовать в сортировке, подсчете и погашении бюллетеней;

в) составлять протокол об итогах голосования, о результатах выборов или референдума;

г) участвовать в голосовании при принятии решения по вопросу, отнесенному к компетенции соответствующей комиссии, и подписывать решение комиссии;

д) составлять протоколы об административных правонарушениях.

Уголовный закон говорит о воспрепятствовании деятельности члена комиссии, связанной с исполнением им своих обязанностей. Федеральный закон «Об основных гарантиях избирательных прав и права на участие в референдуме граждан Российской Федерации» не дает их перечня, а определяет статус членов комиссий (ст. 29), хотя надо сказать, в содержание последнего должны входить и соответствующие обязанности¹⁸⁸. Кроме того, связывать воспрепятствование только с исполнением обязанностей, значит, по сути, сужать границы действия рассматриваемой нормы. В связи с этим представляется необходимым слово «обязанностей» исключить из ст. 141 УК РФ, изложив норму в этой части следующим образом: «…деятельности члена избирательной комиссии, комиссии референдума, связанной с реализацией им своих полномочий».

В литературе высказано мнение, согласно которому «действия нарушителя, умышленно, в целях воспрепятствования свободному волеизъявлению избирателей и вопреки конституционным принципам народовластия и равенства обнародующего недостоверную информацию о результатах опроса общественного мнения, связанного с выборами, образует состав преступления, предусмотренного ч. 1 ст. 141 УК РФ…»¹⁸⁹.

Опрос, с точки зрения русского языка, — это метод сбора первичной информации со слов опрашиваемого¹⁹⁰. Также он понимается в отраслевых науках, например, как метод психологического изучения, в процессе которого задаются вопросы и по их ответам делаются выводы о психологическом состоянии личности¹⁹¹. Опросы общественного мнения предусмотрены ст. 46 Федерального закона «Об основных гарантиях избирательных прав и права на участие в референдуме граждан Российской Федерации».

Следует отметить, что информирование избирателей, в том числе путем опроса общественного мнения и обнародования его результатов, с одной стороны, помогает избирателю сформировать свое мнение¹⁹². С другой стороны, имеет место обнародование недостоверных, искажающих реальную ситуацию сведений, в частности о поддержке избирателями того или иного кандидата или избирательного объединения¹⁹³, что может повлиять на его позицию. Е. С. Козина, опираясь на исследования П. Бурдье (1930–2002, французский социолог, этнолог, философ, политический публицист) и П.-И. Шереля (профессор, Франция), делает вывод о том, что исследование общественного мнения всегда сопровождается манипулированием общественным сознанием, ложной интерпретацией ответов респондентов. Сила воздействия таких опросов обусловлена рядом обстоятельств, в том числе их обнародование в средствах массовой информации, вызывающих доверие у избирателей¹⁹⁴.

Законодательного определения понятия «опрос общественного мнения» не существует. В постановлении Центральной избирательной комиссии РФ от 18.12.2007 № 77/618-5 «О Разъяснениях установленного законодательством Российской Федерации о выборах и референдумах порядка опубликования (обнародования) результатов опросов общественного мнения, связанных с выборами и референдумами»¹⁹⁵ говорится, что результаты опроса — это любые количественные показатели, полученные по его итогам (п. 1). При этом подчеркивается, что информация, сообщаемая избирателям, должна быть объективной и достоверной¹⁹⁶.

Искажение указанной информации не может быть признано воспрепятствованием реализации избирательных прав, а следовательно, эти действия не могут быть квалифицированы по ст. 141 УК РФ. Более того, ответственность за подобного рода действия вообще не урегулирована правом. В связи с этим за обнародование сведений, не отвечающих действительности, в литературе предлагаются разные меры — от ограничения числа организаций, которым разрешается проводить опросы, до введения административной ответственности¹⁹⁷.

Нарушение тайны голосования как один видов деяния, посягающего на осуществление избирательных прав, включено в ст. 143 УК РФ Федеральным законом от 04.07.2003 № 94-ФЗ «О внесении изменений и дополнений в некоторые законодательные акты Российской Федерации в связи с принятием Федерального закона “Об основных гарантиях избирательных прав и права на участие в референдуме граждан Российской Федерации”»¹⁹⁸.

