П. В. Жестеров

МАНИФЕСТ УГОЛОВНОЙ РЕПРЕССИИ ЭПОХИ ДОПОЛНЕННОЙ РЕАЛЬНОСТИ

Научное издание

ebooks@prospekt.org

Информация о книге

УДК 343.13

ББК 67.411

         Ж64

Автор:

Жестеров П. В. — старший преподаватель кафедры отправления правосудия в судах общей юрисдикции юридического факультета ФГБОУ ВО «Российский государственный социальный университет», кандидат юридических наук (МосУ МВД России — 2006);

Рецензенты:

Бабаев М. М. — главный научный сотрудник отдела уголовно-правовых исследований Российского государственного университета правосудия, заслуженный деятель науки России, доктор юридических наук, профессор;

Громов В. Г. — профессор кафедры уголовного, экологического права и криминологии Саратовского национального исследовательского университета имени Н. Г. Чернышевского, доктор юридических наук, профессор.

Научный редактор:

Лесников Г. Ю. — доктор юридических наук, профессор.

Монография представляет собой исследование уголовной репрессии в рамках «дополненной реальности» как феномена четвертой промышленной революции. Цель работы – показать реальное положение дел с регламентацией и применением уголовной репрессии. Автор предлагает свое видение процессов, касающихся дальнейших возможностей и пределов экономии уголовной репрессии в современных условиях противодействия преступности. В качестве приложения к настоящему изданию впервые на русском языке публикуется переведенный автором манифест основателя социальной сети Facebook Марка Цукерберга (Mark Elliot Zuckerberg) от 16.02.2017 «Создание глобального сообщества», позволяющий читателю оценить взаимное влияние и общие ценности разных по своей природе культур на актуальные проблемы развития общества.

Издание будет полезно преподавателям, аспирантам (адъюнктам) и студентам (слушателям) юридических вузов, а также сотрудникам правоохранительных органов.

Законодательство приведено по состоянию на 1 марта 2017 г.

УДК 343.13

ББК 67.411

© Жестеров П. В., 2017

© ООО «Проспект», 2017

Ваша боль оттого, что ломается оболочка,

скрывавшая вас от понимания вещей.

Джебран Халиль Джебран,

выдающийся арабский писатель

и философ XX в.

Посвящается светлой памяти моего учителя
Сергея Ефимовича Вицина (1926–2017)

Предисловие

Осуществляя комплексное исследование современной уголовной репрессии, ее правовой регламентации и правоприменения, возникает некое ощущение существования самостоятельного социального явления, имеющего помимо своей законодательно определенной формы и содержания собственную внутреннюю жизнь. По аналогии с уже существующим в сфере информационных технологий термином «дополненная реальность»¹ это явление также можно назвать дополненной реальностью. Об этой части уголовной репрессии одни не догадываются, другие — хотят ее воспринимать как что-то реальное, а третьи — считают как само собой разумеющееся следствие осуществления государством правоохранительной функции. Однако это действительно «реальность», живущая по своим законам, порою противоречащим целям, которые государство, а зачастую и общество, предполагают достигнуть с помощью рудиментарной уголовной репрессии. Дополненная реальность в сфере информационных технологий (ИТ, от англ. information technology, IT) подразумевает возможность добавлять физическим объектам некоторые виртуальные свойства, например отображение информации о них, которая к тому же может быть индивидуализирована под конкретного субъекта восприятия. Иными словами, она вносит некоторые искусственные элементы в восприятие мира реального. «У используемых нами технологий есть последствия, которые мы не можем предвидеть, — сказал как-то Винт Серф, вице-президент и главный интернет-евангелист в Google, также известный как один из изобретателей Интернета. — Мы на пороге эпохи, в которой раньше никогда не были. Информационный взрыв имеет место уже давно, но пока у нас не было серьезных возможностей по его обработке»². Его мысль подтверждает Клаус Шваб, президент всемирного экономического форума в Давосе: «Характер происходящих изменений настолько фундаментален, что мировая история еще не знала подобной эпохи — времени как великих возможностей, так и потенциальных опасностей. Однако у меня вызывает беспокойство тот факт, что линейность (нереволюционность) мышления многих лидеров или их углубление в сиюминутные проблемы не позволяют им стратегически осознавать дизруптивные силы и инновации, формирующие наше будущее»³.

Дополненная реальность является следствием четвертой промышленной революции. Ее наличие и самостоятельность Клаус Шваб обосновывает тремя факторами⁴.

Темпы развития. В отличие от предыдущих, эта промышленная революция развивается не линейными, а скорее экспоненциальными темпами. Это является порождением многогранного, глубоко взаимозависимого мира, в котором мы живем, а также того факта, что новая технология сама синтезирует все более передовые и эффективные технологии.

Широта и глубина. Она основана на цифровой революции и сочетает разнообразные технологии, обусловливающие возникновение беспрецедентных изменений парадигм в экономике, бизнесе, социуме, в каждой отдельной личности. Она изменяет не только то, «что» и «как» мы делаем, но и то, «кем» мы являемся.

Системное воздействие. Она предусматривает целостные внешние и внутренние преобразования всех систем по всем странам, компаниям, отраслям и обществу в целом.

Исследование явления крайне важно с криминологической точки зрения, так как в результате появляется возможность понять, как в действующих информационных условиях (потоках) формируется, регламентируется, применяется, а иногда и провоцируется государственное насилие, имеющее колоссальные последствия и влияние на жизнь всего общества, часто многовекторного характера. Необходимо также понять, каковы возможности влияния негосударственных сообществ, включая социальные сети, с позиций обеспечения безопасности личности и общества. Социальные сети — это уже реальная сила, которая способна управлять людьми. Именно поэтому в названии нашей работы использован термин «манифест» — как своеобразное воззвание программного характера с целью обращения внимания на важность проблемы⁵.

Мы также можем говорить о некоторых параллелях и аналогиях, которые можно проводить применительно к феномену «дополненной реальности», когда в рамках уголовной репрессии имеются дополнительные элементы репрессивной реальности, прямо не описываемой в уголовном законе, но реально существующей.

Уходя от узкого понимания термина «дополненной реальности» и признавая существование иных факторов, прежде всего информационного порядка, влияющих на индивида при принятии решения (мотивации деяний), мы вынуждены констатировать, что четвертая промышленная революция породила целый пласт абсолютно новых детерминант, ранее не исследованных криминологами.

Глава 1.
Новые старые смыслы уголовной репрессии

§ 1. Уголовная репрессия и ее место в современном информационном обществе

Сегодня каждый из нас становится свидетелем генезиса «нового постиндустриального типа общества»⁶, осложненного информационным элементом во всех видах жизнедеятельности. Более того, есть серьезные основания провозгласить современный этап его развития эпохой дополненной реальности. Последняя неуклонно проникает во все сферы общества: в такие сакральные, как личная жизнь, и чувствительные, как финансовая сфера.

Вместе с развитием инновационных технологий в нашу повседневную жизнь ворвались социальные сети, сервисы обмена сообщениями, фото- и видеоматериалами, видеозвонки. Экспоненциональный рост показывают видеоигры и иные видеоразвлечения, основанные на использовании VR/AR-технологий⁷. Последние получают настолько поражающее воображение применение, когда можно с уверенностью сказать, что, к примеру, варианты проведения свободного времени семьи с детьми на сегодняшний день могут расходиться от чтения ребенку дома азбуки с дополненной реальностью до совместного посещения фестивалей дополненной реальности. По мнению специалистов ведущей международной консалтинговой компании, специализирующейся на рынках телекоммуникаций, медиа, ИТ и инновационных технологий J’son & Partners Consulting, «самыми быстрорастущими сегментами в ближайшие 5–7 лет станут технологии идентификации по радужной оболочке, голосу и рисунку вен, а Россия, Индия и Мексика покажут самые высокие темпы роста рынка биометрических технологий»⁸.

Новейшие технологии оказались весьма востребованы и в других традиционно консервативных сферах. Восприимчивой к внедрению концептуальных технологий оказалась банковская сфера. По экспертным оценкам J’son & Partners Consulting, в период 2015–2016 гг. «26 % всех рассмотренных биометрических проектов в мире относятся к банковскому сектору»⁹. Ключевыми перспективными направлениями использования биометрии в банковском секторе являются ATM, call-центры, идентификация пользователей для доступа в мобильное банковское приложение, а также для осуществления платежей, идентификация клиентов кредитными департаментами, доступ к депозитным ячейкам¹⁰. Сегодня уже все меньшее количество россиян не удивляют банковские платежи и переводы через мобильные приложения ведущих банков страны, возможности открытия счета и вклада онлайн, направление онлайн-заявок на получение кредита и др. В это же самое время клиентам английского мобильного банка Atom стали доступны такие «экзотические» для нашего соотечественника способы входа в мобильное приложение банка, как распознавание по лицу и голосу¹¹.

Расширяется круг публичных событий, в которых востребованы инновационные технологии, будь то финал чемпионата мира по футболу или президентские дебаты и даже референдумы. Например, в ходе предвыборной кампании в США в 2016 г. использование такого нетрадиционного в политической сфере канала продвижения, как онлайн-реклама, по мнению экспертов, позволило победить в президентской гонке Дональду Трампу (Donald J. Trump)¹². За этим во многом стояли боты, которые сканировали страницы в Facebook¹³. В Эстонии уже работают новые прямые формы референдумов, для участия в которых граждане этой страны голосуют со смартфона¹⁴. Существуют и иные проекты «биометрической переписи» населения и системы голосования для проведения выборов (идентификация избирателей)¹⁵.

Не за горами то время, когда архитектор дополненной реальности станет самым частым запросом в онлайн-сервисах поиска работы. А управлять автоколонной грузовиков сможет один человек.

Но готовы ли криминологи перейти в новый мир, полный виртуальными субъектами и виртуальными предметами? Готовы ли самые прогрессивные представители уголовно-правовой науки и криминологического сообщества рассматривать дополненную реальность в качестве признака объективной стороны состава преступления либо как новейший вид обстановки совершения преступления?

Факты совершения преступлений в цифровом пространстве уже фиксируются. И речь не идет исключительно о преступлениях в сфере компьютерной информации (ст. 272–274 УК РФ), а о «классических» общеуголовных преступлениях, таких как угроза убийством или даже изнасилование. Так, в 2016 г. пользователей потряс видеоролик, снятый и распространенный в сети Интернет школьником, который в буквальном смысле слова поставил своих родителей на колени и заставил их извиняться перед ним на камеру (возможно, угрожая им за кадром)¹⁶. Широкий общественный резонанс вызвало также групповое изнасилование студентки МАДИ, произошедшее в одном из ночных клубов Москвы в сентябре 2015 г. Свидетель случившегося снял насильственные действия в отношении несовершеннолетней девушки на камеру мобильного телефона и через некоторые время выложил видео в открытом доступе в сети Интернет.

Более того, технологические инструменты представляют собой уже не просто средства передачи текстовой, звуковой, фото- и видеоинформации как повседневной, так и криминальной направленности. Технологические устройства сами совершают преступления как с помощью хакеров, так и без участия человека. Так, в ноябре 2016 г. впервые в нашей стране устройства, относящиеся к интернету вещей¹⁷, были использованы хакерами для DDoS-атак¹⁸ на несколько российских банков¹⁹. Этот случай был официально признан Центральным банком РФ. В преступных целях хакеры могли использовать smart-TV, «умный» холодильник, охранную систему входной двери или лампочку. В том же ноябре 2016 г., но уже в Китае, впервые произошел случай нападения на человека робота (разработанного, ко всему прочему, для обучения детей в возрасте от 4 до 12 лет)²⁰. И этот процесс будет только набирать силу.

Коммуникативные особенности современной жизни приводят к некоторому изменению (искривлению) реального пространства виртуальным.

Полагаем, что под влиянием постоянно меняющегося мира, под воздействием информатизации, сопровождающейся расширением коммуникационных связей и возможностей, должна происходить постоянная коррекция использования уголовной репрессии в жизни общества и государства. В противном случае «у повсеместного использования технологии дополнительной реальности есть и негативный потенциал: она может привести если не к концу приватности в современном ее понимании, то к серьезному кризису личной сферы»²¹. Прежде всего этому будет способствовать незащищенность фотоизображения человеческого лица и других биометрических показателей (голос, отпечатки пальцев, рисунок вен, радужная оболочка) в сети Интернет.

