А. С. Туманова

Общественные организации в России

Правовое положение. 1860–1930-е гг.

Монография

ebooks@prospekt.org

Информация о книге

УДК 323.2

ББК 66.79

Т83

Автор:

Туманова А. С., доктор юридических наук, доктор исторических наук, профессор, профессор Департамента общих и межотраслевых юридических дисциплин, ведущий научный сотрудник Центра исследований гражданского общества и некоммерческого сектора Национального исследовательского университета «Высшая школа экономики».

Рецензенты:

Кодан С. В., доктор юридических наук, профессор, профессор кафедры теории государства и права Уральского государственного юридического университета, заслуженный юрист Российской Федерации;

Шелохаев В. В., доктор исторических наук, профессор, главный научный сотрудник Института российской истории РАН, руководитель Центра «История России в XIX – начале XX в.», лауреат Государственной премии Российской Федерации.

Монография посвящена правовой истории гражданского общества, создававшейся в условиях ускоренной модернизации позднего имперского и раннего советского образцов. Фокусом исследования стал законотворческий процесс, в ходе которого видоизменялась правовая рамка отношений правительственной власти и общественных организаций, а с нею и практики взаимодействия власти и обществ. В сравнительной перспективе рассмотрены модели государственно-общественных отношений, складывавшиеся в периоды либеральных реформ и контрреформ последней трети XIX в., на этапе эволюции самодержавия в дуалистическую монархию в начале XX в., установления демократической республики в 1917 г. и республики Советов после Октября 1917 г.

Книга написана на основании комплексного использования широкого круга источников, архивных и опубликованных. Она рассчитана на правоведов, историков, представителей иных гуманитарных, а также социальных наук, всех читателей, интересующихся историей и теорией гражданского общества.

УДК 323.2

ББК 66.79

© Туманова А. С., 2019

© ООО «Проспект», 2019

Введение

«Среди законов, управляющих человеческим обществом, есть один, абсолютно непреложный и точный. Для того, чтобы люди оставались или становились цивилизованными, необходимо, чтобы их умение объединяться в союзы развивалось и совершенствовалось с той же самой быстротой, с какой среди них устанавливается равенство условий существования»¹.

1. Проблема и ключевые понятия

Россия исторически принадлежала и продолжает принадлежать к странам, которые больше ориентированы на государство, чем на общество, где в менталитете как правящего слоя, так и населения укоренены убежденность в необходимости сильного государства и недоверчивое отношение к обществу. В научной литературе получило хождение образное высказывание итальянского философа-марксиста Антонио Грамши, который в 30-е гг. XX века характеризовал российское гражданское общество как слабое и атомизированное. «На Востоке (и в России), – писал Грамши, – государство было всем, гражданское общество находилось в первичном, аморфном состоянии. На Западе между государством и гражданским обществом были упорядоченные взаимоотношения, и, если государство начинало шататься, тотчас выступала наружу прочная структура гражданского общества. Государство было лишь передовой траншеей, позади которой была прочная цепь крепостей и казематов»².

Не в радужных красках рисуют перспективы развития в России гражданского общества и многие современные теоретики. Так, социолог З.Т. Голенкова утверждает, что введение структур гражданского общества в российское социальное пространство всякий раз приводило к негативным последствиям: переходу конфликтных тенденций в обществе в открытую форму их проявления, выбросу негативной социальной энергии, что тормозило развитие российского социума. Причину такой предопределенности социального процесса в России Голенкова видит в «незападном» типе общественной системы, основанном на принципе «эффективности власти, а не эффективности собственности и гражданского общества»³.

Приведенные суждения кажутся нам справедливыми лишь отчасти. Призванные вывести закономерность, они абстрагируются от частностей, не аккумулируют в себе исторического опыта взаимоотношений общества и государства, накопленного на разных витках исторического развития Российской империи, РСФСР и СССР в XIX–XX столетиях. Существующий у России опыт построения институтов гражданского общества в XX в. представляется весьма важным и содержательным. Он демонстрирует возможности развития государственно-общественных отношений по различным сценариям.

В настоящей книге пойдет речь о правовой истории взаимоотношений государственной власти и общественных организаций. Будут рассмотрены модели правового обеспечения функционирования общественных организаций, складывавшиеся в России на протяжении последней трети XIX в. и первой трети XX в. Под моделью правового обеспечения функционирования общественных организаций автор подразумевает устойчивую сумму качеств и характеристик политики государства по отношению к добровольным обществам, которая не сводится только к установлению их правового статуса, но затрагивает более широкий круг проблем, характеризующих динамику взаимоотношений общественных организаций и государства. Первая – теоретико-идеологическая основа взаимоотношений государства и обществ. Она находила отражение в форме теоретических взглядов видных российских правоведов и представителей бюрократической элиты, а также общественных деятелей последней трети XIX в. – первой трети XX в. на правовые основания функционирования обществ и союзов и механизмы их совершенствования, в виде многообразных документов государственных учреждений, участвовавших в выработке и применении правовых норм в отношении добровольных обществ. Вторая – правовая база – включает в себя разнообразные нормативно-правовые акты, регулирующие жизнедеятельность общественных организаций, права и обязанности их членов, взаимоотношения общественных организаций с государством. Третья – правоприменительный аспект, выражением которого выступали действия государственных учреждений, реализующих политику государства в отношении обществ и союзов в различные исторические периоды. Деятельность целого ряда общественных организаций в рассматриваемые исторические периоды, их реакция на государственную политику также освещается в книге.

Ключевым элементом модели правового обеспечения функционирования общественных организаций выступает порядок (система) их образования. В юридической теории известны такие порядки (системы) образования общественных организаций, как разрешительный (концессионный), регистрационный, заявительный (явочный, уведомительный) и нормативный. Представление о них разрабатывалось сначала дореволюционными, затем советскими и российскими правоведами⁴.

Охарактеризуем существо этих порядков. При разрешительном порядке для создания объединения требуется предварительное согласие компетентного государственного органа, а акт, разрешающий создание объединения, носит учредительный характер. При регистрационном порядке организация подлежит регистрации установленными государственными органами, правомочными проверить законность ее целей и задач. Сам по себе акт регистрации считается актом учреждающего значения. При заявительном (явочном) порядке учредителям общественного объединения для его открытия достаточно поставить в известность компетентный государственный орган, который анализирует ситуацию на предмет соблюдения установленных условий создания объединения: если эти условия соблюдены, то он не принимает никакого решения, а объединение считается созданным по истечении установленного срока; если же условия создания объединения нарушены, то принимается решение о запрете на его создание. На практике заявительный порядок редко существует в чистом виде, сочетаясь, как правило, с регистрационным. При нормативном порядке для создания общества требуется издание специального нормативного акта (закона, постановления правительства и др.) соответствующим государственным органом.

Указанные порядки образования общественных организаций осуществлялись в Российской империи-России-РСФСР и СССР, сменяя друг друга. Их изучению в сравнительно-правовом и сравнительно-историческом аспектах будет посвящено настоящее исследование.

Новизна предложенного в монографии подхода заключается, во-первых, в анализе процессов гражданской самоорганизации в России в контексте современных теорий гражданского общества; во-вторых, в избранных хронологических рамках исследования, позволяющих уйти от жесткого разграничения досоветского и советского опыта развития гражданственности, что позволяет сосредоточиться не только на различиях, но и на преемственности процесса формирования гражданского общества в России, а также рассмотреть его как единую правовую реформу, приобретавшую на различных исторических этапах разное содержание; в-третьих, в выявлении ключевых этапов правовой реформы, нацеленной на осуществление свободы союзов в России, а также оценки этой реформы с позиций формирования нового правового этоса, носителями которого являлись либеральные юристы, земцы, просвещенные бюрократы и др.; в-четвертых, в обстоятельном изучении правоприменительной практики российских государственных учреждений различных периодов по отношению к общественным организациям; в-пятых, в оценке места неполитических организаций в политической системе имперского и советского государства.

Предварительным условием изучения общественных организаций как социально-правового института является определение содержания этого понятия. В дореволюционной литературе для обозначения таких институций использовались понятия «общества», «ассоциации», «частные общества», «общества частной инициативы».

Термин «общественный» понимался в начале прошлого века как негосударственный и небюрократический, а под общественными организациями, помимо собственно добровольных обществ, занимавшихся реализацией проектов в сфере науки, благоустройства, социальной помощи и др., подразумевались также органы местного самоуправления. Между тем предпринимались попытки различать эти неоднородные организационно-правовые формы. Так, в материалах созванного в 1904 г. Особого совещания под руководством П.Н. Дурново, призванного унифицировать процедуру учреждения общественных организаций ввиду готовившейся реформы местного управления, они подразделялись на союзы публично-правовые, куда относились органы самоуправления, и частно-правовые, куда входили собственно общества, именовавшиеся «обществами частной инициативы»⁵.

Определение понятия «общество» было дано во Временных правилах об обществах и союзах 4 марта 1906 г. Под обществом в данном акте понималось «соединение нескольких лиц, которые, не имея задачею получение для себя прибыли от ведения какого-либо предприятия, избрали предметом своей совокупной деятельности определенную цель»⁶. Провозглашая важным признаком добровольных организаций отсутствие у них коммерческих целей, законодатели четко отграничили так называемые «частные», ставившие перед собой культурно-просветительские, научные, филантропические и иные непроизводственные и нехозяйственные цели объединения, от коммерческих, создаваемых для осуществления производственно-хозяйственной деятельности (кооперативы, акционерные общества и товарищества, сберегательные кассы и др.). Первые регулировались нормами публичного (административного), вторые – частного, прежде всего гражданского, права. Подчеркивался и неформальный, добровольный характер обществ, их нацеленность на удовлетворение «частных» интересов и потребностей людей в получении образования, поддержании здоровья, организации досуга, социальной защите и т. д.

Наряду с термином «частное общество» в юридическом лексиконе дореволюционной России использовалось такое понятие, как «союз». Так, в Своде законов Российской империи под союзом понимались разного рода объединения: физических и юридических лиц, материального и идеального порядка. Во Временных правилах об обществах и союзах от 4 марта 1906 г. союз трактовался как соединение двух или нескольких обществ, не ставивших целью получение прибыли, хотя бы посредством их уполномоченных. В предреволюционной России именно это законодательное определение было в наибольшем ходу⁷.

Понятие «добровольные общества» становится общеупотребительным в советское время. Оно появилось в документах XIII съезда РКП(б) в 1924 г. и было закреплено в «Положении о добровольных обществах и союзах (объединениях, клубах, ассоциациях, федерациях)» от 30 августа 1930 г.⁸ До этого в правовом ходу был термин «общества и союзы, не преследующие целей извлечения прибыли», употреблявшийся в нормативных актах. Между тем определение добровольных обществ и союзов в Постановлении 1930 г. стало идеологическим, так как под ними понимались «организации общественной самодеятельности трудящихся масс города и деревни (интеллигенция исключалась. – А.Т.), ставящие своей задачей активное участие в социалистическом строительстве Союза СССР, а также содействие укреплению обороны страны. В Положении также отмечалось, что добровольные общества должны строить деятельность в соответствии с государственным планом развития народного хозяйства и культуры, а в научном плане придерживаться марксистской проработки вопросов.

В постановлении ВЦИК и СНК РСФСР от 10 июля 1932 г. «Об утверждении Положения о добровольных обществах и союзах»⁹ вводится термин «общественные организации». Исследовательница истории общественных организаций советского периода Ц.А. Ямпольская понимала под общественными организациями добровольные, но закрепленные формальным членством объединения граждан, работающие для достижения уставных целей на основе самоуправления и самодеятельности¹⁰. В коллективной монографии под редакцией А.И. Щиглика под общественными организациями подразумевались «объединения граждан, основанные на добровольном членстве, самоуправлении и самодеятельности, имеющие собственную материальную базу и действующие на основе принимаемых уставов»¹¹.

Существо понятия «общественной организации» с точки зрения ее юридического статуса можно охарактеризовать следующими чертами: 1) негосударственный характер, выражающийся в независимом от властных структур осуществлении своих функций; 2) добровольность входа и выхода (никто не может принуждаться к участию в организации); 3) персональное фиксированное членство; 4) юридическое равноправие членов, выборность руководства; 5) некоммерческая цель; 6) наличие штатного аппарата и внутренней структуры; 7) самофинансирование как основа формирования бюджета. Немецкий историк Лутц Хэфнер выделяет следующие характеристики добровольной ассоциации дореволюционной России: добровольное участие на основе общих (некоммерческих) интересов, стремление к неэксклюзивности, равенство членов, а также взаимные их связи в ходе совместной социализации¹².

В настоящей монографии для обозначения общественных институций будут использоваться термины «общества», «добровольные общества», «общественные организации». Они употребляются преимущественно как синонимы, а также с учетом идеологических подходов к ним различных правительств и условий, создаваемых для них в рамках разных политико-правовых режимов. Под «общественными организациями» в собирательном смысле нами понимаются добровольные, самоуправляющиеся и надлежащим образом оформленные объединения, действующие на постоянной основе для решения насущных вопросов непроизводственного и некоммерческого характера, а на определенном историческом этапе и с целью реализации права на свободу объединения. Данное понятие отражает правовую природу общественных организаций, являющихся, с одной стороны, свободными коллективными образованиями, осуществляющими взаимодействие гражданского общества и государства, а с другой стороны, воплощающих правовой институт свободы объединений, занимающий важное место в системе прав и свобод человека и гражданина.

В современных исследованиях по конституционному праву право на объединение трактуется как межотраслевой правовой институт, включающий правовые нормы, регулирующие вопросы создания, вступления, воздержания от вступления, участия и выхода из объединений различного рода и вида¹³. А.С. Автономов указывает на наличие в литературе таких синонимичных наименований права объединения, как право ассоциации или свобода ассоциации, а также на реализацию данного права, выражающуюся в создании различного рода общественных объединений и движений, в участии в деятельности самих организаций и движений. Коллективные действия в рамках объединения способствуют, по справедливому мнению данного автора, реализации гражданином своих прав и законных интересов, однако полноценная реализация станет возможной лишь тогда, когда вступление и выход из объединения будет являться добровольным¹⁴.

2. Историографический обзор

Представление о правовых основах функционирования общественных организаций разрабатывалось сначала дореволюционными, затем советскими и российскими правоведами.

До Октябрьской революции 1917 г. интересующая нас проблематика рассматривалась преимущественно в курсах полицейского (административного) права, где на первый план выдвигались вопросы законодательного опыта ведущих европейских стран в области регламентации положения общественных организаций и механизма регулирования обществ и союзов российскими законами и администрацией¹⁵. Оценивая современную им европейскую и отечественную практику государственного контроля образования и деятельности добровольных ассоциаций, дореволюционные правоведы пытались сформулировать идеальную модель взаимоотношений государства и частных обществ и, сопоставив ее с существовавшей в стране, дать ответ на вопрос, как должно вести себя государство по отношению к общественным организациям.

Вторая группа публикаций дореволюционных авторов о частных обществах (работы К.Г. фон-Плато, В.И. Чарнолуского, К. Ильинского, Л.М. Роговина¹⁶) содержит подробный перечень действующих законов, правительственных разъяснений и ведомственных распоряжений об обществах и союзах, дает конкретные указания по составлению уставов, заявлений и прочим имевшим отношение к организации обществ вопросам. Эти публикации имеют скорее источниковедческое значение.

Первой попыткой проблемного рассмотрения правовых аспектов отношения государства к самодеятельным организациям явилась опубликованная незадолго до Февральской революции в сборнике по вопросам административного права статья Н.П. Ануфриева¹⁷. В ней на основе анализа богатого исторического материала более чем полуторавековой истории правительственной регламентации образования частных обществ в России, начиная с законодательства Екатерины II, автор приходит к выводам, на долгое время определившим исследовательский взгляд на данную проблему. По мнению Ануфриева, от Устава Благочиния 1782 г. и до Временных правил 4 марта 1906 г. законодательная политика правительства в отношении частных обществ по сути своей не претерпела значительных изменений. Была несколько усовершенствована лишь техника регламентации. За прошедшие полтора века возможность образования легальных обществ не превратилась в право, и принципы полицейской государственности, положенные с екатерининских времен в основу отношения государства к общественным организациям, дожили до XX в.

В советской историографии взаимоотношения общественных организаций и царской власти изучались в традициях господствовавшего на протяжении длительного времени классово-партийного подхода, заметно снижавшего интерес исследователей к названной теме и ограничивавшего возможности ее полновесного изучения. Вслед за В.И. Лениным специалисты принижали достижения дореволюционных правоведов и законодателей в области регламентации общественных организаций и, напротив, превышали результаты деятельности законодателей советского времени.

Одной из немногих попыток изучения правового положения общественных организаций дореволюционной России явился очерк юриста А.И. Елистратова, написанный для вышедшего в 1922 г. учебного курса административного права¹⁸. Вскоре после его издания эта тема на полвека исчезла из учебных юридических курсов, а также из научной литературы.

Табуированность исследования правового положения добровольных обществ объяснялась идеологическими причинами, той практической политикой, которую осуществляло в отношении сохранившихся с дореволюционного времени организаций советское правительство. В годы первой пятилетки, ознаменовавшейся «развернутым наступлением социализма по всему фронту», подавляющая часть «старых» (дореволюционных) обществ была ликвидирована, вследствие чего сопоставление подходов к частным обществам царского и советского правительств могло быть не в пользу последнего.

Идеологическая конъюнктура вновь возродила исследовательский интерес к общественным организациям в 60-е гг. В принятой в 1961 г. на XXII съезде КПСС новой программе партии, в разделе, посвященном совершенствованию общественных отношений, отмечалась необходимость повышения роли общественных организаций, в том числе добровольных, в жизни страны.

Прорыв в данном направлении осуществили сотрудники Института государства и права РАН Ц.А. Ямпольская и А.И. Щиглик, обратившиеся во второй половине 60–70-х гг. XX в. к изучению советских общественных организаций и попутно, во вводных параграфах своих работ, освещавшие правовое положение дореволюционных обществ¹⁹. Однако методологические подходы этих трудов были выдержаны в русле марксистско-ленинской парадигмы, критически оценивавшей возможности легальной общественной самодеятельности в условиях самодержавия и позитивно трактовавшей перспективы их развития при советском строе. Основной вывод советских правоведов состоял в том, что введенный Временными правилами 1906 г. явочный и регистрационный порядки создания обществ на поверку оказались лишь правовой проформой. Режим образования обществ не был облегчен, а напротив, даже усложнен в сравнении с прежним их созданием с разрешения администрации²⁰.

Основоположником системного и целостного изучения общественных организаций дореволюционной России как отдельного и важного направления отечественной науки явился профессор Историко-архивного института РГГУ А.Д. Степанский. Его перу принадлежат единственные в историографии обобщающие работы, посвященные истории формирования и развития организованной общественной самодеятельности начиная с последней четверти XVIII в. и заканчивая рубежом XIX–XX вв.²¹

Правовые аспекты функционирования общественных организаций в начале XX в., связанные с разработкой Временных правил об обществах и союзах 4 марта 1906 г., их реализацией, а также доработкой в 1906–1914 гг.²², получили отражение в предшествующих исследованиях автора настоящей книги. Однако правовое положение общественных организаций в последней трети XIX столетия, в годы Первой мировой войны, при Временном правительстве и в ранней Советской России, а также складывавшиеся в указанные периоды модели взаимоотношений обществ и власти нами ранее изучены не были, как не было предпринято системного сравнительно-правового исследования истории формирования гражданского общества в России.

В 1990-е и начале 2000-х гг. появились исследования о феномене советских общественных организаций. В их числе особо следует отметить диссертации историков Н.В. Киселевой о массовых обществах советского периода²³, И.Н. Ильиной об общественных организациях в 1920-е гг.²⁴ Изучением творческих союзов советского периода плодотворно занималась историк Историко-архивного института Т.П. Коржихина²⁵. Имеются также публикации Дж. Брэдли о добровольных обществах советской России²⁶.

Отдельные аспекты изучаемой темы получили рассмотрение в работах западных авторов. Так, рассматривая уставы первых ассоциаций, возникших в последней трети XVIII и в начале XIX вв., американский историк Джозеф Брэдли высказал суждение, что уставы дореволюционных общественных организаций были учредительными документами, «малыми конституциями», составлявшимися и обновлявшимися самими членами обществ и лишь затем подлежавшими одобрению властей. Лидеры институций самостоятельно устанавливали в них программу действий и принципы поведения. Обеспечивая легальный статус добровольных обществ, уставы высвечивали, по мнению данного видного специалиста, черты зарождавшегося российского гражданского общества и диалектику его взаимоотношений с государством. Указал Брэдли и на противоречивость учредительных документов частных обществ. Оформленные в них права и привилегии, автономия и самоуправление, а также заявленные формы представительства пробивали, по его выражению, «брешь в цитадели самодержавной власти». В то же время присутствовавшие в уставах обществ недостатки предрекали их конфликт с правительством. Уставы обеспечивали, по словам историка, значительную самостоятельность в устройстве ассоциациями своих внутренних дел и оказывались зачастую двусмысленными в том, что касалось деятельности внешней. Вместе с тем иных возможностей для формулирования собственной повестки дня в условиях авторитарного строя у деятелей добровольных обществ, по мнению Брэдли, не было²⁷.

Существенно важен для нашего исследования также концептуальный подход Дж. Брэдли к российскому обществу XIX в. как к становящему гражданскому. Он оспаривает суждение Антонио Грамши о российском обществе как о слабом и аморфном. «Трудно представить, – пишет историк, – чтобы «первобытное и аморфное» гражданское общество России… могло создать организации, способные на концептуализацию, организацию, планирование и управление научно-просветительскими программами»²⁸.

Высказывание Дж. Брэдли о самостоятельности общественных деятелей в выработке уставных документов вызвало критические оценки ряда авторов, в особенности канадского специалиста Найджела Рааба. Рааб трактует уставы обществ как продукт деятельности правительства в большей мере, нежели самого общества. Он указывает, что принятие в 1890-е гг. типовых (примерных) уставов для различных категорий частных обществ «позволило государству регулировать деятельность общественных организаций под своей эгидой», унифицировать общественные институты²⁹.

Очевидно, что высказанное специалистами кардинальное различие взглядов на учредительные документы общественных организаций, определяющие их устройство, принципы и направления деятельности, а также права и обязанности членов, обусловлено различием предметов их исследования. Брэдли изучал крупные научные общества либеральной направленности (Вольное экономическое, Русское техническое и др.), тогда как Рааб исследовал являвшиеся опорой трона и исповедовавшие консервативную программу пожарные общества.

Уставные документы досуговых организаций, прежде всего клубов и собраний Поволжья, стали сферой исследования немецкого историка Лутца Хэфнера, пришедшего к выводу о существенном значении правовой истории добровольных обществ для понимания позднеимперской России³⁰.

Таким образом, подводя итоги степени научной разработанности проблемы, отметим, что как в России, так и за рубежом отсутствуют комплексные исследования правовой традиции функционирования общественных организаций в России, заложенной в дореволюционный период, обновленной в 1917 г. в условиях установления буржуазно-демократической республики и радикально преобразованной во время построения основ социализма. Планируется, что настоящее исследование заполнит данную лакуну и будет способствовать углублению существующей системы знаний о правовой истории российского гражданского общества, природе публичной власти и моделях их взаимных отношений.

Новизна настоящего исследования заключается в том, что в нем на основании широкого круга источников (архивных и опубликованных) впервые рассматривается опыт правовой регламентации основания и прекращения деятельности общественных организаций, сформированный различными правительствами и в условиях принципиально различавшихся форм государства, а также оценивается влияние этого опыта на функционирование общественных институций, природу политического строя и правовой системы России в различные, но исторически связанные между собой, периоды. Подобного рода сравнительное исследование имеет целью создать целостное представление о смене правовых традиций взаимоотношений власти и гражданского общества и их влиянии как на российское общество, так и на российскую государственность. Исследование является комплексным, поскольку оно воссоздает историю регламентации властью всех ключевых этапов жизненного цикла общественных организаций (их образования, текущей деятельности и прекращения) на всех этапах развития государственного строя последней трети XIX – первой трети XX вв.

3. Методология и корпус источников

Главный методологический принцип настоящего исследования состоит в том, что общественные организации – самоуправляющиеся, самодеятельные и автономные по отношению к государственным структурам объединения, надлежащим образом оформленные, избравшие предметом своей деятельности образование, науку, социальную работу и иные некоммерческие и неполитические цели, выступали институциональным стержнем гражданского общества. Последнее активно формировалось в позднеимперской России, функционировало в условиях революций 1917 г. и подверглось разрушению в период становления основ советского строя в 1920-е – начале 1930-х гг.

Тезис о складывании в России начала прошлого века гражданского общества имеет под собой следующие фактологические основания. Свидетельством тому может служить многочисленность добровольных обществ (если в первой половине XIX в. в России было образовано всего около ста организаций, которые дислоцировались преимущественно в столичных городах и на западных окраинах, теряясь в необъятных пространствах империи, то к концу XIX в. их насчитывалось уже несколько тысяч, а в канун Первой мировой войны их численность достигла 10 тыс.), их повсеместное присутствие в целом ряде сфер российской действительности и у целого ряда профессиональных групп (врачи, учителя, профессора, земские и городские служащие и др.), а также широкий региональный охват (они существовали везде – в Санкт-Петербурге и в Москве, в столицах нерусских регионов империи, в крупных провинциальных центрах и в небольших городах) и региональная специализация российской общественности (столичные центры отличались известными учеными обществами и объединениями деятелей литературы и искусства, в небольших городах преобладали благотворительные и сельскохозяйственные организации, развлекательные и спортивные клубы). Нельзя не отметить также многообразия задач и проектов, которые имелись у общественных организаций. В целом ряде областей российской жизни они добились заметных успехов и заручились поддержкой властных структур.

Представление о российском обществе предреволюционной поры как об обществе гражданском утвердилось в последние десятилетия в литературе, причем поначалу в зарубежной русистике, а уже затем в части российских работ. Его приверженцем, например, выступает известный специалист в области социальной истории Б.Н. Миронов. Он утверждает, что хотя Россия по показателю зрелости гражданского общества (а именно – по числу добровольных организаций и по степени их общественной активности) и уступала западным странам, однако ее прогресс в начале XX в. был налицо. Российские добровольные ассоциации являлись бастионами западной культуры, выполняли функцию «тигля», где формировался средний класс, происходила надсословная, надэтническая и надрелигиозная социализация³¹.

К схожим выводам приходит и американский историк М. Меланкон. Анализируя ситуацию в России в контексте европейской истории, он утверждает, что распространенное в науке представление о разобщенности, атомизированности русского общества кануна Первой мировой войны является ошибочным; образованному обществу в 1910–1914 гг. удалось, будучи в целом в оппозиции к правительству Николая II, прийти к определенному внутреннему консенсусу и сформировать новое гражданское сознание. Истоки же катастрофических событий 1917 г. (а именно в них принято видеть доказательство отсутствия гражданского общества в дореволюционной России) следует искать, по мнению историка, не в общественных разногласиях предвоенных лет, а в системном кризисе российского государства и общества, вызванном начавшейся Первой мировой войной³².