Нарушение тайны голосования может проявиться в двух формах: во-первых, создания условий, которые позволяют контролировать волеизъявление голосующих (например, установление видеоустройств в кабинах для голосования; осуществление пометок бюллетеней и т. д.); во-вторых, непосредственного контроля со стороны конкретных лиц за голосованием отдельными гражданами (например, вход в кабинку для голосования посторонних и т. д.). Оба варианта объединяет одно — они дают возможность выяснить результаты голосования конкретного избирателя, участника референдума, помимо или вопреки его воле. Поэтому законодательно закреплено положение, согласно которому «бюллетень заполняется избирателем, участником референдума в специально оборудованной кабине, ином специально оборудованном месте, где не допускается присутствие других лиц»¹⁹⁹ (п. 8 ст. 64 Федерального закона «Об основных гарантиях избирательных прав и права на участие в референдуме граждан Российской Федерации»).

Опросы избирателей и участников референдума на выходе из помещений для голосования (например, «exit polls») проводятся на основе добровольности и анонимности. Подобного рода действия не могут влиять на свободу волеизъявления по определению. Ю. Н. Климова считает, что нарушение тайны голосования по своей природе отличается от других деяний, указанных в ст. 141 УК РФ. Как уже говорилось, указанная тайна выступает принципом свободных демократических выборов, а не отражает избирательные права граждан. Поэтому автор предлагает предусмотреть ответственность за совершение данного деяния в отдельной статье УК РФ²⁰⁰. Это предложение поддержано другими авторами²⁰¹.

Обстоятельства времени как признак объективной стороны преступления, предусмотренного ст. 141 УК РФ, в литературе выделяются очень редко. Между тем они являются обязательным ее признаком. Рассматриваемое деяние совершается только в ходе избирательного процесса; как до него, так и после окончания его не может быть по определению. Преступление, совершенное за темпоральными пределами выборов или референдума, в зависимости от обстоятельств дела может быть квалифицировано по иным статьям Особенной части УК РФ (например, как преступление против личности, против собственности и др.).

Субъективная сторона, как правило, всеми авторами трактуется одинаково. Ей присущ прямой умысел, мотивы²⁰² и цели значения для квалификации не имеют, но могут быть учтены при выборе вида и размера (срока) наказания. Это обусловлено тем, что состав преступления является формальным. В преступлениях с таким составом содержание умысла заключается в осознании общественно опасного характера совершаемого деяния и желании его совершить²⁰³. Однако в литературе допускается возможность совершения этого преступления и с косвенным умыслом. Так, указывается: «Состав преступления характеризуется прямым и косвенным умыслом. В последнем случае виновный сознает общественную опасность деяния, предвидит возможность наступления ущемления избирательных прав или права на участие в референдуме либо последствия нарушения нормальной работы избирательных комиссий, комиссий референдума либо их членов, но сознательно допускает эти последствия либо относится к ним безразлично»²⁰⁴. Аргументируя высказанное мнение, авторы пишут: «Допустимость косвенного умысла вытекает из того, что в диспозиции (ст. 141 УК РФ. – А. Д.) отсутствуют указания на мотивы, цели и способ совершения преступления»²⁰⁵.

Данные утверждения грубо искажают характеристику вины в формальных составах преступлений, не согласуются с устоявшимся по этому вопросу мнением в теории уголовного права. Нетрудно заметить, что авторы, раскрывая содержание косвенного умысла, ориентируются на какие-то последствия деяния, которые законом не определены и не включены в характеристику объективной стороны преступления, предусмотренного ст. 141 УК РФ. Следовательно, и волевой момент вины не может определяться по отношению к тому, чего нет в законе. Коль скоро лицо совершает предусмотренное законом деяние, значит оно для него желаемо. Иное противоречит логике и здравому смыслу. Одним словом, преступление, предусмотренное ст. 141 УК РФ, вопреки приведенным утверждениям, может совершаться только с прямым умыслом. Отсутствие указания в законе на мотивы, цели, а тем более на способ совершения преступления никак не колеблет данного вывода.

Субъектом преступления является лицо, достигшее возраста 16 лет²⁰⁶.

1.2. Квалифицированные виды воспрепятствования осуществлению избирательных прав или работе избирательной комиссии

В качестве квалифицирующих признаков в ч. 2 ст. 141 УК РФ названы:

а) воспрепятствование свободному осуществлению избирательных прав и права на референдум, работе соответствующих комиссий и деятельности членов этих комиссий, нарушение тайны голосования, соединенные с подкупом²⁰⁷, обманом, принуждением, применением насилия либо с угрозой его применения;

б) совершенные лицом с использованием своего служебного положения;

в) совершенные группой лиц по предварительному сговору или организованной группой.