В частности, разработчики современных технологий уделяют особое внимание развитию функционала изображения человеческого лица, основанного на распознавании лица и поиска его как в закрытых базах, так и в открытом доступе в сети Интернет. Заметим, что пионером в продвижении технологий распознавания лиц является компания Vision Labs, проинвестированная одной из ведущих российских инвестиционных корпораций. Есть все основания утверждать, что изображение человеческого лица в новые времена становится одним из элементов структуры его личных данных.

Следовательно, растущий в геометрической прогрессии спрос на использование изображения человеческого лица и других биометрических показателей в новейших технологиях, повсеместно внедряемых в различных сферах жизни общества, требует разработки повышенных мер их защиты в сети Интернет не только со стороны разработчиков, но и законодателя.

Надо признать, что состояние законотворческой среды не соответствует прогрессивному развитию общества и не отвечает ожиданиям его членов. Некоторыми учеными вполне обоснованно отмечается снижение состоятельности права, обусловленное несовершенством познавательного процесса, который в ответ на злобу дня не предлагает методологических средств, позволяющих на институциональном и концептуальном уровнях отслеживать соответствующие риски, а в целом ориентироваться праву и его субъектам в перманентно меняющихся обществе и мире, в условиях становления новых правил их взаимодействия²². Ожидания большей части населения от его применения часто не совпадают с реальными результатами такого воздействия. Криминогенные трансформации особым образом влияют на законотворческий процесс, всякий раз побуждая законодателя более или менее точно выражать в уголовном законе новые тенденции и характеристики преступности²³. Такая ситуация приводит к некоторой нестабильности законодательства и, соответственно, к снижению общепредупредительной силы уголовного закона.

С учетом того, что уголовная репрессия как социальное явление в жизни общества и некое ожидаемое последствие преступления, будучи чем-то сакральным и существующим на протяжении практически всей жизни человечества, проявлялась и оценивалась через реализацию. Уголовная репрессия как основной элемент теории уголовной политики характеризуется предупреждением противоправных деяний уголовно-правовыми средствами²⁴. Уголовная репрессия как реакция государства на противоправные посягательства в обществе должна основываться на знании действующих законов, учитывать масштабы преступных проявлений и строиться на единой концепции уголовной политики.

Понятие уголовной репрессии, по нашему мнению, включает всю совокупность правоотношений и сопутствующих ей социальных отношений, определяющих уголовно-правовое воздействие. Это и уголовно-правовая норма, и уголовная ответственность, и меры пресечения, и уголовное наказание, т. е. это законодательно установленная уголовная ответственность с ее последующей реализацией в совокупности с уголовным процессом, уголовно-исполнительным процессом и последствиями. От уголовной политики отличается тем, что уголовная политика — это стратегия и тактика борьбы с преступностью, а применение уголовного закона (уголовная репрессия) — это лишь часть уголовной политики.

Проблема реализации уголовной репрессии в постиндустриальном обществе состоит, как было показано ранее, не только в скорости развития информационных технологий и интенсивности их внедрения. Более значимой и острой является проблема несоответствия (снижения или отсутствия) объективных индикаторов проявления общественного мнения, транслируемых через институты гражданского общества.

Принципиальные изменения, произошедшие в нашей стране и мире с наступлением XXI в., привели к существенной трансформации общества, которая проявляется в растущем индивидуализме, общей неустойчивости, дальнейшем распространении глобализации²⁵. Причем альтернативы здесь нет: чересчур жесткая государственная власть неизбежно ведет к сдерживанию предпринимательской и иной социальной инициативы граждан, в то время как слишком слабая — к потере контроля над развитием общества. В свою очередь, возможна обратная ситуация, когда усиление гражданского общества корригирует конфликты идентификаций и напряженность (национальную, региональную, этническую). Слишком слабое общество практически всегда создает патологическое экономическое и политическое развитие.

Применительно к проблеме существования в обществе уголовной репрессии следует обратить внимание на порой «неуправляемое регулирование интенсивности защиты от криминальных угроз»²⁶. Возникающая вследствие этого недостаточная интенсивность грозит, по мнению М. М. Бабаева и Ю. Е. Пудовочкина, «проигрышем в борьбе с преступностью»²⁷. В то время как чрезмерная интенсивность чревата «неоправданными ресурсными потерями, опасностью возникновения вреда (не только материального, но и политического, нравственного, психологического, очень часто непредсказуемого), причем вреда от борьбы с криминалом большего, чем от самого криминала»²⁸.

На современном этапе развития общества наблюдается значительное усиление диктата глобальных или международных институтов, взявших на себя сложнейшие функции охраны национального порядка как внутри каждой страны, так и извне. Национальные институты в силу своей природы более тесно сотрудничают с населением. В то время как глобальные институты, действующие на основе норм международного права, находят поддержку международных судов и межрегиональных правоохранительных структур. Участие государств в наднациональных структурах обусловлено растущей конкуренцией за ресурсы, инвестиции, новые рынки сбыта (продуктов, углеводородов, черных и цветных металлов, продуктов их переработки и проч.) и нацелено на укрепление их позиций в глобальной экономике. Государства ищут новые преимущества в участии в подобных наднациональных объединениях экономического сотрудничества, несмотря на то, что участие в международных организациях ограничивает их национальный суверенитет.

Далее следует упомянуть еще один мощный фактор, оказывающий влияние на уголовную репрессию. И этим фактором является коррупция государственных институтов. Затрагивая правоохранительную сферу, коррупция в силу возможности длительного существования в «безнаказанном режиме» значительно мимикрирует и представляет собой отдельный криминологический феномен, который, являясь неотъемлемой частью современной уголовной репрессии, существует уже сам по себе, создавая и масштабируя, как криминальная матрица, новый вид «частно-государственного партнерства» — сращивания организованной преступности с правоохранительными органами. Указанное партнерство строится на принципах жесткой иерархии соподчинения, при этом далеко не всегда организаторами выступают представители «воровского мира», чаще им отводится роль внешнего фона, для отвлечения внимания от реальных бенефициаров «в погонах». В российских условиях уголовная репрессия с учетом такого разнообразного влияния приводит порой к самым неожиданным результатам.

В этих сложных условиях крайне важно соотносить реализацию глобальных задач и состояние прав человека в национальных государствах. Эти процессы неразрывно связаны с процессами криминализации и декриминализации²⁹. Вместе с тем, по мнению Г. Ю. Лесникова, наблюдение за динамикой, структурой и уровнем преступности свидетельствует о некоей «константе», практически не зависящей от влияния правоохранительных органов и субъектов профилактики³⁰. У государства достаточно мощи, считает он, чтобы раз и навсегда покончить с наиболее опасными преступными проявлениями, для этого лишь необходимо выбрать правильную уголовно-политическую конфигурацию воздействия с обязательным моделированием содержания «обратной связи» как внутри системы, так и вовне³¹.

Представляется, что решение проблем противодействия преступности должно базироваться на широкой научно обоснованной национальной системе профилактики правонарушающего поведения, сканирующей и разрешающей типовые социальные конфликты, провоцирующие совершение деликтов. Такая постановка неизбежно приведет к проявлению наиболее общественно опасных деяний, действительно требующих специального государственного уголовно-правового воздействия.

Уже было отмечено, что одним из главных требований к системе профилактики и уголовной репрессии, как ее уголовно-правовой составляющей, должна стать разносторонняя проработка вопросов криминализации и декриминализации с учетом происходящей в обществе масштабной информатизации. Однако подавляющее большинство криминологов и ученых в области уголовного права возложили на себя ретроактивную функцию, проводя исследования по старинке, двигаясь по накатанной десятилетиями колее исследования статистики правоохранительных органов, которая уже многими признана «статистической неправдой»³², и подготовки обзоров ранее изданных трудов. Акцентируя внимание на недостаточной информационной составляющей криминологических и уголовно-правовых исследований, мы нисколько не хотим тем самым принизить их значимость. Нам видится актуальным: обращение к предсказанию будущих способов совершения преступлений; оценка и прогноз развития обстановки совершения преступления, осложненной виртуальной или дополненной реальностью; исследование личности преступника, свободно владеющего высокотехнологичными инструментами совершения преступления. Перечисленный спектр идей — это лишь малая толика криминологической информации, которая должна лежать в основе криминологического прогноза, направленного на поиск эффективных мер противодействия новым противоправным деяниям, совершаемых (или тех, которые с высокой степенью вероятности будут совершены в будущем) с использованием инновационных технологий.

Отдавая дань, безусловно, необходимому реформированию уголовного законодательства в условиях информатизации российского общества, тем не менее следует подчеркнуть значимость и важность обсуждения проблем действующего уголовного закона.

В литературе уже достаточно давно обсуждается проблема избыточной уголовной репрессии в сфере экономической деятельности³³. За последние десять лет она стала «основным методом воздействия на участников экономического оборота в российской рыночной экономике в целях предотвращения отклоняющегося экономического поведения»³⁴. При этом доминирует явно избыточная криминализация отклоняющегося экономического поведения, характеризующаяся использованием уголовно-правовых средств там, где можно было бы обойтись административными мерами³⁵. Невозможно и недопустимо совершенствовать современные экономические отношения исключительно через систему уголовно-правовых запретов. Представляется обоснованным предложение, касающееся кардинальных изменений в сфере противодействия экономическим преступлениям. Так, в проекте концепции, подготовленной Центром стратегических разработок (ЦСР) Алексея Кудрина, предусмотрен отказ от лишения свободы за экономические преступления, в первую очередь связанные с новыми технологиями, максимальное использование альтернативных видов наказания за нетяжкие преступления, а также приведение уголовного законодательства в соответствие с современными требованиями³⁶. По мнению Г. А. Есакова, одного из авторов концепции, человеку, совершившему экономическое преступление, надо предложить ступенчатую альтернативу, означающую, что он может освободиться от уголовной ответственности, выплатив кратную сумму ущерба государству. «Если человек на это не согласится, — отмечает ученый, — то в качестве базовой инициативы можно предложить кратный штраф. Только в том случае, если он откажется, будет не в состоянии платить либо будет уклоняться от уплаты, можно применять наказание в виде лишения свободы»³⁷. Указанная позиция представляется весьма удачной и объективно направленной на экономию уголовной репрессии. Кроме того, по нашему мнению, дальнейшее введение штрафов в уголовном и административном производстве в процентном отношении от медианного дохода лица за последние три года, но не менее существующих в настоящее время штрафов, будет способствовать повышению эффективности уголовной репрессии. В этой ситуации также вполне допустимо введение ответственности юридических лиц, но строго за экологические преступления и подкуп иностранных должностных лиц. При этом необходимо раскрытие новой формы самостоятельной роли такого процессуального лица, как гражданский ответчик, который в настоящее время используется не в полной мере.

Необходим поиск организационных, информационных и иных мер, превращающих экономику в прозрачную и ясную систему с четкими и понятными правилами и стимулами для предпринимателей.

Безусловно, в современной ситуации, осложненной негативными явлениями в экономике, а также разнообразными информационными «вбросами», формирующими новую «дополненную реальность», экономия уголовной репрессии находит свое выражение практически на всех стадиях реализации уголовной политики. Это и законотворчество, и регламентация практики применения, и использование возможностей официального толкования. Однако наиболее эффективно она проявляется в криминализации и декриминализации, пенализации и депенализации. Вместе с тем, чтобы выработать адекватную уголовную политику, нужно спрогнозировать криминологические последствия введения либо изъятия уголовно-правового запрета, включения либо исключения определенного вида уголовного наказания как в отношении решения конкретной проблемы, так и применительно к деятельности органов уголовной юстиции с их бюрократической и коррупционной составляющей.

Нет сомнения, что в условиях четвертой промышленной революции научно-технический прогресс сблизился с единым информационным пространством. Однако уголовно-процессуальная система технологически безнадежно отстает от достижений прогресса, получающих широкое распространение во многих сферах жизни общества. Следует с сожалением констатировать, что зачастую модернизация российской уголовно-процессуальной репрессии — не более чем единичные дополнения УПК РФ. Как резонно задается вопросом Н. А. Колоколов, «у каждого в кармане как минимум один шедевр НТР — мобильный телефон, почему же тогда следов этой самой НТР не видим в большинстве уголовных дел?»³⁸. Во многом это объясняется историческими причинами формирования отечественного уголовно-процессуального права и профессиональной среды. Романо-германская правовая семья, к которой принадлежит российское право, не так подвижна к нововведениям, как право англосаксонской семьи. Так, если в 2016 г. Верховный суд Англии разрешил судьям использовать предиктивное кодирование (технологию «компьютерной аналитики», т. е. компьютерной выборки документов, показавшую свою эффективность по ряду крупных гражданских дел в США и Англии, по которым объем относящихся к делу документов достигал порядка миллиона копий)³⁹. В США можно получить юридическую консультацию во многих областях права с помощью IBM Watson — вопросно-ответной системы искусственного интеллекта в течение нескольких секунд. Точность консультации при этом составляет 90 % по сравнению с 70 % точностью консультации практикующего юриста⁴⁰.

