С. Г. Пильников, А. А. Шутова, Е. В. Фоменко

Уголовно-правовая и криминологическая характеристика отдельных видов хищений чужого имущества

Закон, теория, практика

Монография

ebooks@prospekt.org

Информация о книге

УДК 343.7

ББК 67.408

П32

Авторы:

Пильников С. Г., кандидат юридических наук, доцент, заведующий кафедрой уголовно-правовых дисциплин Сочинского филиала ВГУЮ (РПА Минюста России);

Шутова А. А., кандидат юридических наук, старший научный сотрудник отдела научных исследований Ижевского института (филиала) ВГУЮ (РПА Минюста России);

Фоменко Е. В., кандидат юридических наук, доцент, ведущий научный сотрудник Центра научных исследований ВГУЮ (РПА Минюста России).

Рецензенты:

Иванов Н. Г., доктор юридических наук, профессор, заведующий кафедрой уголовного права и криминологии ВГУЮ (РПА Минюста России);

Батюкова В. Е., кандидат юридических наук, доцент, старший научный сотрудник Института государства и права РАН.

В монографии дается юридический анализ хищений чужого имущества, основанный на комплексном исследовании современного отечественного уголовного законодательства и доктрины права. Авторами очерчиваются проблемные вопросы квалификации отдельных видов хищений чужого имущества и отграничения их от кражи как от наиболее распространенного вида хищения. На основе данных официальной статистики с применением современных методов анализа исследованы основные криминологические показатели кражи чужого имущества и сделаны выводы о современном состоянии этого вида хищения чужого имущества в России.

Законодательство приведено по состоянию на 18 февраля 2020 г.

Монография адресована представителям научного сообщества, профессорско-преподавательского состава вузов, аспирантам, магистрантам и студентам, изучающим право, а также практическим работникам, интересующимся проблемами противодействия хищениям чужого имущества.

ББК 67.408

П32

Пильников С. Г., Шутова А. А., Фоменко Е. В., 2020

© ООО «Проспект», 2022

ВВЕДЕНИЕ

Несмотря на тенденции последнего десятилетия по снижению общего уровня преступности, как в России, так и за рубежом хищения чужого имущества в общей структуре преступности традиционно занимают наибольший удельный вес. Это свидетельствует о высокой распространенности таких преступлений и определяет высокую степень общественной опасности хищений. В 2019 году зарегистрировано 2024,3 тысячи преступлений, или на 1,6% больше, чем за аналогичный период 2018 года. Кража, согласно этим показателям, остается самым распространенным преступлением в России, на втором месте в этом рейтинге находится мошенничество. В целом доля хищений в общей массе преступлений в 2019 году составила больше половины (53,5%)¹.

Актуальность и своевременность исследования проблемных вопросов уголовно-правовой защиты имущества от преступных посягательств не вызывает сомнений. Последние изменения уголовного законодательства, которые связаны с расширением круга хищений чужого имущества, усложнения их регламентации и законодательной конструкции, а также ряд других новелл законодателя обуславливают необходимость проведения комплексных исследований в сфере противодействия этим преступлениям. Актуальные вопросы квалификации хищений чужого имущества, отграничения этих преступлений друг от друга и от смежных составов представляют интерес как для научного сообщества, так и для практических работников правоохранительных органов, чья деятельность связана с предупреждением, раскрытием, пресечением и расследованием хищений чужого имущества.

Представленная работа написана с учетом разъяснений действующих постановлений Пленума Верховного Суда РФ и всех изменений и дополнений, внесенных в УК РФ, что дает надежду авторам на ее востребованность среди специалистов в области уголовного права и криминологии, а также практических работников и иных лиц, интересующихся темой данного монографического исследования.

Глава I. ОБЩАЯ УГОЛОВНО-ПРАВОВАЯ ХАРАКТЕРИСТИКА ХИЩЕНИЙ ЧУЖОГО ИМУЩЕСТВА В ОТЕЧЕСТВЕННОМ ПРАВЕ И ЗАКОНОДАТЕЛЬСТВЕ

§ 1. Понятие, признаки, формы и виды хищения чужого имущества в отечественном уголовном законе и доктрине уголовного права

Исследование истории развития российского уголовного законодательства в сочетании с современными показателями, отражающими доминирующее место хищения чужого имущества в структуре всей российской преступности, убедительно доказывает, что проносимое через столетия и углубленное изучение института «хищения» было и остается фундаментальным в доктрине уголовного права. Следует согласиться с высказанной не так давно точкой зрения, пусть и направленной в адрес имущественной преступности в целом, но от этого ничуть не утратившей рационального зерна, о том что, не смотря на, казалось бы, основательную разработанность и исчерпанность данной темы, в действительности оказывается, что это не совсем так, поскольку по многим аспектам преступлений против собственности (имущественных преступлений) в науке уголовного права существуют кардинальные разногласия, а сама проблематика имущественной преступности и по сей день остается неразрешенной².

Впервые, на законодательном уровне хищение было сформулировано Федеральным законом от 1 июля 1994 г. № 10-ФЗ «О внесении изменений и дополнений в Уголовный кодекс РСФСР и Уголовно-процессуальный кодекс РСФСР»³ и закреплено в примечании к ст. 144 УК РСФСР как: «совершенное с корыстной целью противоправное безвозмездное изъятие и (или) обращение чужого имущества в пользу виновного или других лиц, причинившее ущерб собственнику или иному владельцу этого имущества»⁴. Минуя различные хронологические периоды исследования российского законодательства за период с IX по XVIII век с учетом содержательных рамок нашей работы и наличию достаточного количества научных трудов в области изучения становления и развития уголовно-правовой регламентации хищения имущества, обратимся к одной из ключевых кодификаций уголовного права в истории Российской империи, а именно Уложению о наказаниях уголовных и исправительных 1845 г.⁵

С позиции взгляда законодателя того времени имущественные преступления разделялись на совершенные в отношении казенной (государственной) собственности и в отношении частных лиц. В Разделе XII Уложения о наказаниях уголовных и исправительных 1845 года «О преступлениях и проступках против собственности частных лиц» посягательства против собственности были представлены в следующем виде: насильственное завладение чужим недвижимым имуществом, истребление и повреждение чужого имущества, а также выделенное в самостоятельную Главу похищение чужого имущества с конкретизацией его таких форм, как: разбой, грабеж, кража и мошенничество. Кроме того, не вошедшим в группу похищений на тот момент признавалось присвоение (утаение) и растрата чужого имущества. Стоит отметить и существование в Уложении о наказаниях уголовных и исправительных 1845 года Раздела VII «О преступлениях и проступках против имущества и доходов казны», в котором последовательно (Глава 1) описывались вышеназванные преступные деяния, но уже совершенные в отношении казенной собственности или казенного имущества.

В современной доктрине уголовного права на протяжении уже длительного времени существуют различные подходы ученых данной отрасли права относительно классификации преступлений, посягающих на собственность.