Таким образом, первый признак относится к объективной стороне преступления и характеризует способ его совершения, а два других — к субъекту преступления.

Конституционность ч. 2 ст. 141 УК РФ проверялась Конституционным Судом РФ по жалобе Т. В. Казаковой, по мнению которой п. «а» указанной части статьи не позволяет отграничить установленный им уголовно-правовой запрет от состава административного правонарушения. Конституционный Суд РФ, отказывая в принятии к рассмотрению жалобы, в определении указал: «…статья 141 УК Российской Федерации устанавливает ответственность за воспрепятствование свободному осуществлению гражданином своих избирательных прав или права на участие в референдуме, нарушение тайны голосования, а также воспрепятствование работе избирательных комиссий, комиссии референдума, либо деятельности члена, связанной с исполнением им своих обязанностей. При этом подкуп, обман, принуждение, применение насилия либо угроза его применения (пункт “а”) являются дополнительными квалифицирующими признаками названных деяний, что и отличает их от состава административного правонарушения. Соответственно, оспариваемая заявительницей норма неопределенности не содержит…»²⁰⁸

В рассматриваемом преступлении понятие подкупа имеет легальное содержание²⁰⁹. Согласно п. 2 ст. 56 Федерального закона «Об основных гарантиях избирательных прав и права на участие в референдуме граждан Российской Федерации» кандидатам, избирательным объединениям, их доверенным лицам и уполномоченным представителям, инициативной группе по проведению референдума и их уполномоченным представителям, а также иным лицам и организациям при проведении предвыборной агитации, агитации по вопросам референдума запрещается осуществлять подкуп избирателей и участников референдума:

1) вручать им денежные средства, подарки и иные материальные ценности, кроме как за выполнение организационной работы (сбор подписей избирателей, участников референдума, агитационную работу);

2) производить вознаграждение избирателей, участников референдума, выполняющих указанную организационную работу, в зависимости от итогов голосования или обещать произвести такое вознаграждение;

3) проводить льготную распродажу товаров, бесплатно распространять любые товары, за исключением печатных материалов (в том числе иллюстрированных) и значков, специально изготовленных для избирательной кампании, кампании референдума;

4) предоставлять услуги безвозмездно или на льготных условиях;

5) воздействовать на избирателей, участников референдума посредством обещаний передачи им денежных средств, ценных бумаг и других материальных благ (в том числе по итогам голосования), оказания услуг иначе чем на основании принимаемых в соответствии с законодательством решений органов государственной власти, органов местного самоуправления.

Кроме того, в период избирательной кампании, кампании референдума не допускается проведение лотерей и других основанных на риске игр, в которых выигрыш призов или участие в розыгрыше призов зависит от итогов голосования, результатов выборов, референдума либо которые иным образом связаны с выборами или референдумом.

Пленум Верховного Суда РФ в постановлении от 31.03.2011 № 5 (в ред. от 09.02.2012) «О практике рассмотрения судами дел о защите избирательных прав и права на участие в референдуме граждан Российской Федерации»²¹⁰ рекомендует при решении вопроса о том, имел ли место подкуп избирателей или участников референдума, устанавливать следующие обстоятельства (п. 37):

1) подпадают ли совершенные действия под перечень действий, которые в соответствии с п. 2 ст. 56 Федерального закона «Об основных гарантиях избирательных прав и права на участие в референдуме граждан Российской Федерации» могут расцениваться как подкуп избирателей, участников референдума, имея в виду, что указанный перечень не подлежит расширительному толкованию;

2) совершены ли действия в период избирательной кампании, кампании референдума;

3) позволяет ли характер совершенных действий сделать вывод о том, что они побудили или побуждают избирателей или участников референдума: голосовать за кандидата, кандидатов, список, списки кандидатов или против него (них), поддержать инициативу проведения референдума либо отказаться от такой поддержки, голосовать либо отказаться от голосования на референдуме, поддержать либо отвергнуть вынесенный на референдум вопрос;

4) в отношении каких лиц совершены действия. Если они осуществлены в отношении несовершеннолетних, не обладающих активным избирательным правом (например, при раздаче несовершеннолетним подарков, агитационных материалов), то необходимо учитывать, что такие действия не остаются вне поля зрения законных представителей детей — их родителей, и поэтому могут рассматриваться как подкуп, если родители являются избирателями соответствующего избирательного округа;