Что касается нашей страны, то, к сожалению, современная судебная система представляет собой картину, сохраняющую черты прошлого века. В России до сих пор запись в первичные юридические документы в основном осуществляется вручную. Основными технологическими достижениями отечественной уголовно-процессуальной системы являются возможности хранения вещественных доказательств на электронных носителях информации (ч. 5 ст. 82 УПК РФ) и проведения допроса свидетеля путем использования систем видео-конференц-связи (ст. 278.1 УПК РФ).

Прав Н. А. Колоколов, что технологическое отставание российского уголовного процесса более чем очевидно, «ибо в постиндустриальное общество она все еще силится втащить технологии эпохи индустриальной»⁴¹. В эпоху распространения дополненной реальности на все сферы жизни общества процесс технологического отставания отечественного уголовного судопроизводства будет только набирать силу, прежде всего в силу дороговизны повсеместно внедряемых технологий. Действительно, как показала практика предшествующих лет, «неожиданное ухудшение макроэкономических показателей может сопровождаться снижением финансирования сферы правопорядка и борьбы с преступностью»⁴². К примеру, недостаточное финансирование, предусмотренное в рамках региональных государственных программ (подпрограмм) по профилактике правонарушений, названо «одним из основных препятствий дальнейшего развития»⁴³ АПК «Безопасный город».

Уголовно-исполнительная система также весьма скромно использует технические достижения, хотя правовые рамки для выведения уголовно-исполнительной репрессии на высокотехнологичный уровень в нашей стране созданы давно. Мы имеем в виду такой вид уголовного наказания, как ограничение свободы (ст. 53 УК РФ). Не останавливаясь на специфике ограничений, устанавливаемых преступнику на период исполнения данного вида уголовного наказания, отметим, что ограничение свободы может быть назначено в качестве: основного наказания; дополнительного наказания при условном осуждении; дополнительного наказания к лишению свободы. Это наказание исполняется без изоляции от общества, что должно не допустить десоциализацию преступника.

В литературе отмечается, что «при применении данного вида наказания прогрессивным видится широкое применение современных технологий»⁴⁴. Речь прежде всего идет о средствах и системах электронного контроля за осужденным в период исполнения наказания. Отметим, что именно отсутствие соответствующего оборудования и систем контроля над осужденными к данной мере наказания препятствует экономии репрессии в уголовно-исполнительной сфере. Так, по данным Судебного департамента при Верховном Суде РФ, за 1-е полугодие 2016 г. по всем составам УК РФ наказание в виде ограничения свободы (как основной вид) было назначено в 12096 осужденным (что составляет приблизительно 3,2 % от общего количества осужденных в первой половине 2016 г.)⁴⁵. Как мы видим, потенциал для роста имеется, однако системе уголовной юстиции еще нужно время, чтобы осознать превентивную сущность рассматриваемого вида уголовного наказания. Вместе с тем при решении вопроса об избрании такой меры конкретному осужденному не следует забывать об общественной опасности совершенного им преступления.

Новые времена поставили перед российской уголовно-процессуальной доктриной и практикой целый комплекс вопросов, связанных с восприятием «современных достижений философии, психологии, психофизиологии и других наук, изучающих сущность и процессы восприятия и осмысления человеком обстоятельств объективной реальности»⁴⁶, дающих «принципиально новые возможности исследования методологических закономерностей уголовно-процессуального познания и доказывания»⁴⁷. Главный из них — обеспечит ли введение в повседневную практику этих качественно новых источников информации по уголовному делу более полное исследование доказательств и их обоснованную оценку правоприменителем, не навредит ли это функционированию уголовно-процессуальной системы в целом.

Технологические достижения особенно востребованы и в предупредительной деятельности. В частности, без них невозможна повседневная деятельность правоохранительных органов по противодействию экстремистской и террористической деятельности. Надо учесть, что на сегодняшний день сеть Интернет используется заинтересованными лицами и преступными структурами для распространения видеообращений наиболее одиозных террористов, тиражирования экстремистских материалов, вербовки новых сторонников, подготовки террористических атак и трансляции преступлений в режиме реального времени. На этом основании представляется более последовательным предлагаемый П. Н. Кобецом и К. А. Красновой синтез уголовно-правовых и криминологических средств противодействия преступлениям экстремистской и террористической направленности⁴⁸.

Подводя итог вышеизложенного, можно констатировать тот факт, что законодатель продолжает искать правовые решения в условиях серьезного разрыва между общественным бытием и общественным сознанием, существования дополненной реальности, когда принятые уголовно-правовые нормы изначально оказываются лишь декоративными попытками государственного реагирования на стремительно меняющийся мир. При этом если на уровне научного сознания человек более или менее располагает точным (по крайней мере, в некоторых аспектах) представлением не только о том, что происходит в мире, но и о том, как следовало бы, исходя из имеющихся возможностей, реагировать (в том числе и на глобальном уровне) на происходящие изменения, однако морально, да часто и психологически, люди не готовы подчиниться новым императивам истории⁴⁹. Феномен «дополненной реальности» настоятельно требует детального анализа и переосмысления роли уголовной репрессии в рамках регулирования существующих общественных отношений.

Нельзя не видеть, что определенная закрытость системы органов уголовной юстиции, существование комплекса ограничений, направленных на запрет высказывания мнений сотрудниками, в том числе и научными сотрудниками⁵⁰, все-таки приводит к четко выраженному консерватизму в противодействии преступности и в формулировании предложений по повышению эффективности такого противодействия. В этих условиях развитие ведомственной науки существенно ограничивается интересами конкретного ведомства. Неиспользование новых достижений смежных наук, недостаточный анализ процесса информатизации и его последствий, кризис системы ведомственного управления снижает качество анализа состояния среды функционирования правоохранительных органов и, соответственно, оперативности реагирования на угрозы и вызовы современности.

§ 2. Феномен «дополненной реальности» и отражение в нем уголовной репрессии на территории России

Современные реалии федеративного устройства нашей страны с тенденцией расширения полномочий ее субъектов, а также проводимая в рамках противодействия коррупции государственная политика по укреплению вертикали власти остро ставят вопрос о необходимости выработать концепцию «охраны общественного порядка и общественной безопасности в новых социально-экономических и политических условиях»⁵¹. Учитывая масштабность территории Российской Федерации, ее экономические, национальные, этнические и религиозные особенности, применение уголовной репрессии несет на себе неповторимую региональную специфику. Существенное различие в возможностях использования информационных средств и потоков, а также традиции и обычаи разных народов по-разному влияют на содержание уголовной репрессии.

Любые законодательные решения в конечном счете реализуются и воплощаются на практике в регионах России различным образом в силу их территориального положения, этнических особенностей, исторической традиции генезиса местного самоуправления.

В этой связи необходимо учитывать положения ст. 72 Конституции Российской Федерации (далее — Конституции)⁵², согласно которым к вопросам совместного ведения Российской Федерации и ее субъектов отнесены среди прочего вопросы обеспечения общественной безопасности и правопорядка, а также защиты основополагающих прав и свобод человека и гражданина. Совместно также решаются вопросы установления принципов организации местного самоуправления и системы органов государственной власти (п. «н» ч. 1 ст. 72 Конституции). При этом ключевым моментом в распределении полномочий органов государственной власти федерального уровня и уровня субъекта Федерации являются региональные особенности и интересы местного населения.

Важнейшим условием обеспечения общественного порядка на региональном уровне выступает, на наш взгляд, равный конституционно-правовой статус субъектов Федерации. Последний обеспечивает адекватное распределение предметов ведения и полномочий на федеральном и региональном уровнях в конституционных рамках. Реализации указанных конституционных норм посвящен ряд положений Концепции общественной безопасности (далее по тексту — Концепция)⁵³, инициирующих создание государственной системы «мониторинга состояния общественной безопасности» (п. «г» п. 6 Концепции) с использованием технологий и иных технических, программных, лингвистических, правовых, организационных средств (п. «д» п. 6 Концепции).

Вне сомнений, и уголовная репрессия, отраженная в уголовном законодательстве и деятельности органов уголовной юстиции, в силу своей подверженности влиянию региональных элит реализуется в различных субъектах Российской Федерации неодинаково. Это происходит несмотря на достаточно эффективную деятельность уполномоченных представителей Президента России в федеральных округах.

При этом в условиях существования уголовного законодательства федерального типа особенности его применения не оформлены законодательно на уровне субъектов Федерации, а в определенной степени формируются властями регионов, которые в меру своих региональных возможностей пытаются угадать общие тенденции реализации современной уголовной политики. Вместе с тем тенденция к централизации власти в условиях появления серьезных внутренних и внешних вызовов, безусловно, отразилась и на различных аспектах применения уголовной репрессии. Недавние факты привлечения к уголовной ответственности руководителей достаточно крупных регионов, таких как Сахалинская область, Хабаровский край, Ярославская область, Республика Коми, Кировская область, а также возбуждение уголовных дел в отношении должностных лиц федерального уровня в МВД России и Следственном комитете России свидетельствуют о том, что применение уголовной репрессии и в целом реализация уголовной политики на региональном уровне оказались под серьезным коррупционным воздействием. За разрешение заниматься более прибыльным бизнесом предприниматели платят государственным и муниципальным чиновникам взятками нового типа, как-то: «участие в предпринимательстве, получение акций “опекаемых” предприятий, открытие счетов в зарубежных и отечественных банках на подставных лиц, безвозмездное строительство и оплата квартир, загородных домов и дач, устройство в высокодоходный бизнес близких родственников, оплата обучения детей в России и за рубежом, предоставление высокооплачиваемых должностей после прекращения государственной службы и т. п.».

Информационное обеспечение антикоррупционной деятельности, несмотря на свое постоянное расширение и совершенствование, в современных российских условиях недостаточно эффективно, и это прежде всего из-за определенной узости методов воздействия, которые часто ограничиваются уголовно-правовым воздействием с не совсем реальным прогнозируемым результатом.

Даже в этих условиях руководители, особыми моральными ограничениями себя не связывающие, провозглашают моральные принципы и проповедуют аскетизм населения в условиях кризиса. Однако сами на такие самоограничения не идут. Выборочная репрессия отдельных руководителей регионов и масштабы совершенных коррупционных преступлений лишь заставляют задуматься об эффективности системы государственного контроля за их деятельностью и в целом месте уголовной репрессии в этой системе. Объективно назрела необходимость в коренной смене поколений во власти, прежде всего региональной. Региональная элита уже практически не способна воспринимать «сигналы», которые подаются федеральной властью. Интересна мысль А. Рубцова о возможности определенной доктринальной ошибки, скрытой в представлениях о политике и власти (соответственно, также об идеологии и культуре), как о чем-то рядоположенном экономике, институциональной среде. «В наше время есть и качественно иные, диффузные представления о политике и власти как о субстанции, дисперсно распределенной в экономике, культуре, в институтах, и отношениях как о неустранимой, имманентной их составляющей. Такой подход в корне меняет идеи приоритетов и »начал«, стартеров и стратегий преобразований…»⁵⁴. Однако необходимо ясно понимать, что в таких условиях существенное значение в реформировании общества принадлежит все-таки властной элите.

В социологии элита определяется как «правящая группа общества, являющаяся верхней стратой политического класса. Элита стоит на вершине государственной пирамиды, контролируя основные стратегические ресурсы власти, принимая решения общегосударственного уровня. Элита не только правит обществом, но и управляет политическим классом, а также создает такие формы организации государства, при которых ее позиции являются эксклюзивными. Политический класс формирует элиту и в то же время является источником ее пополнения»⁵⁵. По определению О. В. Крыштановской, любая элита — правящая. Исследователь также выделяет политико-административную элиту, отводя ей вспомогательную роль по подготовке политически значимых решений и разработке порядка их реализации.