Лутц Хэфнер, основываясь на сравнении российских добровольных обществ с их европейскими аналогами, приходит к выводу о сходстве тех и других и скором развитии в Российской империи начала века буржуазной культуры³³. «Так же, как и в странах континентальной Европы, – пишет в новейшем исследовании американский историк Дж. Брэдли, – частные ассоциации в России были институциональным каркасом для освобождения общества от диктата государства. Однако успех или неуспех такого освобождения… во многом зависит от степени готовности государства «отпустить общество на свободу», терпеть дрейф частных ассоциаций в сторону политики и позволить неполитической публичной сфере стать посредником в этом процессе»³⁴.

В начале прошлого столетия в России были созданы правовые и институциональные условия для трансформации традиционного сословного общества в общество гражданское. Модификация такого рода активно осуществлялась, однако она была приостановлена ввиду взятого советским правительством курса на формирование традиционного общества, сопровождавшегося созданием административно-командной системы управления и свертыванием НЭПа. На смену институтам гражданского общества пришли структуры, характерные для общества квазигражданского типа, основывавшиеся на антигражданских ценностях и приоритетах.

Новый виток становления в России институтов гражданского общества начался в середине 1980-х гг., хотя условия для его развития были созданы ранее, в условиях брежневского «застоя». В 80-е гг. XX века, в ходе начавшихся дискуссий о путях реформирования экономической и политической сфер жизни, был выдвинут тезис о необходимости сужения вмешательства в них государства и о развитии гражданского общества. Гражданское общество стало парадигмой, определяющей возможное направление общественных реформ.

По мере того как категория «гражданское общество» укоренялась в российском научном обиходе, предпринимались попытки поиска ее исторических корней. Преобладание оценочных подходов – характерная черта российского обществоведения тех лет. Как полагали одни, российский социум не был знаком с гражданским обществом и самоорганизацией³⁵, с точки зрения других гражданское общество формировалось в дореволюционной России, но данный процесс был насильственно прерван событиями Октября 1917 г.³⁶ Не утихают споры о содержании понятий «гражданское общество», о ценностях гражданского общества, о соотнесении гражданского общества с политическим обществом, с государством и др.³⁷

Вместе с тем очевидно, что формирующиеся гражданские институты сталкивались в дореволюционной и советской России со сходными в основе своей проблемами. Исторический опыт становления и развития гражданской самоорганизации следует учитывать наряду с достижениями современных теорий развития гражданского общества. Указанный опыт затрагивает предпосылки развития гражданской самоорганизации (правовые, экономические, социальные, культурные, ментальные), касается общего вектора и тенденций развития гражданской самоорганизации в царской и советской России, моделей взаимоотношений институтов гражданского общества с органами государственной власти и структурами местного самоуправления.

Знание исторического опыта выработки правовых механизмов разрешения и прекращения деятельности общественных организаций, а также тенденций и закономерностей их функционирования при различных правовых режимах, актуально в свете модернизации законодательства о некоммерческих организациях (далее – НКО), а также о пользующихся ныне поддержкой государства социально-ориентированных НКО. Такое знание способно помочь современным законодателям в создании обоснованной, с учетом как российской исторической традиции, так и современных реалий функционирования постиндустриального общества, модели государственно-общественных отношений.

Другой важный методологический посыл исследования заключается в представлении о сложной и противоречивой природе взаимоотношений публичной власти и общественных организаций в России последней трети XIX – первой трети XX столетий. Процесс врастания в ткань политической системы Российской империи частной инициативы, выраженной в деятельности добровольных обществ и союзов, был весьма непростым. Способствуя привитию населению страны несвойственных для него ценностей демократической правовой культуры, гражданского долга и ответственности, общественные организации подрывали устои авторитарного строя, с одной стороны, а с другой, они продлевали ему жизнь. Государственная власть стремилась оказать поддержку конструктивным начинаниям общественных организаций, способствовавшим удовлетворению отдельных материальных и культурных нужд населения, и в то же время ставила им препоны из опасения развития оппозиционных режиму действий и настроений. Описанная закономерность «работала» и в период провозглашения республики Советов и в первое послереволюционное десятилетие, когда сохранялась система дореволюционных добровольных обществ, а вместе с нею и традиции дореволюционной общественности; у населения существовала реальная потребность в общественной деятельности просветительского, научного, вспомоществовательного и иного характера, а власть сознавала необходимость поддержать общественную инициативу в условиях общенационального кризиса, овладеть ею, использовать ее на ниве строительства государства диктатуры пролетариата.

Правовые аспекты деятельности обществ и союзов рассматриваются в книге в тесной связи с процессами, происходящими в социально-экономической, политической и культурной жизни страны. Доминирующие позиции российского государства в социальной сфере, а также его патерналистское отношение к общественной самодеятельности обусловливали слабость общественных институций в России, объясняли ее отставание в уровне гражданской и политической жизни от стран Западной Европы и США. Однако как социальный организм гражданское общество в позднеимперской России активно становилось, и к тому имелись различные предпосылки, выражавшиеся в массовом приросте числа общественных организаций, заметном расширении их типового и видового разнообразия, в активном совершенствовании правовой базы для их функционирования, а также значительном числе приверженцев концепции гражданского общества и являвшихся его неотъемлемым атрибутом политических прав и свобод личности среди ученых, общественных и политических деятелей.

Источниковый корпус книги составляют материалы, выявленные автором в ряде библиотек – Российской государственной библиотеке (РГБ) и отделе рукописей РГБ, Государственной публичной исторической библиотеке (ГПБ), Российской национальной библиотеке (РНБ), и архивов – Российском государственном историческом архиве (РГИА)³⁸, Государственном архиве Российской Федерации (ГА РФ)³⁹, Центральном государственном архиве города Москвы (ЦГА Москвы)⁴⁰, Российском государственном архиве литературы и искусства (РГАЛИ)⁴¹, в Государственном архиве Тамбовской области (ГАТО)⁴². Использовались также материалы Бахметьевского архива русской и восточноевропейской истории и культуры Колумбийского университета (Нью-Йорк, США)⁴³.

Среди опубликованных источников следует выделить уставы и отчеты общественных организаций, публиковавшиеся отдельными обществами периодические издания и др. Архивные источники включают в себя, во-первых, делопроизводственную документацию центральных и местных государственных учреждений, осуществлявших надзор за общественными организациями. Это, прежде всего, материалы 6-го отделения Департамента общих дел МВД, ведавшего обществами (РГИА). Они содержат сведения об их открытии и закрытии, переписку по поводу утверждения либо изменения их уставов, рапорты и отношения губернаторов и градоначальников по вопросам, связанным с деятельностью обществ, а также экземпляры уставов обществ. Поскольку различные виды общественных организаций находились в ведении разных министерств, в работе использованы их фонды.

Правительственная политика в отношении общественных организаций дореволюционного периода получила выражение в материалах Департамента полиции МВД (ГА РФ). Наиболее информативные документы региональных архивов сосредоточены в фондах канцелярий губернаторов, отчасти губернских правлений и местных жандармских управлений, а также губернских по делам об обществах присутствий. Важным источником послужили также документы личного происхождения (дневники, мемуары, переписка). В работе активно использовалась и периодическая печать.

Автор высказывает признательность правоведу и историку А.А. Сафонову, без участия которого данной книги бы не получилось, а также коллегам – правоведам С.В. Кодану, Н.С. Нижник, Л.Е. Лаптевой и К.П. Краковскому, историкам В.В. Шелохаеву, И.С. Розенталю, К.А. Соловьеву, А.Н. Медушевскому, Н.Б. Хайловой, Д.И. Раскину, А.Е. Иванову, Д.В. Аронову, философам А.А. Кара-Мурзе и О.А. Жуковой, американским русистам Джозефу Брэдли и Адели Линденмайер, немецкому историку Лутцу Хэфнеру, в общении с которыми складывались и уточнялись многие положения концепции автора о взаимоотношениях общества и государства в российской истории.

Глава 1. ПРОЦЕССЫ ГРАЖДАНСКОЙ САМООРГАНИЗАЦИИ В РОССИИ В КОНТЕКСТЕ СОВРЕМЕННЫХ ТЕОРИЙ ГРАЖДАНСКОГО ОБЩЕСТВА

1. Постановка вопроса

Постсоветский период обогатил российское обществоведение концептом гражданского общества. Само по себе его появление стало возможно в результате трансформации советского общества в постсоветское, сопровождавшейся кардинальным пересмотром традиционных институтов и ценностей. В экономической сфере происходила замена плановой командной экономики рыночным хозяйством, в политической сфере на смену однопартийной политической системе пришла многопартийность, модернизация правовой жизни выразилась в замене социалистического общенародного государства государством, признавшим права и свободы человека и гражданина высшей ценностью.

Со второй половины 1980-х гг., когда в СССР остро обозначились экономическая стагнация и кризис легитимности власти, проблема построения гражданского общества вновь приобрела актуальность. Существенную роль в формировании нового конкурентного политического пространства, возникшего в 1987 г. и формировавшего новую гражданскую идентичность, стали играть московские неформальные политические клубы⁴⁴, а также правозащитные и иные ассоциации. Включение в политическую систему государства институтов гражданского общества стало определять вектор общественно-политических реформ.

В 1990-е гг. понятие «гражданское общество» все шире и активнее входит в исследовательское поле общественных наук⁴⁵. На проходившем в ноябре 2001 г. в Кремле Гражданском форуме и представители власти, и общественные деятели рассуждали о захлестнувшей российское общество самоорганизации и о задачах государства в этой связи.

Российскими учеными между тем до сих пор не выработано единого подхода к трактовке гражданского общества. Ряд исследователей подразумевают под ним индустриальное общество, достигшее определенного уровня социально-экономического и культурного развития (рыночная экономика, демократия, признание прав человека и т.д.). Другие рассматривают гражданское общество как часть социума, сферу между индивидом и государством, противостоящую государству. Гражданское общество предстает в этой интерпретации как система горизонтальных связей и отношений, охватывающая собой значительную часть населения и существующая вне властной вертикали. Философ В.М. Межуев, к примеру, понимает под гражданским обществом совместные (коллективные) действия людей в сфере их публичной жизни, которая перестает быть монополией властных элит⁴⁶. Существует также взгляд на гражданское общество как на частную, неполитическую сферу социума, в которой происходит институционализация граждан посредством создаваемых ими ассоциаций.

В условиях плюрализма подходов к гражданскому обществу вновь оказываются востребованными классические концепции и определения. Идея гражданского общества была, как известно, достоянием еще античного мира. Понятие «civitas» (общество) являлось производным от понятия «civis» (гражданин), под которым подразумевался гражданин античного полиса-государства. В Новое время гражданское общество как философско-правовая концепция развивалось и углублялось такими мыслителями, как Т. Гоббс, Дж. Локк, Ж.-Ж. Руссо, И. Кант, Г. Гегель, К. Маркс и А. Грамши. Английский политический мыслитель Дж. Локк в числе первых отделил гражданское общество от политического общества; политическое общество, по его мысли, населяли подданные, тогда как гражданское – граждане. Практическим воплощением концепций гражданского общества этого периода явился переход от феодального абсолютизма к конституционно-монархическим либо республиканским режимам в странах Европы. В рамках этого перехода существенной проблемой являлся конфликт между гражданским обществом и государством, разрешаемый как путем революции, так и посредством реформ, и приводящий к мысли о необходимости достижения консенсуса между противоборствующими силами.

Однако в условиях современных государств содержание концепта гражданского общества существенно изменилось. Ввиду этого наше внимание будет сфокусировано не на истории идеи гражданского общества, уже достаточно исследованной. Нашей проблемой станут разработанные в Новейшее время на Западе, в странах Европы, а также в Соединенных Штатах Америки теории гражданского общества, релевантные для описания процессов, происходивших в имперской и советской России.

Обращение к западной традиции изучения гражданского общества далеко не случайно. Оно порождено, в частности, отсутствием в российском обществоведении единства концептуальных подходов к гражданскому обществу и трактовок моделей его взаимоотношений с другими акторами политической системы общества, прежде всего, с государством. Выработанное европейскими и американскими теоретиками представление об институтах и акторах гражданского общества, содержании их ролей и сущности взаимодействий, представляется значимым для России.

2. Ключевые теории гражданского общества

У истоков современных представлений о гражданском обществе стоит французский аристократ, социолог и историк первой половины XIX столетия Алексис де Токвиль. Посетивший Соединенные Штаты Америки в 1830-е гг. (то была для США «эра ассоциаций», которые возникали тысячами), Токвиль был восхищен способностью американцев разных возрастов и склонностей к созданию ассоциаций и пришел к выводу, что США продвинулись в развитии гражданского общества существенно дальше других стран. Создавая ассоциации, американцы, по словам Токвиля, решали свои вопросы самостоятельно, брали ответственность за свою жизнь и работали во имя общего блага. Работа Токвиля «Демократия в Америке» (1835–1840 гг.) стала одним из первых крупных исследований, постулировавших, что стержневым институтом гражданского общества служат добровольные ассоциации, способные разрешать проблемы, с которыми не в силах справиться государственные институты. По мере того, как «свободная сфера общественной жизни» наполнялась ассоциациями – объединениями вне сферы государственной власти, государству, согласно Токвилю, ничего не оставалось как отстраниться от целого ряда функций, которые оно выполняло, а обществу пришлось ассоциироваться⁴⁷. Утверждая, что добровольные ассоциации являются краеугольным камнем американской демократии, так как защищают от возможной политической тирании большинства, Токвиль выступил теоретиком демократии.

Описанные Токвилем институты гражданского общества легли в основание теории публичной сферы, созданной немецким философом Юргеном Хабермасом во второй половине XX в. Этот видный теоретик франкфуртской школы, занимавшийся современным (индустриальным) обществом, в 1962 г. в своей докторской диссертации выдвинул понятие публичной сферы (общественности), ставшее во второй половине XX столетия ключевым для социальной теории и объяснительных моделей формирования гражданского общества. Недавно эта работа была переиздана на русском языке, что существенно упрощает знакомство с ней российского читателя. В ней Хабермас рассмотрел развитие политико-философских идей и институтов общественности в буржуазную эпоху (XVIII–XIX вв.) и выделил несколько ключевых форм, в которых нашло выражение становление общественности. В их числе были кофейни, читательские и дискуссионные кружки, клубы, формировавшие общественное мнение. Распространение газет и журналов привело, по мнению Хабермаса, к политизации общественности, к появлению у нее претензии на участие в политической жизни и в государственном управлении. Выход политически активной общественности на арену истории был связан в западных странах с созданием представительного органа власти. В ядро слоя «публики» Хабермас включил буржуа, а также должностных лиц общественного управления. В континентальной части Европы с ее традицией рецепции римского права и правовой доктрины как способа рационализации общественных отношений к ней относились, прежде всего, юристы. Наряду с ними к публике причислялись врачи, приходские священники, офицеры, профессора, а также школьные учителя и писари⁴⁸.

Гражданское общество трактуется Хабермасом как сфера между личностью и государством, где осуществляется их коммуникация, а также как зона частной автономии, создаваемой частным законом и либеральным рынком. Институциональном ядром гражданского общества немецкий ученый признает добровольные ассоциации, находящиеся вне государства и экономики, которые дают гражданам возможность управлять самостоятельно и формировать мнения, действовать в противовес власти, основанной на традиции, силе и ритуале. К ним он причисляет церкви, культурные союзы и академии, независимые СМИ, спортивные и дискуссионные клубы, группы для общего проведения досуга, гражданские инициативы и форумы, а также профессиональные объединения. Хабермас именует ассоциации «центрами кристаллизации автономной публичности»⁴⁹.

Воззрения на публичную сферу гражданского общества Ю. Хабермаса получили развитие в классической работе американского политолога Джин Л. Коэн и социолога Эндрю Арато «Гражданское общество и политическая теория». Под «гражданским обществом» Коэн и Арато понимают сферу социальной интеракции между экономикой и государством, включающую в себя поля наиболее близкого общения (семью и пр.), объединения (в частности, добровольные), социальные движения и различные формы публичной коммуникации. Не отождествляя гражданское общество с социальной жизнью в целом, Коэн и Арато противопоставляют его «политическому сообществу», т.е. партиям и парламенту, а также «экономическому сообществу», т.е. организациям производства и сбыта (фирмы, кооперативы, партнерства и др.). Политическое и экономическое общество объединяет в их трактовке то обстоятельство, что они возникали на основе гражданского общества. Основанием гражданского общества выступают, по мнению Коэн и Арато, добровольные ассоциации неполитического плана. Гражданское общество видится ученым как «создание ассоциаций и жизнь в ассоциациях», сопряженная с самосозиданием, самомобилизацией и институционализацией. Политическая роль гражданского общества виделась американским обществоведам во влиянии, проводником которого являются демократические ассоциации и свободная дискуссия в интеллектуальных кругах. Институционализацию гражданского общества ученые сопрягают с созданием законов о правах личности и с предоставлением гражданам субъективных прав⁵⁰.

Содержательную трактовку дал гражданскому обществу английский философ и антрополог, профессор Лондонской школы экономики Эрнст Геллнер. Как и Хабермас, Геллнер мыслит гражданское общество как важный атрибут общества современного, индустриального, сменившего аграрное общество. Аграрное общество Геллнер оценивает как сегментарное, характеризовавшееся слиянием экономического и политического аспектов жизнедеятельности, а также приоритетным значением политики. Гражданское общество он признает уникальной социальной формой, соответствующей научно-индустриальному образу жизни, которым живет современный человек⁵¹.

Возрождение гражданского общества Э. Геллнер напрямую связывает с крахом марксистской системы, а также с завершением холодной войны. Для гражданского общества характерны, по его словам, разделение различных аспектов человеческой жизнедеятельности (политики, экономики и социальной сферы). Независимая экономика в этой модели стоит выше государства и рассматривает последнее как слугу; государство же получает инструментальный характер, контролирует индивидуальные интересы, однако само находится под контролем институтов, имеющих экономическую базу. Приоритетами государства мыслитель признает претензию на постоянное развитие и совершенствование знания, повышение роли интеллектуалов, наличие интеллектуального или идеологического плюрализма, а также исповедание принципа невмешательства власть имущих в социальную жизнь⁵².

Гражданское общество, по Геллнеру, представляет собой «совокупность различных неправительственных институтов, достаточно сильных, чтобы служить противовесом государству и, не мешая ему, выполнять роль миротворца и арбитра между основными группами интересов, сдерживать его стремление к доминированию и атомизации остального общества»⁵³. В другом месте своей книги мыслитель определяет его как общество, «где неполитические институты не испытывают давления со стороны политических институтов, и где ничто не сковывает индивидуальной свободы», в третьем – как общество, которое «может контролировать государство и… ему противостоять». Существенный интерес представляют также афористичные определения Геллнером гражданского общества как общества, в котором «совершенно неясно, кто начальник», где есть возможность «зарабатывать деньги, не имея власти или не имея с ней дела»⁵⁴.

Геллнер считал гражданское общество более серьезным лозунгом, нежели демократию, поскольку оно, по его мнению, указывало на конкретные институциональные условия и устанавливало необходимый исторический контекст для существования демократического общества. Связь гражданского общества с демократией прослеживают и другие авторы. Так, Мартин Липсет, автор классической, переведенной на двадцать языков монографии по политической социологии, посвященной социальным основаниям демократии, утверждает, что частные ассоциации представляют собой механизмы по созданию и поддержанию консенсуса, необходимого для демократического общества, служат важными каналами вовлечения людей в политическую жизнь⁵⁵.

Вкладу гражданского общества в развитие демократии посвящено исследование американского политолога Марка М. Ховарда. Он полагает, что чем больше люди участвуют в организациях гражданского общества, тем «успешнее они осваивают нормы, ценности и навыки партисипаторной (непосредственной. – А.Т.) демократии». Общественные институции оказывают позитивное влияние на принятие законов, а также на самих законодателей, информируя их о настроениях в обществе. Организации гражданского общества выполняют защитную функцию в двух случаях: когда они служат защитой граждан от потенциально угрожающего им государства, а также когда они являются информаторами власти и оказывают на нее «давление снизу»⁵⁶.

Будучи сторонником институционального подхода к гражданскому обществу, Ховард уделяет институтам большое внимание. Он определяет их как задающие внешние рамки развития и как формальные организации, влияющие на человеческое поведение. Ховард прогнозирует, что только институты и их реформирование могут обеспечить развитие гражданской самоорганизации. При этом институты должны быть, во-первых, эффективными, уважаемыми и обязательными; во-вторых, актуальными, т.е. соответствовать общественным потребностям, традициям или культуре; в-третьих, требуется время (иногда десятилетия и поколения), чтобы новые институты утвердились и доказали свою эффективность⁵⁷. При видимой пессимистичности данного прогноза для российского общества, только пару десятилетий с небольшим как начавшего переход к демократии, он многое объясняет в постсоветском опыте гражданской самоорганизации.

3. От идей к практике: применимость нормативных теорий к изучению правовой истории гражданского общества России

Как указывает в коллективной монографии 2003 года о перспективах развития гражданского общества в современной Германии и Великобритании ее редактор и автор Фрэнк Трентманн, гражданские общества развивались в условиях напряженных динамических отношений между толерантностью и патернализмом; отношения эти отнюдь не являются простыми⁵⁸. Это умозаключение особенно приложимо к странам посткоммунистического блока, призванным преодолевать дефицит демократии и гражданского участия. Первейшая проблема, которая возникла в этих странах в связи с возрождением гражданского общества на рубеже 1980–1990-х гг., состояла в необходимости ослабления патерналистской роли государства, стремящегося к тотальному контролю над добровольными ассоциациями.

Зависимость институтов гражданского общества от государства существует как на институциональном и правовом уровнях, так и на уровне национальной культуры и социальной психологии. В различных государствах взаимоотношения государства и гражданского общества приобретали разнообразные формы. В США, к примеру, гражданское общество предшествовало государству, и создатели Американского государства в работе «Федералист» давали обоснование федеральному правлению. В Великобритании гражданское общество также возникло раньше, нежели эффективно действовавшее центральное правительство. Однако во Франции и Германии государство укоренилось первым, а обществу пришлось отвоевывать свои права.

В России также государство было влиятельным и крепким, а общество поначалу – «первобытным и расплывчатым». Западные теоретики традиционно причисляют нашу страну к явившей миру особую модель формирования гражданского общества и считают российский опыт уникальным во многих отношениях. Они отмечают и то, что в мире не было другой страны, история которой «прошла бы под столь мощным влиянием грубейшего авторитаризма, как и нет страны, литература которой была бы проникнута столь сильным стремлением к диаметрально противоположным ценностям»⁵⁹.

Развитие публичной сферы гражданского общества имело в позднеимперской и в советской России свои особенности. Их учет и обобщение представляется важным направлением социальных исследований, имеющим прогностическую функцию для процессов современной гражданской самоорганизации.

Существенным фактором, влиявшим на создание в России, как имперской, так и в наибольшей степени советской, общественных организаций и иных общественных институтов, являлось государство. Участие государства в формировании «третьего сектора», в выработке правовых основ для его жизнедеятельности укрепляло и ослабляло данный сектор одновременно. Между тем государство выступало инициатором организации многих гражданских институтов, а формирующееся гражданское общество не обладало должной автономией от государства. Данное обстоятельство является существенно важным, определяя многие диспропорции развития гражданского сектора в России.

Связь институтов гражданского общества с государством, существующая на уровне национальной культуры и социальной психологии, объясняет глубоко укоренившуюся в психологии жителей России привычку к подчинению государственной воле, к следованию приказам и распоряжениям сильной власти, к сопряженным именно с государством ожиданиям поддержки инициатив и активистов гражданского общества. Подобное настроение порождает у граждан недоверие к «третьему сектору» и его институциям, неверие в их силы и перспективы развития без всемогущего государственного участия, а также без личных, неформальных, связей лидеров третьего сектора с государственными чиновниками.

Оптимистический прогноз в этой связи делает Эдмунд Внук-Липиньский, основатель Института политических исследований в Польской Академии наук и создатель такого новейшего направления социальных исследований как социология публичной жизни. Акцентируя внимание на взаимодействиях, возникающих преимущественно между двумя акторами – государством и гражданским обществом, Внук-Липиньский выделяет три разновидности взаимоотношений между государством и гражданским обществом: гражданское общество как противопоставление государству; гражданское общество как дополнение государства; государство как дополнение гражданского общества. По словам Внук-Липиньского, для государств, осуществляющих переход от авторитаризма к демократии, характерен первый (антагонистический) тип взаимоотношений. Однако у него короткая жизнь, поскольку он присутствует на конечном этапе существования клонящейся к упадку авторитарной системы и на начальной стадии возникновения демократического государства. Этот тип обнаруживается в процессе демократизации общества в странах Центральной и Восточной Европы⁶⁰.

В случае, когда публичное пространство недоступно для свободной институционализации общественных сил, но полностью подконтрольно недемократическому государству, появление автономных от государства организаций и объединений, составляющих институциональный контекст гражданского общества, по мнению Внук-Липиньского, невозможно. Тогда публичное пространство наполняется квазигражданскими организациями и объединениями, контролируемыми государством, и (или) призываемыми им к жизни, а также формируются разнообразные неформальные диссидентские группировки, функционирующие вне публичного пространства⁶¹.

Английский историк и политолог Дэвид Грин привел содержательные аргументы в пользу возможности возрождения гражданского общества в странах, пострадавших от многих десятилетий тоталитаризма: фашистского, национал-социалистического и коммунистического. Предметом исследования он выбирает такую важную группу ассоциаций, активно развивавшихся в Великобритании на протяжении XVIII – начала XX вв., как общества взаимопомощи. Эти ассоциации успешно действовали, как в качестве клубов, где люди могли общаться и завязывать дружеские связи, так и в роли институтов соцобеспечения, оказывавших медицинскую и иные виды помощи своим членам и их семьям. Грин характеризует позитивную динамику развития таких организаций в Великобритании: в 1801 г. их насчитывалось примерно 7,2 тыс. и они объединяли в общей сложности 648 тыс. членов-мужчин, что составляло 0,7% населения страны, в 1877 г. количество членов зарегистрированных ассоциаций взаимопомощи составляло 2,75 млн, в 1897 г. – 4,8 млн, к 1910 г. уже 6,6 млн. Между тем поступательный рост организаций взаимопомощи в Великобритании был остановлен государством всеобщего благосостояния, которое включило эти организации в государственную систему социального страхования, забрав себе многие функции гражданского общества⁶².