5) относятся ли лица, осуществившие названные в п. 2 ст. 56 Федерального закона «Об основных гарантиях избирательных прав и права на участие в референдуме граждан Российской Федерации» действия, к кругу лиц, действия которых по подкупу избирателей или участников референдума влекут соответствующие неблагоприятные последствия для кандидата, избирательного объединения, инициативной группы по проведению референдума. Подкуп избирателей или участников референдума лицами, указанными в п. 2 и 4 ст. 77 названного выше Федерального закона, подразумевает совершение таких действий как непосредственно ими, так и другими лицами по их поручению или с их ведома.

С. обратилась в суд с заявлением об отмене регистрации кандидата в депутаты К., ссылаясь на то, что последний организовал и провел курс открытых лекций по основным проблемам г. Москвы и бесплатную фотовыставку, что является подкупом избирателей.

Судом установлено, что К. в рамках избирательной кампании были проведены встречи с избирателями, совместно с доверенными лицами прочитан курс лекций. При этом встречи проводились в специально предоставленных на основании договора помещениях, вход на мероприятия являлся свободным (без взимания платы), обещаний голосовать определенным образом за возможность посетить мероприятия К. ни от кого не требовал. Суд расценил указанные мероприятия как одну из форм предвыборной агитации, не запрещенную законом. Судебной коллегией по административным делам Верховного Суда РФ решение оставлено без изменения²¹¹.

В теории уголовного права формально существует несколько подходов к определению подкупа как способа совершения преступления, однако, по сути, они мало чем отличаются друг от друга; различие проявляется лишь в деталях, в признаках, на которых акцентируют внимание автор. Так, утверждается, что под подкупом понимается непосредственная передача, раздача материальных ценностей либо денежных средств, предоставление материальных благ или имущественных выгод с целью воспрепятствования осуществлению избирательных прав или работе избирательных комиссий²¹². И. Я. Козаченко считает, что подкуп охватывает не только реальную передачу денежного или материального вознаграждения избирателю или участнику референдума, но и обещание такой передачи²¹³. Таким же образом определяет подкуп А. В. Наумов²¹⁴, А. С. Самойлов²¹⁵ и др.

В ряде дефиниций авторы подчеркивают связь подкупа с последующим поведением избирателя или участника референдума. Например, Л. Л. Кругликов связывает подкуп с желательным для виновного поведением подкупаемого: снятие кандидатуры, неявка на голосование, голосование за «нужного» кандидата и т. д.²¹⁶

Некоторые ученые указывают на действие подкупленного вопреки своей воле²¹⁷, чем нарушает свои избирательные права.

При подкупе создается ситуация выбора поведения: согласиться на предложение подкупающего и, следовательно, отказаться от своего конституционного права или отклонить предложение о вознаграждении (возможном вознаграждении) и реализовать свои избирательные права (права на участие в референдуме). И в первом, и во втором случае подкупаемый действует осознанно, исходя из собственных интересов, предпочтений, приоритетов. Если избирает первый вариант поведения, это не значит, что он действует вопреки своей воле. Наоборот, избиратель реализует свои намерения, будучи мотивированным на такое поведение подкупающим. В этом случае достаточно сложно говорить, что нарушены избирательные права данного лица. Однако бесспорно: подобные рода действия посягают на легитимность выборов как необходимое условие легитимности государственной власти, органов местного самоуправления.

Кроме того, фактической (не оговариваемой при подкупе) взаимосвязи между подкупом и, например, голосованием может и не быть; детерминированность хотя и существует, но она не является абсолютной, т. е. не исключает истинного волеизъявления избирателя²¹⁸. Ю. Н. Климова также отмечает, что предложение имущественных выгод может не привести к воспрепятствованию гражданину в его волеизъявлении; его воля и волеизъявление не вступают в противоречие²¹⁹. И. Н. Толстикова ограничивает возможности подкупа избирателя только одним вариантом поведения — его отказом от участия в голосовании²²⁰.

Сложнее оценка поведения члена избирательной комиссии. Будучи подкупленным, он может действовать вопреки нормативным предписаниям об избирательном процессе (проведении референдума) и тем самым, например, не включить лицо в избирательный список. Но и в этом случае нет воспрепятствования исполнению полномочий, как об этом пишут некоторые ученые. Подкуп в такой ситуации не что иное, как взятка. Действия получающего подкуп ничем не отличаются от действий любого другого должностного лица, получающего взятку, сопряженную с последующим нарушением законодательства²²¹. Однако и в этом случае неизменно оказывается негативное влияние на легитимность избирательного процесса, следовательно, и на условия легитимности государственной власти.