Согласно позиции Э. С. Тенчова, в зависимости от объекта преступления против собственности могут быть подразделены три группы: 1) хищения (ст. 158–162, 164 УК РФ); 2) не являющиеся хищениями преступления, направленные к извлечению имущественных выгод (ст. 163, 165 УК РФ); 3) посягательства, не имеющие такой направленности (ст. 166–168 УК РФ)⁶.

По мнению профессора Л. Д. Гаухмана, классификация выглядит следующим образом: 1) хищения чужого имущества (ст. 158–162, 164 УК РФ); 2) иные виды неправомерного завладения или пользования чужим имуществом (ст. 163, 165, 166 УК РФ); 3) уничтожение или повреждение имущества (ст. 167, 168 УК РФ). Как поясняет Л. Д. Гаухман, «в первые две группы выделяются неправомерное завладение или пользование имуществом, причем первую составляют хищения, а третью — уничтожение или повреждение имущества»⁷.

Однако, почему неправомерное завладение или пользование имуществом как основной критерий образования первых двух групп присущ вымогательству, которое является оконченным с момента требования передачи имущества, и завладение или пользование этим имуществом для него не являются обязательными, до конца не ясно.

Г. Н. Борзенков предлагает систематизировать преступления против собственности:

— на корыстные преступления, связанные с неправомерным извлечением имущественной выгоды, к которым относятся: 1) хищения чужого имущества (ст. 158–162, 164 УК РФ); 2) преступление, примыкающее к хищениям: вымогательство (ст. 163 УК РФ); 3) иные корыстные преступления (ст. 165, 166 УК РФ);

— преступления против собственности, не связанные с извлечением имущественной выгоды (ст. 167, 168 УК РФ)⁸.

В отличие от наиболее распространенной трехступенчатой классификации преступлений против собственности известным ученым-правоведом А. В. Наумовым предложено простое деление, согласно которому различают: 1) хищения (ст. 158–162, 164 УК РФ); 2) причинение имущественного или иного ущерба, не связанного с хищением (ст. 163, 165–168 УК РФ)⁹.

Авторы одного из учебных изданий по уголовному праву предлагают в качестве основания разделения преступлений против собственности на виды учитывать непосредственные объекты как конкретные виды имущественных отношений, на которые непосредственно посягает преступное деяние. С учетом этого система имущественных преступлений, по их мнению, выглядит следующим образом:

1) преступления против собственности в узком смысле слова, в которых общественная опасность определяется тем фактом, что они нарушают право собственности в юридическом смысле слова (кража, грабеж, разбой, присвоение и растрата, угон, уничтожение и повреждение имущества);

2) преступления против имущества в целом, где непосредственным объектом выступает «экономический имущественный интерес, направленный на имущество как абстрактную денежную массу» (мошенничество, вымогательство, причинение имущественного ущерба путем обмана или злоупотребления доверием). При этом опасность преступлений второй группы определяется не тем, что они нарушают те или иные конкретные имущественные права, а тем, что они незаконным способом причиняют имущественный ущерб¹⁰.

Подобная систематизация имущественных преступлений, на наш взгляд, слишком противоречивая, содержащая в ней аргументация вызывает обоснованный скептицизм, в том числе основанный на последующей предлагаемой данными авторами уголовно-правовой характеристике конкретных имущественных составов.

Взять хоть бы для примера мошенничество, которое, с одной стороны, будучи единственным представителем хищения, фигурирует в группе, где непосредственным объектом является «имущество в целом» (само употребление имущества в контексте объекта преступления уже «режет слух»), в тоже время при конкретизации форм хищения данный состав находится в привычном сочетании с пятью другими, традиционными формами хищения, нарушающих, как раз, право собственности.

В зависимости от способа причинения ущерба охраняемым объектам А. И. Бойцов разделяет все преступления против собственности на 3 группы: 1) хищения (ст. 158–162, 164 УК РФ); 2) иные корыстные преступления против собственности, не содержащие признаков хищения (ст. 163, 165, 166 УК РФ); 3) преступления против собственности, не связанные с извлечением имущественной выгоды (ст. 167, 168 УК РФ)¹¹.

Среди предлагаемых различными авторами классификаций преступлений против собственности обращает на себя внимание подход С. М. Кочои, причем его деление имущественных преступлений на виды построено на основе вполне распространенного при квалификации критерия — корыстной составляющей¹². Наличие или отсутствие корысти положено в основу предложенных им двух групп. Акцентирование же внимания на его классификации связано с содержанием этих групп. Группа корыстных преступлений против собственности включает в себя: хищение (ст. 158–161, 164 УК РФ); корыстные преступления, не содержащие признаков хищения (ст. 162, 163, 165 УК РФ). Вторая группа, состоящая из некорыстных преступлений, включает угон (ст. 166 УК РФ) и уничтожение или повреждение чужого имущества (ст. 167, 168 УК РФ).

В предшествующих С. М. Кочои классификациях, несмотря на имеющиеся различия, трудно не выделить присущую всем авторам общность, которая связана с отнесением к хищению состава разбоя. По мнению же С. М. Кочои: «Объективная сторона разбоя, согласно закону, состоит в нападении «с применением насилия», а не в хищении… для субъективной стороны разбоя характерны… «цели хищения», тогда как краже, грабежу, присвоению, растрате и мошенничеству свойственна, согласно примечанию 1 ст. 158 УК РФ, корыстная цель»¹³.

Достаточно странной выглядит аргументация С. М. Кочои в части характеристики субъективной стороны разбоя. Получается, что автор разделяет цель хищения и корыстную цель, но если хищение всегда предполагает корыстную цель, то и нападение в целях хищения преследует аналогичную цель. Разбой, в отличие от иных форм хищения, признается оконченным с момента нападения в целях хищения чужого имущества. Подобная конструкция связана с тем, что законодатель, учитывая особенность объективной стороны разбоя — нападение с применением или угрозой применения насилия, опасного для жизни или здоровья, подчеркивает тем самым повышенную, в отличие от других форм, общественную опасность данного преступления. Хищение в форме разбоя затрагивает несколько объектов уголовно-правовой охраны — собственность и главные составляющие прав личности: сохранность жизни и здоровья, именно поэтому абсолютно справедливо, что уголовная ответственность наступает с момента нападения в целях хищения, а не с момента последующих за нападением изъятия и обращения имущества в пользу виновного или других лиц.

Идея С. М. Кочои об исключении разбоя из числа преступлений, связанных с хищением, поддержана и Н. А. Лопашенко, которая считает, что нападение в целях хищения чужого имущества не равнозначно хищению, более того, хищение вообще остается за рамками разбоя¹⁴. Хищение не остается за рамками разбоя, а напротив, является логическим завершением предшествующего ему нападения и полностью охватывается диспозицией ст. 162 УК РФ.