Способ возрождения гражданского общества видится Д. Грину в следующем. Он предлагает поставить водораздел между задачами государства и полномочиями народа. По его мнению, государство не должно лишать индивидов основных инструментов и средств, позволяющих контролировать собственные дела. Государство не вправе также выступать монополистом в оказании услуг, потенциальным поставщиком которых может явиться гражданское общество. В каждом конкретном случае государственный орган должен доказывать, что данная услуга необходима и предоставить ее иным способом невозможно. Даже если оказание услуг через государственный сектор обоснованно, предпочтение следует отдавать их предоставлению общественными организациями. Преимущество частных лиц и ассоциаций обусловлено, по его мысли, тем, что оказание ими услуг способствует получению людьми навыков, необходимых для жизни в свободном и демократическом обществе⁶³.

Главенствующие позиции государства в социальной сфере препятствуют складыванию горизонтальных связей, являющихся важнейшей предпосылкой для становления гражданского общества. Выходом из положения видится усиление горизонтальных связей за счет ослабления вертикальных, однако сам по себе данный процесс следует осуществлять с большой осторожностью, принимая во внимание неразвитость гражданских институтов, а также отсутствие у населения должного уважения как к социальным институтам, так и к праву как к регулятору отношений между государством и гражданским обществом.

При очевидном доминирующем влиянии государства и публичной сферы частная (рыночная) сфера, выступающая фактором развития структур и институтов гражданского общества в странах западной демократии, формируется в России только лишь в последние десятилетия и нуждается во внимании и поддержке. В дореволюционной России средний класс был весьма слаб и аморфен, не отличался стремлением к консолидации и к созданию гражданских институций, в советской России он и вовсе отсутствовал. Ключевым актором институций гражданского общества выступало российское дворянство, объединявшееся как на уровне самоуправления, так и на уровне частных ассоциаций. Полагаем, что развитие гражданской самоорганизации в современной России будет сопровождаться активизацией частно-правовых институтов и частно-правовых отношений, в том числе и в области права. Именно в сфере частного права отдельные исследователи усматривают импульсы для реализации идей равенства, самостоятельности, личной свободы и незыблемости собственности, составляющих контекст гражданского общества⁶⁴.

Важно отметить, что гражданское общество выступает в российских общественных науках последних десятилетий методологическим концептом не только для определения содержания публичной политики, но и для развития правовой сферы и формирования правовой политики. Так, петербургскому правоведу Л.И. Честнову принадлежит высказывание, что гражданское общество является «идейным метаоснованием права в эпоху новейшего времени», поскольку социально активная общественность сама формулирует социально-политический проект своего настоящего и будущего, облекаемый в правовую форму. Таким образом, Честнов понимает под гражданским обществом такое общество, стратегию социального развития в котором определяет оно само, а не государство или властные элиты. Предпосылками к формированию подобного самодеятельного и самовоспроизводящегося социума он считает наличие в обществе ценностей гражданственности, обеспечивающих высокий уровень согласия, доверия к существующим социальным (в том числе политико-правовым) институтам, а также к каждому члену гражданского общества, взаимную ответственность граждан и их соучастие в принимаемых решениях и в функционировании институтов, призванных обеспечить безопасность повседневной деятельности⁶⁵.

Л.И. Честнову принадлежит суждение, что важной функций гражданского общества является легитимация права. Считая придание легитимности праву неотъемлемым условием нормального функционирования правовой системы, правовед указывает, что борьба за легитимацию права разворачивается именно в поле гражданского общества и состоит в борьбе различных социальных групп за право, за его конструирование сообразно своим интересам и чаяниям⁶⁶.

Очевидно, что все охарактеризованные нами интерпретации сближает представление о гражданском обществе как о совокупности институтов – добровольных организаций, независимой прессы и др., а также объединяющих их ценностей – доверия, согласия, открытости и др. Именно эти институты, как и формируемая ими идеология составляют содержание гражданского общества и отвечают за его функционирование.

4. Вклад в разработку концепта исторических исследований

По мере того, как гражданское общество становилось предметом обстоятельного концептуального рассмотрения в западной и в российской общественной науке, у теоретиков ощущалась потребность в подкреплении своих умозаключений эмпирическими данными, показывающими конкретное развитие гражданских институтов в разных странах. Возникало стремление поиска точки соприкосновения между нормативными теориями гражданского общества, предписывающими гражданам как им поступать, и эмпирическими исследованиями, показывающими, как они себя ведут на деле.

В фокус исследований гражданского общества попала его история. Однако вопрос о времени появления гражданского общества в России и специфике его развития является мировоззренческим. Он тесно связан с представлениями о содержании понятия «гражданское общество», а также с определением сущности самодержавного строя, в условиях которого институты гражданского общества формировались.

Наряду с укоренившимися в науке классическими подходами к гражданскому обществу, существуют и постклассические подходы и определения. Современный немецкий историк Штефан-Людвиг Хоффманн предпринял, к примеру, попытку препарировать процессы гражданской самоорганизации с позиций категорий «социальное общение» и «демократия». Отталкиваясь от концепций гражданского общества Токвиля и Хабермаса и разделяя их мнение о ключевой роли ассоциаций в создании публичного пространства, Хоффманн сосредоточивает свое внимание на ассоциативной культуре, в частности, на такой ее характеристике, как социальное общение, а также на его социальных, нравственных и политических последствиях. Под социальным общением он понимает присущие добровольным ассоциациям практики: формализованные правила (процедуру приема, уставы и т.п.), принципиальное равенство членов, автономные цели (совершенствование нравов и пр.) и добровольность объединения. Акцент на практиках ассоциаций позволяет, по словам Хоффманна, сделать более обозримым поле исследования и частично исключить из него неформальную общественность (аристократические салоны, буржуазные семьи, чайные, создание национальных памятников и пр.)⁶⁷.

Используя парные понятия «демократия» и «социальное общение», Хоффманн характеризует противоречия в функционирования ассоциаций в течение «долгого» XIX века, от позднего Просвещения до Первой мировой войны, а также воссоздает историю их успеха в указанный период, что лишний раз доказывает, по его словам, существование связи между социальным общением и демократией⁶⁸. В фокусе исследования оказывается сравнительная история общественности, воплощенная в социальных практиках функционирования ассоциаций различных стран и регионов, от США до европейских государств (Британская империя, Франция, немецкие государства, включая Австро-Венгрию, а также Российская империя). Характеризуя существующие сегодня тенденции исследования общественных ассоциаций, Хоффманн указывает, что если ранее импульсы для историографии социального общения исходили от социологии и антропологии, то теперь законодателем умов служит политическая теория либерализма. Он справедливо замечает, что история ассоциаций тождественна истории либерализма, поскольку в эпоху, когда большинство стран на европейском континенте существовало в форме конституционных монархий, ассоциации действовали как школа демократии⁶⁹.

Продуктивным направлением современных исследований гражданского общества следует признать попытку рассмотреть этот процесс сквозь призму формирования гражданской идентичности. Такая постановка проблемы была предпринята в коллективной монографии под редакцией Б. Пиетров-Энкер и Г.Н. Ульяновой⁷⁰, а также в сборнике статей под редакцией Н.А. Проскуряковой⁷¹. Данные работы выполнены при участии как российских, так и зарубежных авторов, известных специалистов по интересующей нас проблематике. Они содержат обзор современных теорий идентичности, а также эмпирические исследования социальных представлений, практик, коллективных и персональных идентичностей представителей интеллектуальных профессий (учителей, профессуры, адвокатуры и др.), сложившихся на рубеже XIX–XX столетий. Исследуемые идентичности, практики и представления анализируются на предмет соответствия идеальным моделям гражданства и гражданского общества, а также с позиций содержания, которое вкладывалось в них современниками.

Исследования гражданского общества с позиций гражданской идентичности тесно связаны с исследованиями истории российской общественности, являвшейся носителем гражданской культуры. Под общественностью понимается образованная часть общества, мыслящая категориями общественного блага и воплощающая свою идентичность в различных объединениях.

В России начала XX в. понятие «общественность» обозначало «образованное общество», а также общественную сферу в целом, мотивированную на достижение общественного блага. Изучившая практику употребления термина «общественность» в текстах второй половины XIX – начала XX в. О.Ю. Малинова отмечает, что последний ассоциируется с общественной жизнью и характерными для нее практиками, а также с общественным мнением и критически настроенной читающей публикой. Данное понятие употреблялось в значении активной силы, противостоявшей правительству/власти⁷².

Авторам вышедшего в США в 1991 г. сборника «Между царем и народом» термин «общественность» представлялся категорией, близкой к понятиям «среднее сословие» и «буржуазия», используемой для обозначения готовности действовать ради всеобщего блага и прогресса, а не для реализации узких задач какого-либо определенного класса⁷³. В работах 2000-х гг. общественность уже, как правило, не отождествляется с буржуазией, поскольку носителем ценностей гражданского общества в России, воссоздававшихся добровольными ассоциациями, являлся не только и не столько средний класс и традиционно причисляемые к нему промышленники, купцы, почетные граждане и представители свободных профессий, сколько либеральные землевладельцы, дворянская и разночинная интеллигенция, правительственные чиновники и др.⁷⁴

Институциональный характер придал данному понятию Манфред Хильдермайер, обозначив «общественность» как «самостоятельно развивающуюся, публичную, не требующую самоотверженности (политической активности. – А.Т.), но и не эгоистическую деятельность в различных объединениях, без которой невозможно гражданское общество»⁷⁵. Б.Н. Миронов понимает под «общественностью» прежде всего образованную и социально активную часть населения, к которой относит дворянство, духовенство и верхи торгово-промышленного класса⁷⁶. Немецкий историк Л. Хэфнер трактует «общественность» как обладателей имущества и образования, а в широком смысле, как специфическую форму социума, границы которого заданы такими институциями, как салоны, ассоциации, городские думы. Основываясь на подсчетах численности членов общественных организаций провинциальных городов Саратова и Казани, он утверждает, что в начале XX в. доля общественности не превышала 1,5–2% в массе городского населения (с учетом их жен и детей – 2–3%), насчитывая в Казани и Саратове максимально 2–3 тыс. человек мужского пола. Для сравнения: число немецких буржуа равнялось 5–15% населения⁷⁷.

В вышедшей в 2011 г. под нашей редакцией коллективной научной монографии, посвященной изучению опыта самоорганизации российской общественности в имперский период⁷⁸, содержались существенные новации. Помимо объемного фактического материала, иллюстрирующего данный процесс, в книге были выявлены ключевые факторы развития гражданской самоорганизации. В их числе назывались факторы правового (регламентация создания и деятельности институтов гражданского общества с помощью права как регулятора общественных отношений, осуществление прав человека и гражданина и наличие в обществе механизмов защиты прав), институционального (уровень развития институтов гражданского общества и наличие у них реальных достижений в своих областях) и социокультурного плана (складывание культуры самоорганизации и его качественное состояние), позволяющие судить о состоянии и перспективах развития институтов гражданского общества в различные исторические периоды.

Существенным для рассмотрения темы представляется монография И.С. Розенталя о клубах императорской России⁷⁹. Историк анализирует возникновение и развитие клубов как важную составную часть институционализации сферы досуга жителей городов, в которую с течением времени включались все новые общественные слои. Подчеркивая значение клубов для российского общества и для публичной власти, Розенталь изучает их участие в создании элит и элитарного образа жизни, их роль в формировании общественного мнения, и, в конечном счете, в сплочении вокруг них интеллигенции. Анализируя значение российских клубов, он признает существование в России начала прошлого века ростков гражданского общества, уничтоженных после 1917 года⁸⁰. В более ранней своей работе историк высказывает мнение, что в России в начале XX в. складывались самоорганизующиеся институты, необходимые для выражения и реализации интересов граждан, к числу которых относились, в первую очередь, добровольные общества и союзы. Увеличение их количества, расширение круга участников свидетельствовало о дифференциации потребностей, усвоении идеи самоценности личности, осознании права на выбор форм взаимного сотрудничества, помимо сословных и иных градаций, установленных государством⁸¹.

Нельзя не отметить вклад А.Д. Степанского⁸² в изучение истории общественных организаций. Именно он составил первую современную типологию российских обществ, дал периодизацию основных этапов их развития, начиная с последней четверти XVIII в. и заканчивая рубежом XIX–XX вв., проанализировал причины их возникновения и охарактеризовал основные принципы деятельности, осмыслил феномен добровольных ассоциаций как составной части политической системы общества.

Приведенный обзор историографических подходов к проблеме гражданского общества позволяет говорить о ее известной дискуссионности и о неразрешенности ряда важных вопросов. Во-первых, как можно оценить состояние общества позднеимперской России, достигло ли оно качества гражданского общества и насколько далеко продвинулось в этом направлении в предреволюционный период? Во-вторых, как складывались взаимоотношения институтов гражданского общества и публичной власти на различных этапах становления общественности, препятствовала ли власть формированию общественных институтов либо же соучаствовала в этом процессе?

Концентрированное выражение этой дискуссии можно увидеть в суждениях западных русистов. Историки Л. Хэфнер, Э. Кимбелл, Дж. Хатчинсон именуют уровень развития гражданского общества в позднеимперской России как низкий. Свои выводы они основывают на утверждении об отсутствии в условиях самодержавного строя, либо присутствии в минимальных дозах таких важных атрибутов гражданского общества, как защищенные права личности и собственности, религиозная и этническая терпимость, верховенство права и закона, неприкосновенность частной собственности и автономия частной сферы, а также сильный средний класс и развитые коммерциализированные города. Важным критерием в их построениях выступает также отношение верховной власти к праву. Оценивая акты 3 июня 1907 г. о роспуске Государственной думы и об изменении порядка выборов в нее как свидетельство того, что «русское государство и его лидеры не держались за право и закон» и «гражданственность» самодержавия… страдала от юридического дефицита», Л. Хэфнер утверждает, что гражданское общество не было принято большинством населения в качестве третьей силы после радикальной оппозиции и самодержавия и разорвалось между этими крайностями. Хэфнеру видится более адекватным применительно к поздней имперской России понятие локального, «местного общества», нежели «гражданского». Ученый признает наличие гражданского общества на местах, в отдельных губернских и уездных центрах, и констатирует отсутствие его в общеимперском масштабе ввиду отсутствия форм и сетей коммуникаций на межрегиональном уровне. Российское местное общество, являвшееся эквивалентом европейского буржуазного общества, не выполнило, по мнению Л. Хэфнера, своей исторической роли. Будучи аморфным и малочисленным, оно не сумело стать интегрирующей третьей силой между радикальной оппозицией и самодержавием, в результате чего и «было раздавлено этими жерновами»⁸³.

Наиболее последовательным сторонником утверждения, что в позднеимперской России существовало гражданское общество, сопоставимое с западноевропейскими аналогами, является американский историк Дж. Брэдли. Рассматривая жизнедеятельность обществ в сфере науки и образования⁸⁴, Брэдли призывает считать их моделью самоорганизации, в рамках которой формировалась публичная сфера гражданского общества и адекватная ему политическая и правовая культура, было достижимо социальное согласие. Под публичной сферой им понимается социальная среда, в рамках которой частные лица защищали свои интересы, обсуждали общие вопросы и выражали позиции. Для Брэдли данное понятие синонимично термину «общественность». В условиях самодержавия общества являлись, по его мнению, самостоятельными и самоуправляющимися организациями, в которых вырабатывалась система ценностей, нехарактерных для традиционной России: личная инициатива, дух предприимчивости, трудолюбие, самостоятельность, ответственность за свою судьбу, самосовершенствование, вера в науку и прогресс. Именно в обращении к общекультурным идеалам и либеральным ценностям, заключенным в деятельности неполитических ассоциаций, Брэдли видит способ преодоления доминирующего в исторических исследованиях противопоставления государства и общества. Первоначально общества, по его мнению, были благонамеренны и законопослушны, требуя лишь организационной автономии, однако не получив желаемого многие из них переходили к конфронтации с государством. Историк приходит к выводу, что неуспех России в развитии жизнеспособных демократических институтов был неуспехом не гражданского общества, но следствием бескомпромиссной политики самодержавной власти, не пожелавшей этого допустить и слишком долго не терпевшей рядом с собой существования политической публичной сферы, способной содействовать развитию процессов, запущенных добровольными ассоциациями.⁸⁵

Оптимистический взгляд на общество позднеимперской России как общество гражданское высказывает и немецкий историк М. Хильдермайер. Аргументами для подобного вывода служат приведенные им факты существования в стране рыночного капиталистического хозяйства, парламентской системы, общественности, связанной со средствами массовой информации, а также новой системы ценностей, в которой идеалы гражданского общества были широко укоренены⁸⁶. Свой вывод о высокой степени развития гражданского общества в канун Первой мировой войны и революции Хильдермайер основывает также на исследованиях, анализировавших процессы самоорганизации, происходившие на уровне отдельных городов, губернских и уездных. Возникновение в них большого числа добровольных объединений в разных сферах знаменовало, по его мнению, «начало самостоятельной деятельности ранее пассивных сегментов общества, которая могла бы развиться до той степени, которая является внутренним ядром гражданского общества»⁸⁷. Изучение состояния и качества развития ассоциаций в российских провинции, в особенности в провинции неуниверситетской, показывает, таким образом, насколько институты и практики гражданского общества, общественного участия и самодеятельности были развиты.

Российский историк А.Н. Медушевский, напротив, изучает формирование гражданских институтов на всероссийском материале и в широкой хронологической ретроспективе, сопоставляя при этом отечественный опыт с европейским. Динамику реформаторского процесса в России он отождествляет с диалектической спиралью, на каждом новом витке которой ему видится продвижение страны к гражданскому обществу и правовому государству. Важной вехой на этом пути ученый считает Великие реформы, и в первую очередь реформу 1861 г., создавшую правовую основу для трансформации аграрного общества в направлении общества гражданского. Слабость гражданских институтов он объясняет неподкрепленностью социальной реформы реформой политической, т.е. переходом от самодержавия к представительной системе правления в виде конституционной монархии. В подобных условиях авторитарная власть в России была призвана, по мнению историка, выполнять несвойственную ей функцию, правовым путем разрешать фундаментальный социальный кризис традиционного общества и осуществлять реформационный переход к гражданскому обществу, что и обусловило сложности и диспропорции этого движения⁸⁸.

Вину за незавершенность формирования в дореволюционный период гражданских институтов возлагает на авторитарный режим и В.В. Шелохаев. По словам этого видного историка российского либерализма, последний «искренне верил и рассчитывал, что ему удастся дозировать и контролировать процесс модернизации, направлять его в приемлемое русло», ввиду чего долгое время искусственно блокировал такие составляющие модернизационного процесса, как введение гражданского равноправия, политических свобод, реформирование политической системы. «Из-за того, что личность была подавлена и вытеснена на периферию социальных связей, – считает Шелохаев, – общество не смогло выстроить эффективные экономические, правовые, политические отношения, стать действенным партнером государственной власти»⁸⁹. Особо следует отметить очерк В.В. Шелохаева «Институты гражданского общества и правового государства» в изданной под его редакцией коллективной монографии «Модели общественного переустройства России. XX век» (М., 2004), где дана характеристика воззрений на гражданское общество и правовое государство теоретиков Партии народной свободы, анализируется разработанный кадетами пакет законопроектов, гарантировавших права личности и способствовавших демократизации российского общества начала XX в.

В новейшем исследовании В.В. Шелохаева и К.А. Соловьева общество позднеимперской России именуется общественностью и говорится об обретении ею возможности прямого влияния на правительственную деятельность благодаря неполитическим ассоциациям и политическим партиям, свободной печати, представительным учреждениям и участию в избирательных кампаниях. Признавая политические партии высшими формами общественного движения, историки видят значение организаций неполитического плана в том, что последние служили основой организационных партийных структур, а также выступали в роли своеобразных компенсаторов в периоды спада общественного движения⁹⁰.

Очевидно, что вышесказанным роль неполитических организаций не ограничивалась. Они являлись школой гражданской самодеятельности в широком смысле этого слова, формировали привычку управляться собственными силами и стимулировали партнерство с государством во многих областях. Общественные организации привнесли с собой нехарактерные для сословного общества институциональные формы (салоны, клубы, кружки, общества, союзы), новую систему коммуникаций (внутри ассоциаций и за их пределами, горизонтальные связи между ассоциациями внутри страны и с зарубежными коллегами), неизвестную ранее культуру самостоятельной деятельности и самоорганизации в локальном (учебное заведение, православный приход, городской район, город, губерния и пр.) и общероссийском масштабах, ценности «малых дел» и гражданского участия, формировавшие веру современников в возможность установления бесклассового и всесословного общества.

Подводя итог сказанному, нельзя не признать плодотворной попытку западных и российских обществоведов найти точку соприкосновения между нормативными теориями гражданского общества, предписывающими гражданам, как и что им делать, и эмпирическими исследованиями, показывающими, кем они являются и что делают на самом деле. Приведенные исследования являются существенным продвижением в изучении гражданского общества и добровольных ассоциаций. Продолжением данной традиции с опорой на обширный источниковый материал, характеризующий взаимоотношения государственной власти и неполитических ассоциаций по поводу выработки правовых оснований их деятельности, а также их последующей обкатки и совершенствования, является настоящая монография.

Глава 2. ОБЩЕСТВЕННЫЕ ОРГАНИЗАЦИИ ПРИ РАЗРЕШИТЕЛЬНОМ ПОДХОДЕ

1. Тенденции развития законодательства и правительственной политики в последней трети XVIII – середине XIX в.

Образование общественных организаций как добровольных, самоуправляющихся и надлежащим образом оформленных объединений, избравших предметом своей деятельности просвещение, науку, взаимопомощь, благотворительность и другие цели непроизводственного и некоммерческого характера, предполагало признание государством права различных социально-профессиональных групп на юридический статус и узаконенную сферу свободной деятельности. В России право на независимую социальную деятельность в той или иной мере стало признаваться во второй половине XVIII столетия, в результате реализации реформаторской программы Екатерины II.

Первой «ласточкой» явился изданный еще Петром III в 1762 г. указ «О даровании вольности и свободы всему российскому дворянству», который освобождал дворян от обязательной военной и гражданской службы, дозволял им выходить в отставку и выезжать за границу. Этот акт стал вехой на пути превращения дворянства в привилегированное сословие, эмансипировавшееся от служебных обязанностей и начавшее проявлять себя на общественном поприще. Именно с эмансипации правящего сословия ведется отсчет формированию в России общественности.

Екатерининская Грамота на права, вольности и преимущества благородному российскому дворянству от 21 апреля 1785 г. подтвердила освобождение дворян от обязательной государственной службы и даровала им значительные личные и имущественные права и привилегии, завершив оформление правового статуса дворянского сословия как привилегированного. Жалованная грамота освободила дворян и их семьи от телесных наказаний, а помещичьи дома – от воинских постоев. Она наделила их монопольным правом на приобретение имений, населенных крепостными крестьянами, а также на владение ими. И если ранее это владение было обусловлено обязанностью прохождения государевой службы, то теперь оно выводилось из понятия полной и безусловной собственности дворян на землю и крепостных. Жалованная грамота закрепила за дворянами особые привилегии при поступлении на военную и гражданскую службу и при чинопроизводстве. Она провозгласила неприкосновенность дворянского достоинства, чести и жизни, лишение которых было возможно лишь за тягчайшие преступления и по приговору дворянского сословного суда, утвержденному верховной властью⁹¹.

Важно отметить также, что Жалованная грамота снабдила дворян собственной организацией, защищавшей корпоративные права дворянского сословия и обеспечивавшей их участие в местном управлении. Она наделила дворян правами на осуществление сословного общественного самоуправления, объединив их в рамках губерний в дворянские общества с правами юридического лица (на владение имуществом и капиталом, заключение сделок, вступление в обязательства, наличие собственного помещения, печати и делопроизводства). Тем самым, посредством создания корпоративной организации дворянства за ним было закреплено право на очерченную законом сферу свободной деятельности.

Участие дворян в собраниях способствовало выработке у них опыта самоуправления и самоорганизации, который был использован ими в частных обществах. В то же время дворянское собрание было наследственной корпорацией, вступление в которую являлось не правом, но обязанностью и привилегией первенствующего сословия. Оно было нацелено на выражение корпоративных интересов дворянства и способствовало сохранению его обособленности, упрочению его привилегированного статуса (в дворянской корпоративной организации, например, было запрещено участвовать личным дворянам) и преобладающих позиций в системе государственной службы и местного управления. Дворянская корпоративная организация была институтом традиционного, сословного общества.

В новейшей исторической литературе Манифест 1762 г. и Жалованные грамоты 1785 г. справедливо характеризуются как попытка, пусть и не реализованная в полной мере, сформировать «зародыши сознания о свободной человеческой личности», послужившая, в свою очередь, толчком к развитию культуры страны и формированию национального самосознания⁹². Наделение представителей различных сословий, прежде всего дворянства и горожан, определенными правами привело к появлению в России «общества» – «пока что малочисленной группы, практически исключительно состоявшей из представителей столичной аристократии», однако формировавшей «принципиально новое понимание собственных прав, свобод, а главное, самого феномена государственной власти»⁹³.

Правление Екатерины II являлось заключительной фазой процесса формирования сословного общества в России и одновременно – временем зарождения ростков гражданского общества. Оно по праву именуется «зарей русской общественности» (В.А. Мякотин), временем, когда зарождаются ее здоровые силы, «развивающиеся по своим внутренним мотивам, преследующие самостоятельные задачи» (А.А. Кизеветтер), формируется самостоятельное общественное мнение (В.О. Ключевский)⁹⁴.

К последней трети XVIII в. относятся и первые упоминания в литературе гражданского общества. Особый интерес представляет его трактовка, данная императрицей Екатериной II в тексте знаменитого «Наказа» членам Уложенной комиссии 1767 г.: «Гражданское общество, как и всякая вещь, требует известного порядка. Надлежит тут быть одним, которые правят и повелевают, а другим, которые повинуются»⁹⁵. Надо признать, что это определение более подходило к традиционному обществу, разделенному сословными перегородками и разнонаправленными интересами, чем к обществу свободных и равных граждан. Вместе с тем подобная трактовка вписывалась в екатерининскую концепцию реформ, основывавшуюся на идее преобразования государственного строя России в легитимную монархию, опирающуюся на прочный фундамент «непременных» законов и сословную организацию общества⁹⁶.

В екатерининскую эпоху термин «общественность» был введен в употребление. Его авторство обычно приписывается Н.М. Карамзину, который использовал его в опубликованных в 1791 г. «Письмах русского путешественника» для характеристики процесса складывания элементов гражданского общества в городах Германии, Швейцарии, Франции и Англии⁹⁷. В качестве его характерных признаков выделялись «чувство общественного долга и гражданского духа», а также группы, обладающими этими ценностями, ставящие практическую и целенаправленную работу на благо общества превыше забот по достижению личных целей. Более поздние исследования проблемы свидетельствуют, что впервые это слово употребил другой образованный русский человек – А.Н. Радищев в повести «Житие Федора Васильевича Ушакова» в 1789 г., подразумевая под «общественностью», прежде всего, общественное мнение⁹⁸. Очевидно, что термин «общественность» применялся для характеристики определенного состояния социума, осознававшего себя особой общностью, пропитанной духом служения людям, а также для вычленения слоя людей, объединенных указанной альтруистской позицией и образом действий. Социолог В. Волков указывает на иную грань данного понятия. Соотнося его с понятием «государство», он обоснованно полагает, что «к идее общественности возвращались там и тогда, где и когда государственная власть оказывалась малоэффективной»⁹⁹.