Проблема правоприменения усложняется тем, что подкуп избирателей как таковой признан административно-правовым деликтом²²². В ст. 5.16 КоАП РФ говорится: «Подкуп избирателей, участников референдума, если эти действия не содержат уголовно наказуемого деяния, либо осуществление благотворительной деятельности с нарушением законодательства о выборах и референдумах»²²³. По сути, каких-либо признаков, отграничивающих это нарушение от преступления, в административном и уголовном законодательстве не содержится.

В связи с этим в литературе предлагаются разные подходы к разрешению проблемы. Например, А. С. Колышницын полагает, что подкуп избирателей, предусмотренный ст. 5.16 КоАП РФ, в отличие от преступления, не является способом воспрепятствования осуществлению избирательных прав, гражданин не лишается возможности действовать по своему усмотрению, в том числе и голосовать в соответствии с собственным волеизъявлением, хотя и принимает незаконное вознаграждение²²⁴. Следует заметить, что автор основывается на практике рассмотрения избирательных споров о признании выборов недействительными в случае установления фактов подкупа, когда суды действительно выясняют, как повлиял факт подкупа на волеизъявление избирателя.

Для устранения сложившегося положения высказываются разные предложения, например, исключить ст. 5.16 из КоАП РФ, а ее содержание отразить в ч. 2 ст. 141 УК РФ в качестве квалифицирующего признака²²⁵; в уголовно-правовой норме указать на крупный размер подкупа²²⁶ и т. д.

Некоторые авторы предлагают системные изменения законодательства. Например, подкуп криминализировать самостоятельно, а его влияние на результаты выборов признать квалифицирующим признаком. В этом случае соответствующую уголовно-правовую норму предлагается изложить следующим образом:

«Статья 141². Подкуп при осуществлении избирательных прав

1. Подкуп избирателя, участника референдума, кандидата, уполномоченного представителя кандидата или избирательного объединения, члена инициативной группы по проведению референдума, члена иной группы в целях достижения определенного результата на выборах, референдуме –

наказывается…

2. То же деяние, повлиявшее на результаты выборов, референдума, — наказывается…»

Это предложение достаточно спорное. Обратим внимание на несколько моментов. Во-первых, название статьи неполно передает ее содержание; помимо осуществления избирательных прав в ней речь идет и об участии в референдуме. Во-вторых, текст статьи излишне детализирован в части перечисления подкупаемых. Перечневый метод, как известно, таит в себе опасность либо неполного представления возможных адресатов подкупа, либо нарушения соотношения с избирательным законодательством и законодательством о референдумах. В-третьих, неопределенным является такой подкупаемый, как «член иной группы»; при такой формулировке трудно понять, о ком идет речь, следовательно, это потребует дополнительного толкования уголовно-правовой нормы в целях ее единообразного применения. В-четвертых, цель деяния сформулирована некорректно. Достижение «определенных результатов», строго говоря, не исключает и голосования избирателя в соответствии со своим волеизъявлением. В этом случае также достигается «определенный результат». Да и в целом возникает вопрос об обоснованности признания цели конститутивным признаком состава преступления.

Подкуп, подобно взяточничеству, находится в дихотомической связке: наряду с незаконными действиями подкупающего имеют место действия подкупленного по продаже своего голоса, т. е. злоупотребление правом. В настоящее время они не признаются правонарушением, хотя очевидно, что подобного рода действия имманентно присущи рассматриваемому способу совершения преступления, предусмотренного ст. 141 УК РФ. Следовательно, возникает вопрос о корреляции ответственности за эти два деяния. В литературе высказано в целом два предложения по данному поводу. Их принципиальное отличие заключается в том, что одни авторы общественную опасность действий лиц, продающих свои голоса, считают достаточной для признания подобного рода деяний преступлением²²⁷, другие — нет²²⁸.

Сторонники первой позиции предлагают дополнить ст. 141 УК РФ ч. 4 и примечанием, изложив их в следующей редакции:

«4. Незаконное получение избирателем, участником референдума денежных средств, подарков и иных материальных ценностей, а равно услуг имущественного характера за голосование, либо голосование за кандидата, кандидатов, список кандидатов, либо голосование или отказ от голосования на референдуме, –

наказывается …

Примечание. Лицо, добровольно сообщившее о подкупе в правоохранительные органы, освобождается от уголовной ответственности»²²⁹.