Конечно, такие тренды обусловлены своими причинно-следственными связями. Я. И. Гилинский особо отмечает дифференциацию материального положения российских граждан, которая, к огромному сожалению, болезненна для большинства из них, во многом в силу того, что она не имеет связи «ни с их различиями в образовательном уровне, ни с местоположением в той или иной социальной группе населения»⁵⁶.

Новая экономическая реальность обострила и без того острые противоречия социально-правового характера, что проявилось в растущем «неверии людей в социальную и правовую справедливость»⁵⁷ и вытеснении принципа законности массовым правовым нигилизмом. Закономерным результатом этих процессов является существование питательной среды, генерирующей различные формы девиантного поведения, порой переходящего грань уголовного закона. А на это, естественно, требуется реакция со стороны государства. В этой ситуации самая быстрая реакция демонстрационного и часто малозатратного характера — это принятие федерального закона о внесении изменений в УК РФ. Времени на изучение причин, условий, подготовку их устранения, создание моделей разрешения социальных конфликтов часто не остается. Соответственно, и нормы, сформулированные поспешно, под влиянием общественного мнения, оказываются сложны для применения, а их реализация становится определенным компромиссом правоприменителя.

Актуален и вполне обоснован в связи с этим вывод С. В. Иванова о том, что «гиперлатентность организованных и профессиональных форм преступлений такова, что население, зная об их широкой фактической распространенности, попросту утрачивает веру в действенность (или даже непреступность) власти, начиная, несколько перефразируя известное высказывание К. Маркса, видеть преступление там, где не видит наказания, а поэтому применительно к традиционным общеуголовным преступлениям не видеть наказания там, где есть преступление»⁵⁸. По его справедливому мнению, «для лиц с высоким социальным статусом лишение свободы представляет собой, пожалуй, единственную форму реакции государства, способную вызывать страх перед наказанием при устранении возможности “элитных” условий его отбывания»⁵⁹. Добавим также, что резонансные уголовные дела против коррупционеров в высших эшелонах власти как на федеральном уровне (дело министра экономического развития А. Улюкаева), так и региональном (дела губернаторов Н. Белых, А. Хорошавина) сеют новый страх для «элитного» коррупционера — потерять не только свободу, определенный социальный статус, но и криминально сколоченное состояние вследствие применения в отношении них мер не только личного, но и имущественного характера.

Исследование преступности в рамках криминологической науки неизбежно приводит к выводам, содержащим этнические характеристики, обусловленные отдельными территориальными особенностями. При изучении особенностей применения уголовной репрессии, основанной на федеральном уголовном законодательстве, требуется учет особенностей регионов нашей страны с различным этническим составом (часто мононациональным и псевдомононациональным составом) и разновременной социальной консолидацией.

В современных условиях деятельность правоохранительных органов особенно нуждается в определенных рамках, устанавливаемых прежде всего посредством четко выраженной и реализованной уголовной политики. Следует согласиться с мнением, что некоторая ограниченность понимания предмета этой политики традиционно лишь рамками противодействия преступности ослабляет административно-правовые режимы, установленные федеральным законодательством и законодательством субъектов Российской Федерации, что, безусловно, негативно отражается в целом на общем состоянии правопорядка. Такой вывод основан на следующих соображениях:

Во-первых, задача обеспечения правопорядка ассоциируется прежде всего с мерами уголовно-правового принуждения, что вряд ли можно расценивать как наиболее оптимальный путь ее решения. Исторический опыт Германии в период с 70-х гг. XIX в. до середины XX в. (переход от Германской империи к Веймарской республике, а затем и к национал-социалистическому режиму) показывает, «насколько быстро можно перейти от либерального мышления к репрессивному регулированию всех сфер человеческой жизни»⁶⁰. По справедливому замечанию М. М. Бабаева и Ю. Е. Пудовочкина, «репрессивное мышление и связанный с ним обвинительный уклон в процессе правоприменения — это торжество политики не лучшего сорта над криминологической реальностью, над общественной необходимостью и одновременно над концептуальными основами уголовного права и уголовной политики»⁶¹.

Во-вторых, приоритетные направления уголовной политики, как правило, оформляются на федеральном уровне в виде национальных планов⁶², государственных программ⁶³, на региональных — планов⁶⁴, государственных программ субъектов РФ⁶⁵, на муниципальном — муниципальных программ⁶⁶. Однако в них практически не встретить меры противодействия административным правонарушениям (за исключением мер по профилактике нарушений правил дорожного движения). Игнорирование вопросов административно-юрисдикционной деятельности органов внутренних дел (так как именно МВД России и его территориальные подразделения в субъектах РФ, как правило, выступает главным исполнителем государственных программ и заинтересовано в повышении эффективности реализации запланированных мероприятий) сужает предмет правоохранительной деятельности.

В-третьих, в массовом сознании граждан укоренился искаженный стереотип о слабости и неэффективности уголовной репрессии, упал уровень доверия к суду, полиции и правоохранительным органам в целом. Между тем эти ложные установки существуют на фоне роста отдельных показателей как преступности, так и работы правоохранительных органов в регионах. Проиллюстрируем на примере внедренных в регионах систем АПК «Безопасный город». Так, техническими средствами АПК в 2015 г. зафиксировано более 6,1 млн правонарушений, а в 2014 г. — 5,5 млн. При этом в течение 2015 г. произошло снижение результатов по раскрытию преступлений с использованием технических средств АПК на 49,3 % (с 29,4 до 14,5 тыс.)⁶⁷.

В-четвертых, социальную напряженность в регионах нагнетают сообщения о проявлениях организованной этнической преступности. Как правило, их деятельность отличается вполне определенной спецификой, обусловленной во многом национальными традициями и обычаями, психологическими особенностями этнического общества, к которому относятся участники этнических преступных групп. Вследствие отсутствия специальных форм отчетности в системе правоохранительных органов возникает сложность в оценке их реальных масштабов. Об этом можно судить лишь по научным публикациям и работам ученых. Несмотря на это, этническая преступность — относительно малоизученный объект исследования. Ее отличительной особенностью является связь «с процессом миграции, особенно ее нелегальной составляющей. При этом, с одной стороны, этническая преступность активно “подпитывается”, пополняется за счет незаконных мигрантов, с другой — под влиянием “свежей” волны незаконной миграции видоизменяется и сама этническая преступность, возникают новые сферы ее проявления»⁶⁸. Опасность этнической преступности во многом обусловлена стремлением ее членов поддерживать общение с земляками, проживающими в странах и регионах их происхождения, налаживать контакты с вновь приезжающими в Россию мигрантами, расширять свои межрегиональные преступные связи. Успешно совершать преступления им помогает общность происхождения, обычаев и языка. Эти же обстоятельства ограждают их от действий правоохранительных органов. Использование преступными группировками для связи зашифрованных мессенджеров (WhatsApp, Viber, Telegram, Signal) имеет тот же концепт, они в системе онлайн координируют свою нелегальную деятельность по всему миру. А использование аватаров исключает возможность их идентификации случайными лицами. Тем самым формируется сеть преступных контактов, простирающаяся далеко за российскими границами.

Знание и учет в повседневной работе правоохранителями обозначенных региональных особенностей позволит достичь наилучшего результата при реализации уголовной репрессии в условиях существующей и дополненной реальности.

§ 3. Эффективность уголовной репрессии в условиях дополненной реальности

Уголовная репрессия в современных условиях обладает определенными специфическими особенностями, позволяющими определить ее как самостоятельный феномен, отражающий основные черты современной системы противодействия уголовно наказуемым деяниям. Существует некая данность, изменяющая и искажающая уголовную репрессию в реалиях четвертой промышленной революции, которая нуждается в детальном исследовании, прогнозе социальных последствий. Несомненно, в такой ситуации возникает вопрос об эффективности уголовной репрессии. Мы наблюдаем, что современное информационное общество и необходимость обеспечения безопасности отдельных социальных групп личности неминуемо движется к ситуации тотального контроля государства и иных параллельных структур за населением. В качестве примера приведем криминализацию в ч. 2 ст. 205.2 УК РФ публичных призывов к осуществлению террористической деятельности и публичного оправдания терроризма, для совершения которых используются СМИ, электронные или информационно-телекоммуникационные сети, включая сеть Интернет.

Неоднозначно были восприняты и законодательные поправки в Федеральный закон от 07.07.2003 № 126-ФЗ «О связи»⁶⁹, обязывающие операторов связи в течение трех лет хранить на территории нашей страны «информацию о фактах приема, передачи, доставки и (или) обработки голосовой информации, текстовых сообщений, изображений, звуков, видео- или иных сообщений пользователей услугами связи»⁷⁰. Ни для кого не секрет, что любая база электронного свойства может быть взломана и использована против общества и ее отдельных членов.

Здесь мы подходим к одной очевидной проблеме. Речь идет об усилении уголовной репрессии, повышении ее эффективности в состоянии информационного хаоса и, соответственно, ограничения прав граждан в целях обеспечения общественной безопасности, что ведет к возможности манипулирования общественным сознанием. Последние публикации В. С. Овчинского и других авторов по киберпреступности актуализируют проблему и выступают за осуществление серьезных изменений в информационной сфере.

В этих условиях важным направлением исследования уголовной репрессии является определение ее эффективности с точки зрения влияния на преступность, на лиц, совершающих преступления, на общественную безопасность и правопорядок и в целом на жизнь современного общества. Все изменения уголовной репрессии, ее колебания, происходящие на разных этапах развития общества и государства, без такого взвешенного подхода будут носить хаотический бессистемный характер.

Оценить этот показатель без определения объективных критериев, а также субъективных оценок экспертов достаточно сложно. Однако для этого необходимо решить ряд методологических и философских вопросов, позволяющих как можно объективнее взглянуть на проблему.

Как отмечалось ранее, развитие постиндустриального общества, связанное с построением информационного общества, заставляет более пристально взглянуть на некоторые правовые институты в рамках уголовной репрессии и прежде всего уголовное наказание и иные меры уголовно-правового характера, применяющиеся достаточно давно. Вне связи с системой предупреждения преступлений, ресоциализации и последующего восстановления нарушенных прав как потерпевшего, так и лица, отбывшего уголовное наказание, они стали носить ритуальный характер, порой не имеющий ничего общего с целями и задачами этих институтов.

На современном этапе развития общества продолжают оставаться актуальными слова Ф. Листа, сказанные им в 1888 г. о том, что «наши наказания не производят действия исправительного, они вообще не действуют упреждающе, т. е. не удерживают от преступления, а, напротив, в гораздо большей степени побуждают к нему. Вследствие наказаний с каждым годом возрастает армия тех, для которых преступления составляют призвание»⁷¹.

И. Бентам отмечал, что «…всякое наказание есть само по себе зло… оно должно быть допустимо только в той степени, насколько оно обещает устранить какое-нибудь большее зло»⁷². По мнению М. П. Чубинского, важной заслугой Бентама являлось то, что он указал на недопустимость привлечения к уголовной ответственности за причинение «зла воображаемого», актов, которые невинны сами по себе, но ставятся в число преступлений вследствие предрассудков, антипатий, ошибок администрации, аскетического принципа, когда караются ересь, колдовство, недозволенная эмиграция, преступления против самого себя, нарушения всякого рода несправедливых по своей сути правил⁷³. И. Бентам также всемерно ратовал за разработку программы мер, направленных на предупреждение преступности, полагал совершенно необходимым в этих целях стремиться к возвышению «морального уровня масс», для чего нужно избегать «кровожадных» законов, имеющих тенденцию делать людей жестокими, удалять народ от грубых и кровавых зрелищ, заботиться от разрушения предрассудков, отвращать людей от несправедливой исключительности, например, от той несправедливой любви к отечеству, которая превращается в ненависть к другим народам, или той любви к семье, которая заглушает любовь к родине⁷⁴. Такие позиции в первую очередь свидетельствуют о вынужденном характере уголовного наказания и прежде всего его основного вида — лишения свободы.

Следует отметить, что право, в том числе уголовное, может способствовать поступательному развитию общества, но может и тормозить его развитие, о чем в свое время писал мыслитель и философ XIX в. Ф. Энгельс: «Если, стало быть, нормы права представляют собой лишь юридическое выражение юридических условий общественной жизни, то они, смотря по обстоятельствам, могут выражать и иногда хорошо, а иногда и плохо»⁷⁵.