Определяя место екатерининского этапа модернизации общественных институтов, исследователи видят в нем попытку заложить «те принципы политики, которые были направлены на реформирование власти и общества»¹⁰⁰, заявку на «реализацию в России либеральной модели развития, направленной на развитие гражданского общества и правового государства»¹⁰¹. Российской императрице были знакомы идеи верховенства права и закона, ограничения власти законом, незыблемости частной собственности перед лицом государственной власти, устранения ограничений для развития частной инициативы и частного предпринимательства, составлявшие основу либеральной доктрины¹⁰². В числе наиболее позитивных результатов екатерининского правления специалистами называются создание более рационального и эффективного центрального аппарата, а также идеологии социального развития, направляемого наиболее динамичными и успешными членами реорганизованных сословий¹⁰³.

Правовая регламентация функционирования общественных организаций также брала свое начало со времени правления Екатерины II. Нормативным актом, упорядочившим отношения между властью и ассоциациями, явился устав Вольного экономического общества (ВЭО) – первой общественной организации дореволюционной России, именовавшейся императорской и возникшей при участии самой императрицы. Устав ВЭО был утвержден 31 октября 1765 г. с указанием о патронаже императрицы: «Извольте быть благонадежны, что Мы оное приемлем в особливое Наше покровительство; для испрашиваемой же вами печати не токмо дозволяем вам употреблять во всех случаях при ваших трудах герб Наш Императорский, но и в знак отличного Нашего к вам благоволения дозволяем внутри оного поставить собственный наш Девиз»¹⁰⁴. Данный акт впервые упорядочил отношения между государством и частным обществом, установив главным условием его организации получение правительственного разрешения.

Устав был составлен членами ВЭО и неоднократно обновлялся, после чего он подлежал одобрению императора. Устав определял цели и сферу деятельности ВЭО, а внутренние дела организации регламентировали специальные правила. Устав гарантировал Обществу определенные права и привилегии, а также значительную самостоятельность. Дж. Брэдли именует его «малой конституцией», ревностно оберегаемой членами¹⁰⁵.

ВЭО внесло заметный вклад в развитие гражданского самосознания населения страны и в распространение либеральных идей. Призванное обучать помещиков приемам рационального ведения хозяйства и служить приумножению их собственности, Общество выходило в своей деятельности за пределы частных агрономических улучшений, поднимало вопросы социального и политического плана. В устраиваемых им конкурсах победу одерживали сочинения, недвусмысленно проводившие идеи уничтожения крепостного права, экономической неэффективности барщинного хозяйства и преимуществ использования наемного труда в сельскохозяйственном производстве. В деятельности ВЭО участвовали многие видные российские ученые и экономисты-практики. Формы и методы работы этой организации постоянно расширялись. В начале XIX в. к типичным для научного общества направлениям (устройство регулярных заседаний, конкурсов, издание научных трудов) прибавились прикладные виды деятельности: организация постоянных опытных станций, профессионального образования и др.¹⁰⁶

С образованием ВЭО возник прецедент для создания других частных обществ. Устав ВЭО, формы и методы его работы были взяты на вооружение общественными организациями, появлявшимися в дальнейшем. ВЭО «положило начало процессу санкционирования самодержавием независимой общественной инициативы»¹⁰⁷, а также созданию модели двусторонних отношений государства и общественной организации, которой следовали многочисленные объединения, возникшие в XIX в.

Зарождение в недрах российского абсолютизма частной инициативы свидетельствовало о кризисе феодального строя с его системой недобровольных объединений (сословных, гильдейских, цеховых и др.) и отношением к подданным как к пассивным исполнителям повелений власти. Между тем самодержавное государство, стремившееся ко всеобъемлющей регламентации жизни своих подданных, не спешило предоставить им подлинную свободу деятельности. Делегируя населению часть своих прав в тех сферах, где прямого государственного вмешательства оказывалось недостаточно (наука, экономика, организация досуга и т.д.), государство продолжало с ревностью и настороженностью относиться к разнообразным проявлениям общественной самодеятельности. Судьба частных инициатив зависела от настроений в верхах. Так, напуганная Французской революцией Екатерина II не допускала после 1789 г. возникновения новых обществ.

Разрешительный (концессионный) режим создания обществ был введен Уставом благочиния (полицейским) 8 апреля 1782 г., запрещавшим «зачинать общество, товарищество, братство… без ведома и согласия Управы благочиния». В зависимости от порядка образования общества подразделялись на два вида: 1) «законом утвержденные», дозволенные, 2) «законом не утвержденные», нелегальные, тайные. Отношение к ним правительства было диаметрально противоположным. Первые состояли под охраной полиции. Как гласила ст. 64 Устава благочиния, «Управа благочиния законом утвержденное общество, товарищество, братство… охраняет в своей законной силе; обязательства, правила, положения и постановления их уважает сходственно закону; вред, ущерб и убыток отвращает от них при удобном случае». Между тем действия обществ второго типа безусловно воспрещались, а Управе благочиния предписывалось «законом неутвержденное общество, товарищество, братство» «не признавать за действительное», а также уничтожать и запрещать, если оно «общему добру вред, ущерб или убыток наносит, либо бесполезно» (ст. 65), а учредителей тайных обществ, созданных «без ведома и разрешения полиции», как ослушников, брать под стражу и отдавать под суд (ст. 250)¹⁰⁸.

Ст. 64 Устава благочиния вплоть до начала XX века заключала в себе единственную норму, свидетельствующую о существовании легальных организаций и о гарантиях государства по отношению к законным институциям, их постановлениям и решениям. Условием открытия общественной организации провозглашалась необходимость получения правительственного разрешения (концессии). Образование обществ являлось не законным правом населения, а милостью, даруемой властью по своему усмотрению. В Своде законов ст. 64 была лишь несущественно видоизменена – словосочетание «управа благочиния» заменялось на «полицию»¹⁰⁹.

Устав благочиния, являясь воплощением идеи полицейского государства, распространял функции полиции за рамки охраны правопорядка, включая в них регулирование жизни подданных, включая частную жизнь. Принципы, положенные в его основу, получили развитие в правовых актах последующего времени. 1 августа 1822 г. Александром I был издан указ о закрытии тайных обществ, под какими бы названиями они ни существовали (масонские ложи и др.), а также недопущении таковых впредь; служащие обязывались давать подписку о непринадлежности к тайным организациям¹¹⁰. Указ об уничтожении тайных лож, наряду с Уставом благочиния, вошел в переработанном виде в Устав о предупреждении и пресечении преступлений Свода законов Российской империи¹¹¹.

В первой половине XIX в. процедура открытия частных обществ не изменилась. Требовалось высочайшее разрешение по представлению Комитета министров с предварительным обсуждением данного вопроса в его заседаниях. Между тем после 1848 г., по мере усиления реакционных тенденций в политике Николая I, положение общественных организаций стало ухудшаться. Император запретил в марте 1848 г. создание частных благотворительных обществ, запрет был отменен только в 1859 г.¹¹², в 1840–1850-е гг. он «домашними мерами и без огласки» прекратил деятельность научных объединений студентов при университетах, предписав студентам быть «отдельными посетителями» университета¹¹³.

Не имея возможности прибегнуть к закрытию ряда обществ, приносивших пользу в отведенных им областях, Николай I предпринял попытку пойти по пути их огосударствления. Уставы многих открытых тогда обществ разрабатывались Комитетом министров, а не учредителями, сами общества получали наименование императорских, пользовались казенными пособиями, а их управленческий состав – правами государственной службы¹¹⁴. Вместе с тем участие государства в судьбе организаций обеспечило многим из них долгую жизнь, а развитие частной инициативы в николаевский период продолжалось. Таким образом, даже этатистко-бюрократическая управленческая модель Николая I не остановила развитие публичной сферы и добровольных ассоциаций.

Запретительные нормы, определявшие санкции за создание противозаконных обществ, а также действия полиции по их преследованию, стали содержанием высочайше утвержденных положений Государственного Совета: «О противозаконных сообществах» 27 марта 1867 г.¹¹⁵ и «О наказаниях за составление противозаконных сообществ и участие в оных» 4 июня 1874 г.¹¹⁶. Они вошли в измененный Устав о предупреждении и пресечении преступлений¹¹⁷ и в очередную редакцию уголовного кодекса Николая I – Уложение о наказаниях уголовных и исправительных¹¹⁸, где были кодифицированы в качестве шестой главы Уложения – «О противозаконных сообществах».

Данные нормы составляли правовые основы взаимоотношений обществ и власти вплоть до Первой русской революции. Противозаконными они признавали все тайные общества, с какой бы целью они не учреждались, а также дозволенные общества, изначально преследовавшие «вредную цель», либо уклонившиеся от цели, для которой они учреждались, либо прикрывавшие «благовидными действиями» направление, представлявшее вред для государственного благоустройства или общественной нравственности¹¹⁹. Расплывчатое определение противозаконных обществ давало властям возможности для произвола по отношению к частной инициативе.

2. Правовая регламентация частных обществ в 1860–1890-е гг.

2.1. Новеллы правительственной политики

Мощный импульс развитию организованной общественной самодеятельности был дан в период Великих реформ. Преобразования 1860–1870-х гг. внесли существенные коррективы в институциональную структуру российского общества. В системе государственного управления наряду с сословно-бюрократическими институтами впервые появились внесословные выборные органы. К их числу следует отнести всесословные органы местного самоуправления (земские и городские), а также выборные судебные органы (мировые суды). Созданные в ходе земской реформы 1864 г. и городской реформы 1870 г. органы местного самоуправления в виде земских собраний и городских дум обеспечили сельские местности и города избираемой населением администрацией, пришедшей на смену сословному представительству патриархального плана¹²⁰. В ведение органов земского и городского самоуправления были переданы такие важные функции государственного управления, как образование, здравоохранение, статистика, агрономическая и ветеринарная службы, дорожное и пожарное дело. Пореформенные городские думы и земские учреждения явились очагами формирования общественности.

Уничтожение крепостной зависимости, а также созданный прецедент привлечения негосударственных учреждений к нуждам местного управления расширил возможности для проявления частной инициативы. Способствуя децентрализации управления и ограничению бюрократического произвола, государство создавало на местах жизнедеятельную структуру формирующегося правового государства, одну из тех «сдержек», «при воздействии которых гарантии гражданской свободы, как и свободы политической, укрепляются и получают развитие»¹²¹.

Заметное воздействие на формирование правовой культуры и гражданских прав оказала судебная реформа, вводившая публичность и гласность судебного процесса, равенство граждан перед судом, предоставившая различным категориям подданных доступ к судам различного типа. Изданными 20 ноября 1864 г. судебными уставами судебная система России существенно обновилась. Россия впервые получила независимое судопроизводство и суд присяжных. В судебных уставах была предпринята попытка оградить права подданного и его личную свободу. Так, ст. 8–11 Устава уголовного судопроизводства постановляли о невозможности задержания лица под стражей иначе чем в случаях, законами определенных, а также содержания его в помещениях, не установленных на то законом¹²². В судебных уставах были воплощены такие правовые принципы гражданского общества, как равенство населения перед законом, юридическая неприкосновенность, гласность и юридическое представительство в суде¹²³.

Утверждению в общественной мысли либеральных ценностей прав и свобод личности способствовали реформы в сфере образования и печати: провозгласивший принципы академической автономии университетский устав 1863 г. и расширившая возможности частной издательской деятельности цензурная реформа. Будучи центрами притяжения передовой интеллектуальной элиты, университеты, издательства и редакции крупных либеральных журналов становились местом создания неформальных кружков и оформленных объединений ученых и литераторов, регулярно собиравшихся для обсуждения проблем жизни страны и отстаивания интересов отдельных профессиональных групп.

Реформы 1860–1870-х гг. «ускорили консолидацию российской общественности», происходившую в социокультурном пространстве между народом и властью. Само понятие «общественность» утвердилось к концу столетия в обиходе образованных людей как отражение реалий пореформенного периода¹²⁴.

Оценивая влияние проведенной правительством в третьей четверти XIX в. реформаторской работы на умонастроение российской общественности, современники указывали на проявлявшееся во многих областях жизни стремление к самодеятельности, пробуждавшиеся «общественные инстинкты и навыки», накапливавшуюся «политическую энергию, социальную отзывчивость, потребность высказываться, проводить свои мысли в жизнь, стремление приносить пользу родине, жить и общими, а не только узкими личными интересами»¹²⁵.

Либеральные реформы Александра II имели большое значение с точки зрения укоренения в российском обществе потребности в личных и имущественных правах. По образному выражению американского историка Р. Пайпса, они впервые в российской истории поставили общество в определенные партнерские отношения с властью¹²⁶, при этом нельзя не учитывать, что общественность стала «младшим партнером»¹²⁷.

По мнению Т. Эммонса и Л. Энгельштейн, Великие реформы заложили институциональную структуру гражданского общества достаточного масштаба и автономности, чтобы противостоять монополии режима на политическую власть¹²⁸.

Российские историки В.В. Шелохаев и К.А. Соловьев видят значение Великих реформ в том, что они «объективно способствовали расширению социальной базы общества и системы коммуникации внутри него», обеспечив переход общественного движения на качественной новый уровень, его всестороннее усложнение и расширение¹²⁹. Данное суждение развивают и конкретизируют уральские исследователи И.В. Побережников, О.Н. Богатырева, Е.Ю. Казакова-Апкаримова и др. Они трактуют Великие реформы как отчетливо выражавшие тенденцию принципиальных прогрессивных сдвигов в системе взаимоотношений государства и общества. Реформы способствовали, по их мнению, усилению влияния на государственную власть новой либеральной общественности и существенному расширению социально-акторной базы модернизации. Реформировавшиеся тогда институты самоуправления и добровольные ассоциации, наряду со звеньями рационализировавшегося административного аппарата признаются институциональными акторами модернизации. Хотя ростки новых отношений были еще, по мнению историков, достаточно слабыми и государство сохраняло за собой основные механизмы контроля за обществом, оставаясь во всех аспектах государством авторитарным и полицейским, «гражданское общество прочно закрепляло свое влияние во всех сферах жизни, … в общественном мнении постепенно утверждалось представление о государстве как о безусловно необходимой и требующей лояльности, но в основе своей охранительно-консервативной силе, в то время как силой, воплощающей движение к прогрессу, считалось именно многоликое гражданское общество, представленное земствами, прессой, общественными организациями, профессиональными съездами и т.п.»¹³⁰.

Существенные изменения происходили в общественном сознании. Описывая общественную атмосферу тех лет, мемуаристы указывали: «Реформы Александра II, новый суд, земское и городское самоуправление, армия, основанная на всеобщей повинности, освобождение от рабства миллионов крестьян... рост народного образования, университеты, литература – все эти коренные преобразования… выдвинули новые потребности, воспитывали новые характеры, требовали простора, личного почина»¹³¹. Активист образовавшегося в 1861 г. С.-Петербургского комитета грамотности К. Диксон так характеризовал настрой членов этой организации: «Почти все мы изобиловали добрыми намерениями, благородными желаниями, уверенностью в успехе, вообще юношеским пылом, совершенно отвечавшим поре, которую переживало в то время наше общество»¹³². Все это свидетельствовало о формировании культуры общественного действия и становлении слоя общественных деятелей.

В годы Великих реформ неизмеримо возросло количество общественных организаций, появилось много новых видов, повысилась их активность, увеличился круг форм и методов работы, расширилась их социальная база¹³³. Характерной чертой российской пореформенной общественности была ее растущая профессионализация. Российские общества, как до этого их европейские собратья, из сообществ лиц, связанных узами дружбы и родства, постепенно превращались в более формализованные сообщества профессионалов. Развитие ассоциаций стимулировали их модернизировавшиеся уставные документы. Они предусматривали децентрализацию организационной структуры и относительную автономию отделений, вовлекавших в орбиту общественной деятельности российскую провинцию (у Русского технического общества к 1905 г. имелось 38, а у Русского музыкального общества – 20 отделений).

Наблюдавшиеся со времени либеральных реформ 1860-х гг. тенденции получили выражение в юридической политике. Отношение власти к общественной самодеятельности становилось более терпимым, что проявилось в децентрализации контроля над общественными организациями, существенно упростившей процедуру их образования.

Если в начале XIX в. для открытия обществ требовалось утверждение их уставов царем, то в 60-е гг. XIX столетия утверждать уставы организаций стали отдельные министры. Уставы благотворительных обществ и обществ взаимопомощи были отнесены с 1862 г. к компетенции Министерства внутренних дел (МВД)¹³⁴, сельскохозяйственных обществ – с 1866 г. к ведению Министерства государственных имуществ по согласованию с МВД¹³⁵. Предполагалось, что подобная мера не только ускорит сроки создания обществ, но и повысит эффективность их деятельности. Утверждать уставы обществ сельского хозяйства, к примеру, стал министр, хорошо знакомый с сельским хозяйством и его потребностями¹³⁶. Университетский устав 1863 г. упростил порядок открытия научных обществ. Отныне их уставы утверждались не царем, но министром народного просвещения. Аналогичное право получили и другие министры, имевшие в своем ведении высшие учебные заведения¹³⁷.

Этот процесс окончательно завершился в 1897 г., когда положением Комитета министров об изменении порядка разрешения некоторых дел, вносимых в Комитет, в его компетенции были оставлены только акционерные компании¹³⁸. Все остальные общества были сосредоточены в ведении отдельных министерств, ключевую роль среди которых играло МВД. К царю, через Комитет министров, как свидетельствовал его председатель Н.И. Вуич, продолжали направляться уставы только тех обществ, которые просили для себя особых прав и привилегий¹³⁹.

Подобное решение объяснялось бюрократизацией Комитета министров в пореформенное время, серьезной его перегруженностью неконтролируемым ростом документооборота, включающего в себя министерские представления и многочисленные текущие дела.¹⁴⁰ Комитет министров характеризуется специалистами как «сугубо техническое учреждение», утверждавшее в 1880–1890-е гг. абсолютное большинство правительственных инициатив в бюрократическом государстве. С 1881 г. происходило сокращение полномочий Комитета министров за счет делегирования их отдельным министрам. Между тем дела о воспрещении обществ по-прежнему оставались в категории дел о «поддержании общего спокойствия и безопасности», подлежавших разрешению Комитета министров¹⁴¹.

Очевидно также, что в условиях роста числа ходатайств о создании частных обществ, все более широко входивших в российскую жизнь, правительству следовало облегчить процедуру открытия тех из них, деятельность которых оценивалась положительно с точки зрения государственных интересов. Рассмотрение императором имевших в целом стандартный характер уставов, говорилось в положении Комитета министров, «без видимой надобности утруждает внимание Государя… и замедляет открытие таких учреждений, кои по значению своему должны быть всемерно поощряемы правительством»¹⁴².

В учреждениях министерств Свода законов 1892 г. (СЗ, т. I, ч. 2, кн. V) утверждение уставов общественных организаций было включено в функциональные обязанности министерств и их подразделений. Роль центра, направлявшего политику государственных учреждений, отводилась Департаменту полиции Министерства внутренних дел, без санкции которого не могла открыться ни одна организация¹⁴³.

К примеру, уставы вольно-пожарных обществ направлялись в Департамент полиции из Хозяйственного департамента МВД, куда они первоначально поступали. Устав Вологодского пожарного общества был подписан только тогда, когда в него внесли указания Департамента полиции о роли полицмейстера при тушении огня. В Департаменте полиции полагали, что в обстановке всеобщего возбуждения, царившего на пожаре, пожарники-добровольцы должны были находиться под наблюдением полиции¹⁴⁴.

Деятельность общественных организаций в значительной мере определялась их учредительными документами – уставами. В 1890-е гг. распространенной была практика составления нормальных уставов. Она имела целью выработать у органов власти единый подход к учреждению обществ, а также упорядочить связанное с этим делопроизводство. К 1896 г. нормальные уставы были составлены для сельскохозяйственных, благотворительных, пожарных обществ, обществ вспомоществования нуждающимся учащимся и др. Они вырабатывались как на основании существовавших уставов, так и предшествующей практики работы над проектами уставов в Комитете министров и в министерствах.

Дореволюционный правовед Н.П. Ануфриев характеризовал нормальные уставы как «совокупность правил и условий, при соблюдении которых администрация может, но не обязана разрешать образование… частного общества»¹⁴⁵. Уставы обществ, составлявшихся на основании нормальных, заметно проще преодолевали бюрократические препоны. Поэтому чиновник МВД К.Г. фон-Плато рекомендовал составителям как можно ближе придерживаться утвержденных в последнее время уставов, а также нормальных уставов, санкционированных центральной властью, а значит признанных ею приемлемыми. Тогда сложилась и типовая структура уставов, охарактеризованная Плато. Плато рекомендовал начинать с изложения цели учреждения общества и способов ее достижения, затем перечислять средства, которыми общество предполагало покрывать свои расходы, далее указать на членский состав общества, обязанности и права его членов, порядок управления его делами и составления отчетности, и, наконец, представить информацию о судьбе капиталов и имущества на случай закрытия общества и ликвидации его дел¹⁴⁶.

С конца XIX в., по мере накопления в министерствах нормальных и примерных уставов, была предпринята попытка дальнейшего упорядочения процедуры создания общественных организаций. Общества, учреждавшиеся на основании нормальных или примерных уставов, стали открываться местной администрацией – генерал-губернатором, губернатором или градоначальником. Уставы обществ, не соответствовавшие типовым, по-прежнему рассматривались министрами.

Характеризуя общий принцип, которым руководствовались власти в регулировании общественной самодеятельности, Н.П. Ануфриев писал: «все, что граждане предпринимают по своей инициативе, должно, по убеждению правительства, поступать на предварительную его цензуру; если правительство найдет предприятие со своей точки зрения полезным, то ставит на нем свой титул .., приобретая одновременно полезное предприятие или учреждение, действующее общественными силами для целей правительства»¹⁴⁷.

Децентрализация государственного контроля над учреждением обществ, между тем, благоприятно отразилась на их создании, ускорив этот процесс и способствуя приросту численности организаций. За период 1890–1904 гг. количество научных обществ (без научно-медицинских) возросло с 73 до 130, медицинских и научно-медицинских – со 100 до 170, охотничьих – с 33 до 195, учительских обществ взаимопомощи – с 4 до 71¹⁴⁸.

Передача права учреждения общественных организаций местной администрации в условиях отсутствия в стране нормативных актов, определявших основы жизнедеятельности добровольных ассоциаций, поставила центральную власть перед необходимостью выработки общих правил, которыми должны были руководствоваться чиновники «среднего звена» при открытии обществ. Ставка на нормальные уставы не полностью себя оправдывала. По мере развития общественной самодеятельности уставы обществ претерпевали изменения: появлялись новые сферы деятельности, категории членов, расширялись требования, предъявляемые администрацией. К тому же к концу XIX в. выявились различия между уставами обществ, утвержденными в разное время различными министерствами.

Требования к содержанию уставов общественных организаций были разработаны совещанием директоров ведущих департаментов Министерства внутренних дел под руководством товарища министра А.А. Икскуля фон Гильденбандта. Внимание к этому вопросу МВД объяснялось тем, что в его ведении находилось подавляющее число обществ дореволюционной России. 29 апреля 1897 г. министром внутренних дел И.Л. Горемыкиным были утверждены правила, которые определяли порядок представления уставов обществ на подпись министра. Составленные на основании нормальных уставов, они сочетали действующую практику правовой регламентации обществ с государственным интересом. В них была предпринята также попытка в общих чертах определить основы жизнедеятельности общественных организаций: комплектования их членского состава, формирования денежных средств, организации общих собраний, что не было характерно для предшествующего российского законодательства.

Правила 29 апреля 1897 г., а также принятые к ним 15 июня 1898 г. дополнения вводили ограничения в членский состав обществ. Состоявшие на действительной военной службе нижние чины, лица, ограниченные в правах по суду, а также учащиеся военно-учебных и духовных заведений членами общественных организаций являться не могли. Учащиеся других ведомств, а также несовершеннолетние, в учебных заведениях не обучавшиеся, допускались в благотворительные, спортивные общества, общества физического развития и усовершенствования в искусствах, однако обладали в них ограниченной правоспособностью – они не могли избираться членами правлений и участвовать в общем голосовании. Несовершеннолетним для вступления в общества требовалось согласие родителей или опекунов, учащимся высших учебных заведений – разрешение учебного начальства. Наибольшей дискриминации подвергались учащиеся начальной и средней школы, которым для вступления в общества требовалось как согласие родителей либо опекунов, так и учебного начальства; при этом они допускались в общества только под личной ответственностью последнего¹⁴⁹.

Полномочия местной администрации по отношению к общественным организациям определялись в правилах МВД 29 апреля 1897 г. следующим образом. Глава администрации (губернатор или градоначальник) наделялся правом закрывать собрания обществ, созывать чрезвычайные собрания и утверждать их постановления. В его компетенцию входило также определение назначения имущества закрытой организации, если это не оговаривалось в ее уставе. Существенное увеличение прерогатив местной власти дало повод современникам утверждать, что по ряду вопросов позиции администрации превосходили позиции общего собрания, либо сравнялись с ними¹⁵⁰. Подобное заключение является преувеличением.

Отразили правила 29 апреля 1897 г. и расширение надзорных прерогатив полицейской власти. Публичные мероприятия обществ, предусмотренные в их уставах (драматические представления, литературные чтения, концерты и др.), могли устраиваться только с разрешения начальника полиции. Под наблюдением полиции должны были находиться также общие собрания обществ; их устроителям требовалось своевременно предоставлять информацию о дне, часе, месте их проведения и предметах занятий. К обсуждению на них допускались лишь вопросы, непосредственно относившиеся к определенной уставом сфере деятельности общества и заблаговременно доведенные до сведения полиции.

30 ноября 1899 г. министр народного просвещения Н.П. Боголепов выступил с предложением о внесении изменений в Правила 29 апреля 1897 г. Они должны были коснуться не достигших гражданского совершеннолетия воспитанников учебных заведений Министерства просвещения – высших и средних. Боголепов предлагал запретить им, по примеру учащихся военно-учебных заведений и духовной школы, становиться членами обществ и кружков. Вступление в общества совершеннолетних учащихся высшей школы должно было происходить лишь с разрешения начальства, которому предписывалось не допускать туда студентов, замеченных в участии в антиправительственных беспорядках. При этом совершеннолетние воспитанники не могли участвовать в обществах на правах действительных членов – иметь право голоса в общих собраниях и избираться в правления¹⁵¹.

Хотя предложение Боголепова получило поддержку Департамента полиции, оно не было облечено в юридическую форму. Между тем в утверждаемые МВД уставы общественных организаций вносилось указание о недопущении в них учащихся высшей школы.