Согласно сведениям, публикуемым в средствах массовой информации, подкуп, как правило, осуществляется в отношении социально недостаточно защищенных лиц и в денежном выражении варьируется от 50 до 300 руб. В связи с этим позиция, согласно которой криминализация продажи голосов на выборах ни криминологически, ни социально не обоснована, является предпочтительнее. Ее сторонники предлагают ограничиться дополнением КоАП РФ нормой следующего содержания:

«Статья … Продажа голоса избирателем, участником референдума

Продажа голоса избирателем, участником референдума, т. е. получение денежных средств, подарков, иных материальных выгод за голосование определенным образом, отказ от участия в голосовании или передача за вознаграждение избирательного бюллетеня, бюллетеня для голосования на референдуме другому лицу — влечет наложение…»²³⁰

Обман, так же как и подкуп, выступает квалифицирующим признаком рассматриваемого преступления. В литературе закрепились два подхода к определению его сущности²³¹. Первый из них можно назвать широким; согласно этому подходу под обманом следует понимать преднамеренное введение в заблуждение избирателя или участника референдума путем сообщения ложных сведений, предоставления подложных документов или совершения иных действий²³². Второй подход — узкий; в этом случае обман ограничивается только обстоятельствами, которые могут повлиять на исход выборов или референдума²³³. Учитывая, что речь идет об обмане, соединенном с воспрепятствованием осуществления избирательных прав или права участника референдума, то его содержание логично ограничивать только теми моментами, которые непосредственно влияют (могут влиять) на реализацию гражданином указанных прав. Все, что лежит за указанными пределами, не нарушают и не могут нарушить запрет, предусмотренный ст. 141 УК РФ. Это согласуется и с лексическим значением слова «обмануть» — ввести лицо в заблуждение; цель обмана — воспрепятствовать реализации гражданином избирательного права или права на референдум — вытекает из характера деяния и обстановки, характеризующейся наличием избирательного процесса или проведения референдума.

В литературе традиционно выделяют два вида обмана: активный и пассивный (их содержание наиболее полно проанализировано применительно к мошенничеству). Активный обман означает преднамеренное сообщение заведомо ложных сведений; пассивный предполагает умолчание о юридически значимых фактах. Следовательно, обман можно определить, во-первых, как введение в заблуждения; во-вторых, как сохранение уже имеющегося заблуждения²³⁴. На практике обманные действия могут быть достаточно разнообразными и относиться к месту, времени и порядку голосования, личности кандидатов²³⁵, оформлению бюллетеня для голосования и др.

Обман необходимо отличать от обманывания как процесса. Это обстоятельство может влиять на квалификацию содеянного. Если обманывание не привело к воспрепятствованию, то речь, скорее всего, может идти о покушении на совершение преступления, предусмотренного ст. 141 УК РФ.

Обман, как правило, бывает сопряжен с рядом иных деяний: подлогом документов, клеветой о кандидате и т. д. В этом случае имеет место совокупность преступлений, охватываемых п. «а» ч. 2 ст. 141 УК РФ и, исходя из фактического содержания действия, статьями о клевете, служебном подлоге, использовании подложного документа и т. д.

В качестве квалифицирующего признака принуждение было включено в ч. 2 ст. 141 УК РФ Федеральным законом от 04.07.2003 № 94-ФЗ²³⁶. Этот шаг законодателя в литературе получил диаметрально противоположную оценку. Некоторыми авторами он был признан обоснованным, так как принуждение стало промежуточной формой совершения преступления между существовавшими его вариантами с использованием обмана и применения насилия²³⁷. Другие же считают, что законодатель, дополняя перечень квалифицирующих признаков рассматриваемого преступления указанием на принуждение, по сути, ввел два одинаковых по содержанию понятия, отличающихся лишь по объему: принуждение охватывает применение насилия или угрозы его применения²³⁸.

Принуждение как деяние или как способ совершения преступления встречается в ряде статей УК РФ (например, в ст. 144, 147, 184, 240)²³⁹. В них один и тот же термин используется для обозначения различных по содержанию и объему понятий, чем нарушается известное правило законодательной техники: нельзя одним и тем же термином обозначать разные понятия либо одно и то же понятие передавать используя разные термины.