Наиболее четкой представляется позиция В. В. Мальцева, по мнению которого, при едином видовом объекте преступлений против собственности основанием классификации могут выступать лишь отдельные признаки этих преступлений: способ совершения преступления как признак объективной стороны и наличие или отсутствие корыстной цели как признак, характеризующий субъективную сторону преступления. С учетом этого преступления против собственности им подразделяются на: 1) хищения чужого имущества (деяния, предусмотренные ст. 158–162, 164 УК РФ); 2) корыстные преступления против собственности, не являющиеся хищением (деяния, предусмотренные ст. 163, 165 УК РФ); 3) некорыстные преступления против собственности, связанные с неправомерным завладением, уничтожением или повреждением чужого имущества (деяния, предусмотренные ст. 166–168 УК РФ)¹⁵.

Большинство преступлений против собственности обладают единой составляющей, именуемой хищением, которое проявляется в общности многих объективных и субъективных признаков составов преступлений, предусмотренных ст. 158–162, 164 УК РФ, что позволяет отнести их в одну из групп всей классификации имущественных преступлений. Суть хищения очень точно подметил А. И. Бойцов: «…совершая хищение, виновный вступает во взаимодействие не с вещью, а с ее собственником и нарушает не отношение последнего к вещи, а существующие между людьми отношения собственности, покоящиеся на различении своего и чужого»¹⁶. Понятие хищения, как уже было отмечено, содержится в первом примечании к ст. 158 УК РФ, при этом законодателем оговорено, что дефиниция хищения распространяется на все статьи «настоящего Кодекса», а не ограничивается только преступлениями против собственности.

Приступая к научному толкованию признаков хищения, безусловно, следует начать с указанного в контексте всего определения первым — признака «корыстной цели». Уголовный закон никаких разъяснений в части конкретизации корыстной составляющей не делает, не смотря на достаточно большую распространенность данного признака в уголовно-правовых нормах.

До появления в конце 2007 года постановления Пленума Верховного Суда РФ от 27 декабря 2007 г. № 51 «О судебной практике по делам о мошенничестве, присвоении и растрате»¹⁷ понимание корыстной цели в контексте имущественных преступлений базировалось, исключительно, на доктринальном толковании, причем не отличавшегося единообразием. Что касается судебной доктрины, то единственным источником, позволяющим иметь хоть какое-то представление о трактовке судебными органами корыстной составляющей, было постановление Пленума Верховного Суда РФ от 27 января 1999 г. № 1 «О судебной практике по делам об убийстве (ст. 105 УК РФ)»¹⁸.

Начиная с 2008 года, взгляды специалистов уголовно-правовой отрасли обращаются к определению корыстной цели, содержащемуся в упомянутом постановлении Пленума Верховного Суда РФ от 27 декабря 2007 г. № 51 «О судебной практике по делам о мошенничестве, присвоении и растрате» (п. 28), выступившему в качестве ключевого источника толкования корыстной цели на тот период, в следующей редакции: «При решении вопроса о виновности лиц в совершении мошенничества, присвоения или растраты суды должны иметь в виду, что обязательным признаком хищения является наличие у лица корыстной цели, то есть стремления изъять и (или) обратить чужое имущество в свою пользу либо распорядиться указанным имуществом как своим собственным, в том числе путем передачи его в обладание других лиц».

Указанная редакция поспособствовала, и надо признать — небезосновательно, появлению в научной доктрине ряду справедливых замечаний. С. А. Елисеев оценил предложенное Верховным Судом РФ разъяснение очень емко, но в то же время, определив его очевидное упущение: «…Верховный Суд Российской Федерации, по существу, сказал о содержании корыстной цели следующее — корыстная цель как признак хищения представляет собой стремление лица совершить хищение»¹⁹. И с этим утверждением нельзя не согласиться по ряду причин.

Во-первых, судебное толкование корыстной цели пошло вразрез с общепринятым восприятием корысти как «страсти к приобретению, наживе, жадности к деньгам, к богатству»²⁰, во-вторых, указанное определение предстало в виде повторного перечисления объективных признаков хищения, минуя непосредственное выражение представления виновного лица о желаемом для него в ходе совершаемого изъятия и (или) обращения чужого имущества конечном результате, к которому оно стремится.

Крайне противоречивой подобная позиция Верховного Суда РФ выглядит и с учетом того, что вышедшее в 2009 году постановление Пленума Верховного Суда РФ от 16 октября 2009 г. № 19 «О судебной практике по делам о злоупотреблении должностными полномочиями и о превышении должностных полномочий»²¹, отдельно подчеркнем — через два года после принятия постановления Пленума Верховного Суда РФ от 27 декабря 2007 г. № 51 «О судебной практике по делам о мошенничестве, присвоении и растрате», для целей обоснованного применения в п. 16 ст. 285 УК РФ раскрывало содержание обязательного признака субъективной стороны данного состава — корыстной заинтересованности, определяемой как «стремление должностного лица путем совершения неправомерных действий получить для себя или других лиц выгоду имущественного характера, не связанную с незаконным безвозмездным обращением имущества в свою пользу или пользу других лиц…».

Таким образом, Верховный Суд РФ продемонстрировал позицию, при которой для правоприменителя дается толкование корыстной заинтересованности как признака субъективной стороны (обязательного только лишь для одного состава — ст. 285 УК РФ) в значении «стремления виновного получить выгоду», но в то же время оставил без изменения содержание корыстной цели применительно к целой категории преступлений, именуемых хищениями. И, что самое удивительное, такой подход имел место несмотря на то, что само значение всего, что основано на корысти, предполагает, исключительно, направленность на извлечение личной выгоды, пользы, в том числе, подразумевая и корыстные интересы, и корыстные цели²². Но, если для состава злоупотребления должностными полномочиями польза обрела окраску в виде «имущественного характера», то для мошенничества и присвоения (растраты) она осталась «неопознанной».