Быстро изменяющееся время, динамичность современных процессов, обусловленных развитием научно-технического прогресса, приводят к определенным противоречиям как позитивного, так и негативного плана, а это существенным образом влияет на уголовную репрессию. Некоторые ученые отмечают, что многие современные технологии сегодня недооцениваются с точки зрения реальных и потенциальных рисков, а законодатель в этой ситуации занимает выжидательную позицию, поэтому развитие и модернизация уголовного права выступают как объективная необходимость, а от уголовной политики требуется выявлять слабые звенья в системе защиты и выстраивать новые механизмы воздействия на негативные факторы⁷⁶. Наблюдается некоторое запаздывание правового регулирования. Высказывается также мнение, что лишение свободы на определенный срок является эффективной мерой лишь при совершении умышленных преступлений, а также некоторых неосторожных деяний, повлекших тяжкие последствия, в отсутствие таковых целесообразно применение обязательных и исправительных работ⁷⁷.

Вопрос эффективности является краеугольным при определении необходимости и целесообразности принятия государственных решений, особенно связанных с использованием коллективного принуждения. Проблема использования уголовной репрессии, ее правовая регламентация и применение нуждается в определении общих понятий, постановке целей и исследовательских задач, а также их последующем прагматическом разрешении.

По мнению Д. И. Аминова и А. Ю. Солонина, эффективность — есть способность средства достигать поставленной цели, реализация которой определяется отношением достигнутого результата к последней. Они полагают, что, во-первых, эффективность — это единство качественного и количественного начал. Во-вторых, она может быть выражена отрицательной и положительной величиной, так как у одной и той же причины могут быть два прямо противоположных следствия. В-третьих, эффективность может быть реальной (отношение реального результата к реально достижимой цели); потенциальной (отношение прогнозируемых результата и цели воздействия) и идеальной (отношение субъективно определенных результата и цели)⁷⁸.

Может быть, одним из критериев эффективности уголовной репрессии является социальная справедливость. «Что ни говори о социальной справедливости, как ее ни возвеличивай, нельзя не признать, что и в ее современном понимании просматриваются идеи возмездия, мести, кары, казалось бы, отвергнутые современным обществом»⁷⁹.

Сложно говорить об эффективности уголовной репрессии вне контекста изменения социальных условий, в которых формируется преступное поведение. Наказание не может быть абстрактным. Однако есть в его содержании проявление коллективной надежды общества на обеспечение своей безопасности, социальной защиты⁸⁰, которое выражается в возможности применения государственного принуждения при подтверждении факта совершения преступления конкретным лицом. Здесь важна объективность «замеров» преступной личности в целях назначения адекватного наказания, что представляется весьма условным. Вместе с тем сложившаяся система уголовного наказания, изменяясь, продолжает существовать, порою входя в конфликт с общественными процессами, происходящими в государстве. Гражданское общество, в зависимости от степени своего развития, конечно, обладает определенными механизмами влияния на уголовную репрессию, однако пределы этого влияния ограничены политическим режимом. Итак, первоначальная цель уголовной репрессии — это специальная превенция, указывающая индивиду на опасность и вредность его поведения для окружающих и требующая государственного вмешательства в виде применения уголовно-правовых мер. В одних случаях это некие ограничения на определенный срок, материальные потери. В других это лишение свободы — изоляция преступника, под которой понимается помещение его в условия, где он ограничен в передвижении, лишен привычных связей и контактов, такой режим содержания наглядно показывает невыгодность и неправильность преступного поведения. В России лишение свободы у населения ассоциируется в большей степени с режимом мест содержания осужденных, который в соответствии с ч. 1 ст. 82 УИК РФ определяется как «установленный законом и соответствующими закону нормативными правовыми актами порядок исполнения и отбывания лишения свободы, обеспечивающий охрану и изоляцию осужденных, постоянный надзор за ними, исполнение возложенных на них обязанностей, реализацию их прав и законных интересов, личную безопасность осужденных и персонала, раздельное содержание разных категорий осужденных, различные условия содержания в зависимости от вида исправительного учреждения, назначенного судом, изменение условий отбывания наказания».

Однако в пенитенциарной системе уже объективно назрели структурные реформы. Так, директор Института прав человека и один из авторов концепции модернизации пенитенциарной системы В. М. Гефтер справедливо считает, что без резкого и качественного снижения тюремного населения до приговора и по приговору ничего не получится⁸¹. «По количеству тюремного контингента, — отмечает он, — мы почти впереди планеты всей, при том, что уже снизили этот показатель с 1 млн до 630 тыс. человек. Но это все равно очень много. А главное, сейчас нет денег на нормальное содержание заключенных. Ненормально, по-гулаговски, мы уже не можем содержать: заставлять работать, жить в бараках, землянках. Мы уже ушли от этого. Но и создать для заключенных человеческие условия — это большие расходы для бюджета. Сейчас ФСИН по цифре бюджетных расходов на шестом месте среди всех ведомств и даже опережает Минздрав»⁸². Представляется, что в сложившихся условиях было бы целесообразным более строгое следование принципу экономии уголовной репрессии, предполагающее существенное сокращение срока лишения свободы до 15 лет. Необходимо рассмотреть возможность замены наказания в виде лишения свободы на новый вид наказания в виде принудительных работ с определением места проживания осужденного в удаленных районах.

Исследуя эффективность уголовной репрессии, следует все-таки понимать, что в большинстве своем речь идет о случайных ситуативных преступниках, которые в момент совершения преступления вряд ли осознавали возможность применения к ним уголовной репрессии. В содержании уголовной репрессии мы имеем в наличии и некоторое подтверждение публичных ожиданий общества ответного противодействия с причинением вреда, что является чем-то иным, чем просто эффективность уголовно-правового воздействия на преступника. Эффективность в данном случае становится уже вторичной. Внешне большим массам населения демонстрируется сигнал, что «зло наказано». Так, например, усиление борьбы с коррупцией в последнее время, выражающееся в осуществлении точечных репрессий, в реальности свидетельствует о кризисе системы управления в стране и, соответственно, о низкой эффективности деятельности государственного аппарата. Демонстрационный характер уголовной репрессии в рамках общей превенции противоречит задачам частной превенции.

Исследуя проблемы эффективности уголовной репрессии, возникает вполне обоснованный вопрос: почему, несмотря на все существующие аргументы социального и психологического характера, доказывающие неэффективность уголовного наказания прежде всего в виде лишения свободы, оно продолжает существовать? Здесь вполне уместно привести слова М. Фуко: «Известны все недостатки тюрьмы. Известно, что она опасна, если не бесполезна. И все же никто “не видит”, чем ее заменить. Она — отвратительное решение, без которого, видимо, невозможно обойтись». Он указывает на пять, по его мнению, главных недостатков современных методов лишения свободы: а) они не снижают уровень преступности; б) они порождают рецидивизм; в) места заключения воспитывают новых преступников; г) они создают «малое общество», живущее по свои законам; д) освобождение из мест заключения создает и для освобожденного и для общества массу новых проблем⁸³.

Интересна в связи с этим мысль Я. И. Гилинского, что за многие века человечеством были перепробованы все возможные средства «воздействия» на носителей девиантного поведения, включая пытки, одиночное заключение, каторгу, квалифицированные виды смертной казни — распятие, четвертование, колесование и т. п., с целью их наказать, «перевоспитать» или уничтожить, но преступность и иные виды девиантного поведения постоянно воспроизводились, сохранялись, подчас лишь возрастая в количестве и «зловредности» (достаточно вспомнить современный терроризм)⁸⁴. Осознание неэффективности традиционных средств контроля над преступностью, отмечает он, более того — негативных последствий такого распространенного вида наказания, как лишение свободы, приводит к поискам альтернативных решений как стратегического, так и тактического характера⁸⁵.

Продолжая свою аргументацию относительно указанного вида наказания, Я. И. Гилинский делает вывод, что «направляя в тюрьмы все больше и больше людей, мы ведь рано или поздно получаем их “назад” — с “их” нравами, языком, образом жизни. Но тогда и с обществом, со всеми нами происходит то, что зарубежная криминология давно окрестила “призонизацией” (»отюрьмовлением«, от англ. prison — тюрьма) повседневного быта, культуры, языка. Мы это ежедневно наблюдаем в транспорте, на улицах, слышим с экранов телевизоров… К сожалению, это старая российская беда. Тюрьма давно вошла в наш быт, нашу культуру своей “блатной” частью»⁸⁶.

Конечно, об эффективности уголовного наказания в виде лишения свободы судят по рецидиву. Однако, как совершенно верно отмечает С. Г. Келина, это самая грубая ошибка при определении эффективности наказания, так как наличие рецидива после отбытия или исполнения наказания зависит не только и даже не столько от успешного или неуспешного воздействия наказания на осужденного, а от тех условий и обстоятельств, в которых лицо оказывается после исполнения наказания. Следовательно, главное в преодолении рецидива, который составляет более одной трети всех совершаемых преступлений, это деятельность служб ресоциализации, которые должны не только контролировать поведение бывшего осужденного, но и помогать ему жить после отбытия наказания, помогать не только советами, но и реальными действиями — с жильем, работой, учебой и т. п.⁸⁷

Какие еще аргументы? Это единственное средство, позволяющее сдерживать человеческую агрессию? Или законы, существующие в обществе, провоцируют недовольство и агрессию, а затем вызывают ответную реакцию государства? Какая уголовная репрессия должна быть эффективной в постиндустриальном обществе? Опять же, исходя из размера территории России, какое количество населения живет в условиях этого общества?

Необходимо также отметить, что уголовная репрессия в обществе, очевидно, помимо чисто утилитарной функции — борьбы с преступностью, выполняет еще и другую — функцию охраны существующего общественного порядка, соответствующего определенному уровню развития государства, через выборочное уголовно-правовое воздействие на конкретных индивидов или группы индивидов.

Поэтому показатели эффективности уголовной репрессии — это и отсутствие вооруженных конфликтов на территории государства (обусловленных совершением определенных групп преступлений их провоцирующих), от которых прежде всего страдает население, а также отсутствие потенциальных возможностей революционного развития событий в политике и экономике. Преступность, как известно, все-таки является следствием социальных причин, социальных противоречий, поэтому приоритет и эффективность, безусловно, заключается в устранении этих детерминант.

Так, Я. И. Гилинский справедливо отмечает, что в современных условиях формирования уголовной политики необходимо исходить из понимания криминогенности (и виктимогенности) социально-экономического неравенства и выработки общесоциальных мер противодействия этому, а также учитывать в ситуации взаимопроникновения культур, когда происходит определенное размывание границ между «нормой и »не нормой», поливариантность моральных и правовых взглядов и оценок, избегая излишней криминализации деяний и репрессивности в их оценке⁸⁸.

Вместе с тем продолжает существовать тенденция некоего превосходства права над моралью, так как право, по мнению С. С. Алексеева, все больше «из инструмента государственной власти все более превращается в самостоятельную, высокозначимую силу, в самостоятельный мощный регулятивно-охранительный фактор, призванный утверждать в обществе свободу и справедливость, неотъемлемые права и свободы человека»⁸⁹. В связи с этим заслуживает внимания позиция А. А. Тер-Акопова:⁹⁰

1) с развитием цивилизации соотношение морали и права меняется, идет процесс замещения некоторых норм и элементов морали правом; право вбирает в себя отдельные моральные нормы, усиливая их санкционирующий элемент; оно также берет на себя регулирование отдельных новых отношений, которые могли бы быть предметом морали;

2) несмотря на возвышение права, мораль сохраняет, по крайней мере должна сохранять свою доминирующую по сравнению с правом роль. Во-первых, потому что является генетической основой права, которое всегда будет следовать за моралью; во-вторых, право само является предметом морали, моральной ценностью: в праве отражаются и закрепляются нормы морали, а соблюдение юридических законов становится критерием нравственного поведения. Все проблемы общества, в том числе и закрепленные правом, в первую очередь моральные, а затем только правовые;

3) перспективы цивилизации следует связывать не с правом, а с нравственностью, государство должно быть в первую очередь не правовым, а нравственным. Для строительства нравственного общества на конкретном этапе можно и нужно использовать правовые средства, не забывая их подчиненное по отношению к нормам морали и нравственности положение.