«Принудить» в русском языке означает заставить что-нибудь сделать, силой побудить к чему-нибудь²⁴⁰. Другими словами, принуждаемого заставляют поступить вопреки своей воле. В данном случае речь идет о принуждении, которое направлено на то, чтобы гражданин — участник избирательного процесса или референдума — голосовал за «нужного» кандидата либо против какого-либо кандидата, бойкотировал выборы, снял свою кандидатуру и т. д.

Специалистами понятие принуждения как такового и принуждения в рассматриваемом преступлении раскрывается по-разному. Так, Т. Ю. Кобозева под ним понимает воздействие на человека, ограничивающее свободу его воли путем применения незаконных действий с целью заставить совершить нужное для принуждающего лица деяние²⁴¹. В этом случае автор сужает содержание анализируемого понятия; за его пределами необоснованно оказалась вторая возможная цель — заставить отказаться от выполнения каких-либо действий. Это обстоятельство обоснованно включают в определение принуждения Е. Г. Веселов²⁴², Д. В. Попов²⁴³, И. С. Щербина²⁴⁴ и др. Т. Ю. Орешкина и Т. Д. Устинова считают, что принуждение «это общественно опасное деяние, осуществляется незаконно и имеет целью воспрепятствовать проявлению свободы воли другого человека, заставить совершить поступок, который для него был нежелательным»²⁴⁵.

В зависимости от особенностей воздействия на потерпевшего принуждение традиционно подразделяется на физическое и психическое.

Первое предполагает два возможных варианта воздействия на человека: во-первых, совершение действий, по своему содержанию аналогичных физическому насилию (причинение вреда здоровью, побои, истязание, пытки, введение в организм одурманивающих веществ и т. д.), отличающихся от последнего своей целевой установкой — желанием подавить волю потерпевшего, от которого хотят добиться поведения, угодного принуждающему; во-вторых, совершение действий, не связанных с воздействием на тело или организм человека (например, лишение свободы).

Психическое воздействие в первую очередь характеризуется угрозой применения насилия; вместе с тем оно охватывает и другие виды психического воздействия на человека, способные подавить его. Последние во многом индивидуальны, зависят от личности потерпевшего и ряда других обстоятельств (например, шантаж).

Содержание принуждения в рассматриваемом составе преступления, на наш взгляд, необходимо раскрывать с учетом двух обстоятельств: во-первых, семантики указанного слова; во-вторых, его соотношения с таким понятием, как применение насилия или угрозой его применения. С одной стороны, семантика слова «принуждение» не исключает применение насилия («силой побудить…»); с другой стороны, такая трактовка принуждения будет пересекаться с содержанием сопоставляемого признака (применение или угроза применения насилия). Поэтому принуждение в преступлении, предусмотренном ст. 141 УК РФ, необходимо трактовать узко, только как угрозу совершения действий, не относящихся к насилию: уничтожение или повреждение имущества; шантаж; нарушение законных прав и интересов и т. д. Причем оно может быть адресовано как к самому избирателю, так и его родным и близким.

В ч. 2 ст. 141 УК РФ содержание насилия или угрозы его применения²⁴⁶ не раскрывается, хотя сущность и направленность деяний очевидны: они предполагает физическое воздействие на потерпевшего и может выражаться в ограничении свободы, побоях, истязании, причинении вреда здоровью. Если применительно к первым трем формам проявления насилия вопросов не возникает, то содержание последней относится к числу дискуссионных. Одни авторы ограничивают его только легким вредом здоровью²⁴⁷, другие включают в него и вред здоровью средней тяжести²⁴⁸.

В теории уголовного права выработано правило, согласно которому содержание неконкретизированного насилия в том числе следует определять исходя из санкций норм, предусматривающих уголовную ответственность за причинение вреда здоровью²⁴⁹. Санкция ч. 2 ст. 141 УК РФ ниже лишь санкции ст. 111 УК РФ, следовательно, только причинение тяжкого вреда здоровью выходит за пределы насилия, предусмотренного ст. 141 УК РФ, и поэтому требует квалификации по совокупности совершенных преступлений. Вред здоровью другой тяжести (легкий и средней), а также действия, которые не повлекли за собой причинения вреда, но в момент их совершения создавали реальную опасность для жизни или здоровья потерпевшего (например, перекрывание дыхания, удержание головы в воде и т. д.) охватывается указанным насилием²⁵⁰.