Кроме того, многочисленные дискуссии в научной среде были посвящены трактовке категории «других лиц», поскольку на тот момент высшая судебная инстанция России каким-либо образом их круг не описывала, иные разъяснения качественного содержания указанной категории отсутствовали. Это предопределило разделение доктрины уголовного права на тех, кто трактовал «других лиц» с позиции ограничительного объема, очерчивая этот круг только лицами близкими виновному или лицами, в благополучии которых он был заинтересован²³, и, соответственно, расширительного толкования, допуская в сферу возможного обладания похищенным имуществом всех лиц, выбор которых находился, исключительно, в компетенции самого виновного. Напротив, П. С. Яни находит выражение корыстной цели и в действиях киногероя Юрия Деточкина, допуская тем самым обращение имущества в пользу любого лица²⁴. В пришедшем на смену постановлению Пленума Верховного Суда РФ от 27 декабря 2007 г. № 51 «О судебной практике по делам о мошенничестве, присвоении и растрате» по истечении десяти лет новом постановлении Пленума Верховного Суда РФ от 30 ноября 2017 г. № 48 «О судебной практике по делам о мошенничестве, присвоении и растрате», посвященного разъяснению возникающих в судебной практике вопросов по делам о мошенничестве, присвоении и растрате, в контексте всего определения корыстной цели была внесена единственная корректива, в силу которой «другие лица» получили дополнение в виде словосочетания «круг которых не ограничен». Нельзя обойти стороной и крайне неудачную формулировку, предваряющую разъяснение корыстной цели, содержавшуюся как в постановлении Пленума Верховного Суда РФ от 27 декабря 2007 г. № 51 «О судебной практике по делам о мошенничестве, присвоении и растрате», так и перебравшуюся в постановление Пленума Верховного Суда РФ от 30 ноября 2017 г. № 48 «О судебной практике по делам о мошенничестве, присвоении и растрате», указание Верховного Суда РФ на ее имманентность, исключительно, «при решении вопроса о виновности лиц в совершении мошенничества, присвоения или растраты». Безусловно, возникает вопрос, какое понимание корыстной цели следует отождествлять судам, решающим вопрос о виновности лиц в совершении кражи, грабежа или разбоя? Отличное от названного?! Особенно если учесть, что для этого есть и иные предпосылки, например, неоднократно подвергавшееся изменениям, начиная с 2007 года, постановление Пленума Верховного Суда РФ от 27 декабря 2002 г. № 29 «О судебной практике по делам о краже, грабеже и разбое»²⁵, так и не содержит прямого и легального толкования корыстной цели. Хотя, что мешало высшей судебной инстанции в своем первом, посвященном разъяснению ключевых положений классических форм хищения, дать распространительное для всех форм хищения, по аналогии с тем же понятием хищения, указанным в примечании к ст. 158 УК РФ, толкование корыстной цели. Отсутствие такого пояснения привело к тому, что в юридической литературе появились точки зрения, что интерпретация корыстной цели при уголовно-правовой оценке мошенничеств, присвоений и растрат совершенно другая, чем при квалификации краж, грабежей и разбоев²⁶. Подобные подходы не сулят ничего хорошего для правоприменителя, но и говорить об их беспочвенном возникновении с учетом вышесказанного не представляется возможным.

В настоящее время действующая редакция постановления Пленума Верховного Суда РФ от 30 ноября 2017 г. № 48 «О судебной практике по делам о мошенничестве, присвоении и растрате» по-прежнему оставляет плацдарм для распространительного толкования терминов, выступающих в качестве составляющих элементов корыстной цели. В связи с этим, считаем, как и прежде что для всех форм хищения, желаемым для виновного итоговым результатом его преступной деятельности необходимо всегда признавать, путем трактовки корыстной цели как признака хищения, стремление виновного к личному обогащению; к обогащению лиц, близких виновному, состоящих с ним в родственных или дружеских отношениях, а также состоящих с виновным в имущественных отношениях; к обогащению совместно участвующих с ним в совершении преступления лиц (соучастников хищения)²⁷.

В контексте сказанного необходимо отдельно коснуться такой составляющей корыстной цели, как стремление виновного обогатить соучастников хищения. Понятно, что речь идет о тех случаях, когда сам виновный при совершении совместного с другими соучастниками хищения не преследует цели личного обогащения, а совершает, допустим, кражу в силу какой-либо иной личной заинтересованности, не связанной с собственным обогащением, например, преследуя цель проявить солидарность и не стать в глазах подельников «белой вороной». Несмотря на отсутствие стремления к личному обогащению, виновный в то же время осознает наличие такого мотива у других соучастников и своими действиями, направленными на изъятие или обращение чужого имущества, способствует его удовлетворению, тем самым, преследуя достижение корыстной цели. Нами намеренно по тексту сделан акцент на мотиве, поскольку мы отмечаем, что мотив и цель являются самостоятельными признаками субъективной Стороны, каждый из которых должен быть установлен в отдельности, а не поглощаться один другим. При этом для квалификации действий лица по соответствующей норме, регламентирующей ответственность за хищение, совершенное в соучастии, корыстной должна быть только цель.

Следующим признаком хищения является противоправность изъятия и (или) обращения чужого имущества. Противоправность означает, что изъятие или обращение имущества в пользу виновного или других лиц осуществляется без каких-либо законных оснований и наличия у виновного прав для этого, в том числе, отсутствия на это согласия собственника или законного владельца. Виновный хотя и владеет, пользуется и распоряжается похищенным как своим собственным, но собственником в юридическом смысле не становится, поскольку хищение не влечет за собой утраты собственником права на это имущество. В доктрине уголовного права по вопросу определения содержания признака противоправности в контексте общего понятия хищения наблюдается своего рода разделение мнений на два лагеря. Часть специалистов полагают, что противоправность следует отождествлять как с объективным фактором — изъятие или обращение чужого имущества происходит способом, прямо запрещенным уголовным законом, так и с субъективными — осознанием виновным отсутствия у него какого-либо права на изымаемое имущество и завладения имуществом против воли собственника или законного владельца имущества²⁸.

Другие специалисты обращают внимание, прежде всего на то, что к противоправности хищения не следует относить противоправность общеуголовную, то есть ту противоправность, которую законодатель заложил в понятие преступления. Напротив, С. М. Кочои считал, что включении противоправности в определение хищения излишне, так как противоправность является признаком любого преступления, а не только хищения²⁹. Аналогичной позиции придерживаются авторы научной статьи, посвященной лингвистической характеристике понятия хищения, которые обосновывают свои доводы тем, что такие признаки хищения как: изъятие и (или) обращение чужого имущества, причинение ущерба собственнику, сами по себе подразумевают, что совершающий деяние не имеет права на имущество, следовательно, его действия не могут быть правомерными, а значит признак противоправности не является «составообразующим»³⁰. Кроме того, как приходит к выводу профессор П. С. Яни, «под противоправностью как признаком состава всякого хищения необходимо понимать изъятие (обращение) чужого имущества… если эти действия противоречили положениям законодательства, прежде всего — гражданского, позитивно регулирующего отношения, которые соответствующие нормы об ответственности за преступления против собственности охраняют»³¹. В подтверждение своих выводов П. С. Яни приводит постановление Президиума Верховного Суда РФ от 12 июля 2000 г. № 486п00пр, которое, по его мнению, непосредственно связано с решением вопроса об отсутствии состава мошенничества в действиях тех лиц, которые находились в командировке и фактически понесли затраты на проживание, но затем приобрели поддельные справки о плате за проживание в гостинице, впоследствии предоставленные в бухгалтерию работодателя, именно признака противоправности³². С нашей точки зрения, принимаемые судами различных инстанций решения о прекращении уголовного преследования в отношении лиц вышеуказанной категории за отсутствием в их действиях признаков хищения в форме мошенничества, основаны не на признании отсутствия в совершенном деянии противоправности хищения, поскольку оплата работодателем своему сотруднику проживания по фиктивным (подложным) справкам, соответствующая тому моменту, когда лицо обращает имущество в виде денег в свою пользу, никак не может быть признана соответствующей, как отмечает П. С. Яни «положениям законодательства, прежде всего — гражданского»³³.