2.2. Попытка создания единого свода норм об общеполезных обществах

Новый этап в развитии корпоративных норм общественных организаций обозначился с завершением разработки в 1899 г. проекта Гражданского уложения, призванного заменить I часть X тома Свода законов. XIX глава Уложения – «Ученые, благотворительные и иные общеполезные общества» представляла собой первую в истории российского законодательства попытку собрать воедино нормативные акты различных ведомств, регулировавшие жизнедеятельность организаций. Потребность создания единого свода обосновывалась соображениями «удобства, достигаемого сосредоточением правил об обществах… в одном месте»¹⁵².

Задача, стоявшая перед Редакционной комиссией по составлению Гражданского уложения, была непростой, учитывая неопределенность правового статуса общественных организаций в российском гражданском праве. Все действовавшие в империи правовые акты об обществах относились преимущественно к сфере административного (полицейского) права, ставившего на первый план наблюдение за ними, считавшееся важным направлением так называемой «полиции безопасности»¹⁵³, а также уголовного права, занимавшегося определением категорий «противозаконных» организаций и мер уголовно-правовой ответственности за принадлежность к ним.

Составители Гражданского уложения считали исключение общественных организаций из сферы гражданского законодательства принципиально неверным. Они утверждали, что общества, будучи соединениями лиц, основанными на договоре и общности имущества, нуждаются в гражданско-правовом регулировании. К ведению гражданского производства должны были быть отнесены, на их взгляд, права членов обществ, которые имели «конкретную материальную (имущественную) стоимость» – право пользования бесплатной медицинской помощью и денежными пособиями, предоставления дешевого жилья, устройства в приюты и др.¹⁵⁴

Источниками для главы об «общеполезных обществах» Гражданского уложения послужили действующие правовые акты об общественных организациях и документы их делопроизводства – уставы и отчеты. Использовались труды российских цивилистов С.В. Пахмана, А. Гордона и др., рассматривавших отдельные стороны жизнедеятельности обществ с точки зрения применения к ним норм гражданского права¹⁵⁵, а также гражданские кодексы европейских государств.

Заслугой составителей проекта Гражданского уложения являлось определение понятия «общество». Обществом признавался «разрешенный надлежащей властью союз лиц, в числе не менее семи, которые, не имея целью получение прибыли, избрали предметом своей деятельности благотворительность, развлечение (клубы, общественные собрания), развитие наук, искусств, физических сил и ловкости (спорт) и другие общеполезные цели» (ст. 924).

Предлагая развернутую формулировку дефиниции «общество», составители Уложения заложили в него основные родовые черты общества как разновидности объединения лиц. Так, мотивация к отсутствию финансового интереса, выражавшегося в получении денежной прибыли, отличала общества от товариществ, действующих исключительно с целью получения прибыли. Разграничение обществ и товариществ являлось большим шагом вперед, т. к. в то время оба вида организаций нерередко смешивались под единым названием «частные общества»¹⁵⁶. Новым являлось установление в законе обязательного минимума членов, при котором общество могло было быть открыто. Указанная норма была заимствована из Гражданского уложения Германской империи 1896 г. с целью «гарантировать солидность возникающего общества»¹⁵⁷.

Существенной особенностью правового положения обществ, вытекающей из их определения, являлось правительственное разрешение. Задача властного органа виделась составителям Уложения в том, чтобы дать возникающему обществу право на законное существование, признав, что по своей цели и организации оно удовлетворяет требованиям закона. Между тем формы участия власти в открытии обществ могли быть различными, что было отмечено в объяснениях к законопроекту. Существовал концессионный (путем предварительного правительственного разрешения), явочный (посредством уведомления компетентного государственного органа) и смешанный (представлявший собой соединение концессионного и явочного) порядки образования добровольных обществ.

Помимо России, концессионный порядок действовал во Франции (до 1901 г.), Австро-Венгрии, в ряде германских государств до принятия в Германии Гражданского уложения в 1896 г., установившего смешанный порядок. Явочный порядок применялся в Англии, в германских Саксонии и Баварии, а также в ряде штатов Северной Америки. В теории составители Уложения отдавали предпочтение не требовавшим предварительного разрешения регистрационному и явочному порядкам в силу их определенности и простоты. Однако российским условиям, на их взгляд, больше соответствовал действующий концессионный порядок. Выдвигался также и тот аргумент, что общества по характеру преследуемых целей «близко соприкасаются с деятельностью государства, почему … последнее и не может быть лишено права регулировать» их¹⁵⁸.

Сохраняя действующий концессионный порядок образования обществ, составители Уложения предприняли попытку привести его в соответствие с упрощенной процедурой открытия обществ, основывавшихся на нормальных уставах. Уставы обществ должны были представляться на утверждение министров, если район их деятельности выходил за рамки губернии, в остальных случаях – на утверждение губернаторов (ст. 925). Передача права учреждения обществ регионального значения местной власти объяснялась стремлением избежать «излишней централизации.., крайне затруднявшей возникновение обществ», а также необходимости апеллировать к авторитету центральной власти в разрешении вопросов, не затрагивавших общегосударственных интересов¹⁵⁹.

В то же время основания для отказа властей в учреждении обществ в проекте Гражданского уложения не оговаривались. И это не было случайностью. А.Д. Степанский указывал на то, что в главе об обществах отсутствовала формула, фигурировавшая в главе о товариществах: «в утверждении устава, не противоречащего законам, не может быть отказано»¹⁶⁰.

В проекте Гражданского уложения впервые появились нормы, характеризующие жизненный цикл некоммерческих организаций и механизмы управления ими. До этого правительственная власть была озабочена главным образом выработкой механизмов наблюдения за общественными организациями, тогда как вопросы их внутренней жизни и деятельности интересовали ее в меньшей степени. Новеллой Уложения стала ст. 926, определявшая формуляр устава общества. Там указывалось, что кроме названия общества, его цели и местонахождения, в уставе должны были быть упомянуты порядок вступления и выбытия членов, состав и способ формирования правления, время и порядок созыва общих собраний. Все эти положения в своей совокупности имели для учредителей обществ существенное значение, поскольку оговаривали вопросы их внутреннего устройства. Они были заимствованы как из действующих уставов общественных организаций, так и гражданских уложений европейских стран, в особенности Германского Гражданского уложения 1896 г.

Оговаривались взаимные обязательства, возникавшие между общественной организацией и вступавшим в нее лицом (ст. 928). Член общества обязывался систематически вносить членские взносы; в случае их неуплаты на протяжении двух лет он выбывал из его состава. Право состоять членом общества не могло быть предметом уступки или наследования, а осуществлялось путем специального соглашения между общественной организацией и лицом, служа доказательством, как отмечалось, «уважения к личным качествам вступавшего». Конкретизируя содержание данной статьи и апеллируя к действующим уставам общественных организаций, составители указывали, что порядок заключения соглашения между обществом и его членом зависел от типа общества. Так, вступление в общества, занимавшиеся развитием наук, искусств, а также физического развития, предполагало более тесное, чем в других ассоциациях, общение членов между собой и наличие у них известной квалификации. Вступавший нуждался в рекомендации одного или нескольких членов общества, удостоверявшей, что последний обладает требуемым уставом цензом; вопрос о его принятии рассматривался в правлении организации и ставился на баллотировку общего собрания. Менее придирчиво относились к своим членам благотворительные общества, успешность деятельности которых зависела от численности и имущественной состоятельности членов¹⁶¹.

В проекте устанавливались права общества как юридического лица (ст. 927). Составители особо оговаривали, что при принятом в России концессионном порядке учреждения частных обществ начальным моментом их существования как юридических лиц являлось правительственное разрешение и публикация утвержденных уставов в официальной печати (Сенатских либо Губернских ведомостях)¹⁶², тогда как при существовавшем в ряде европейских стран явочном или смешанном порядках общество становилось юридическим лицом со времени внесения записи о его учреждении в реестр.

Впервые в тексте Уложения были определены основания для ликвидации обществ. Они были следующие: истечение установленного срока действий, если общество создавалось на время; постановление общего собрания о прекращении деятельности общества; сокращение числа членов общества до двух; распоряжение министра или губернатора об опасном для государственного благоустройства или общественной нравственности направлении деятельности общества; признание общества несостоятельным. Порядок ликвидации дел и имущества общественных организаций определялись в ст. 934–936.

В опубликованной в 1903 г. второй редакции проекта Гражданского уложения были внесены коррективы в порядок учреждения обществ. Вводилась обязательная регистрация обществ и внесение записи об их учреждении (ст. 901)¹⁶³. Включение в законопроект положения о регистрации общественных организаций и приобретении ими прав юридического лица с момента регистрации, а не утверждения властью и опубликования устава, означало движение корпоративного законодательства в направлении отхода от концессионного порядка.

Вместе с тем указанная поправка не может быть истолкована как реализация регистрационного принципа создания обществ, поскольку основанием для открытия общественных организаций по-прежнему оставалось правительственное разрешение. К тому же регистрация обществ трактовалась составителями Гражданского уложения в первую очередь как мера, обеспечивавшая за ними контроль администрации. Регистрация позволяла, по их словам, сосредоточить все сведения об обществе как о юридическом лице в одном месте, сделать их доступными для лиц, вступавших с ними в правовые отношения, а также четко определить начальный момент существования общества¹⁶⁴.

Заслугой составителей XIX главы Гражданского уложения следует признать выработку весьма подробной и всеобъемлющей классификации общественных организаций. Между тем сами авторы этой классификации признавали ее ограниченность: вследствие многофункциональности задач многих обществ их было сложно причислить к какой-либо одной группе. Так, они указывали на многообразные цели, которые ставили перед собой медицинские организации (осуществление медицинского просвещения населения, заботы о народном здравии, оказание удешевленных медицинских услуг нуждающимся и др.)¹⁶⁵.

Гражданское уложение являлось успешной попыткой систематизации корпоративного законодательства, в частности, упорядочения гражданско-правовых норм, регулировавших данную область общественных отношений. Однако оно не было введено в действие. Гражданское уложение было крупным памятником, для завершения которого, по меткому выражению дореволюционного правоведа К.К. Арсеньева, недоставало «…политической конъюнктуры, благоприятствующей государственному творчеству»¹⁶⁶. Кодификация гражданского права, активно осуществлявшаяся на протяжении двух десятилетий, не была завершена. Ввиду этого в России так и не было создано кодекса, сопоставимого с французским Кодексом Наполеона 1804 г. или Германским гражданским уложением 1898 г. Эта центральная для юридической профессии XIX столетия задача не была решена.¹⁶⁷

2.3. Типология и правовой статус общественных институций

Материалы XIX главы проекта Гражданского уложения использовались созданным в 1903 г. под председательством С.Ф. Платонова Особым совещанием по децентрализации делопроизводства Государственного совета. В числе прочих Совещание обсуждало и вопрос о совершенствовании порядка открытия общественных организаций. Оно занималось подготовкой реформы местного управления, призванной усилить влияние губернаторов на решение местных вопросов передачей им из центральных учреждений касавшихся их дел. Его создание отражало стремление министра внутренних дел В.К. Плеве разгрузить столичные учреждения, передав часть полномочий на места. Решения Совещания уменьшили объем канцелярской переписки и отчасти ускорили принятие решений. За годы министерства Плеве губернаторы получили новые полномочия¹⁶⁸.

Совещание Платонова рассмотрело вопрос об утверждении уставов и разрешении открытия действий товариществ, обществ и касс. Было признано необходимым установить единый для всех ведомств порядок утверждения уставов обществ. Разработка этого вопроса была поручена Министерству внутренних дел. Первоначально чиновники МВД предполагали пойти по традиционному пути издания нормальных уставов для общественных организаций, но, ознакомившись с материалами XIX главы проекта Гражданского уложения, представлявшей собой своего рода универсальный нормальный устав для организаций разных типов (а их насчитывалось 45), они убедились в предпочтительности выработки единых для обществ разных групп правил. Бесперспективность дальнейшего издания нормальных уставов аргументировалась и тем соображением, что с развитием общественной жизни и возникновением новых видов обществ нормальные уставы будут в состоянии объять лишь незначительный круг организаций¹⁶⁹.

Рассмотрением данного вопроса занималось образованное решением министра внутренних дел В.К. Плеве 28 марта 1904 г. особое совещание под председательством товарища министра внутренних дел П.Н. Дурново. В состав совещания вошли руководители всех участвовавших в утверждении уставов общественных организаций департаментов Министерства внутренних дел – директора департаментов общих дел Б.В. Штюрмер и полиции А.А. Лопухин, вице-директор Департамента духовных дел иностранных исповеданий М.Э. Ячевский, помощник начальника Главного управления по делам местного хозяйства С.Е. Крыжановский, помощник управляющего земским отделом Я.Я. Литвинов.

Распределение полномочий департаментов МВД по утверждению уставов общественных организаций выглядело следующим образом. Департамент общих дел утверждал уставы общественных собраний, клубов, певческих, музыкальных, литературных, драматических, театральных, спортивных, фотографических, шахматных, вспомоществования учащимся, медицинских, ветеринарных, фармацевтических, трезвости, попечения о народных развлечениях, содействия нравственному и физическому развитию молодых людей и детей обществ, а также давал заключения по уставам научных обществ. Департамент полиции рассматривал уставы обществ спортивных, шахматных, трезвости, гребных, яхт-клубов, благоустройства дачных местностей до передачи их в ведение Департамента общих дел. Земский отдел ведал составлением уставов ссудо-сберегательных и кредитных товариществ, находившихся в ведении Министерства финансов. Главное управление по делам местного хозяйства утверждало уставы благотворительных и попечительных обществ, кружков и заведений Попечительства о домах трудолюбия и работных домах, обществ взаимопомощи, благоустройства дачных местностей и др. Департамент духовных дел иностранных исповеданий давал заключения по уставам обществ, имеющим отношение к иностранным исповеданиям: приходских благотворительных при римско-католических, армяно-грегорианских, евангелическо-лютеранских церквах, похоронных римско-католических касс, евангелическо-лютеранских обществ попечения о девицах, евангелическо-лютеранских обществ юношей, еврейских погребальных обществ и братств.¹⁷⁰

Министр внутренних дел В.К. Плеве поставил на обсуждение заседавшего 3 июня 1904 г. Особого совещания следующие вопросы: 1) «возможно ли составление нормальных уставов для различных типов юридических лиц»; 2) «возможно ли учреждение этих юридических лиц, в качестве дееспособных организаций, предоставить, во всех без исключения случаях, местной власти»¹⁷¹?

Солидаризируясь с позицией составителей проекта Гражданского уложения, Совещание постановило, что возникновение обществ должно быть обусловлено утверждением их уставов правительственной властью. При этом обществам предлагалось руководствоваться в своих действиях общими правилами, установленными в проекте Гражданского уложения. Планировалось, что после издания «общих для всех союзов правил» нормальные уставы прекратят существование¹⁷².

Следуя в фарватере идей проекта Гражданского уложения и принятого им порядка утверждения уставов обществ, Совещание постановило: 1) «принять в качестве общего правила, что возникновение всех без исключения обществ… должно быть обусловлено утверждением их уставов подлежащей правительственной властью»; 2) «установить, что все общества… независимо от того, какой власти будет предоставлено утверждение их уставов, должны руководствоваться в своих действиях одинаковыми для всех общими правилами» (имелось в виду Гражданское уложение); 3) «прекратить дальнейшее действие существующих ныне нормальных уставов и впредь их не издавать». В пояснении к последнему пункту говорилось, что нормальные уставы прекратят существование лишь после окончательного решения вопроса об издании общих для всех обществ и союзов правил¹⁷³.

Сторонником продолжения издания нормальных уставов был С.Е. Крыжановский. Он полагал, что ввиду специфики отдельных обществ власть не сможет ограничиться в регулировании их деятельности одними лишь типовыми положениями. В качестве примера он указал на похоронные кассы, занимавшиеся разными денежными операциями, правильность расчетов по которым проверялась властью в ходе утверждения уставов. Оставить эти расчеты без проверки и утверждать уставы касс лишь на основании общих положений значило бы, по его мнению, способствовать неправомерной их деятельности, ответственность за которую ложилась на власть, утвердившую устав.

Суждение Крыжановского об ответственности власти за действия разрешенных ею обществ поддержки в Совещании не получило. Большинство его участников высказалось в том ключе, что «правительство, утверждая устав, не принимает … на себя ответственности за правильность дальнейшей деятельности обществ, а удостоверяет лишь этим актом, что общество не преследует каких-либо преступных целей и не угрожает государственному благоустройству и общественной нравственности… за все неправильности, допущенные в самом уставе, при его утверждении, ответственными лицами являются учредители»¹⁷⁴.

Уставы обществ, деятельность которых ограничивалась пределами губернии, должны были, согласно решению Совещания Дурново, утверждаться губернаторами. Если район действий обществ объединял несколько губерний, их уставы подлежали утверждению генерал-губернатора. На рассмотрение министра внутренних дел должны были направляться уставы обществ, действовавших в нескольких губерниях и входивших в различные генерал-губернаторства¹⁷⁵.

Совещание выступило сторонником дифференцированного подхода к общественным организациям. Оно постановило выделить в отдельную группу страховые, ученые и медицинские общества и предоставить утверждение их уставов центральной власти. Ученые общества должны были открываться министром народного просвещения, остальные – министром внутренних дел. Особое отношение к страховым обществам было вызвано «сложностью их устройства, требующего по закону применения специальных правил страхования», к ученым и медицинским обществам – их особыми целями, имеющими общегосударственное значение. К числу организаций «общегосударственного значения» были отнесены также общества содействия народному образованию и ревнителей просвещения¹⁷⁶. Признав общегосударственное значение за вопросами образования, здравоохранения и общественной нравственности, участники Совещания выступали за их согласование «с общим направлением деятельности правительства», чего можно было достичь, на их взгляд, лишь сохранив указанные организации в ведении центральных учреждений¹⁷⁷.

Уставы всех остальных организаций с районом деятельности не шире губернского подлежали утверждению местной власти. Их общий перечень содержался в журнале Совещания: 1) общества взаимопомощи (потребительные, взаимопомощи учащим и учащимся, кассы взаимопомощи и др.); 2) общества, имеющие целью охрану экономических интересов населения, а также распространение прикладных знаний (сельскохозяйственные, фотографические и улучшения народного труда); 3) общества, ставящие задачей поднятие нравственного уровня населения (общества трезвости, покровительства животным, защиты женщин, майские союзы); 4) общества по развитию изящных искусств, спорта и развлечений (театральные, художественные и музыкальные общества и кружки, автомобильные, велосипедные и гимнастические общества, общественные собрания, горные клубы); 5) общества для оказания физической и материальной помощи населению (общества спасания на водах, пожарные, благотворительные, попечения о детях, устройства дачных местностей, пособия бедным)¹⁷⁸.

Выработка подробной классификации общественных организаций являлась заслугой составителей XIX главы Гражданского уложения, материалы которого широко использовались совещанием П.Н. Дурново. Авторы этой классификации признавали между тем ее ограниченность; в силу многофункциональности некоторых обществ их было сложно отнести к одной определенной группе. В качестве примера было указано на многообразные цели, которые ставили перед собой медицинские («поднятие умственного уровня населения, заботы о народном здравии») и музыкально-театральные общества («развитие музыкального и драматического искусств, охранение художественного творчества от безвозмездного на него посягательства», взаимная помощь)¹⁷⁹.

Вопрос о прекращении ежегодного предоставления обществами отчетов в Министерство внутренних дел был поставлен на рассмотрение Совещания комиссией по сокращению переписки под председательством члена Государственного совета Морозова. По признанию Комиссии, ввиду многочисленности существующих обществ (их насчитывалось свыше 2 тысяч), а также ежегодного их быстрого увеличения не было возможности проверить отчетность обществ с той тщательностью, которая требовалась, не говоря уже о материальных затратах на пересылку. Против этого предложения выступил С.Е. Крыжановский. Приведя в пример благотворительные общества, он доказывал, что предоставление ими отчетов «помимо прямого о том требования закона, необходимо… для осведомленности Министерства о положении благотворительной деятельности в империи». Его мнение было учтено в решениях Совещания, постановившего прекратить дальнейшее представление в МВД отчетов «общеполезных обществ», вызывающее непосильные для них расходы, однако обязать губернаторов собирать краткие статистические сведения о деятельности благотворительных обществ с включением их во всеподданнейшие отчеты¹⁸⁰.

29 июля 1904 г. товарищ министра внутренних дел П.Н. Дурново, исполнявший обязанности убитого В.К. Плеве, написал на журнале совещания 3 июня 1904 г.: «Исполнить». Исполнение, однако, не состоялось, поскольку лежавшее в основе решений Совещания Гражданское уложение не стало законом.

Правовое положение общественных организаций затрагивалось также в Уголовном уложении, разрабатывавшемся параллельно с Гражданским и утвержденным Николаем II 22 марта 1903 г. «Заведомо воспрещенным сообществам» были посвящены ст. 124–127 Уложения. Статья 124 определяла меры уголовной ответственности за участие в «заведомо воспрещенном сообществе» (ими являлись арест и заключение в крепости сроком до года); ст. 125 определяла наказание в виде заключения в исправительном доме или крепости за участие в обществе, имевшем целью «возбуждение к неповиновению или противодействию закону, обязательному постановлению или законному распоряжению власти», «возбуждение вражды между отдельными частями или классами населения, между сословиями или между хозяевами и рабочими», «возбуждение рабочих к устройству или продолжению стачки»; ст. 126 устанавливала уголовную ответственность в виде каторги на срок до восьми лет либо ссылки на поселение за участие в обществе, поставившем целью ниспровержение государственного строя; ст. 127 определяла наказания за допущение собрания «заведомо противозаконного сообщества». Уголовное уложение разделяло преступные сообщества на два вида – преследующие цели социального и политического переворота и подготавливавшие его своими действиями¹⁸¹.

* * *

Таким образом, правительственная политика по отношению к частным обществам в XIX столетии имела свою специфику в различные периоды. Однако в целом она характеризовалась недоверчивым отношением к частной инициативе, выражавшемся в незыблемости концессионного режима создания общественных организаций. Нормы, определявшие правовой статус обществ в XIX в., восходили к Уставу благочиния 1782 г. Не было специального акта, регламентирующего порядок их создания и деятельности.

1860–1890-е гг. характеризовались расширением социально-акторной базы общества и сферы его практической деятельности. Между тем в области регламентации действий общественных организаций существенных изменений не произошло. Видоизменялась техника регламентации, утверждением уставов организаций стали заниматься министры, а затем губернаторы.

Со стороны власти не наблюдалось желания менять базовые принципы отношений с заселявшей публичное пространство общественностью. Было лишь стремление несколько упростить существующий порядок и сократить документооборот государственных учреждений в части разрешения обществ. Унифицировалось содержание уставов общественных организаций, что нашло отражение в изданных в 90-е гг. XIX в. нормальных (типовых) уставах для добровольных объединений различных групп, а также правилах и инструкциях курировавших их министерств.

Хотя образование обществ по-прежнему обусловливалось правительственным разрешением, с передачей права учреждения ассоциаций от центральной власти к местной администрации процедура их создания упростилась, а время, требовавшееся на разрешение новых обществ, существенно сократилось.

Очередную попытку усовершенствовать архаичное российское законодательство об обществах с учетом новых реалий и рецепции европейских идей правительство предприняло на рубеже XIX–XX вв. Составителями Гражданского уложения были предприняты попытки унификации правового статуса общественных организаций. Глава XIX Уложения – «Ученые, благотворительные и иные общеполезные общества» – представляла собой первый в российской истории свод норм об общественных организациях, регламентировавших как принципы их взаимоотношений с администрацией, так и их жизненный цикл. В Уложении определялись различные аспекты функционирования обществ: порядок образования и деятельности, юридическая правоспособность и имущественная ответственность, комплектование членского состава, способ формирования и компетенция органов управления (общих собраний, правлений и др.), принципы ликвидации дел.

Несмотря на то, что проект законом не стал, разработанные нормы и принципы были существенной новеллой в регламентации публичной сферы, воспринятой законодателями начала XX в. Наряду с постановлениями Особого совещания под председательством товарища министра внутренних дел П.Н. Дурново, призванного унифицировать процедуру учреждения общественных организаций ввиду готовившейся реформы местного управления, проект Гражданского уложения свидетельствовал о стремлении государства выработать единый подход к учреждению обществ и осуществлению контроля над ними. Между тем эта область отношений власти и подданных по-прежнему трактовалась как допускавшая регламентацию администрацией, а не буквой закона.

Попытки упрощения бюрократической процедуры учреждения организаций, сокращения числа инстанций, в этом участвующих, а также создания единых и внятных правил, которыми чиновники должны были руководствоваться в ходе разрешения создания общественных организаций, символизировали стремление власти учитывать самоорганизацию общественности. Оно было порождено как состоянием публичной сферы (численным и качественным ростом ассоциаций), так и желанием разгрузить правительственные учреждения. Однако происходившие перемены были половинчатыми, они не затрагивали базового принципа правительственной политики, и общество это не устраивало. Данный вывод был особенно характерен для общества 1890-х гг., что мы увидим в следующей главе.

Глава 3. НЕСТАБИЛЬНОЕ ПАРТНЕРСТВО: ГОСУДАРСТВО И ОБЩЕСТВЕННЫЕ ОРГАНИЗАЦИИ В ПОСЛЕДНЕЙ ТРЕТИ XIX В.

Анализ правовых актов, регламентирующих положение общественных организаций в пореформенной России, а также их уставных документов не дает полного представления о реальном их положении. Судьбы частных обществ зависели от государственных учреждений, в ведении которых они находились и которые принимали решение об их открытии и о приостановлении их действий, контролировали их. Состоянию правоприменительной практики государственных органов, ведавших обществами в последней трети XIX столетия, посвящается настоящая глава.

В первые шестьдесят лет XIX века, когда разрешение на открытие общественных организаций давалось императорской властью, главной фигурой являлся император. Тогда в России, по данным А.Д. Степанского, возникло всего около 100 легальных объединений, география которых не отличалась большим разнообразием. Помимо Петербурга и Москвы они возникли еще в 50 городах, лидирующее положение принадлежало Прибалтике и западным губерниям, где уровень развития общественного самосознания и правовой культуры был более высоким¹⁸². По подсчетам В.М. Боковой, в первой трети XIX в. в России функционировали 160 общественных объединений, причем исследовательница включила в их перечень тайные политические общества и салоны, составлявшие не менее трети всех организаций¹⁸³. Процедура открытия ассоциаций была в первой половине XIX в. весьма затяжной: от подачи прошения до получения разрешения проходили десятилетия.