Сделать вывод об эффективности уголовной репрессии в условиях дополненной реальности вне анализа соотношения правовых и морально-нравственных аспектов в современном постиндустриальном государстве практически невозможно. Уголовная репрессия должна быть мягко встроена в систему государственного управления, иметь максимально легальные формы принуждения, не допускающие побочных форм уголовной репрессии, и прежде всего не нарушать сложившихся веками морально-нравственных ценностей.

Глава 2.
Дополненная реальность в реализации уголовной репрессии

§ 1. Влияние институциональных процессов, происходящих в обществе, на использование уголовной репрессии

В современном постиндустриальном обществе под влиянием постоянно меняющегося мира, причем в нынешних условиях стремительно трансформирующегося под воздействием информатизации, сопровождающейся расширением коммуникационных связей, происходит постоянная коррекция использования уголовной репрессии в жизни общества и государства. Это происходит на фоне значительного снижения состоятельности права, обусловленного несовершенством познавательного процесса, который в ответ на злобу дня не предлагает методологических средств, позволяющих на институциональном и концептуальном уровнях отслеживать соответствующие риски, а в целом ориентироваться праву и его субъектам в перманентно меняющихся обществе и мире, в условиях становления новых правил их взаимодействия⁹¹.

По справедливому замечанию Я. И. Гилинского, «многие методологические трудности при изучении преступности, пьянства, наркотизма, самоубийств, коррупции, терроризма возникают вследствие попытки их исследовать и объяснить как самостоятельный, изолированный феномен»⁹². Как следствие, ожидания большей части населения от применения того же уголовного права часто не совпадают с реальными результатами такого воздействия. «…Каждое из этих (и других) социальных явлений, — пишет исследователь, — будучи в конечном счете порождением общественной субстанции, социального целого, общества, вплетено в систему общественных отношений данного социума и переплетено с иными социальными феноменами, процессами»⁹³. Поэтому полагаем необходимым исследовать и уголовную репрессию через институциональные процессы, происходящие в обществе.

Следует обратить внимание и на то обстоятельство, что общественные трансформации особым образом влияют на законотворческий процесс, всякий раз побуждая законодателя более или менее точно выражать в уголовном законе новые тенденции и характеристики преступности⁹⁴. И если речь идет не просто о развитии современной техники, коммуникаций, электронных СМИ, а о более масштабном событии, как четвертая промышленная революция, то сопровождающие ее процессы (глобализации, консьюмеризации, виртуализации), безусловно, должны быть проанализированы через призму уголовной репрессии.

Совершенно очевидно, что любое изменение уголовного закона в информационном обществе должно не только быть логичным и научно обоснованным, но и учитывать информационный элемент, поскольку, как мы уже ранее указывали, технологии ворвались в уголовно-правовую сферу настолько стремительно, что их нельзя уже более игнорировать. Прежде информационный элемент затрагивал исключительно нарушения в сфере компьютерной информации, ответственность за которые предусмотрена нормами главы 28 УК РФ, и касался в основном неправомерного оборота компьютерной информации. Однако в настоящее время информационная составляющая уголовной репрессии претерпевает кардинальные изменения. Уголовно-правовые нормы из разных глав УК РФ были дополнены за последние пять лет такими признаками составов преступлений, как: использование информационно-телекоммуникационных сетей, в том числе сети Интернет (ч. 3 ст. 137, ч. 1 ст. 159.6, ч. 1 ст. 171.2, ч. 1 ст. 185.3, ч. 2 ст. 205.2, п. «б» ч. 2 ст. 228.1, п. «б» ч. 3 ст. 242, п. «г» ч. 2 ст. 242.1, п. «г» ч. 2 ст. 242.2, ч. 2 ст. 280, ч. 2 ст. 280.1, ч. 1 ст. 282 УК РФ); использование электронных сетей (ч. 1 ст. 185.3, ч. 2 ст. 205.2, п. «б» ч. 2 ст. 228.1, ч. 2 ст. 280.1 УК РФ); использование средств связи, в том числе подвижной связи (ч. 1 ст. 171.2 УК РФ).

Актуальная задача ученых и практиков — более глубокое и детальное проникновение в сущность современной уголовной репрессии, исследование ее превентивных возможностей, выработка алгоритмов эффективного противодействия преступности в различных ее проявлениях. Следует с сожалением констатировать, что в условиях стремительных трансформационных процессов государство полагается в основном на осмотрительность и рассудительность правоохранительных и иных специальных органов, в меньшей степени опирается на возможности гражданского общества⁹⁵. Однако здесь существуют диаметрально противоположные оценки уголовной репрессии со стороны ученых и практиков-правоприменителей. По наблюдениям некоторых ученых, очевидна их обоюдная недоговороспособность и даже в определенной мере неприятие друг друга⁹⁶. «Сохраняющееся и неразрешающееся между ними противоречие в итоге выступает и отличительной чертой, и нормой современности»⁹⁷. Причем проблема заключается не в качестве научной обеспеченности процесса борьбы с преступностью, отдельных научных разработок, а в упорной невостребованности теми, кому они предназначены⁹⁸. Авторы полагают, что в целях изменения сложившегося положения каждой правоохранительной службе необходимо выбираться из собственных искусственно сконструированных концептуальных каркасов и камерных пространств, а также ставить перед собой задачу по поиску и принятию на вооружение общей для всех парадигмы восприятия социально-правовой реальности⁹⁹.

Вместе с тем, как отмечает А. И. Зубков, «политика в сфере борьбы с преступностью, применения уголовных наказаний и обращения с осужденными, как бы ни пытались деполитизировать данную сферу государственной деятельности различными отсылками на общечеловеческие ценности, всегда присутствует. И эта политика не произвольна. Она всегда жестко обусловлена различными факторами, даже целой системой факторов»¹⁰⁰. Такая политика «во многом зависит от нравственного состояния общества, от уровня его правового сознания»¹⁰¹. В этих условиях продолжает оставаться современным вывод А. Э. Жалинского, что «современная уголовно-правовая наука находится в более кризисном состоянии, чем преступность и практика борьбы с ней, а ее влияние на практику имеет зачастую отрицательный характер, хотя интенсивным и не является»¹⁰².

Следует поддержать позицию профессора В. В. Лунеева, отмечавшего, что «трагедийность нашего положения состоит в том, что мы не знаем точного обобщенного объема преступности и ее отдельных видов, полных социально-экономических последствий преступлений, действительной эффективности противодействия преступности, ее цену для народа. Мы не имеем адекватного прогноза развития криминальной обстановки в стране и мире, не изучаем и не можем изучать эти проблемы, привыкли ко всему этому “незнанию”, как к стихии»¹⁰³.

По мнению М. М. Бабаева и Ю. Е. Пудовочкина, большинство уголовно-политических решений, в том числе новые законы, принимаются в условиях высокой степени неопределенности знания о масштабах, характере и степени реальности криминальных угроз и способов защиты от них¹⁰⁴.

Институциональные процессы, происходящие в современном обществе и в правоохранительных структурах, приводят к практике локального использования уголовной репрессии. Это очевидно на примере ее усиления (как реальном тренде современности), детализации в сферах противодействия терроризму, экстремизму, наркомании как в России, так и за рубежом. Если анализировать такие опасные общественные явления, как организованная преступность, коррупция и терроризм, то тот масштаб, который они приобрели в нашей стране, свидетельствует о том, что «граждане, общество и само государство не обеспечены надежной защитой»¹⁰⁵. В особенности, если говорить о терроризме, последствия которого зачастую трагичны и необратимы.

Террористические проявления последних десятилетий, захватывающих конец XX и начало XXI в., и особенно террористические акты, совершенные в Западной Европе за последнюю пару лет в очередной раз показали всю масштабность, исключительность и неоднозначность этого криминального явления. Оно не имеет границ в мире и требует активного изучения и противоборства со стороны всего мирового сообщества. Сегодня Германия и другие европейские страны, проповедовавшие идею мультикультурализма как основы европейских ценностей, начинают осознавать, что современное мироустройство будет формироваться на совершенно других принципах, отличных от ранее принятых. И дело здесь не только в потоках беженцев из стран Ближнего Востока, в которых происходят военные конфликты. Речь в данном случае идет об определенном цивилизационном конфликте, в который в той или иной мере оказались вовлечены практически все страны мира с их населением¹⁰⁶.

Одним из таких цивилизационных конфликтов, безусловно, выступает терроризм. Как отмечается в литературе, увеличение числа международных террористических организаций («Исламское государство», запрещенная в Российской Федерации, и др.) и их активизация являются свидетельством «усложнения международных противоречий, вызванных изменениями, произошедшими в мировой политике, и увеличением субъектов международно-правовых отношений»¹⁰⁷. Более того, в России, по мнению В. И. Попова, «кроме собственных факторов этого явления, его стимулируют зарубежные силы путем финансирования бандгрупп и прямого участия иностранцев в террористической деятельности»¹⁰⁸.

Максимальный уровень общественной опасности терроризма обусловлен его направленностью не только на массовую гибель людей в результате террористических атак, но и на создание атмосферы страха и неуверенности в обществе, неверия граждан в способность власти обеспечить правопорядок и предупредить нападения террористов-смертников.

Несомненно, осложняет предупредительную работу по выявлению террористических групп, готовящих теракты, то обстоятельство, что «происхождение преступников, место и цели их деятельности не ограничиваются одним государством, регионом и даже континентом»¹⁰⁹. Подтверждением этому служат произошедшие в Стамбуле взрывы (10 декабря 2016 г.) и вооруженное нападение на ночной клуб (1 января 2017 г.), террористические атаки с использованием грузовиков в Берлине (19 декабря 2016 г.) и Иерусалиме (8 января 2017 г.), убийство российского посла на открытии фотовыставки в Анкаре (19 декабря 2016 г.). К огромному сожалению, среди пострадавших оказались и россияне, несмотря на географическое удаление мест террористических атак.

Очевидной реакцией руководителя любого государства, граждане которого погибли в результате терактов, неизменно становится «пересмотр антитеррористических мер в сторону их усиления»¹¹⁰. Неслучайно в своем выступлении после резонансного убийства посла РФ в Турции президент В. В. Путин заявил, что «ответом на убийство российского посла может быть только усиление борьбы с террором»¹¹¹.

Если в XX в. терроризм понимался всеми специалистами как «вполне определенное деяние, криминализация которого возможна в виде двух-трех составов»¹¹², то в условиях четвертой промышленной революции изощренность организаторов и исполнителей терактов порой поражает воображение.

Содержание терроризма усложнилось, однако «общей его юридической формулы, которую были бы готовы признать все государства, до сих пор нет»¹¹³. Следует констатировать, что сформулированные в уголовном законодательстве отдельных стран и научных исследованиях бесчисленные определения терроризма не решают насущную задачу по разработке эффективных антитеррористических мер прежде всего предупредительной направленности. В перспективе должна быть не только расширена антитеррористическая коалиция государств, заинтересованных в борьбе с международным терроризмом во всех его проявлениях, но прежде всего унифицирована правовая основа такого союзничества, которая бы содержала единообразную трактовку актов терроризма и адекватные современные меры по их предупреждению.

В 2001 г. государства — члены Европейского союза предприняли попытку согласовать круг преднамеренных преступных действий, которые определялись в качестве терактов¹¹⁴. Однако «волна» беспрецедентных нападений террористов, прокатившаяся по городам «старой» Европы в 2015–2016 гг., не привела к пересмотру и корректировке этого списка. Более того, перечень мер антитеррористической направленности, разработанный на пространстве ЕС, совершенно не учитывает результаты технологического прогресса, полученные за последние 15 лет. На последнее обстоятельство «неоднократно указывали европейские эксперты в свете недавних крупнейших террористических атак»¹¹⁵.

В этой связи следует поддержать предложение отечественных специалистов криминализировать «различные акты технологического терроризма, так как количество технологий, материалов и устройств, способных причинить однопорядковый комплексный массовый вред, в мире только возрастает»¹¹⁶. В условиях четвертой промышленной революции перечень объектов массового воздействия, способных «совокупно повлечь массовую гибель людей, нанести вред их здоровью, а также окружающей среде, причинить существенный имущественный ущерб и иные тяжкие последствия»¹¹⁷, будет только расширяться.

Кроме того, отечественные специалисты утверждают, что и «вербовка российских граждан, осуществляемая в основном с использованием средств массовой информации либо информационно-телекоммуникационных сетей, в том числе и сети “Интернет”»¹¹⁸. Данное обстоятельство также следует учитывать при разработке предупредительных мер в сфере противодействия терроризму, большинство из которых находятся в уголовно-правовом поле.