Подобные ситуации, рассматриваемые в рамках, как доктринального, так и судебного толкования, должны оцениваться с позиции отсутствия у «командировочных лиц», исключительно, корыстной цели, которую, как ранее было отмечено, мы связываем со стремлением лица, в первую очередь, к личному обогащению, то есть, стремлению увеличить свои доходы (объект собственного имущества). В то время как возмещение понесенных расходов, тем более, как показывает судебная практика, в большинстве случаев частичное, нельзя рассматривать в контексте нашего восприятия корыстной цели, как признака хищения³⁴.

Безвозмездность изъятия и (или) обращения чужого имущества связана с тем, что субъект преступления не возмещает собственнику или иному владельцу стоимость похищенного имущества в надлежащем денежном эквиваленте либо посредством оставления взамен изъятого имущества, соответствующего ему по стоимости. Конечно, на практике случаи, когда лицо возмещает собственнику или владельцу надлежащий денежный эквивалент, достаточно редки, но все же, имеют место³⁵. С. являлся директором коммерческой организации «Кама с утра», занимающейся поставками разработанного в Пермском НИИА для борьбы с похмельем тонизирующего напитка «Кама». Получив предоплату от торговой фирмы «Рассолия», С. не смог выполнить к установленному в договоре сроку взятые на себя обязательства и поставить указанной фирме тонизирующий напиток, потому что грузовик с напитком сгорел по пути из Перми в Москву. По заявлению руководства «Рассолия» в отношении С. возбудили уголовное дело о мошенничестве. С. взял кредит в банке и вернул фирме «Рассолия» ее деньги. Уголовное дело в отношении С. было прекращено. «Такое решение было принято следствием потому, что для признания завладения имуществом хищением завладение должно быть безвозмездным. С., получив предоплату за товар, вернул эти средства, а не товар, поэтому хищения он не совершил. В таком случае, хотя условия договора и нарушены и даже, быть может, этим причинен ущерб, нельзя говорить о безвозмездном завладении чужим имуществом в виде денежных средств».

Нельзя не отметить одно любопытное обстоятельство, которое, в очередной раз, свидетельствует о том, что настоящее судебное толкование не только не уделяет должного внимания тем идеям, которые получают поддержку в среде доктринального толкования, но и не учитывает свой собственный, предшествующий опыт, выстроенный, как раз, на разъяснение наиболее спорных аспектов. К числу таких положений, несомненно, следует отнести вопросы правового регулирования тех случаев, когда имеет место либо частичное возмещение стоимости похищенного имущества, либо замена изымаемого имущества менее ценным. В действовавшем в начале 80-х годов прошлого столетия постановлении Пленума Верховного суда СССР от 11 июля 1972 г. № 4 «О судебной практике по делам о хищениях государственного и общественного имущества»³⁶ данный вопрос нашел отражение в следующем разъяснении: «Изъятие имущества, вверенного виновному, путем замены его на менее ценное, совершенное с целью присвоения или обращения в собственность других лиц, должно квалифицироваться как хищение в размере стоимости изъятого имущества». Таким образом, замена изымаемого имущества менее ценным имуществом или другими словами — частичное возмещение стоимости изъятого, не исключало квалификации содеянного как хищения. При этом необходимо отдельно подчеркнуть, что толкование замены изъятого имущества на менее ценное рассматривалось применительно к случаям хищения в форме присвоения или растраты.

В ранее действовавшем постановлении Пленума Верховного Суда РФ от 27 декабря 2007 г. № 51 «О судебной практике по делам о мошенничестве, присвоении и растрате» данный подход получил свое продолжение, дополнив сферу судебного регулирования и составом мошенничества (п. 25): «При установлении размера, в котором лицом совершены мошенничество, присвоение или растрата, судам надлежит иметь в виду, что хищение имущества с одновременной заменой его менее ценным квалифицируется как хищение в размере стоимости изъятого имущества».

В свою очередь, в постановлении Пленума Верховного Суда РФ от 30 ноября 2017 г. № 48 «О судебной практике по делам о мошенничестве, присвоении и растрате» Верховный Суд РФ уходит от конкретизации правового последствия в случаях замены похищаемого имущества менее ценным, размывая границы толкования абсолютно противоречивым разъяснением следующего содержания (п. 25): «При этом судам необходимо учитывать, что частичное возмещение ущерба потерпевшему само по себе не может свидетельствовать об отсутствии у лица умысла на присвоение или растрату вверенного ему имущества».

Сравнительный анализ судебного толкования предопределяет вопрос: что послужило лейтмотивом для изменения существовавшей позиции Верховного Суда РФ исключить из легального толкования такие случаи хищения, пусть и оговариваемые лишь в контексте мошенничества и присвоения, где имеет место изъятие имущества с сопутствующей ему заменой на менее ценное имущество либо частичным возмещением его стоимости? Очевидно, что настоящая редакция п. 25 постановления Пленума Верховного Суда РФ от 30 ноября 2017 г. № 48 «О судебной практике по делам о мошенничестве, присвоении и растрате» не может рассматриваться с точки зрения оценки судебными органами признака безвозмездности в значении хищения, ее непосредственное выражение из материального права перекочевало в сферу уголовно-процессуального регулирования, создав очередную правовую коллизию.

За последнее десятилетия в отечественной доктрине уголовного права высказывались мнения о целесообразности исключения признака безвозмездности из дефиниции хищения³⁷, признания за безвозмездностью отсутствия адекватного (эквивалентного) возмещения стоимости изъятого имущества³⁸, отсутствия полной компенсации потерпевшему стоимости изъятого имущества³⁹, синонимичности слова «безвозмездный» со значением «бесплатный, неоплачиваемый»⁴⁰, а также отличного содержания безвозмездности, когда речь идет о краже, грабеже и разбое, где она предстает безусловной, от безвозмездности, «маскирующейся под видом различного рода действий имущественного характера, прикрывающих факт причинения имущественного ущерба потерпевшему», в процессе совершения мошенничества, присвоения (растраты) и даже вымогательства⁴¹.

По нашему мнению, имеющая место полемика является излишней и идет вразрез с содержанием собственности как юридической категории, закрепляемой не только нормами гражданского законодательства, но и, в первую очередь, Конституцией РФ, как правом владеть, пользоваться и распоряжаться своим имуществом. Любая привносимая извне виновным форма самовольной замены изымаемого чужого имущества путем предоставления, как ненадлежащего эквивалента⁴², так и замены чужого имущества на менее ценное, являющееся таковым, как по целевому назначению, так и по качественным характеристикам, нарушает всегда правомочия собственника, в связи с чем, не должна влиять на квалификацию содеянного как хищения. Совершенно другой юридический смысл имеет частичное возмещение стоимости изымаемого имущества. Частичное возмещение похищенного имущества лишь тогда может быть поставлено во главу угла при конкретизации ущерба, когда оно имело место либо в момент изъятия имущества (сразу же после него), либо в момент обращения имущества виновным в свою пользу или в пользу других лиц, то есть, до момента окончания хищения.