Угроза вообще — это выраженное вовне информационное воздействие на потерпевшего с целью изменить его поведение в желательном для угрожающего направлении. Уголовно наказуемая угроза должна быть реальной. Реальность оценивается исходя из субъективных (оценка высказывания угрожаемым, наличие у него опасаться за свое здоровье и др.) и объективных (обстановка высказанной угрозы, характеристика личности виновного, предшествующие отношения виновного и потерпевшего и т. д.) критериев. Угроза должна иметь конкретного адресата.

В п. «а» ч. 2 ст. 141 УК РФ содержание угрозы ограничено насилием; в него входит причинение вреда здоровью любой тяжести, а также смерти, причем как в отношении самого потерпевшего, так и его близких.

1.3. Вмешательство в полномочия избирательной комиссии или комиссии по референдуму, а также в работу ГАС «Выборы»

Статья 141 УК РФ ч. 3 дополнена Федеральным законом от 04.07.2003 № 94-ФЗ²⁵¹. В ней сформулирован самостоятельный состав преступлений, отличающийся от указанного в ч. 1 данной статьи как по деянию (в законе говорится соответственно о вмешательстве и воспрепятствовании), так и по субъекту преступления (специальный и общий).

В законе описаны два деяния:

1) вмешательство с использованием должностного или служебного положения в осуществление избирательной комиссией, комиссии референдума²⁵² ее полномочий, установленных законодательством о выборах и референдумах, с целью повлиять на ее решения, а именно требование или указание должностного лица по вопросам регистрации кандидатов, списка кандидатов, подсчета голосов избирателей, участников референдума и по иным вопросам, относящимся исключительно к компетенции избирательной комиссии, комиссии референдума;

2) неправомерное вмешательство в работу Государственной автоматизированной системы Российской Федерации (ГАС) «Выборы».

В русском языке слово «вмешательство» в том числе характеризует «действия, противоречащие самостоятельности или независимости другого»²⁵³. Применительно к ч. 3 ст. 141 УК РФ это означает, что должностное лицо, вмешиваясь в деятельность избирательной комиссии или комиссии референдума, лишает ее самостоятельности и независимости в реализации своих полномочий, предусмотренных российским законодательством о выборах и референдумах.

В законе выделен способ вмешательства: использование лицом должностного или служебного положения. По сути, имеет место превышение должностных полномочий, так как должностное лицо выполняет действия, которые никто и ни при каких обстоятельствах совершать не вправе²⁵⁴. Другими словами, в деятельность избирательной комиссии и комиссии по проведению референдума не может вмешиваться ни одно должностное лицо, какое бы высокое положение оно не занимало.

Способы вмешательства зафиксированы в самом законе. Таковыми названы:

1) указания по вопросам регистрации кандидатов, списков кандидатов;

2) указания по подсчетам голосов избирателей, участников референдума;

3) указания по иным вопросам, относящимся к исключительной компетенции избирательной комиссии или комиссии референдума.

Не соответствует ч. 3 ст. 141 УК РФ утверждение о том, что «исчерпывающий перечень действий, признаваемых … вмешательством, указан в статье»²⁵⁵. Как видно из приведенного законодательного перечня способов вмешательства, он является открытым. «Иные вопросы, относящиеся к исключительной компетенции избирательной комиссии и комиссии референдума», определяются исходя из ст. 21, 23–27 Федерального закона «Об основных гарантиях избирательных прав и права на участие в референдуме граждан Российской Федерации», в которых закреплены соответственно статус и полномочия Центральной избирательной комиссии, избирательных комиссий субъектов РФ, избирательных комиссий муниципальных образований, окружных избирательных комиссий, территориальных комиссий. В ст. 30, 31, 32²⁵⁶, 33 Федерального закона от 28.06.2004 № 5-ФКЗ (в ред. от 18.06.2017) «О референдуме Российской Федерации» закреплены полномочия комиссии референдума²⁵⁷.

Преступление имеет формальный состав, считается оконченным с момента вмешательства в деятельность избирательной комиссии или комиссии референдума по вопросам, отнесенным Законом о выборах и референдумах к ее исключительной компетенции.

Для правоприменительной практики представляет интерес вопрос о квалификации содеянного членом комиссии (избирательной или референдума), выполнившим указание лица, вмешавшегося в реализацию полномочий последней. В этом случае имеет место совершение действий, явно выходящих за пределы его полномочий (ст. 286 УК РФ).

Состав преступления, предусмотренного