С 1860-х гг. право утверждения уставов общественных организаций становится прерогативой министров. В условиях отмечаемого специалистами делегированного характера власти в Российской империи второй половины XIX в. министры определялись как своего рода члены «ближнего круга» императора, облеченные определенным правовым статусом и особым монаршим доверием¹⁸⁴. Ключевую роль играло Министерство внутренних дел, ведавшее подавляющим числом общественных организаций, а также осуществлявшее наблюдение за ними через Департамент полиции. Вторым по значению ведомством было Министерство народного просвещения. Заметная группа обществ находилась в ведении Министерства земледелия и государственных имуществ, а также Министерства финансов. В особо важных случаях общества удостаивались внимания и высших органов власти – Комитета министров и Сената. Вторая половина XIX в. прошла также под эгидой расширения власти над обществами руководителей местной администрации, прежде всего, губернаторов.

В связи с происходившими во второй половине XIX в. изменениями процедуры открытия общественных организаций возникают следующие существенные вопросы: как воздействовала подобная децентрализация контроля за образованием обществ на их образование и последующую деятельность, какое влияние она оказала на политику местной администрации и правительственный курс по отношению к частным обществам в целом? Постановка и разрешение этих вопросов и определило сюжетную линию данной главы.

1. Процедура учреждения общественных организаций, или Кому доверяла администрация?

В 1860–90-е гг., когда общественные организации начали более активно проникать в российскую жизнь, столичная и региональная администрации стали вырабатывать линию взаимоотношений с ними. Процедура открытия общественных организаций выглядела в пореформенный период следующим образом. Группа лиц, проявлявших заинтересованность в какой-либо законно разрешенной деятельности, формировала из своей среды инициативный кружок учредителей. Учредителями готовился проект устава. Он составлялся с соблюдением существующих стандартов, на основании действовавшего устава для данной группы обществ. Проект устава, а также список учредителей представлялся губернатору, который перенаправлял их в местные полицейские органы, а также в учреждения политического сыска (жандармское управление либо охранное отделение). Основываясь на сведениях полицейских учреждений, губернатор принимал решение: направлял проект устава на утверждение министра с припиской, что со своей стороны к открытию данного общества препятствий не видит, либо же отклонял его. Таким образом, до окончательного утверждения проекта устава организации он проходил множество инстанций.

Поскольку представление правительственных сановников об обществах составлялось преимущественно на основании соображений руководителей местной администрации (генерал-губернатора, губернатора, градоначальника, уездного исправника и пр.), мнение каждого из них могло стать для учредителей решающим. Сознавая, что открытие обществ во многом зависело от губернатора, учредители заботились о том, чтобы снискать его расположение. Вступая в переписку с начальником губернии по поводу основания общественной организации, они не скупились на похвалу и слова благодарности в его адрес. Так, дворяне Козловского уезда Тамбовской губернии, организовавшие в мае 1870 г. подписку на создание в г. Козлове Общества псовой охоты, благодарили тамбовского губернатора Н.М. Гартинга за оказанную помощь в редактировании проекта устава организации и высказывали надежду на его поддержку в утверждении общества в Министерстве внутренних дел¹⁸⁵. Учредитель Сельскохозяйственного и торгового собрания А.Н. Чичерин – брат государствоведа Бориса Чичерина и владелец прибыльного винокуренного завода, обращался к Гартингу с просьбой о помощи и прибавлял, что содействие губернатора «несомненно поведет к скорейшему осуществлению общего желания»¹⁸⁶.

Общества не упускали возможности заполучить себе высоких покровителей из числа первых лиц губернии или даже сановников, близких ко двору. Так, почетным президентом основанного в 1875 г. Борисоглебского общества любителей конного бега являлся министр государственных имуществ П.А. Валуев, а президентом – тамбовский губернатор Н.М. Гартинг¹⁸⁷. Учрежденное в 1873 г. Общество тамбовских сельских хозяев действовало под патронажем великого князя Николая Николаевича старшего. Обретение могущественного патрона служило для частных обществ признанием значимости их действий в глазах власти и сулило поддержку их начинаниям в будущем.

Знакомство и близость учредителей с губернаторами и чинами местной полиции сказывались на судьбах организаций самым положительным образом. Личные связи способны были заметно ускорить открытие обществ, избавив их от излишней бюрократической волокиты при утверждении уставов.

Со своей стороны губернаторы не пренебрегали возможностью принять посильное участие в делах отдельных организаций, как правило, в качестве почетных президентов или членов. Почетное членство в клубах и общественных собраниях позволяло им сочетать приятное с полезным – культурно провести досуг, находясь при этом в курсе настроений местной общественности. Ввиду этого тамбовский губернатор Н.М. Гартинг, направляя в Министерство государственных имуществ проект устава Тамбовского сельскохозяйственного и торгового собрания, сетовал на то, что в уставе собрания не было сказано о праве начальника губернии называться «по общепринятому… порядку почетным старшиной или членом губернского клуба, дававшего ему полную возможность знать, что в нем происходит»¹⁸⁸.

Российские губернаторы и их супруги участвовали в судьбах благотворительных обществ. Подобные организации нередко создавались по их почину. Так, первая филантропическая организация Владимирской губернии – Владимирское благотворительное общество, была образована по инициативе губернатора В.Н. Струкова в 1872 г.¹⁸⁹

Между тем в период 1860–1880-х гг., когда решение об учреждении обществ принималось министерской властью, благожелательное отношение местной администрации было фактором важным, но не решающим. Так, открытие в Казани в ноябре 1861 г. Купеческого собрания последовало с задержкой более чем в два года. Казань имела все основания на образование институции такого рода. Город играл ключевую роль в организации транзитной торговли между Востоком и Западом и в нем проживали состоятельные купцы. Устав Собрания был утвержден в августе 1859 г., но П.А. Валуев, бывший в ту пору министром внутренних дел, был настроен к нему критически. Последовавшее в ноябре 1862 г. ходатайство казанских чиновников об открытии клуба для государственных служащих и вовсе было отклонено. Валуев объявил учреждение клуба «чрезмерным» ввиду наличия в Казани дворянского и купеческого собраний¹⁹⁰.

Приведенные примеры касались создания в российской провинции дворянами и купечеством объединений по организации досуга. Между тем в столичных городах России в годы Великих реформ основывались организации, объединявшие своих членов на принципиально иных началах, ставившие целью распространение представлений о праве, образовании, экономике и пр. К подобным ассоциациям, их уставам, учредителям и инициативам, было приковано внимание государственной власти в большей мере, чем ко всем остальным вместе взятым.

В начале 1860-х гг. умами представителей юридической корпорации Москвы овладела идея распространять в публике юридические понятия, а также проводить теоретические и практические разработки права. С этой целью было основано Московское юридическое общество. О первых его шагах сохранилось много свидетельств современников. Отмечалось, что Общество возникло накануне введения в России «новых» судов, оно было воспринято «с обычной горячностью русского человека, легко увлекающегося всяким новым делом», уже на первых порах своего существования «насчитывало в рядах своих чуть не сотни членов» – юристов «самых разнообразных оттенков»¹⁹¹.

Большинство научных обществ того времени действовало при университетах. Связь с действующими академическими институциями, пользующимися доверием правительства, была для власти основанием для разрешения научных обществ. Уставами российских университетов прямо предусматривалось создание при них научных обществ. В деятельности ассоциаций профессоров и младших преподавателей высшей школы находил выход, по выражению исследователей высшей школы, «стесняемый правовой несвободой дух интеллектуально-профессионального свободолюбия академического сообщества»¹⁹².

Наиболее солидными научными кадрами и общественными традициями располагал в то время Московский университет. Он первым воспользовался возможностью создавать ученые общества. В первой половине XIX в. при нем были основаны Общество истории и древностей российских, Общество испытателей природы, Общество любителей российской словесности и др.

Московское юридическое общество тоже было учреждено по ходатайству Московского университета. 17 февраля 1865 г. министр народного просвещения А.В. Головнин, бывший сторонником научных обществ и секретарем Русского географического общества, утвердил проект устава Юридического общества при Императорском Московском университете. Между тем первое собрание учредителей этой организации состоялось двумя годами ранее, 20 января 1863 г. Оно происходило на квартире профессора-криминалиста Московского университета С.И. Баршева, вскоре ставшего ректором университета. На этом собрании был обсужден проект устава Общества, а Баршев провозглашен председателем¹⁹³.

Замысел создания в Москве Юридического общества возник в период активной подготовки судебной реформы, после утверждения Александром II в октябре 1862 г. ее основополагающего документа – «Основных положений преобразования судебной части в России». Именно тогда в среде ученых-правоведов и юристов-практиков Москвы зародилась мысль о собственной институции, в заседаниях которой можно было бы познакомиться с ходом разработки судебной реформы, изучить содержание происходивших преобразований в области права, а также содействовать развитию правосознания общества. Поначалу планировалось образовать из пользующихся в Москве известностью юристов самостоятельное общество, наделив их правами издавать труды и читать публичные лекции. Предполагалось также организовывать отправку за границу молодых людей для углубления образования в области права. Все эти положения были записаны в первый устав Юридического общества, который был прочитан и обсужден на квартире Баршева в январе 1863 г. Тогда же было решено отредактировать устав, дополнив его задачами практического плана¹⁹⁴.

Образованная в январском заседании 1863 г. комиссия составила новый проект устава, который был рассмотрен и утвержден членами нарождавшегося Общества и представлен на утверждение министра народного просвещения. В утвержденном министром уставе не было одного лишь пункта, имевшегося в проекте, о наличии у Юридического общества собственной печати¹⁹⁵. В имперской России такое право являлось привилегией наиболее крупных и влиятельных частных обществ, состоявших под императорским покровительством, поэтому неудивительно, что молодому Юридическому обществу этого не было дозволено.

Утверждение устава Московского юридического общества произошло спустя два года с момента первого собрания учредителей и немногим менее полугода со времени ходатайства Московского университета. В период между первым собранием и утверждением устава члены Общества не бездействовали. Они проводили заседания: сначала на частных квартирах (С.И. Баршева и другого члена общества И.И. Мусина-Пушкина), затем в зале Чертковской библиотеки и в здании Московского университета. С марта 1863 г. собрания юристов приобрели регулярный характер. Они проходили по нескольку раз в месяц. В документах Общества наиболее подробно освещались вопросы гражданского и уголовного права, что объяснялось научной специализацией членов. В апреле 1863 г. Общество получило разрешение на организацию собраний от московского генерал-губернатора П.А. Тучкова. Осенью 1864 г. члены Общества уполномочили своего председателя профессора В.Н. Лешкова ходатайствовать перед Московским университетом о вхождении в его состав. Совет Университета одобрил 19 сентября 1864 г. это прошение, а также ходатайствовал перед министром просвещения об утверждении проекта устава Юридического общества¹⁹⁶.

Датой учреждения Московского юридического общества следует считать февраль 1865 г., когда министром просвещения был утвержден его устав. В феврале 1868 г. члены Общества подали заявление о пересмотре устава, включив в него положение о почетных членах. Они вновь столкнулись с бюрократической волокитой. Рассмотрение вопроса затянулось еще на три года, новый устав был утвержден министром просвещения только в октябре 1871 г. и являлся действующим на всем протяжении существования Общества. Цель Московского юридического общества определялась в нем как «теоретическая и практическая разработка права», а также «распространение юридических сведений». Общество состояло из действительных членов, членов-соревнователей и членов-корреспондентов. В феврале 1874 г. одним из членов было предложено внести уточнения в статус действительного члена, дополнив устав положением, что желающий стать действительным членом обязан посещать заседания общества и участвовать в обсуждении юридических вопросов, либо представить реферат и опубликовать свои труды в журнале общества. Это предложение было отвергнуто правоведами как налагавшее на Общество дополнительную нагрузку. В 1874–1875 учебном году в Обществе состояло более 250 действительных членов, а к 1888 г. их насчитывалось уже 700¹⁹⁷, что свидетельствует о его жизнеспособности.

В начале 1860-х гг. в среде высшей российской бюрократии активно обсуждалась проблема усиления контроля над специальными комитетами и комиссиями. Учреждаемые при частных обществах, они приобретали статус фактически самостоятельных организаций. Так, министр внутренних дел П.А. Валуев протестовал против основания в апреле 1861 г. в Петербурге при Вольном экономическом обществе Комитета грамотности.

Комитет был учрежден как подразделение ВЭО на основании права создавать подобного рода учреждения, предоставленного главному научному обществу его уставом. Сферу деятельности Комитета грамотности и принципы его устройства очерчивала программа, также утвержденная Вольным экономическим обществом. Согласно программе, Комитет грамотности проектировался как учреждение с широкими задачами в области образования народа, начиная с материальной помощи народным школам и издания для них книг, заканчивая сбором статистических сведений о народном образовании¹⁹⁸. Широкая программа деятельности отвечала времени общественного подъема начала 1860-х гг. Тогда происходила мобилизация частной инициативы в сферу народного образования, и государственная власть была в этом заинтересована.

В 1860–1861 гг. вопрос об институциональном устройстве будущей ассоциации оставался открытым. Основатели Комитета грамотности планировали поначалу создать самостоятельное общество. Однако подобное стремление не было одобрено Валуевым. Валуев поставил под вопрос также право ВЭО учреждать комитет со своим уставом без предварительного утверждения правительства. Чиновник опасался, что это создаст прецедент для основания обществ вне контроля государства. Совет министров также скептически отнесся к учреждению постоянных комитетов и подразделений внутри обществ и предостерег деятелей ВЭО, чтобы они были крайне осторожными в этом отношении. Он полагал, что новые комитеты допустимы, если правление общества заручилось разрешением надлежащего министерства и удостоверилось в том, что комитет не будет отклоняться от предписанной сферы деятельности¹⁹⁹.

Итак, несмотря на то, что право учреждать комитеты было предоставлено ВЭО его уставом, П.А. Валуев осудил образ его действий. Ведь ВЭО учредило Комитет грамотности, не получив от правительства предварительного разрешения. В записке, поданной Александру II, сановник ходатайствовал, чтобы постоянные комиссии и отделы учреждались при частных обществах лишь после получения разрешения от министерства или главного управления, в ведении которого то или иное общество находилось. Ответом на предложение Валуева стало высочайшее повеление от 5 января 1862 г. об обеспечении более тщательного контроля над специальными комитетами и комиссиями научных обществ и о возложении на председателей обществ наблюдения за тем, чтобы учреждаемые при них комитеты и комиссии не входили в обсуждение правительственной политики. Членами ВЭО в ответ на это была составлена записка в защиту Комитета грамотности. Она была направлена почетному президенту ВЭО великому князю Николаю Николаевичу, прочитана в Совете министров, однако вернулась оттуда безо всякой резолюции²⁰⁰.

Незаконным счел учреждение Комитета грамотности также министр народного просвещения Е.В. Путятин. Путятин сообщал в 1861 г., что узнал об этом из газет и просил секретаря ВЭО А.И. Ходнева предоставить ему сведения о «законных основаниях», на которых Комитет был основан. Ходнев заявил Путятину, что Комитет возник на основании права учреждать подобного рода органы, предоставленного ВЭО уставом, и что цель Комитета, состоявшая в распространении образовании среди бывших крепостных крестьян, должна служить «залогом успешного распространения сведений об улучшенном сельском хозяйстве в земледельческом классе народа», составлявшем главный предмет занятий ВЭО. Ходнев указал также как на прецедент на открытие Комитета грамотности при Московском обществе сельского хозяйства в 1847 г.²⁰¹

Результатом кампании Валуева против Петербургского комитета грамотности стало утверждение его программы министром государственных имуществ А.А. Зеленым. В конфиденциальном письме президенту ВЭО Е.П. Ковалевскому в марте 1862 г. Зеленый писал, что хотя в программах комитетов грамотности и устанавливались предметы их занятий, они не могли самостоятельно определять их. Зеленый предупредил Ковалевского, что Комитету грамотности следует быть осторожным в выборе направлений деятельности и просил его взять на себя наблюдение за Комитетом, чтобы он руководствовался в определении вопросов для обсуждения и в самих суждениях указаниями, которые давались в императорском повелении 5 января 1862 г.²⁰²

Двойственное отношение правительства к частной инициативе в эпоху Великих реформ, помноженное на значительную автономию Комитета грамотности и публичную природу его действий, а также на недоверие к общественным проектам в области народного образования не могли не вызывать у правительственной бюрократии озабоченности. Политическая полиция подозревала Комитет в потенциальной его способности «дать средства злонамеренным лицам совращать сознание низших классов». Не вняв предупреждению министра Зеленого, Комитет спустя год после него составил прошение к правительству об открытии воскресных школ, закрытых указом 1862 г. Однако правление ВЭО проявило осторожность и прошение не зарегистрировало. Первый удар по Комитету последовал после покушения на Александра II Д. Каракозова в 1866 г., когда новый министр просвещения Д.А. Толстой закрыл основанную им в 1863 г. учительскую семинарию для девочек под тем предлогом, что преподаванием в семинарии занималось много лиц недуховного звания²⁰³.

Вопрос о влиянии на правительственные дела Комитетов политической экономии, действовавших при императорских Вольном экономическом и Русском географическом обществах (далее – РГО), был поднят в заседании Комитета министров 21 декабря 1861 г. самим Александром II. Такое влияние действительно существовало. Комитет политической экономии был создан при РГО в 1859 г. В его заседаниях при участии видных правительственных сановников (РГО тогда возглавлял великий князь Константин Николаевич, морской министр) и либеральных экономистов обсуждались такие злободневные вопросы, как финансовый и торговый кризисы, состояние государственного бюджета, приоритеты сельскохозяйственной и налоговой политики после отмены крепостного права, потребности колонизации свободных территорий и расселения крестьян. Основанный в 1861 г. при ВЭО Комитет политической экономии проводил совместно со своим коллегой при РГО семинары по акционерным кампаниям, фабричной инспекции, по поводу продажи государственных имуществ и др. Практические вопросы экономики, финансов и управления преобладали над теоретическими. На семинарах давались рекомендации об усилении открытости бюджета и введении налога на прибыль, призванного заменить подушную подать. Материалы заседаний публиковались и имели широкую публичную огласку. Эти семинары были местом общения либеральных экономистов с правительственными чиновниками. Они служили общественной поддержкой политике Великих реформ и своего рода межведомственным центром влияния на правительственную политику, формировавшим ощущение публичного в ней участия²⁰⁴.

Свидетельствуя о воздействии Комитетов на власть и о зарождении в них духа оппозиционности, Александр II предложил жестче регулировать их действия в разработке политических и экономических вопросов. Комитет министров также считал вмешательство общества в вопросы правительственной политики нежелательным. Отмечалось, что публичность дискуссий, развернувшихся в Комитете политической экономии при РГО, возбуждала аппетиты публики, способной пожелать еще больших перемен в экономической политике и в государственном управлении. На заседании Комитета министров 5 января 1862 г. было постановлено, что продолжение деятельности Комитета политической экономии могло последовать с одобрения Министерства внутренних дел²⁰⁵.

Согласно составленным П.А. Валуевым Правилам, Комитет политической экономии должен был представлять повестки дня заседаний в совет РГО и если у совета возникали сомнения в своевременности обсуждения того или иного вопроса, то вице-президенту РГО следовало проконсультироваться с соответствующим правительственным ведомством. Помимо этого, совет РГО должен был следить за тем, чтобы Комитет не переходил установленных границ и не обсуждал вопросов государственного управления²⁰⁶. В то же время Правила Валуева носили достаточно компромиссный характер. Они не передавали контролирующие полномочия в Министерство внутренних дел, что следовало бы сделать исходя из логики происходящего, а оставляли их у совета Русского географического общества.

Очевидное стремление высшей бюрократии к достижению консенсуса с РГО было обусловлено и тем, что бюрократия не была монолитной и отдельные ее представители симпатизировали неправительственным организациям. Свидетельством тому служит полемика, развернувшаяся в заседаниях Комитета министров во второй половине октября 1862 г. Основываясь на донесениях секретного агента, министр внутренних дел Валуев заявил тогда, что Комитет политической экономии при РГО не собирался становиться официальным органом. В ответ на это Валуев предлагал сократить численность членов Комитета, не являвшихся членами РГО, а также подвергнуть более строгой цензуре «Записки» РГО, публиковавшие его решения. Министр народного просвещения А.В. Головнин, являвшийся сторонником частной инициативы в области науки и образования и близким другом великого князя Константина Николаевича, напротив, говорил, что комитеты политической экономии, как и любое научное общество, не могут заранее представить точную программу своих собраний, а только предварительную, и что политическую экономию очень трудно ограничить сугубо теоретическими вопросами. «Ограничить дальнейшую деятельность этого научного общества, которое всегда было бесспорно благотворным и благонамеренным, было бы крайне несправедливо и оскорбительно для Географического общества», – резюмировал министр. В качестве паллиативной меры Головнин предложил установить, чтобы совет РГО одобрял предварительную программу заседания Комитета политической экономии, а вице-президент РГО состоял в регулярном общении с министром внутренних дел по данным вопросам. Комитет министров принял тогда доводы Головнина и обязал Комитет политической экономии представлять в совет РГО список вопросов, обсуждаемых на собраниях. Это решение было удостоено императорской пометы на полях: «Дельно». ВЭО и РГО получили от Комитета министров предупреждения о запрещении обсуждать государственную политику и выражать мнения о правительственных мерах²⁰⁷.

Члены Комитета политической экономии при РГО были оскорблены подобным решением. Они сочли, что следование правилам, предписывавшим им получать предварительное одобрение программы заседаний, лишит их научной самостоятельности и возможности обсуждать насущные вопросы. 26 ноября 1862 г. они приняли решение о самороспуске Комитета. То был акт гражданского мужества, поскольку многие члены Комитета состояли на государственной службе и были вынуждены прекратить карьеру²⁰⁸.

Несмотря на либеральный в целом внутриполитический курс начала 1860-х гг., попытки правительства поставить под контроль комитеты и комиссии при императорских обществах, выполнявшие функции постоянно действующих межведомственных семинаров по обсуждению реформ, свидетельствуют, что отношение сановников к частной инициативе было достаточно настороженным. Спустя десятилетие, в 1870-х гг., когда преобразовательный порыв почти угас, а власть, утратив представление о целях и направлении развития, действовала по инерции²⁰⁹, начался поворот правительственной политики в сторону «реакции». Настойчиво требовала усиления государственной власти и консервативная печать, олицетворявшая общественное мнение. П.А. Валуев, являвшийся тогда министром государственных имуществ, позволил себе публично высказать критическое отношение к общественной деятельности: «Считаю в государственном отношении всякое сплочение и всякую организацию масс неудобным. Считаю даже неудобным сплочение и организацию кучек, потому что из них составляются организованные массы, а последние не имеют убеждений, а значит, являются только орудием в руках коноводов»²¹⁰.

Начиная с 1880-х гг. происходит политизация деятельности ряда научных (Вольное экономическое общество, Московское юридическое общество) и литературных (Общество любителей российской словесности) обществ. Вольное экономическое общество превратилось в своего рода общественный клуб, в котором обсуждались актуальные современные вопросы. И.С. Розенталь связывает усиление оппозиционности частных обществ с постоянным и некомпетентным вмешательством в их работу властей, которые препятствовали публичности заседаний, осуществляли предварительную цензуру повесток дня и докладов, а также подвергали репрессиям докладчиков. Участились факты приостановки работы обществ и административной высылки их членов, воспринимаемые общественностью как неприкрытый произвол. Так, из Москвы за речь на заседании Общества любителей российской словесности при Московском университете был выслан В.Е. Якушкин, внук декабриста. Его выступление было посвящено 100-летию со дня рождения А.С. Пушкина. При этом было признано, что ставшая основанием для административной высылки публичная речь в заседании научного общества не выбивалась из общего ряда публикаций на страницах подцензурной печати²¹¹.

В 1860-1880-х гг. общественные организации для России, особенно для провинции, были институтом достаточно эксклюзивным. К примеру, на Урале тогда возникли первые самостоятельные общества частной инициативы. В их числе были Екатеринбургское благотворительное общество (1869 г.), Кушвинское благотворительное общество (1882 г.), Уральское общество любителей естествознания (1870 г.). Самые первые организации, появившиеся в уральском регионе в 1820–1830-х гг., представляли собой преимущественно отделения всероссийских организаций общественно-бюрократического типа. Они состояли в ведении учреждений Императрицы Марии и Императорского человеколюбивого общества²¹².

Принимая во внимание «штучный» характер частных обществ, чиновники центрального и губернского звена вникали в документы об их создании достаточно основательно. При этом они нередко апеллировали к аргументу о целесообразности той или иной ассоциации для региона. Целесообразностью для хозяйственного развития г. Борисоглебска как центра коннозаводской промышленности, расположенного на границе с Воронежской губернией и землями Войска Донского, объясняло Борисоглебское земское собрание необходимость создания там Общества любителей конского бега²¹³. Темниковский уездный исправник признал основание Медицинского общества полезным для врачебного персонала г. Темникова²¹⁴.

Аргумент о целесообразности частной инициативы активно использовался властями и позднее, в 1890-е гг. Так, в ответ на ходатайство служащих в Московском городском общественном управлении врачей об учреждении Общества московских городских врачей в январе 1899 г. московский генерал-губернатор великий князь Сергей Александрович признал подобную инициативу нецелесообразной для Москвы. Обосновывая свою позицию в письме к министру внутренних дел И.Л. Горемыкину, Сергей Александрович писал: «Образование подобного рода общества может быть вызвано двумя обстоятельствами: во-первых – научной целью и во-вторых – необходимостью практической разработки вопросов, касающихся улучшения санитарного положения данного населенного места. Но первого из этих обстоятельств в таком городе, как Москва, существовать не может, так как в ней уже существует несколько обществ врачей, как при Университете, так и вне его, с совершенно серьезной научной подкладкой и если в них и есть какой-нибудь недостаток, то исключительно некоторая рознь в их отношениях друг к другу и, сомнительно, чтобы Общество городских врачей было в состоянии устранить таковой, явясь между ними как бы связующим звеном. Что же касается второго обстоятельства, то и с этой стороны новое Общество вряд ли может принести какую-нибудь пользу, так как практическое разрешение различных санитарных вопросов входит в круг прямых обязанностей существующих при Московской городской управе Собрания городских врачей и Санитарного совета»²¹⁵.

Важным для основания частного общества вопросом являлась корректная формулировка учредителями его цели и задач. Составитель специального руководства о правилах учреждения обществ и составления их уставов рижский чиновник К.Г. фон Плато рекомендовал учредителям формулировать цели как можно точнее, избегая сочетания целей разнородных. Расширительное толкование не приветствовалось²¹⁶.

К примеру, два казанских объединения, лаконично определившие свою миссию как организацию полезного досуга – Казанское общество охотников рысистого конского бега и Охотничий клуб, были открыты в 1867 и 1868 гг. безо всякого сопротивления администрации. Иных форм социализации, кроме досуга, они не предлагали²¹⁷.