Таким образом, занимая позицию, в которой мы, во-первых, уходим от подмены понятия «безвозмездность хищения» понятием «размер хищения», во-вторых, отдаем должное юридической составляющей имущественных посягательств, когда предоставление любого эквивалента взамен изъятого (обращенного) имущества не меняет оценку деяния, как преступного (хищения), мы придерживаемся тех, давно озвученных научных взглядов, где признак безвозмездности напрямую связан с другим признаком хищения, ведь «именно безвозмездность изъятия чужого имущества обусловливает наступление общественно опасных последствий в виде причинения собственнику или иному владельцу имущественного ущерба»⁴³.

Ключевой признак хищения выражен в том, что имущество должно быть изъято и (или) обращено в пользу виновного или других лиц. Изъять — значит взять и переместить имущество из владения собственника или иного законного владельца в обладание виновного, которое позволит последнему осуществить хотя бы первоначальное распоряжение имуществом — спрятать его, унести, передать соучастнику. Обращение чужого имущества в свою пользу или пользу других лиц подразумевает, что виновный изменяет прежний характер владения имуществом посредством того, что ставит себя на место собственника или владельца, пользуется, владеет или распоряжается похищенным по своему усмотрению.

Отметим, что в уголовно-правовой литературе не сложилось единства мнений по поводу соотношения терминов «изъятие» и «обращение» в определении хищения⁴⁴. И виной тому послужил прием юридической техники, использованный законодателем о разделении объективной стороны хищения посредством употребления, казалось бы, взаимоисключающих союзов «и» и «или». Вместе с тем, подобное сочетание соединительного и разделительного предлогов, на наш взгляд, было сознательным шагом законодателя, позволяющим сделать вывод о наличии трех возможных способов хищения: 1) изъятие имущества в пользу виновного или других лиц; 2) изъятие и обращение имущества в пользу виновного или других лиц; 3) обращение имущества в пользу виновного или других лиц. Трудно согласиться с утверждением Н. А. Лопашенко, что подобной прием законодательной техники в виде употребления двух союзов заключался лишь в том, что «…законодатель хотел специально подчеркнуть противоправный характер обеих стадий хищения»⁴⁵. Кроме того, изъятие и обращение, выступая в качестве характеристики преступного деяния при хищении, тем самым являются предпосылкой для конкретизации формы хищения, и неразрывно связаны с моментом ее окончания. Последовательность совершения действий при хищении в форме кражи, мошенничества, грабежа и разбоя такова, что виновный вначале изымает (при мошенничестве изъятие «скрыто» под добровольной передачей потерпевшим имущества виновному) чужое имущество, а затем стремится обратить его в свою пользу или пользу других лиц. Что касается хищения в форме присвоения или растраты, то здесь все не так однозначно. По мнению ряда авторов для данной формы хищения изъятие не является обязательным признаком, а предполагает только обращение имущества в пользу, поскольку речь идет об имуществе, вверенном виновному, т. е. предварительно не изымаемому. В то же время один из составителей учебника по уголовному праву Э. С. Тенчов полагает, что изъятие в широком смысле — «вывод вещей из сферы, подвластной собственнику, в том числе и теми лицами, которым сам собственник вверил свое имущество»⁴⁶. А. Г. Безверхов указывает: «лицу, у которого предмет предстоящего преступления находится в «руках» незачем его изымать с целью обращения в свою пользу или пользу других лиц»⁴⁷. Безусловно, в определенной части А. Г. Безверхов прав, поскольку предмет преступления, предусмотренного ст. 160 УК РФ, будучи вверенным виновному, изначально фактически находится у последнего, но соотносить значение изъятия и к присвоению, и к растрате, как к двум самостоятельным формам хищения, вопрос достаточно спорный, о чем речь пойдет дальше, когда мы остановимся на специфике момента окончания этих форм. В специальных уголовно-правовых исследованиях достаточно распространены взгляды, которые связывают термин «изъятие» с такой формой хищения, как присвоение, а для растраты называют характерными либо «изъятие и обращение», либо только «обращение»⁴⁸. В последнее время в доктрине уголовного права все чаще звучат призывы о целесообразности использования в законодательном определении хищения вместо словосочетания «изъятие и (или) обращение» термина «завладение». При этом одни исследователи приходят к этому выводу с точки зрения анализа лингвистических особенностей понятия хищения, а именно значением в русском литературном языке существительного «завладение», которое законодатель заложил в существительные «изъятие» и «обращение», не имеющими таких значений вне уголовно-правовой сферы⁴⁹.

По мнению С. А. Елисеева, термин «завладение» вполне способен заменить объективную сторону всех преступлений, охватываемых понятием «хищения», поскольку именно «завладение» передает как «действие в составе преступления, так и момент окончания преступления»⁵⁰.

Актуальным и безмерно востребованным в данном вопросе нам представляется взгляд судебного толкования, особенно прослеживающийся при разъяснениях, адресованных правоприменителю при уголовно-правовой квалификации мошенничеств, а также присвоения и растраты. Обратившись к п. 8 постановления Пленума Верховного Суда РФ от 30 ноября 2017 г. № 48 «О судебной практике по делам о мошенничестве, присвоении и растрате», мы видим, что судебная инстанция в части, касающейся уголовно-правовой оценки мошеннических действий, уходит от использования в описании объективной стороны и термина «изъятие», и термина «обращение», заменяя их на «неправомерное завладение»⁵¹. Лишь единожды в контексте толкования мошенничества упоминается «изъятие», там, где предметом регулирования выступают безналичные денежные средства, в том числе электронные денежные средства, когда происходит их изъятие с банковского счета владельца. Однако и в данном случае речь идет не об изъятии в общепринятом значении, как это свойственно для краж и грабежей, когда имущество реально извлекается из владения собственника, а приобретает те современные оттенки, которые с течением времени приобретают и нормы уголовного закона, вбирая в себя новые, «произведенные в духе времени» составы мошенничества, предусмотренные ст. 159¹–159⁶ УК РФ. Здесь «изъятие» трансформируется в «движение денежных средств», их списание или перевод, изменение и даже обналичивание, например, в тех случаях, когда лицо, используя похищенную банковскую карту, посредством банкомата снимает со счета денежные средства. Или, о каком изъятии может идти речь, если лицо, предоставляя заведомо ложные или недостоверные сведения, либо умалчивая о фактах, получает какой-либо документ, подтверждающий его право на получение социальных выплат?