Сложившаяся к настоящему моменту система международных правовых документов, направленных на борьбу с терроризмом¹¹⁹, содержит ряд норм по дополнительной криминализации на национальном уровне определенных форм террористической деятельности, в том числе касающихся финансирования терроризма. Как следствие, ратификация государствами-участниками многосторонних соглашений в рассматриваемой сфере потребовала внесения определенных изменений в национальные уголовные законы путем введения новых составов преступлений террористического характера и уточнения признаков деяний, в том случае, если они уже были криминализированы ранее. В частности, в Германии, ставшей объектом организованного террористами нападения (теракт на рождественском базаре в Берлине в декабре 2016 г.), антитеррористические уголовные законы были приняты в 1976 г. В Великобритании, Греции и Италии — в 1978 г., во Франции — в 1986 г., России — в 1994 г. Новые антитеррористические законы были приняты в Великобритании в 2001 и 2005 гг., в Бельгии — в 2003 г.¹²⁰, в России — в 2006 г.¹²¹ Следует также обратить внимание, что в Европе законодатель чаще всего оперирует понятием «террористическое преступление». Отечественная доктрина уголовного права восприняла термин «преступление террористического характера».

Несмотря на то, что основным видом противодействия вышеназванным явлениям все-таки является эффективная разведывательная деятельность, подходы европейских стран к уголовно-правовой борьбе с терроризмом продолжают представлять для нас значительный интерес. Этому способствуют территориальная близость к России и общая международная правовая база противодействия терроризму, ранее сформированная на уровне Совета Европы. Интересно понимание некоторых преступлений террористического характера в уголовных законах государств — членов ЕС, так как именно в рамках общеевропейского пространства четко прослеживается тенденция к единообразному применению норм об этих преступлениях. Вместе с тем эти страны, вводя некоторые правовые ограничения в рамках противодействия терроризму, опасаются превращения своих государств в «полицейские». Поэтому законотворческий процесс отличается некоторым снижением адекватности реагирования на происходящее.

В последние годы на национальном уровне в антитеррористическом законодательстве все более четко проявляется круг деяний, входящих в общую схему криминализации террористической деятельности. Как правило, составы преступлений террористического характера содержатся непосредственно в тексте уголовных кодексов (страны Балтии, Италия, Люксембург, Румыния, Франция). Почти все уголовные кодексы, принятые с 1992 г., содержат специальные нормы или даже целые разделы об ответственности за террористическую деятельность. Лишь в некоторых странах ответственность за данный вид преступлений предусмотрена полностью или частично в специальных законах (Швеция)¹²². Новой тенденцией в этой сфере стало установление самостоятельной уголовной ответственности за финансирование терроризма, в частности, это сделали Великобритания (2000) и Россия (2002)¹²³.

В уголовном законодательстве европейских стран присутствует единый подход к определению места соответствующих деяний в системе Особенной части уголовного права. В большинстве государств — членов ЕС, как и в нашей стране, составы преступлений террористического характера включены в главу (раздел) о преступлениях против общественной безопасности и общественного порядка. Так, в УК Германии основная норма, устанавливающая уголовную ответственность за терроризм (§ 129а «Создание террористических сообществ») расположена в разделе «Преступления против общественного порядка». В УК Франции нормы об ответственности за терроризм содержатся в специальном разделе II «О терроризме» книги IV «О преступлениях против нации, государства и общественного порядка». В УК Испании соответствующие составы преступлений включены в главу V «О владении, торговле и хранении оружия, боеприпасов или взрывчатых веществ и о терроризме» раздела XXIL «Преступления против общественного порядка». В УК Эстонии террористические составы входят в раздел 2 «Виновные деяния против государственной власти» главы 15 «Виновные деяния против государства»¹²⁴. Следует отметить, что в редких случаях террористическим преступлениям отводится самостоятельное место в структуре Особенной части уголовного кодекса (например, УК Румынии)¹²⁵.

К настоящему времени в мире уже сложились две модели специальной криминализации преступлений террористического характера, которые, безусловно, после совершения в 2016 г. крупных террористических актов в Западной Европе нуждаются в определенной коррекции.

1-я модель подразумевает выделение в уголовном законе специальных составов террористических преступлений (характерна для стран Балтии). Между тем в УК Германии существует единственная специальная норма, устанавливающая уголовную ответственность за терроризм (§ 129а «Создание террористических сообществ»).

2-я модель предусматривает включение в уголовный закон норм о повышении размера санкций при совершении некоторых деяний с террористической целью (таких, как убийство, совершение взрыва, поджога, похищения человека и т. д.), т. е. террористическая цель выступает в роли квалифицирующего признака (Испания, Люксембург, Франция, Швеция). Лишь в некоторых случаях уголовное законодательство дополняется специальными антитеррористическими составами (например, такими, как финансирование терроризма)¹²⁶.

Уголовные законы большинства государств — членов ЕС криминализировали террористическую деятельность путем введения квалифицирующего признака в некоторые общеуголовные составы преступлений специальной цели — террористической. Установление данной цели, соответственно, влечет и повышенные санкции для виновного лица. Такой способ криминализации характерен, например, для уголовного законодательства Франции, где в случае совершения закрепленных в законе преступлений к виновным применяются более строгие меры наказания, если преступные действия были совершены в террористических целях¹²⁷.

Существует и другой способ криминализации террористической деятельности — дополнение уголовного закона специальными составами преступлений террористического характера (например, финансирование терроризма, создание террористической организации, руководство ею и участие в ней). В частности, ответственность за создание террористической организации, руководство ею и участие в ней установлена уголовными кодексами Германии, Испании, Италии, Люксембурга, Нидерландов, Португалии, Словакии. При этом понятие террористической организации может варьироваться. Так, например, в УК Германии используется термин «террористическое сообщество», в УК Люксембурга — «террористическая группа», в УК Португалии — «террористическая группа, организация или объединение».

Говоря об уголовной ответственности за финансирование терроризма, необходимость криминализации которого предусмотрена статьей 4 Международной конвенции о борьбе с финансированием терроризма¹²⁸, отметим, что на сегодняшний день она установлена в уголовном законодательстве Австрии, Великобритании, Венгрии, Греции, Италии, Люксембурга, Мальты, Нидерландов, Португалии, Румынии, Словакии, Франции, Хорватии, Швеции.

Для специальной криминализации ряда деяний террористического характера в уголовном законодательстве европейских стран имеется соответствующая международная правовая основа — Конвенция Совета Европы о предупреждении терроризма¹²⁹. В ней государствам, ее подписавшим, рекомендуется криминализировать целый ряд деяний: публичное подстрекательство к совершению террористического преступления (ст. 5); вербовку террористов (ст. 6); подготовку террористов (ст. 7). Подлежат криминализации и «сопутствующие преступления»: соучастие в преступлении, указанном в ст. 5–7 названной Конвенции; организация или наставление других лиц на совершение преступления, указанного в ст. 5–7 Конвенции; умышленное содействие совершению одного или нескольких преступлений, указанных в ст. 5–7, группой лиц, действующих с общей целью (ст. 9). При этом оговаривается, что в этом случае фактическое совершение террористического преступления не обязательно (ст. 8).

По пути специальной криминализации содействия террористической деятельности пошла не только Россия, дополнив УК РФ ст. 205.1– 205.5, но и Великобритания, где криминализированы: подготовка (обучение) террористов; публичные призывы к совершению террористического акта; пропаганда или оправдание терроризма; изготовление и распространение литературы и других материалов, поощряющих или оправдывающих терроризм¹³⁰. Исследователи практически единодушны в том, что увеличение количества общественно опасных деяний террористического характера говорит об ужесточении уголовной политики в сфере противодействия преступности террористической направленности¹³¹.

С сожалением также отметим, что даже на национальном уровне представляется непосильной для законодателя задачей привести в непротиворечивое состояние уголовный закон и антитеррористическое законодательство, состоящее из федеральных законов, подзаконных и ведомственных правовых актов в сфере противодействия терроризму. В нашей стране определен круг деяний¹³², которые входят в общую схему криминализации террористической деятельности: ст. 205–206, 208, 211, 220, 221, 277–280, 282.1–282.3 и 360 УК РФ (соответствующие составы преступлений включены в главы 24, 29 и 34 УК РФ)¹³³.

Вместе с тем применительно к квалификации финансирования терроризма примечание 1 к ст. 205.1 УК РФ существенно сужает вышеназванный круг преступлений. Так, например, ответственности за организацию финансирования терроризма подлежит лицо, которое осознавало назначение собранных средств или оказываемых услуг, направляемых на финансирование подготовки и совершения одного или нескольких преступлений террористического характера (ст. 205 — 206, 208, 211, 220, 221, 277, 278, 279, 360 УК РФ) либо обеспечение деятельности террористических организаций и групп. Таким образом, отсутствие в примечании 1 к ст. 205.1 УК РФ указания на финансирование экстремистской деятельности следует рассматривать как пробел в уголовном законе, не позволяющий реализовать уголовную репрессию и дать надлежащую уголовно-правовую оценку фактам финансирования терактов и нападений, которые совершаются по экстремистским мотивам, но не сопровождаются политическими требованиями к органам государственной власти либо международным организациям.

Как справедливо отмечает А. И. Рарог, «в практике нередки случаи, когда экстремистами совершаются взрывы, несущие человеческие жертвы и огромный экономический и моральный вред, но какие-либо требования к органам власти или международным организациям не выдвигаются»¹³⁴. Это подтверждают обстоятельства совершения практически всех недавних терактов, произошедших в относительно непродолжительный промежуток времени в 2015–2017 гг. Полагаем, что данное обстоятельство лишь актуализирует отечественную научную дискуссию о соотношении террористической и экстремистской деятельности.

Нельзя не упомянуть дискуссионный вопрос о соучастии в преступлении террористического характера. Как отмечается в литературе, в таком качестве может рассматриваться «любое содействие террористической деятельности»¹³⁵.

Одним из обсуждаемых вопросов в отечественной уголовно-правовой доктрине является включение в Особенную часть УК РФ такого состава, как «Организация террористического сообщества и участие в нем» (ст. 205.4 УК РФ). Следует также отметить, что не все специалисты оценивают положительно введение в уголовное законодательство подобных норм. В литературе высказываются многочисленные критические замечания относительно этого весьма спорного законодательного шага в противодействии терроризму.

По мнению В. И. Гладких, данный состав преступления принят с большими нарушениями законодательной техники, поскольку объективные и субъективные признаки, а также квалифицирующие признаки вполне укладываются в рамки базовой уголовно-правовой нормы — ст. 210 УК РФ¹³⁶.

Более того, в литературе отмечается, что состав преступления, предусмотренный ст. 205.4 УК РФ (организация террористического сообщества и участие в нем), по сути, специальная норма к ст. 282.1 УК РФ, так как согласно ст. 1 Федерального закона «О противодействии экстремистской деятельности»¹³⁷ понятие «экстремистская деятельность» (экстремизм) включает публичное оправдание терроризма и иную террористическую деятельность¹³⁸. Следует отметить, что факты оправдания террористических актов в сети Интернет с использованием анонимных аватаров становятся самой распространенной формой проявления данного вида преступлений в условиях «дополненной реальности».

В свою очередь, высказываются вполне обоснованные суждения, что в соответствии с названием данной криминальной группы (террористическое сообщество) она должна соответствовать признакам преступного сообщества, закрепленным в ч. 4 ст. 35 УК РФ¹³⁹, однако наличие в диспозиции ч. 1 ст. 205.4 УК РФ признаков организованной группы лиц (ч. 3 ст. 35 УК РФ) свидетельствует о том, что правильно было бы употребить термин «организованная террористическая группа»¹⁴⁰.

Таким образом, Россия и национальное криминологическое сообщество с большой готовностью восприняли многие многосторонние международные инициативы по криминализации общественно опасных деяний, обладающих всеми признаками терроризма, нормы об ответственности за который к настоящему времени имплементированы в уголовном законодательстве почти всех стран Европы. Основным трендом развития национальных уголовных законов государств — членов ЕС и России в части установления ответственности за преступления террористического характера является усиление уголовной репрессии. Необходимость такого подхода подтверждают и данные экспертного опроса, проведенного нами. Так, 82% опрошенных экспертов отметили перспективность разработки антитеррористических мер, направленных на усиление уголовно-правовых средств борьбы.