Между тем другое досугово-творческое объединение Казани – Общество любителей сценического искусства, столкнулось с трудностями в 1893 г. Несмотря на то, что членами-учредителями значились представители местной элиты (вице-губернатор Казани, высокопоставленные чиновники, землевладельцы, богатые купцы, профессора и пр.) и устав организации базировался на аналогическом документе утвержденной в 1880-х гг. саратовской досуговой ассоциации, Министерство народного просвещения сочло программу казанского общества чрезмерно широкой. Учредители планировали устраивать любительские музыкальные и театральные представления с участием как мужчин, так и женщин, а также установить небольшой членский взнос с целью привлечения членов. Это объединение было разрешено министром просвещения, но с задержкой в два года, в 1895 г.²¹⁸

Казанской ассоциации безусловно повезло по сравнению с упомянутым выше Обществом московских городских врачей. Намеченные врачами-учредителями цели показались представителям администрации «слишком широкими», что и стало основанием для отказа. Общество ставило перед собой, во-первых, научные и просветительские цели: обсуждение, разработку и развитие общественной и частной гигиены, издание журнала, устройство библиотеки, организацию публичных лекций, выставок и чтений. К ним присоединялись задачи, свойственные обществам профессиональной взаимопомощи: организация «общения московских городских врачей в сфере их товарищеских отношений», «забота о пользах и нуждах членов», оказание им нравственной и материальной поддержки и др. Московского обер-полицмейстера особенно смущало то обстоятельство, что врачебное общество желало публичности. Планируя произнесение публичных речей в годичных заседаниях, устройство публичных собраний, а также приглашение на них посторонних посетителей с правом участия в прениях, Общество, как указывалось в донесении полицмейстера генерал-губернатору, «ходатайствовало о предоставлении ему самого широкого права пользования публичностью». Это обстоятельство вкупе с широкой программой действий послужило основанием для отказа в учреждении ассоциации.²¹⁹

Просветительские ассоциации, ставившие задачи образования народа, вызывали к себе наиболее пристальное внимание администрации. Безуспешными оказались попытки учредить ряд таких организаций в Рязанской губернии в 1890-х – начале 1900-х гг. Устав Общества распространения грамотности и полезных знаний в Рязанской губернии был отклонен в 1891 г. по формальным причинам. Устав Рязанского технического кружка был одобрен властями в 1900 г., однако по неустановленным причинам кружок не был открыт. Устав Общества вспомоществования школам грамоты Касимовского уезда Рязанской губернии был утвержден в 1898 г. в результате длительной переписки учредителей с местными органами власти и внесения в него многочисленных правок. Указанное общество было создано лишь спустя пять лет после подачи прошения губернатору²²⁰. Подобное отношение к частной инициативе позволяло руководителям местных администраций рапортовать в Министерство внутренних дел, что просветительских обществ во вверенных им регионах не наблюдалось.

Полицейские чиновники возражали против создания частных обществ, имевших аналогичные цели с уже действовавшими в том или ином регионе. Московский обер-полицмейстер Д.Ф. Трепов отклонил в 1903 г. проект устава фотографического клуба в Москве на том основании, что цель клуба была «почти тождественной» с задачами других существовавших в Москве организаций фотографов: Московского художественно-фотографического общества, Русского фотографического общества и Русского общества любителей фотографии²²¹. Отказы вследствие наличия в регионе подобных обществ были весьма распространены.

Внимание властей к целям, которые ставили перед собой общества, безусловно имело под собой рациональные основания. К примеру, в мае 1871 г. на имя министра внутренних дел А.Е. Тимашева поступило ходатайство от землевладельцев Тамбовской губернии об учреждении в Тамбове Сельскохозяйственного и торгового собрания. В уставе собрания его целью провозглашалось объединить сельских хозяев для обсуждения вопросов о нуждах сельского хозяйства и способах его развития. Между тем в последующих параграфах устава о главной цели общества и способах ее реализации упоминалось лишь вскользь. Основное внимание планировалось уделить устройству при Собрании клуба и порядку управления его делами. Очевидно, что учредители, желая придать своей организации вид сельскохозяйственного общества, исходили из предположения, что подобное направление будет способствовать скорейшему его открытию в аграрной губернии. Курировавшие сельскохозяйственные общества министры внутренних дел и государственных имуществ признали несоответствие названия тамбовской организации ее реальным задачам и предложили переименовать Сельскохозяйственное и торговое собрание в Общественное собрание, не запрещая при этом его членам заниматься обсуждением сельскохозяйственных вопросов²²².

Учредители тамбовской досуговой организации прислушались к мнению правительственных чиновников и изменили название на предлагаемое. Однако если бы ассоциация, пытавшаяся скрыть свои реальные задачи, была не досуговой, а просветительской, ее учреждение вряд ли бы состоялось.

Несмотря на отмеченную эксклюзивность частных обществ в пореформенный период и желание властей их контролировать, губернаторы были перегружены обширной перепиской и многочисленными текущими делами, в силу чего они нередко относились к возложенным на них обязанностям по осуществлению предварительной цензуры уставов возникавших организаций формально. Министерство внутренних дел критиковало их за невнимательное отношение к инициативам с мест и нежелание вникнуть в уставы организаций. Так, министр внутренних дел А.Е. Тимашев в циркуляре от 26 января 1870 г. указывал, что в ходе рассмотрения уставов обществ в Министерстве внутренних дел оказывается, что во многих случаях они не содержат точных правил организации обществ, а некоторые отличаются столь небрежной редакцией, что не дают возможности выяснить целей и желания учредителей. В силу небрежности в составлении уставов МВД нередко бывает вынуждено отсылать их обратно для переписки либо полной переделки. Тимашев призывал губернаторов принять меры, чтобы на утверждение Министерства направлялись проекты уставов, не содержавшие указанных неисправностей²²³.

Самый короткий путь к успешному утверждению устава организации состоял, по мнению чиновника фон-Плато, в том, чтобы его проект возможно точнее соответствовал нормальному уставу, либо уставу уже утвержденного тем или иным министерством общества данной группы. Информированный полицеист Н.П. Ануфриев справедливо замечал, что нормальные уставы представляют интерес для исследователей добровольных ассоциаций прежде всего потому, что они содержат общую рамку, выработанную администрацией по отношению к общественной самоорганизации²²⁴. Собрания нормальных, примерных и образцовых уставов частных обществ издавались в России начала прошлого века отдельными сборниками²²⁵.

П.А. Валуев, служивший в 1871 г. в должности министра государственных имуществ, рекомендовал учредителям Тамбовского сельскохозяйственного и торгового собрания придерживаться принципов устройства и деятельности учрежденного ранее Петербургского собрания сельских хозяев²²⁶. Основатели Козловского общества охоты использовали устав Московского общества охоты²²⁷, а темниковские врачи руководствовались нормальным уставом для провинциальных медицинских обществ²²⁸.

Безусловно, общества имели некоторую свободу при редактировании нормальных уставов. Однако это касалось отдельных частных вопросов, таких как определение размера членского взноса, установление стоимости членского билета и размера кредита (для клубов и общественных собраний), составление необходимого кворума для вступления в члены организации и др. К примеру, члены Тамбовского коннозаводского собрания, устав которого был утвержден министром внутренних дел в апреле 1871 г., ходатайствовали перед МВД о внесении в него ряда изменений, в частности, об уменьшении кворума для общих собраний и избрания новых членов, аргументируя тем, что почти треть членов собрания живет за пределами Тамбова и не имеет возможности постоянно участвовать в заседаниях. МВД сочло предложенные поправки разумными и позволило внести коррективы в устав²²⁹.

В процессе принятия решения об открытии общественных организаций власть уделяла большое внимание составу учредителей. Первые столичные организации, возникшие на рубеже XVIII–XIX вв., носили элитарный характер. Они объединяли влиятельных сановников и аристократов, известных политических и общественных деятелей, литераторов, прогрессивно настроенную профессуру. По сословному составу первые общества были преимущественно дворянскими²³⁰.

В провинции ведущую роль в создании первых «регулярных» организаций в пореформенный период также играли дворяне. Интересы и пристрастия представителей первенствующего сословия определяли виды возникавших объединений. Приведем в качестве примера формуляр обществ, образованных в пореформенной время в Тамбовской губернии – типичной губернии Центральной России с преобладанием аграрного сектора производства. Тамбовские частные общества, возникшие в 1860–1880-х гг., подразделялись на благотворительные, сельскохозяйственные, медицинские и культурно-досуговые (перечень см. в табл. 1). В численном отношении преобладали организации для проведения досуга, именовавшиеся собраниями. Они объединяли помещиков, увлекавшихся музыкой, драматическим искусством и проводивших свободное время на конских бегах. Проблемные вопросы развития помещичьего хозяйства находили отражение в повестках дня сельскохозяйственных обществ, комплектовавшихся в изучаемый период также из дворян-землевладельцев. Преобладание дворян было характерным и для благотворительных обществ, изобретавшим рациональные формы помощи нуждающимся различных социальных групп – городской бедноте, воспитанникам учебных заведений, новобранцам и их семьям. Некоторым особняком стояли медицинские общества, в которых работали представители врачебной интеллигенции из городов и уездов. Ситуация с добровольными ассоциациями в Тамбовской губернии была характерной и для других центральных губерний, воссоздавая типические формы частной инициативы в пореформенный период.

Таблица 1

Перечень общественных организаций, основанных в Тамбовской губернии в 1860–1880-е гг.²³¹

1. Благотворительные
Тамбовское попечительное общество о бедных (1864 г.)
Тамбовское общество попечения о раненых и больных воинах (?)
Общество для пособия нуждающимся воспитанникам Тамбовской гимназии (1874 г.) (с 1885 г. – Общество вспомоществования нуждающимся воспитанникам Тамбовской гимназии и реального училища)
Липецкое попечительное общество о бедных (1876–1877 гг.)
Тамбовское попечительное общество помощи семьям воинов (1877–1878 гг.)
Темниковский благотворительный комитет (?)
Попечительство в помощь бедным ученикам 1-го Тамбовского духовного училища (1888 г.)

2. Сельскохозяйственные
Тамбовское общество охотников (1870 г.)
Общество тамбовских сельских хозяев (1873 г.)
Козловское отделение Московского общества сельского хозяйства (1876–1877 гг.)
Кирсановский сельскохозяйственный клуб (1888 г.)

3. Медицинские
Тамбовское медицинское общество (1870 г.)
Медицинское общество в г. Темникове (1884 г.)

4. Культурно-досуговые
Коннозаводское собрание (1870 г.)
Тамбовское общественное собрание (1872 г.)
Усманское общественное собрание (1874 г.)
Борисоглебское общество любителей конского бега (1875 г.)
Тамбовское отделение Императорского Русского музыкального общества (1882 г.)
Тамбовское общество любителей конного бега (1883 г.)
Общество любителей драматического искусства
Тамбовское благородное собрание (1884 г.)
Лебедянский артистический кружок (1888 г.)

Общественные организации других видов – просветительские, научно-краеведческие, общества взаимопомощи – начали возникать в Тамбовской губернии значительно позднее, уже на рубеже XIX–XX вв. Даже в 90-е гг. XIX в. провинция была слабо знакома с обществами народного образования. Отвечая на поступивший летом 1894 г. запрос Департамента полиции о действующих в губернии обществах распространения народного образования, представители администрации были вынуждены констатировать, что, помимо открытого в Тамбове в 1893 г. решением министра народного просвещения И.Д. Делянова Общества по устройству народных чтений, других общественных объединений подобного плана в губернии не существует. Народные чтения проводились тогда под эгидой комитетов народных чтений, ряда сельскохозяйственных и культурно-досуговых обществ, земских школ и публичных библиотек²³². Подобной была ситуация с просветительскими обществами и в Рязанской губернии, где в ответ на запрос МВД в 1895 г. было обнаружено единственное общество, организующее воскресные праздничные чтения в уездном городе Касимове²³³.

Существенное внимание при принятии решения об учреждении частных обществ уделялось политической благонадежности их учредителей. Ходатайство об открытии в Москве в 1893 г. Общества воздухоплавания было отклонено полицейской властью на том основании, что в числе его учредителей значились лица, причастные к революционному движению. Полицейский чиновник вынес вердикт и по поводу научной квалификации учредителей ассоциации, не увидев в них «организованного круга специалистов воздухоплавания». Между тем в списке значился школьный учитель математики и изобретатель К.Э. Циолковский, ставший основоположником советской космонавтики²³⁴.

Когда московский генерал-губернатор великий князь Сергей Александрович отказал врачам, служившим в Московском городском общественном управлении, в создании ассоциации, он обосновал свой отказ в том числе и тем, что трое из пяти учредителей, подписавших проект устава, были скомпрометированы в политическом отношении. В противозаконных обществах они не участвовали, однако «водили знакомство» с лицами, состоявшими под негласным надзором полиции. Это обстоятельство не помешало однако одному из врачей поступить на службу медиком в штат московской полиции²³⁵.

2. Организация надзора за деятельностью обществ

Особое место в осуществлении текущего надзора за обществами отводилось контролю над процедурой пополнения их членского состава. Она должна была соответствовать существовавшему порядку вступления в члены обществ, оговоренному в уставах.

В 60–90-х гг. XIX в. выборы членов организаций производились закрытой баллотировкой. Желающие вступить в члены общества или собрания вносились в особую книгу, где указывались имя, отчество, фамилия, чин или звание каждого кандидата. Список предложенных кандидатов выставлялся для всеобщего ознакомления за неделю до выборов. В назначенный для проведения баллотировки день и час в помещении общественной организации выставлялись ящики по числу кандидатов, в каждом из которых содержались сведения о кандидате и членах, его рекомендовавших. Каждый участник выборов записывался в особую книгу, получал по одному шару для каждого ящика и опускал их в присутствии члена правления. Правая сторона ящика с надписью «да» считалась избирательной, левая – с надписью «нет» – соответственно неизбирательной. По истечении двух часов баллотировка прекращалась и ящики вскрывались. Принималось во внимание, чтобы число шаров в них не превышало числа членов общества, участвовавших в баллотировке, и было не меньше числа, нужного для баллотирования кандидата; в противном случае выборы откладывались. Чтобы быть принятым в члены организации кандидат должен был иметь в правой стороне ящика не менее двух третей всего числа шаров, находившихся в правой и левой сторонах вместе взятых.

Выборы закрытой баллотировкой отнюдь не являлись в пореформенной России формальностью. Так, тамбовский губернатор А.А. Фредерикс опротестовал происшедшее в марте 1884 г. избрание почетным старшиной Коннозаводского собрания Р.И. Герасимова на том основании, что выборы проводились открытой подачей голосов и способствовали оказанию давления на общее собрание со стороны тамбовского уездного предводителя дворянства М.П. Оленина. Апеллируя в признании незаконности выборов к министру внутренних дел, губернатор ссылался на устав организации, в котором выражение мнений членов относительно других лиц допускалось только закрытой баллотировкой²³⁶.

Со временем процедура выборов заметно упростилась, и положение о закрытой баллотировке заменялось открытыми выборами членов большинством голосов, либо даже письменным заявлением кандидата в правление организации. Между тем почетные члены и члены правлений продолжали избираться закрытой баллотировкой.

Ответственность за действия обществ, устраиваемые ими публичные собрания, познавательные и развлекательные мероприятия также несли губернаторы. Пока общественных объединений было немного, а бюрократическая практика регламентации их деятельности только вырабатывалась, определение конкретных форм надзора за общественностью во многом зависело от субъективного взгляда главы местной администрации и его профессиональных качеств. Тамбовский губернатор Н.М. Гартинг, к примеру, придавал значение заблаговременному поступлению в его канцелярию информации о собраниях обществ и их тематике, неукоснительно требуя от учредителей включения данного положения в уставы²³⁷.

Общественные организации уездного уровня ощущали не себе властную опеку в масштабе не меньшем, чем их губернские коллеги. Они попадали под «двойной прицел» – в первую очередь со стороны уездных исправников и полицмейстеров, считавших себя властителями судеб в уездах, а затем и губернаторов. Подобная двойная подконтрольность организаций, безусловно, осложняла их действия, однако всемерно поощрялась правительством. Давая разрешение на открытие в г. Темникове Тамбовской губернии Медицинского общества, товарищ министра внутренних дел И.Н. Дурново указывал, что Общество должно будет находиться под надзором губернского начальства и направлять ему протоколы заседаний, годовые отчеты о деятельности, тогда как по частным поводам (в вопросах о времени и месте проведения собраний, тематике докладов и др.) ему следует контактировать с уездным исправником²³⁸.

В период Великих реформ многие добровольные общества начали проводить публичные лекции. В их числе были Вольное экономическое общество, Московское общество сельского хозяйства, Общество русских врачей в память Н.И. Пирогова, Московское юридическое общество, Московское общество распространения технических знаний, Общество распространения полезных книг, Общество организации образовательных публичных развлечений и др. Правительственные чиновники и местные власти были озабочены тем, чтобы не выпустить публичные лекции из-под контроля в то время, как ассоциации в буквальном смысле «заваливали» их прошениями о разрешении их проведения.

Начало правовому регулированию публичных лекций было положено в 1876 г. Согласно изданным 24 декабря 1876 г. Правилам для устройства народных чтений в губернских городах²³⁹, тексты публичных чтений надлежало согласовывать с попечителем учебного округа, а кандидатуру лектора одобрял губернатор, причем никакие отступления от утвержденных администрацией текстов не допускались. Лекции читались строго по тексту. К публичному прочтению допускались лишь одобренные администрацией произведения. Подобного рода мелочная опека способствовала некоторому ослаблению публичности лекционного дела, однако остановить лекционное движение в империи было невозможно. Исключительно высокий рост числа и популярности публичных выступлений вызвал, по словам современников, целую «эпидемию лекций» в 1890-е гг.²⁴⁰ Они проводились научными и просветительскими обществами повсеместно. Формировалась традиция приглашения известных ученых и общественных деятелей в удаленные губернские и уездные центры.

Помимо наблюдения за деятельностью организаций, губернаторам было предоставлено право закрывать собрания частных обществ и клубов в случае обнаружения в них чего-либо противного государственному порядку и общественной безопасности и нравственности, доводя о сделанном распоряжении до сведения Министерства внутренних дел или иного ведомства, к которому принадлежало общество²⁴¹.

3. «А судьи кто?» Зависимость частных обществ от начальников губерний

Обширные прерогативы глав местных администраций в социальной сфере, наряду с отсутствием четких правовых основ функционирования общественных организаций предоставляли им большие возможности для произвола. По отношению к добровольным обществам губернатор зачастую выступал не как беспристрастный представитель административного надзора, а как могущественный и самовластный опекун, от усмотрения которого целиком зависела будущность их инициатив. В этих условиях сильно возрастала роль личностных качеств губернатора: его культурного и образовательного уровня, эстетического вкуса, профессиональной квалификации, а также политических взглядов.

Одни и те же инициативы общественности по-разному воспринимались «хозяевами» губерний, от усмотрения которых зависела их будущность. К примеру, Тамбовское медицинское общество на протяжении ряда лет в первой половине 1890-х гг. подавало губернатору В.П. Рокасовскому ходатайства о разрешении общедоступных чтений по медицине, гигиене и естествознанию. Комиссия во главе с земским деятелем П.П. Сущинским разработала проект правил организации чтений и наметила их тематику. Хотя принципиальное разрешение на устройство чтений и было от администрации получено, их организация была введена в прокрустово ложе правил для устройства народных чтений в губернских городах 1876 г., заметно снижавших их публичный просветительский характер. Не удовлетворившись таким решением, руководство Медицинского общества вновь обратилось к губернатору с ходатайством разрешить организацию чтений в форме публичных лекций, беря при этом на себя обязательство, что с содержанием каждой лекции он будет ознакомлен заранее. Однако ответа на свое прошение Общество от Рокасовского так и не получило. Не прошло и года, как Рокасовский был уволен от занимаемой должности. Послужной список прибывшего ему на смену в 1896 г. С.Д. Ржевского, отработавшего несколько лет в цензурных комитетах Одессы и Москвы до назначения симбирским вице-губернатором, казалось бы, не предвещал успеха осуществлению планов тамбовских врачей. Между тем в ответ на личное обращение председателя Общества С.К. Оленина начальник губернии дал обещание полного содействия в устройстве чтений, а также подробные указания о том, что следовало предпринять. Чтения были разрешены Ржевским на тех самых основаниях, которых учредители безуспешно добивались от Рокасовского. Программа чтений и конспекты лекций направлялись губернатору, а затем пересылались попечителю Харьковского учебного округа, однако чтения проходили в публичной форме и с участием публики²⁴².

Барон В.П. Рокасовский и С.Д. Ржевский являлись, безусловно, людьми одного круга. Они имели одинаковый социальный статус и происхождение (оба принадлежали к потомственным дворянским фамилиям, сумели достичь верхней ступени в губернском аппарате управления), оба были среднего возраста (Рокасовский возглавил губернию в 37 лет, а его преемник – в 46). Однако различия в характере полученного образования и служебной карьере сказывались на стиле профессиональной деятельности, привычках и манере поведения этих администраторов. Ржевский был выпускником юридического факультета Московского университета эпохи реформ Александра II, воспитанным в уважении к идеям либерализма и свободолюбия, прививаемым высшей школой, тогда как Рокасовский закончил элитный Пажеский корпус, традиционно являвшийся кузницей преданных царскому престолу чиновников. Карьера Рокасовского была связана преимущественно с военной службой, в то время как успехи Ржевского достигались на гражданской стезе.

В.П. Рокасовский сделал карьеру, характерную для губернаторов времени правления Николая I. По окончании Пажеского корпуса он был назначен юнкером в пехотный Иркутский полк, прошел Русско-турецкую войну 1877–1878 гг. до заключения Сан-Стефанского мира под стенами Константинополя и закончил военную службу в ноябре 1880 г. в чине подполковника пехоты. Через год, в сентябре 1881 г., он был назначен вице-губернатором в Екатеринославскую губернию, а в январе 1888 г. был перемещен в Тамбовскую губернию, где служил сначала в должности вице-губернатора, а после увольнения в отставку по болезни тамбовского губернатора А.А. Фредерикса сменил его на этом посту²⁴³.

Служебный путь С.Д. Ржевского был существенно отличным от Рокасовского. Выпускник юридического факультета Московского университета, Ржевский проходил курс ученичества в скромной провинциальной канцелярии рязанского губернатора, в должности чиновника особых поручений. Затем он служил в Одесском и Московском цензурных комитетах, был причислен к МВД, назначен в 1890 г. симбирским вице-губернатором. Спустя три года Ржевский был пожалован званием камергера, а еще через три года, в 1896 г., в возрасте 46 лет стал тамбовским губернатором²⁴⁴.

Мемуаристы самых противоположных мировоззренческих установок – социалист-революционер Виктор Чернов, царский сановник А.А. Половцов и тамбовский губернатор Н.П. Муратов, давая оценку профессиональных качеств Рокасовского, сходятся во мнении, что особым радением к службе он не отличался. Чернов характеризовал его как выскочку и временщика, присланного из столицы по протекции И.Н. Дурново и ухитрившегося перессориться со всеми и нажить себе врагов в лице видных представителей дворянского аристократического либерализма В.М. Петрово-Соловово и А.Н. Чичерина²⁴⁵. Как следует из переписки с Александром III журналиста и политического деятеля князя В.П. Мещерского, за барона Рокасовского ходатайствовал Мещерский. В конце 1887 г., когда Рокасовский испортил отношения с екатеринославским губернатором и был им негативно охарактеризован в письме к министру внутренних дел Д.А. Толстому, Мещерский просил императора заступиться за Рокасовского и ходатайствовал о назначении его на должность губернатора²⁴⁶.

Государственный секретарь А.А. Половцов описывал в своем дневнике, как чиновник, командированный в Тамбовскую губернию во время кампании борьбы с голодом начала 90-х гг., был неприятно поражен поведением тамбовского губернатора, интересовавшегося всерьез лишь блинами и шампанским, в то время как вице-губернатор Чоглоков суетился по поводу открытия катка и соколиной охоты²⁴⁷. Тамбовский губернатор Н.П. Муратов, составивший представление о Рокасовском на основании воспоминаний старожилов, сообщал, что последний был «человек умный, дельный, способный, но со срывами в виде кутежей и пьянства», в котором он «совсем не стеснялся и настолько, что все воспоминания о бароне у рассказчиков были подернуты каким-то как будто винным туманом»²⁴⁸.

Социально-психологический портрет С.Д. Ржевского, составленный его современниками, представляет этого администратора в ином свете. Н.П. Муратов, знавший С.Д. Ржевского лично, считал его «добрым, в высшей степени благородным и очень неглупым человеком, … с ленцой, хотя и не без работоспособности». Перемещение Ржевского из Тамбова Муратов объяснял мягкостью его характера, «не лишенного знаний, вообще образованного и способного к верной оценке людей», но «терявшегося при каком-нибудь сопротивлении, а тем более натиске на него». «Когда в 1903 году, – сообщал Муратов, – готовились к открытию мощей преп. Серафима Саровского, ожидалась на торжество вся царская фамилия и предвиделось грандиозное скопление народа, Ржевский был переведен в Симбирск, ибо не рассчитывали на его распорядительность. Из Симбирска он, по собственному желанию, перешел в родную ему Рязанскую губернию и там, в 1905 году, испугавшись беспорядков, подал в отставку»²⁴⁹.

За время шестилетнего управления Тамбовской губернией губернатор Ржевский, как указывалось в его некрологе, опубликованном местной печатью, приобрел авторитет стремлением соблюдать закон, а также «доступностью, простотой и… отзывчивостью к нуждам… населения»²⁵⁰. Общественная деятельность Ржевского проявлялась в области церковного просвещения и благотворительности. Губернатор являлся товарищем председателя Православного Миссионерского общества, почетным членом Козловского Крестовоздвиженского братства, а также действительным членом открывшегося в Тамбове в 1901 г. по предложению вел. кн. Сергея Александровича и под председательством местного архиепископа Георгия Отдела Императорского Православного Палестинского общества. Помимо этого, он выступил одним из инициаторов создания в губернии Общества взаимопомощи учителей – объединения, занимавшегося улучшением материального и правового положения учителей, а также повышением их профессионального уровня.

Изучение воздействия личности губернатора на характер и стиль его управленческой деятельности представляется продуктивным направлением исторических исследований²⁵¹. «Никакой закон, как справедливо замечала Н.П. Матханова, – не предусматривал важнейшего момента, определявшего действия губернатора – его личных качеств. Честность или корыстолюбие, деловитость и работоспособность или безделие, убеждения, понимание своих обязанностей, личные и профессиональные интересы во многом определяли характер деятельности губернатора»²⁵².

Исследователь губернаторского корпуса Черноземного Центра России А.С. Минаков указывает, что вплоть до начала XX в. тамбовские земцы находились с губернаторами в мирных отношениях и обострение случилось с приходом в 1902 г. на губернаторский пост «охранителя» В.Ф. Лауница, поведшего борьбу с имевшими оппозиционные взгляды земскими учителями. Между тем в Рязанской губернии ситуация была противоположной: администрация в лице консервативно настроенного Н.А. Болдырева, служившего губернатором с 1866 по 1873 гг., активно боролась с либеральными инициативами местного земства, тогда как к концу века отношения земства и администрации вошли в спокойное русло и оставались миролюбивыми в начале XX века. Рязанский губернатор Н.С. Брянчанинов говорил на открытии губернского земского собрания в 1902 г. о солидарности интересов администрации и земства, стремившихся к общей цели заботливого попечения о местных пользах и нуждах края²⁵³.