Кроме того, анализируя последующие разъяснения Верховного Суда РФ, связанные с современными способами хищения безналичных денежных средств, например, когда виновное лицо использует конфиденциальную информацию держателя платежной карты или учетные данные, полученные как тайно, так и переданные собственником под воздействием обмана или злоупотребления доверием, то в подобных случаях, безусловно, для описания общественного опасного деяния, как признака объективной составляющей хищения, целесообразнее использовать терминологию «завладение чужим имуществом». Что касается второго объективного признака хищения — «обращения», то ему высший судебный орган Российской Федерации в упомянутом выше постановлении уделяет внимание совершенно в ином объеме, не только с точки зрения количественной характеристики, но и, что наиболее значимо, с качественной.

Во-первых, обращение вверенного имущества в свою пользу предстает в качестве синонима такой формы хищения, как присвоение: «…присвоение состоит в безвозмездном, совершенном с корыстной целью, противоправном обращении лицом вверенного ему имущества в свою пользу против воли собственника» (п. 24).

Во-вторых, не исключается обращение и при растрате: «Противоправное, безвозмездное обращение имущества, вверенного лицу, в свою пользу или пользу других лиц, причинившее ущерб собственнику или иному законному владельцу этого имущества, должно квалифицироваться судами как присвоение или растрата при условии…» (п. 23). Однако в абзаце 3 п. 24, раскрывая непосредственное содержание растраты, признак «обращения» отсутствует: «Как растрата должны квалифицироваться противоправные действия лица, которое в корыстных целях истратило вверенное ему имущество против воли собственника путем потребления этого имущества, его расходования или передачи другим лицам».

Изложенное позволяет нам сделать вывод, что обращение необходимо соотносить только с присвоением вверенного имущества. Также очевидным из анализа приведенных разъяснений для нас является и то, что судебная инстанция сама столь противоречивым использованием признака «обращение» в том или ином контексте подводит законодателя к необходимости замены признака хищения «изъятие и (или) обращение чужого имущества» на «завладение чужим имуществом».

И последним в логической цепочке контекстуальности завладения в дефиниции хищения предстают, безусловно, Определения Конституционного Суда РФ об отказе в принятии к рассмотрению жалоб граждан на нарушение конституционных прав ст. 160 УК РФ, в которых предельно четко обозначены границы между присвоением и растратой: «…обязательно установление как объективных, так и субъективных признаков состава преступления при квалификации содеянного, в том числе по ст. 160 УК РФ, которая предусматривает ответственность лишь за такое деяние, причиняющее ущерб собственнику или иному владельцу, которое совершается с корыстной целью и умыслом, направленным на завладение имуществом (его присвоение) или отчуждение имущества (его растрату)»⁵².

Отдельные признаки хищения (корыстная цель, изъятие или обращение) находятся в тесной взаимообусловленности с моментом окончания хищения, которое, за исключением хищения в форме разбоя, традиционно определяется с момента наличия (приобретения) реальной возможности распорядиться похищенным по своему усмотрению или пользоваться им. Данное положение было регламентировано еще в постановление Пленума Верховного Суда СССР от 11 июля 1972 г. № 4 (ред. от 26 апреля 1984 г.) «О судебной практике по делам о хищениях государственного и общественного имущества»⁵³ и поддержано многими исследователями в области уголовного права. На этом положении следует остановиться подробнее и постараться ответить на вопрос: все ли формы хищения (за исключением разбоя) имеют одинаковый момент окончания.

Формами хищения, о чем уже говорилось ранее, являются кража, мошенничество, грабеж, присвоение, растрата и разбой. Представляется, что такие формы хищения, как кража, грабеж, мошенничество, предметом которого выступает имущество, а также присвоение имеют один и тот же момент окончания — наличие у виновного реальной возможности распорядиться похищенным по своему усмотрению или пользоваться им. При этом, как подчеркивает А. В. Наумов: «Возможность распорядиться имуществом по своему усмотрению… не следует путать или отождествлять реальным достижением тех конечных целей, которые лицо перед собой ставило. Виновный может и не достичь этих целей, т. е. не успеть потребить, продать или иным способом распорядиться похищенным имуществом. Важно, чтобы он достиг возможности совершить указанные действия»⁵⁴. И далее заключает П. С. Яни: «…в ряде случаев момент окончания хищения определяет возможность именно распорядиться — а не пользоваться! — противоправно изъятым имуществом»⁵⁵. Что касается момента окончания кражи и грабежа, то здесь наблюдается практически полное единодушие среди исследователей. В отношении мошенничества существуют и противоположные точки зрения. Некоторыми авторами мошенничество определялось оконченным «с момента завладения чужим имуществом или правом на чужое имущество»⁵⁶. Другие ученые, изменяя формулировку, но оставляя суть прежней, полагали, что мошенничество окончено «в момент добровольной передачи потерпевшим, введенным в заблуждение в результате обмана или злоупотребления доверием, своего имущества виновному»⁵⁷.

Соотнесение момента завладения (передачи) имуществом(-а) с моментом окончания мошенничества, безусловно, нам представляется крайне неверным, поскольку такое понимание влечет искажение, в первую очередь, значения покушения на преступление, когда виновный, фактически обладая чужим имуществом (находится у него в руках), в конечном итоге не доводит преступление до конца, за неимением возможности распорядиться им как собственным.

Применительно к составу мошенничества нельзя не упомянуть и получившие в последнее время широкое распространение преступные действия, направленные в отношении безналичных денежных средств, в том числе электронных. В таких случаях моментом окончания надлежит считать момент изъятия денежных средств с банковского счета их владельца или электронных денежных средств, в результате которого владельцу этих денежных средств причинен ущерб. Но мошенничество, в отличие от иных форм хищения, — единственный состав, предусматривающий возможность хищения не только имущества, но и права на имущество. В связи с чем, определяя момент окончания мошенничества с момента приобретения реальной возможности распорядиться похищенным по своему усмотрению или пользоваться им, мы намеренно выделили, что такое окончание приемлемо только для совершения мошенничества, предметом которого является имущество. В силу специфики второго возможного предмета мошенничества — права на имущество момент окончания подобного деяния должен определяться иным образом, и в этом случае мы поддерживаем позицию не только многих специалистов доктрины материального права⁵⁸, но и Верховного Суда РФ (п. 6 постановления Пленума Верховного Суда РФ от 30 ноября 2017 г. № 48 «О судебной практике по делам о мошенничестве, присвоении и растрате»), считающего таким моментом возникновение у виновного юридически закрепленной возможности вступить во владение или распорядиться чужим имуществом как своим собственным (в частности, с момента регистрации права собственности на недвижимость или иных прав на имущество, подлежащих такой регистрации в соответствии с законом; со времени заключения договора; с момента совершения передаточной надписи (индоссамента) на векселе; со дня вступления в силу принятого уполномоченным органом или лицом, введенными в заблуждение относительно наличия у виновного или иных лиц законных оснований для владения, пользования или распоряжения имуществом, правоустанавливающего решения). При этом, как уже оговаривалось ранее, наличие в данном случае юридически закрепленной возможности распорядиться чужим имуществом как своим собственным не следует «путать» с фактическим обладанием (получением) таким имуществом: зарегистрированное право собственности на чужую квартиру далеко не всегда предполагает ее фактическое использование виновным как собственной.