Как правило, признаком, оказывающим существенное влияние на характер и степень общественной опасности ряда составов общеуголовных преступлений, является террористическая цель. В свою очередь, и отечественный законодатель вполне обоснованно не распространяет принцип экономии уголовной репрессии на сферу борьбы с терроризмом ввиду его несоразмерности степени общественной опасности совершаемых в нашей стране преступлений террористического характера¹⁴¹.

Такой важный вопрос о применении уголовной репрессии за содействие террористической деятельности должен быть разрешен не только в соответствии с отечественным учением о соучастии в преступлении, но также и в русле унификации, с тем чтобы антитеррористические рекомендации и стандарты Совета Европы понимались членами сообщества единообразно. В свою очередь, это могло бы стать эффективной основой для создания антитеррористической коалиции на европейском пространстве.

В современных реалиях подстрекательство и вербовка новых членов идут в основном через социальные сети. В информационно-телекоммуникационном пространстве формируются боевые ячейки, поддерживается связь между радикально настроенными лицами. Финансовой составляющей их деятельности выступает система «Хавала» (от арабского — передача), позволяющая практически бесконтрольно перечислять денежные средства небольшими суммами внутри социальных семей. В настоящее время используется метод дробления (смерфинга) для обеспечения анонимности денежных переводов. Как следствие, данная схема расчетов стала «тихой гаванью» для террористов и наркоторговцев.

Полагаем, что политика усиления мер уголовной репрессии в сфере противодействия терроризму актуализируется в наши дни в свете продолжающихся террористических атак, совершаемых в различных уголках мира последователями запрещенной в нашей стране террористической организации «Исламское государство». А неоспариваемая взаимосвязь терроризма с организованной преступностью и наркоторговлей, а также сопутствующая им легализация преступных доходов¹⁴² актуализируют международное сотрудничество по вопросам противодействия терроризму, включая унификацию понятийного аппарата на национальном, региональном и международном уровнях. Следует также встать на сторону европейского и отечественного законодателя и энергично поддержать тенденцию правового регулирования, направленную на расширение мер уголовной репрессии и выработки мер по предупреждению преступлений террористического характера.

§ 2. Криминологическая оценка уголовной репрессии в современном российском государстве

Современные ученые, давая референции отечественной уголовной репрессии, все чаще обозначают последнюю с использованием терминов «усиление»¹⁴³, «ужесточение»¹⁴⁴, «псевдогуманизация»¹⁴⁵. Такие эмоционально сильные оценки диаметрально противостоят таким характеристикам, как «либерализация»¹⁴⁶ и «гуманизация»¹⁴⁷, также широко используемым для обозначения специфики отечественной уголовной политики на современном этапе развития общества и права.

Как отмечают М. М. Бабаев и Ю. Е. Пудовочкин, «проявлением репрессивности мышления выступает убежденность в том, что неудовлетворительное состояние правопорядка объясняется только недостаточностью существующих запретов, чересчур мягкими санкциями за нарушение этих запретов»¹⁴⁸. Во многом это происходит вследствие неодобрения учеными плодов «законотворческой деятельности в области уголовного права, которая… не сопровождается увеличением степени защищенности объектов правовой охраны»¹⁴⁹. Учитывая сложность проблемы и не претендуя на однозначное решение проблемы упорядочения использования отечественной уголовной репрессии в целом, необходимо остановиться на актуальных сегодня вопросах оценки экономии и усиления уголовной репрессии, а также ее последствий. Следует отметить возросшую потребность в проведении криминологической экспертизы, предваряющей изменения в уголовный закон.

Объективное понимание уголовной репрессии без анализа этого понятия в рамках криминологии контрпродуктивно¹⁵⁰. Но и в рамках уголовно-правовой науки эти вопросы продолжают оставаться нерешенными. По мнению А. Э. Жалинского, некоторые из них «носят фундаментальный характер»¹⁵¹. Так, например, «крайне слабо представлены обществу, если представлены вообще, методологические и конституционные основания использования уголовного законодательства и права. Проблема легитимации уголовного закона не ставится вообще, и легитимность репрессии не обосновывается. В этом нет особой беды, когда речь идет о традиционных насильственных преступлениях. Но даже применительно к имущественной преступности, особенно без видимого потерпевшего, экономической и должностной преступности и пр. это вовсе не так»¹⁵².

Криминологическая оценка в России и современном мире предоставляет возможность выявить реальное влияние уголовной репрессии на преступность, а также сформулировать некоторый прогноз. Так, Хельмут Кури¹⁵³ — доктор психологии, профессор Фрайбургского университета им. Альберта Людвига отмечает общую тенденцию¹⁵⁴ стремления к большей (внутренней) безопасности, которая сопровождается жесткими законами, суровыми наказаниями, увеличением количества прогнозов опасности. Существенная роль в этом, по его мнению, принадлежит СМИ, так как именно под их давлением формируется «новая реальность», в рамках которой, а также из-за ужесточения законов, потенциальная опасность преступников проверяется все более основательно, а эксперты, и особенно конечные инстанции, принимают решения с учетом растущего давления со стороны общественности¹⁵⁵. Такое давление, подчеркивает Х. Кури, неизбежно ведет к тому, что эксперты и экспертные комиссии в спорных случаях принимают решения скорее не в пользу заключенного, если вероятность несовершения повторного преступления вызывает сомнения, и, соответственно, значительно чаще, чем раньше, в заключении остаются лица, безопасность которых после освобождения представляется сомнительной, однако эти лица не могут доказать свою безопасность и подтвердить ошибочность прогноза¹⁵⁶.

Безусловно, крупнейшие террористические акты XX и XXI вв. и терроризм в целом (сопровождающиеся широким освещением в средствах массовой информации) как криминальное явление глобального порядка во многом смогли повлиять на криминологическую оценку уголовной репрессии. По крайней мере, вопрос о ее действительно реальных, а не надуманных положительных результатах стал вполне уместным и крайне актуальным.

Однако государство продолжает по умолчанию использовать уголовно-репрессивные средства, хотя их эффективность, к примеру, в ситуации терроризма существенно снижена вследствие того обстоятельства, что террористы-смертники погибают во время теракта, а установить организатора и тем более привлечь его к уголовной ответственности весьма затруднительно на практике. Скорее всего, это популистская реакция, не всегда связанная с реальной оценкой событий и необходимостью принятия продуманных мер. Именно поэтому количество изменений, вносимых в УК РФ в год его 20-летия, просто обескураживает своим объемом. В действующий УК внесено около 2000 изменений и дополнений. Но уголовное законодательство предназначено для того, чтобы оказывать свое положительное воздействие и, соответственно, обладать определенной стабильностью. Однако динамика и объем изменений, произведенных в УК РФ, практически лишает его возможности общепредупредительного воздействия значения. Сложность конструирования уголовно-правовых норм, повышенная альтернативность санкций, изменения в уголовно-процессуальном законодательстве сделали практически невозможным определение населением окончательного вида и срока наказания за совершенное преступление.

Призывы не применять уголовное наказание в виде лишения свободы за некоторые экономические преступления следует признать фактом некоторого отрезвления от репрессивного уклона, накрывшего в последнее время нашу страну. Лишь недавно в результате продолжительных дискуссий на разных уровнях государственной власти руководством страны осознана необходимость смягчения уголовного законодательства в отношении предпринимателей и декриминализации целого ряда экономических преступлений, в том числе совершаемых в банковском секторе отечественной экономики¹⁵⁷.

Следует также отметить сложности, которые сопровождают процесс изучения личности преступника, производные от более общей проблемы уточнения предмета исследования криминологии, ее методов и дисциплинарной характеристики. Ученые, независимо от того, рассматривают ли они криминологию как самостоятельную науку криминального цикла либо отводят ей роль в рамках иной более крупной отрасли научного знания (уголовного права, социальной психологии, социологии), признают ее комплексный характер. Комплексный подход выступает базисом для познания преступного поведения и его закономерностей.

В свою очередь, и практика почти отгородила себя от использования результатов других наук, в особенности естественных. Вместе с тем достижения естественных наук также могут быть успешно внедрены в уголовное судопроизводство в качестве современных инструментов познания и доказывания. Перспективным вектором интегрирования достижений естественных наук в следственную и судебную практику является расширение возможностей правоприменителя непосредственно исследовать и оценивать доказательства по конкретному уголовному делу. Прежде всего речь идет о более активном использовании современных технологий и визуализации уголовного судопроизводства. Рассмотрим перспективные, на наш взгляд, направления использования технических средств в уголовном процессе, когда идет установление «ретроспективного, не наблюдаемого субъектами расследования и судебного познания события преступления, всех его существенных обстоятельств и вины лица, совершившего это деяние»¹⁵⁸.

Путь правоприменителя к убеждению о виновности или невиновности лица преграждают многие препятствия: неведение и сомнения, преодолев которые, он получает новые доказательства в ходе предварительного расследования и судебного разбирательства. По мнению В. В. Васина, источником получения доказательств может выступать как «информация, представленная стороной обвинения в материалах уголовного дела», так и «информация (или сведения), получаемая судом непосредственно путем выполнения процессуальных действий в ходе судебного следствия»¹⁵⁹.

В современных условиях основной предпосылкой использования конклюдентного доказывания выступает общепризнанный факт того, что более 80 % информации человеческий мозг получает через зрение. Следовательно, процесс формирования внутреннего убеждения следователя, руководителя следственного органа, прокурора или судьи происходит в основном конклюдентно. Речь идет прежде всего о разрешении правоприменителем вопросов: причастности или непричастности лица к совершенному преступлению; виновности или невиновности подозреваемого (обвиняемого); достаточности оснований для применения к подозреваемому (обвиняемому) мер процессуального принуждения (в частности, возбуждение или поддержание ходатайства и избрание меры пресечения, связанной с лишением свободы).

В случае отсутствия сколько-нибудь значимой информации о преступлении признаки такого деяния могут быть определены должностным лицом либо судьей при помощи оценки улик поведения, т. е. косвенных свидетельств совершенного преступления. По поведению (движениям глаз, мимике, жестам, позе в ходе допроса или иного следственного действия) и внешнему виду (опрятный или грязный, скромный или вызывающе кричащий) правоприменитель получает зачастую более объективную информацию и соотносит ее с вербальной частью следственного действия (словесным обменом), удостоверяется в правдивости или ложности сообщаемых устно сведений (всех фактов в совокупности и каждого в отдельности).

Признавая важность вербальной составляющей формирования внутреннего убеждения правоприменителя, когда он слушает и внутренне критически оценивает показания свидетеля, подозреваемого, обвиняемого, невозможно переоценить роль информации, поступающей в мозг через зрение. Достижения гносеологических, психологических и других естественных наук позволили установить закономерности «человеческого восприятия действительности и создания на этой основе соответствующих мысленных образов»¹⁶⁰. Неслучайно при проведении опознания все опознаваемые лица должны выглядеть одинаково, быть примерно одного возраста, пола (иметь схожесть по внешним признакам, в том числе и в одежде). Не допускается наличия явных признаков, позволяющих выделить опознаваемое лицо среди остальных (наручники, видимое отсутствие шнурков или ремня и т. д.).

Однако на практике подозреваемый — лицо, задержанное в порядке ст. 91 УПК РФ¹⁶¹ — доставляется в суд для решения вопроса об избрании меры пресечения обычно в неопрятном виде (мужчины небриты), в обуви без шнурков и супинаторов и в одежде без ремней. Он предстает перед судьей, которому надлежит сформировать свое мнение о достаточной мере пресечения указанному лицу, уже как социальный аутсайдер. Очевидно, что профессионализм судейского корпуса позволяет визуально отличить социально опасную личность или лицо, собирающееся скрыться от следствия и суда, однако ни в тексте судебного решения, ни в протоколе судебного заседания процесс конклюдентного доказывания судьей указанных юридически значимых фактов своего отражения не находит. В результате рапорт оперуполномоченного о наличии у него информации о намерении задержанного лица скрыться от следствия и суда, полученной в результате оперативно-розыскных мероприятий (в том числе негласных), становится чаще всего единственным самостоятельным относимым и допустимым доказательством (наравне с тяжестью предъявленного обвинения, доказанность которого (обвинения) не является предметом данного судебного заседания) для избрания меры пресечения, связанной с лишением