Те же авторы, кто допускают, что мошенничество во всех его проявлениях, будучи направленным как в отношении имущества, так и в отношении права на имущество, имеет единый момент окончания⁵⁹, тем самым не учитывают особые юридические свойства, которыми в отличие от имущества обладает право на него. Отдельного анализа заслуживает вопрос определения момента окончания таких форм хищения, как присвоение и растрата имущества, вверенного виновному. Разногласия, возникающие при определении момента окончания указанных форм, как в научной среде, так и в практической сфере, связаны с затруднениями непосредственного разграничения присвоения от растраты. Более того, существуют точки зрения, в которых присвоение и растрата предстают в русле единой формы (способа) хищения и при едином умысле могут составлять единое продолжаемое хищение⁶⁰. Данная позиция оспаривается П. С. Яни, который, напротив, указывает, ссылаясь на одно из постановлений областного суда, что одна и та же вещь не может быть лицом в рамках реализации единого умысла и присвоена, и растрачена⁶¹. Кроме того, в доктрине уголовного права часть ученых определяют растрату как последовательное за присвоением действие, находящееся с последним в неразрывной связи. По мнению И. Я. Козаченко: «Растрата является как бы последующим непрерывающимся этапом преступной деятельности виновного, присвоившего чужое имущество»⁶². Для того чтобы растратить имущество, продолжает А. Н. Игнатов, — его сначала нужно присвоить»⁶³. Признавая тот объективный факт, что зачастую присвоение и растрата, действительно, образуют своего рода симбиоз и сочетаются между собой в значении первого и последующего этапа реализации преступного намерения виновного совершить хищение чужого имущество, тем не менее, эта взаимосвязь между ними прослеживается не всегда. В силу чего признание разграничения присвоения от растраты «искусственным отграничением» вызывает серьезные сомнения⁶⁴.

Под присвоением в науке уголовного права обычно подразумевают переход имущества от правомерного владения им (когда оно было вверено виновному на законных основаниях) к неправомерному, когда виновный, удерживая имущество при себе, получает реальную возможность распоряжаться им как собственным, то есть, о чем говорилось ранее, присвоение находит свое отражение в таком признаке хищения как обращение. С. М. Кочои, приводя ссылку на Федеральный уголовный кодекс США, где растрата является одной из форм присвоения, предлагал снять проблему разграничения рассматриваемых форм, исключив ответственность за растрату⁶⁵. Вместе с тем, разъяснения высшей судебной инстанции в части, определяющей момент окончания присвоения, вызывают определенные вопросы со относимости используемых последней речевых оборотов. Как следует из постановления Пленума Верховного Суда РФ от 30 ноября 2017 г. № 48 «О судебной практике по делам о мошенничестве, присвоении и растрате» (абз. 2 п. 24): «Присвоение считается оконченным преступлением с того момента, когда законное владение вверенным лицу имуществом стало противоправным и это лицо начало совершать действия, направленные на обращение указанного имущества в свою пользу (например, с момента, когда лицо путем подлога скрывает наличие у него вверенного имущества, или с момента неисполнения обязанности лица поместить на банковский счет собственника вверенные этому лицу денежные средства)». Из приведенного положения следует, что имущество сначала переходит в противоправное владение виновным, после чего им предпринимаются какие-либо действия, направленные на обращение этого имущества в свою пользу?!

Отметим, что оценка момента окончания присвоения должна быть построена на первичной материи в виде изменения характера владения вверенным имуществом на противоправное и следующе за ним реальной возможности распоряжения по своему усмотрению, вопреки воле собственника или иного владельца данного имущества. При этом необходимо учитывать, что в силу особой характеристики предмета преступления, предусмотренного ст. 160 УК РФ, реальная возможность распоряжаться чужим имуществом может возникнуть до момента юридического окончания хищения, то есть фактического причинения ущерба собственнику, в связи с чем, любые предпринимаемые виновным действия в отношении вверенного ему имущества (сокрытие, искажение условий использования, подделка документации и др.) являются лишь свидетельством обнаружения преступного умысла лица на присвоение. Точно таким же свидетельством, каким для обнаружения умысла на мошенничество являются обстоятельства в виде использования лицом при заключении договора поддельных документов или сокрытия лицом информации о наличии задолженностей и залогов имущества.

Что касается значения, которое отводится при квалификации хищению чужого имущества в форме растраты, то здесь, по нашему мнению, нет места для других субъективных трактовок, кроме тех, что несут в себе отождествление растраты, исключительно, с расходованием вверенного имущества любым способом (путем как собственного потребления, так и иного использования (продажа, обмен, передача другим лицам)), совершенным против воли собственника. Однако в судебной системе России встречаются и такие прецеденты, которые идут вразрез не только с общепринятыми научными взглядами, но и выглядят диссонансом по сравнению с общим толкованием растраты Верховным Судом РФ, который отводит ей аналогичное доктрине права значение.

По приговору Фрунзенского районного суда г. Владивостока гражданин был признан виновным в совершении преступления, предусмотренного ч. 3 ст. 160 УК РФ, а именно в том, что: «…действуя умышленно, из корыстных побуждений, с корыстной целью хищения чужого имущества, осознавая, что не имеет права распоряжаться денежными средствами, полученными от другого лица, не исполнив взятые на себя обязательства, против воли собственника, похитил, безвозмездно обратив вверенные ему потерпевшим деньги в свою пользу, тем самым растратил принадлежащие другому лицу денежные средства, распорядившись ими по своему усмотрению…»⁶⁶.

Иллюстрация подобного решения наводит лишь на мысль о недопустимости его влияния на изменение судебной практики, как это было с решением Президиума одного из городских судов СССР, подведшего черту под определением момента окончания хищения, воспринимаемого в то время, как момента завладения виновным похищенным имуществом. Именно, благодаря той, даже не всесоюзной, инициативе суда пошел отсчет новому толкованию момента окончания хищения (кражи) чужого имущества, которым в настоящее мы оперируем⁶⁷. В части констатации момента окончания растраты вверенного имущества, то на этот счет мнения большинства специалистов научной доктрины совпадают с позицией нынешнего судебного толкования, которые связывают этот момент с моментом фактического отчуждения (издержания) имущества, то есть, когда виновный непосредственно начал расходовать его по своему усмотрению.

Среди отличных точек зрения на определение момента окончания растраты следует отметить взгляд Н. А. Лопашенко, полагающей, что «растрата окончена, когда чужое вверенное имущество отчуждено виновным из правомерного владения и у него имеется реальная возможность пользоваться или распоряжаться по своему усмотрению полученным взамен имуществом или предоставленными за вверенное имущество услугами, выполненными работами и т. п.»⁶⁸. Оценивая