Тамбовские губернаторы пореформенной поры Н.М. Гартинг (1866–1876), князь М.В. Шаховской Глебов-Стрешнев (1876–1879), барон А.А. Фредерикс (1879–1889) и С.Д. Ржевский (1896–1902) рассматривали перспективы развития общественной самодеятельности в целом оптимистично. Существовавшие тогда в губернии частные общества досуговой и филантропической направленности, а также немногие ассоциации в сфере медицины и сельского хозяйства не затрагивали острых социально-политических вопросов и не внушали опасений в оппозиционной направленности. Достигнутые ассоциациями успехи в повышении благосостояния и культуры населения формировали у губернских руководителей доверительное отношение к объединенной в неполитические организации общественности. Губернаторы стремились стимулировать наиболее полезные с их точки зрения общественные начинания. Они покровительствовали организации полноценного досуга населения губернии, поддерживали инициативы по созданию больниц и богаделен, театральных кружков, клубов по интересам и др.

Разновидностью поощрения частной инициативы служило участие представителей губернской власти в создании и деятельности легальных организаций. Участие в работе обществ рассматривалось бюрократией как возможность внести посильную лепту в развитие губернии, повышение качества жизни и благосостояния местного населения. Подобный расчет в значительной мере оправдался. Так, служивший в 1870-е гг. вице-губернатором Н.С. Абаза стал основателем Тамбовского медицинского общества, занимавшегося распространением научно-медицинских знаний и улучшением системы народного здравоохранения. Губернатор А.А. Фредерикс (1879–1889) выступил инициатором создания двух музыкальных (Общества любителей музыкального и драматического искусств, Тамбовского отделения Императорского русского музыкального общества) и научного (Ученой архивной комиссии) обществ.

Особую заинтересованность проявляли правители губернии в общественных инициативах, способных служить дополнением их служебной деятельности. К примеру, призрение бедных и забота о развитии в губернии благотворительных заведений относились к числу непосредственных обязанностей губернаторов, поэтому создание тамбовской общественностью благотворительных организаций почти всегда встречало у них самое благожелательное отношение. Губернатор и его супруга являлись почетными членами и даже руководителями местных благотворительных обществ. Отличились на этом поприще баронесса А.В. Рокасовская, Е.Л. Ржевская и др.

Важно отметить, что некоторые представители тамбовской бюрократии, сталкиваясь по долгу службы с конструктивной деятельностью общественных объединений, сумели дать адекватную оценку своему возможному в ней участию. Так, тамбовский губернский предводитель дворянства Г.В. Кондоиди, обсуждая в ноябре 1870 г. в переписке с губернатором Гартингом вопрос о членстве в Коннозаводском собрании, выступил противником участия представителей власти в работе общественных собраний в качестве почетных старшин. По мнению дворянского предводителя, вторжение должностных лиц в дела общественного собрания сковывало инициативу его руководства, а также стесняло свободу обсуждения членами собрания возникавших вопросов. Считая вмешательство представителя власти в проведение общественных собраний недопустимым, Кондоиди предложил, чтобы правительственные чиновники участвовали в них на правах почетных членов²⁵⁴. Иными словами, предводитель дворянства Кондоиди ратовал за более четкое распределение функционала между властью и общественностью.

Участие представителей бюрократии в жизни частных обществ можно рассмотреть и на примере правительственных чиновников. Так, служивший в 1894–1905 гг. в должности министра земледелия и государственных имуществ А.С. Ермолов имел репутацию выдающегося сельского хозяева. Закончив Петербургский земледельческий (лесной) институт со степенью кандидата сельского хозяйства, он устроил опытное сельскохозяйственное поле в своем имении в Ряжском уезде Рязанской губернии, занимался научными разработками в области производства удобрений, был влиятельным земцем. Ермолов выступал за тесное сотрудничество между правительством и обществом, а также за всемерную поддержку крестьян-собственников и их интеграцию в общества сельского хозяйства. Он являлся почетным членом Вольного экономического общества и членом в общей сложности более сотни различных добровольных обществ²⁵⁵, представляя собой пример размывания границ между правительством и обществом.

Занимавший в 1858–1861 гг. должность министра просвещения Е.П. Ковалевский являлся в период с 1861 по 1865 гг. президентом ВЭО. Имевший либеральные взгляды Ковалевский первым из министров просвещения поставил вопрос об обязательном начальном образовании. Будучи попечителем Московского учебного округа в 1856–1858 гг., он предоставил Московскому университету значительную автономию во внутренних делах. Ковалевский был членом многих обществ, включая такие известные, как Общество истории и древностей российских, Московское общество сельского хозяйства и Русское географическое общество²⁵⁶.

Товарищ министра государственных имуществ, а позднее управляющий канцелярией Комитета министров А.Н. Куломзин тоже государственной деятельностью не ограничивался. В период службы в канцелярии Комитета министров в 1868–1880 гг. он исполнял функции секретаря в Обществе распространения св. Писания и в Обществе спасания на водах при Морском министерстве; в последнем он был также председателем. Помимо этого, Куломзин состоял членом Русского исторического и Русского географического обществ²⁵⁷.

Побудительным мотивом к участию в частных обществах послужила для Куломзина, по его признанию, «жажда … работы на общую пользу вне тесных рамок казенной службы»²⁵⁸. Интерес к частной инициативе был характерен для него еще в юности. В ходе образовательных поездок за границу он познакомился с деятельностью певческих обществ в Саксонии (Германия), являвшихся главными проводниками музыкального развития немцев, а также ремесленных ассоциаций и потребительных кооперативных товариществ в Лейпциге и Дрездене, служивших развитию частной предприимчивости. Вместе с правоведом Б.Н. Чичериным Куломзин участвовал также в работе Лондонского статистического конгресса в июле 1860 г.²⁵⁹

Факты участия представителей бюрократии в частных обществах подтверждают важный тезис, получивший отражение в современной литературе, об отсутствии четкой грани, отделявшей общественность от власти. К.А. Соловьев приводит многочисленные примеры того, что власть и оппозицию объединяли бесконечные нити семейных, родственных и дружеских связей. Он отмечает, что российский чиновник, даже самый высокопоставленный, являлся неотъемлемой частью общества, которое в значительной своей части было оппозиционно и сильно недолюбливало бюрократию, в особенности столичную. Бюрократия и общественность поддерживали контакты, прежде всего, в салонах. Так, завсегдатаями салона писателя К.Ф. Головина были как правительственные чиновники (обер-прокурор Второго департамента Сената Н.А. Хвостов, сенатор и в прошлом товарищ министра земледелия А.А. Нарышкин, товарищ министра земледелия, а позднее государственный контролер П.Х. Шванебах), так и представители общества (лидер Псковского земства и председатель Вольного экономического общества П.А. Гейден, суджанский предводитель дворянства А.В. Евреинов и др.)²⁶⁰.

Добровольные общества были на рубеже веков тем институтом, где чиновники и представители общественности входили в соприкосновение. Являясь их членами, и зачастую неформальными, представители бюрократии выступали в роли общественников. Они проникались общественными нуждами и воспринимали культуру общественной самоорганизации.

4. Власть и общественные организации в 1890-е гг.

1890-е гг. явились временем заметного возрастания присутствия частных обществ в публичном пространстве Российской империи. Во-первых, наблюдалось резкое увеличение их числа. Почти десятикратно умножилось количество организаций, содействовавших распространению народного образования: в начале 1890-х гг. их было около двадцати, в 1898 г. – 193²⁶¹. В три раза возросла численность медицинских обществ (в начале 1880-х гг. – 40, а в 1896 г. – 120), причем они объединяли уже более половины представителей врачебного сословия²⁶².

А.Д. Степанский показал численный рост общественных организаций на основании количества прошений об открытии новых обществ, проходивших через II-е делопроизводство Департамента полиции. В 1890 г. он насчитал 182 таких прошения, в 1891 г. – 218, в 1892 г. – 260, в 1893 г. – 318, в 1894 г. – 348, в 1895 г. – 374, в 1896 г. – 476²⁶³. Далеко не все прошения удовлетворялись, однако их численный прирост за пять лет в два с лишним раза может служить маркером указанного процесса.

Наблюдавшаяся в Российской империи в 1890-е гг. тенденция к существенному численному приросту частных обществ свидетельствовала о ее принадлежности к общемировому тренду. Происходила модернизация государства и общества, способствующая разрушению сословного общества и формированию общества граждан.

Прирост числа общественных объединений в странах Европы и в США в те годы был и вовсе колоссальным. Так, в австрийской половине Австро-Венгерской империи число ассоциаций каждые десять лет в 1880–1900-е гг. удваивалось: в 1880 г. их числилось 14,3 тыс., в 1890 г. – 30,6 тыс., в 1900 г. – 59,8 тыс. В Праге, согласно адресной книге, прирост ассоциаций в 1890-е гг. был двукратным: в 1890 г. их насчитывалось 700, а в 1901 г. их стало уже 1600. Не менее 45 тыс. ассоциаций существовало к началу XX в. во Франции. В США только членство в тайных обществах выросло на рубеже XIX–XX веков на 5,4 млн; каждый пятый мужчина был членом какого-либо из «братских орденов»²⁶⁴.

Наряду с количественным ростом организаций, происходило их качественное изменение. Объединяя представителей не только элит (дворянства, духовенства, верхов городских сословий), но практически всех социальных групп, ассоциации утрачивали свою былую эксклюзивность. Демократизация членского состава частных обществ была тесно связана с увеличением их многообразия и появлением новых видов ассоциаций.

В 1890–1905 гг. наиболее чувствительным для российского государства и общества вопросом являлось образование. Государство поощряло частные общества к организации публичных лекций, а также к основанию школ и библиотек. В русском, как и в европейском общественном мнении существовало убеждение, что образование, делая свои плоды доступными для людей со скромным достатком, способствует формированию свободной личности²⁶⁵. По выражению историка науки Маргарет Джейкоб, грамотность предоставляет человеку гражданство в пределах автономной публичной сферы, поскольку открывает доступ к просвещенному мнению, рекомендующему что следует читать. Проявление инициативы в рамках частных ассоциаций способствовало укреплению гражданского сознания и созданию новой политической культуры, основанной на самоорганизации²⁶⁶.

Реализуя общественный запрос на распространение образования, в 1890-е гг. в России возникали просветительские и педагогические общества, общества народных чтений, учительские общества взаимопомощи, женские общества, занимавшиеся в числе прочего женским образованием. Однако такие ассоциации вызывали и набольшее подозрение у властей, особенно в провинции.

В те годы были заложены основы для создания инфраструктуры добровольных ассоциаций, действовавших в самых различных сферах российской жизни: в науке и технике, литературе и искусстве, просвещении и здравоохранении, промышленности и торговле, благотворительности и взаимопомощи. Крупный общественный резонанс вызывали съезды добровольных организаций (врачей-пироговцев, естествоиспытателей, техников, антропологов и др.), собиравшие на свои заседания широкий круг представителей этих профессий и способствовавшие их мобилизации на общее дело²⁶⁷.

Активизацию общественной самодеятельности обусловливали интенсивно протекавшие в 1890-е гг. процессы индустриализации и урбанизации, расширение инфраструктуры и «вестернизация» российских городов, развитие средств коммуникации (железные дороги, почта, телефон, телеграф), сокращавших время трансляции культурных достижений и ускорявших информационный обмен, повышение уровня грамотности населения, формирование в обществе интереса к серьезному чтению и потребности в получении образования, расцвет книжного и газетного дела, в особенности частной печати, оперативно освещавшей злободневные проблемы общественно-политической жизни страны и формировавшей общественное мнение.

4.1. Голод начала 1890-х гг. как фактор развития общественной самоорганизации

Важнейшим фактором, приведшим к общественному подъему 1890-х гг., стал разразившийся в России в 1891 г. сильный голод. Общество связывало его не только со стихийными бедствиями, но и с политикой правительства.²⁶⁸

Поначалу либеральная общественность непосредственно участвовала в ликвидации голода, однако в 1892–1893 гг., когда голод возобновился с новой силой, основное ее внимание было обращено уже на обсуждение глубинных социальных проблем, его породивших. Формировалось убеждение, что основой процветания страны должно было явиться установление «истинной общественности», появление которой связывалось с действиями государства по созданию условий для свободного развития общественной самодеятельности. Представление об «истинной общественности» у либералов и у власти серьезно различалось. Голод положил начало противостоянию общества и власти; работа по преодолению его последствий определяла содержание данного периода.

К концу столетия в обиходе образованных людей утвердилось понятие «общественность». Оно обозначало образованную часть российского общества, публику, мыслящую категорией общественного блага²⁶⁹ и воплощавшую свою идентичность в независимых от власти ассоциациях, формирующих общественное мнение. В лексикон образованных людей прочно вошел термин «общественность», использовавшийся в значении публики – совокупности образованных граждан, работавших над достижением общего блага.

Видный деятель либерального движения начала XX в. В.А. Маклаков констатировал, что «в 1891 г. на сцену впервые выступила «общественность» в ее противопоставлении «власти»²⁷⁰. Когда общественность пришла на помощь власти в деле борьбы с голодом 1891–1892 гг., а та, напуганная размахом принявшего грозные размеры неурожая, временно дала ей возможность работать, наметился рубежный этап в развитии общественного самосознания. Близкая Маклакову по своим политическим взглядам А.В. Тыркова-Вильямс, характеризуя воздействие голода 1891 г. на общественное движение, замечала: «Наконец власть и общественность стали сотрудничать. Их сблизило народное бедствие и осознание общей ответственности. Это продолжалось недолго, года полтора. Прошла острая беда, и правительство опять стало хмуро, недоверчиво и недоброжелательно коситься на всякое проявление общественной самодеятельности. Но толчок был уже дан… Мысль, раз пробужденная, уже не останавливалась. Общественное настроение превращалось в общественное движение, которое скоро должно было разрастись в то освободительное движение с большой буквы, которое подготовило революцию 1905 года»²⁷¹.

В организацию помощи голодающим крестьянам включились деятели добровольных обществ и местного самоуправления. По словам историка и общественного деятеля А.А. Кизеветтера, помощь голодающим приобрела характер общественного движения: «…По всему фронту русской общественности раздался призыв: “На голод!” Всюду начали возникать местные комитеты, открывались столовые, интеллигенция устремилась толпами в голодающие районы для организации помощи… “работа на голоде” захватила значительную часть общества…»²⁷².

К выводу о необходимости укрепить общественное начало пришли в 1890-е гг. даже представители консервативных общественных кругов. Когда необходимость общественной помощи населению голодающих местностей была признана правительством, а наследник престола Николай Александрович взял на себя руководство Комитетом по оказанию помощи голодающим, убеждение в потребности развертывания общественной самодеятельности в этом направлении получило отражение в правой печати. Консервативный публицист Л.А. Тихомиров видел перспективы использования общественных организаций для развития «правого дела» и выступал за создание консерваторами институций, призванных поддержать монархическую государственность и противостоять либерализму. Идеи «опоры на общественность», сотрудничества власти с общественными институтами стал высказывать в начале XX в. князь В.П. Мещерский²⁷³. В то же время видный охранитель К.П. Победоносцев выступал против любых форм общественного единения. Он отстаивал неприкосновенность сословной структуры общества, считал ее основой правопорядка и высказывался против всего, что так или иначе разрушало сословный принцип²⁷⁴.

Роль консерваторов в частных обществах была существенно более скромной, нежели либералов. По традиции они отдавали предпочтение салонной форме общения. На рубеже веков литературные и музыкальные салоны стали постепенно сменять политические клубы, вступившие в активную фазу развития в период Первой русской революции. Они формировались в условиях, когда мысль о необходимости политических партий в России еще не казалась бесспорной. Входившие в те или иные партии члены клубов должны были способствовать партийному самоопределению²⁷⁵. Все это были отголоски растущего влияния в России организованных общественных сил, которое невозможно было не замечать.

4.2. Закрытие комитетов грамотности

Симптомом общественного подъема 1890-х гг., наряду с ростом сети легальных обществ и их качественных развитием, стали их конфликты с администрацией. Они приводили зачастую к принудительному закрытию ассоциаций, либо к их переформатированию в институции иного плана. Рассмотрим наиболее резонансные из подобных историй, случившиеся в Петербурге и в Москве.

Показательным столкновением администрации и частных обществ явился инцидент, происшедший в середине 1890-х гг. с Комитетами грамотности. Комитеты грамотности состояли при главных сельскохозяйственных обществах: петербургский – при Вольном экономическом обществе (ВЭО), а московский – при Московском обществе сельского хозяйства (МОСХ). Как и их «головные» организации, они были подведомственны Министерству государственных имуществ, именовавшемуся с 1894 г. Министерством земледелия и государственных имуществ.

С.-Петербургский комитет грамотности был основан в год отмены крепостного права. В силу нежелания правительства брать на себя ответственность за образование помещичьих крестьян он призван был заполнить создавшуюся лакуну и стал сотрудничать с государством с целью мобилизации частной инициативы в сферу народного образования. Комитет специализировался на рассылке в провинцию книг для народного чтения, на составлении списков подобных книг, а также на издании книг для народа. Составленный им в 1878 г. Обзор русской народно-учебной литературы был удостоен почетной награды на педагогическом отделе всемирной Парижской выставки 1878 г. Комитет играл видную роль в качестве научно-методического центра начальной школы. Он тесно взаимодействовал с просветительскими обществами и земскими учреждениями, занимавшимися открытием и содержанием сельских школ, а также осуществлением статистических работ по изучению их состояния²⁷⁶.

Столкнувшись с отсутствием информации о положении народного образования, Комитет грамотности стал собирать ее на местах. Организуя анкетные обследования и оказывая консультационные услуги, он создал широкую корреспондентскую сеть среди учителей и крестьян, что способствовало развитию горизонтальных связей в российском обществе и атмосферы доверия²⁷⁷.

В общественном плане Петербургский комитет имел поначалу умеренно-либеральное направление. Однако во второй половине 1880-х – начале 1890-х гг. он заметно демократизировался благодаря вхождению в него таких педагогов и деятелей народного образования, как А.М. Калмыкова, кн. Д.И. Шаховской, А.П., Ф.Ф. и С.Ф. Ольденбурги, В.В. Девель, Б.Э. Кетриц, В.И. и Н.Г. Вернадские, Е.Н. Свешникова, Г.А. Фальборк и В.И. Чарнолуский. Расширились его связи с центрами просветительского движения в провинции – земствами, городскими думами, просветительскими обществами и др. На заседаниях Комитета той поры неоднократно поднимались вопросы о состоянии народного образования в России и в европейских странах, положении народных учителей и организации всеобщего народного образования. Здесь читались доклады по актуальным вопросам педагогики и внешкольного образования²⁷⁸. Как характеризовала умонастроение членов Комитета Е.Д. Кускова, они не могли больше обсуждать вопросы о покровительстве сельскому хозяйству и промышленности, предложили качественно иные темы, а также мировоззрение, принципиально отличное от того, что было ранее²⁷⁹.

В ходе обсуждения вектора развития народной школы выявились расхождения между умеренной, консервативной частью членов Комитета, и вновь избранными членами. Либерально настроенные члены Комитета грамотности стали высказываться за светскую, всесословную и бесплатную народную школу, призванную развивать способности ребенка. В вопросе о предназначении народной школы оппозиционный настрой Комитета грамотности проявился особенно явно. Члены Комитета настаивали на реформировании издательской деятельности, на публикации произведений, проводивших в художественной форме гуманные идеи, а также на существенном удешевлении книг для народа. Эти идеи являлись основанием для стратегии либеральных земцев, они противостояли официальному консерватизму, национализму и клерикализму, преобладавшим в правительственной идеологии 1880–1890-х гг.²⁸⁰

За 1880–1895 гг. С.-Петербургский комитет грамотности издал и переиздал 90 наименований книг. Наибольшее количество изданий пришлось на последние два года его существования, когда было издано более 1,1 млн экземпляров²⁸¹. В 1894 г. было выпущено 449, 6 тыс., а в 1895 г. 721,6 тыс. экземпляров новых изданий²⁸². Среди них преобладали произведения классиков русской и отчасти зарубежной литературы. Существенный резонанс имело подготовленное под руководством В.И. Чарнолуского статистическое исследование начальных школ России.

Новую страницу внесли в историю Петербургского комитета грамотности «голодные» 1891–1893 годы. Комитетом была основана так называемая «Голодная комиссия» под началом Я.Г. Гуревича в составе Д.Д. Протопопова, А.А. Кауфмана, С.Ф. Ольденбурга, Н.А. Рубакина и др., которой удалось собрать за два года более 25 тыс. руб., содержать столовые в 12 губерниях, а также оказать помощь нескольким тысячам детей и взрослых. В то время когда народ в Европейской России умирал от голода и болезней, петербургская интеллигенция вошла в непосредственное с ним общение, основывала школьные столовые под руководством местных жителей и лиц, присылаемых из Петербурга, обеспечивала их всем необходимым, спасая тем самым от неминуемой смерти²⁸³.

Историки Петербургского комитета грамотности указывали на наблюдавшуюся по мере развития его действий демократизацию заказчиков его услуг, сказавшуюся в итоге на трансформации общественной среды вокруг Комитета в публичную среду. Превращение Комитета из полуофициального в общественное учреждение описывал секретарь Комитета грамотности Д.Д. Протопопов: «В 60-х и начале 70-х годов на сероватой бумаге, скверным почерком, неуклюжим языком, порой с ошибками, пишут Комитету губернаторы, архиереи, предводители дворянства, мировые посредники и помещики, благочинные и священники; редко проглянет письмо волостного правления, народного учителя или головы государственных крестьян; пишут и обрусители окраин… В 80-х годах обрусители почти умолкают. Письма и отношения прежних корреспондентов, канцелярски условные, расплывчатые или унизительно-почтительные прошения почти исчезают; мы имеем перед собой письма и заявления, написанные на хорошей бумаге, четким по большей части почерком, без ошибок, проникнутые чувством собственного достоинства. Пишут их земские школы, училищные советы, учителя народных школ, крестьяне, правления библиотек и т.п. Прося книг, пишут и о положении школ. Просят советов. Совершенно перестают попадаться письма лиц высшей светской и духовной иерархии, что… является естественным в силу наступившей в русском обществе дифференциации, при которой каждый класс начал лучше понимать свои интересы, и за народное образование взялись те, кому оно действительно было дорого...»²⁸⁴.

Другой член Комитета К.Э. Диксон характеризовал собиравшуюся вокруг него в 1890-е гг. публику и ее мотивацию таким образом: «В последнее время его существования ему (Комитету грамотности. – А.Т.) стали писать крестьяне-интеллигенты, прося не денег, не книг, а совета, нравственной поддержки… Учащаяся молодежь не только наполняла залы его заседаний... она охотно шла помогать при массовых отправках пакетов, шла писать карточки в библиотеке, заполнять статистические бланки. Представители науки с готовностью делились своими знаниями, помогая при составлении программ для научно-популярных изданий. Лучшие издатели сообщали Комитету практические указания по своей специальности. Когда собирались средства на устройство народных читален, издалека присылали «маленькие люди» свои трудовые гроши. С готовностью, превзошедшей все ожидания, отвечали народные учителя и духовенство на статистические запросы Комитета»²⁸⁵.

Деятельность Комитета грамотности давала образец успешного взаимодействия добровольных ассоциаций с официальными структурами, а также создания и упрочения горизонтальных связей в обществе. Начиная с 1890-х гг. Комитет грамотности начал реализовывать один из наиболее новаторских и амбициозных своих проектов. По примеру западноевропейских стран и США, он стал основывать публичные библиотеки. Они были призваны стать не просто источником новых знаний, но и средством воспитания гражданственности. Стремясь догнать развитые европейские страны, Россия подражала вместе с тем континентальному образцу с характерными для него правительственной помощью и недоверием к общественной инициативе. В соответствии с континентальной традицией, где предварительным условием для успешной реализации общественных инициатив являлось правительственное разрешение, публичные библиотеки открывались с согласия губернаторов, а МВД имело право закрывать библиотеки и определять издания, которые следовало изъять из обращения. 15 мая 1890 г. Министерство внутренних дел одобрило открытие публичных библиотек с разрешения местного губернатора²⁸⁶. В результате искусственно созданной бюрократической «трясины», как писалось в одном из ежегодных отчетов Комитета грамотности, в 1894 г. менее 8% всех изданных в империи книг были разрешены для публичных библиотек. «Неподходящие» книги имелись у большинства русских писателей, включая И.П. Тургенева и Л.Н. Толстого²⁸⁷.

Петербургский комитет грамотности стал играть в деятельности по развитию сети публичных библиотек координирующую роль. Библиотеки открывались земствами и городскими самоуправлениями, частными жертвователями, а Комитет издавал для них разнообразные «указания», каталоги и пособия. В 1893 г. он организовал кампанию по открытию 100 новых библиотек в империи. Комитет разослал по стране 50 тыс. объявлений, в которых содержалась информация для желающих открыть библиотеку, помогал учреждавшим библиотеки сельскохозяйственным обществам и частным лицам²⁸⁸. Большой успех имело начинание Комитета по сбору пожертвований на сельские библиотеки, на которые в 1895 г. были составлены 1322 бесплатные библиотеки в 30 губерниях, содержавшие не менее 486 названий книг каждая²⁸⁹.

В тесной связи с основной деятельностью Комитета находились и его общественные инициативы: поданное через Вольное экономическое общество ходатайство об отмене телесных наказаний (для крестьян, окончивших курс в сельских школах), о допущении в учреждаемые в Малороссии народные читальни книг на украинском языке, о сокращении срока литературной собственности (с 50-ти до 25 и 20 лет после смерти автора)²⁹⁰.

Направление деятельности Петербургского комитета грамотности, обратившегося за первые пять лет 1890-х гг. в «активного борца за превращение народного образования из объекта правительственной опеки в общественное предприятие»²⁹¹, входило в противоречие с политикой правительства. В высших сферах формировалось убеждение, что расширение сферы деятельности Комитета грамотности вело к распространению несанкционированной и бесконтрольной частной инициативы в сфере народного образования, считавшейся важным направлением правительственной работы. Становилось очевидным, что государство выпускает дело образования из своих рук, передавая его общественности, не отличавшейся благонадежностью, использовавшей Комитет, образовательные структуры при нем (публичные библиотеки, лекции, читальни и пр.), а также образование народа в целом как платформу для выражения антиправительственных взглядов. Доклады Департамента полиции фокусировали внимание первых лиц на том, что половина деятелей Комитета грамотности были «неблагонадежными». Консерваторам в правительстве и в общественной среде деятельность Комитета грамотности представлялась губительной, способствующей разрушению основополагающих ценностей консервативной доктрины: отчуждению народа от священных традиций России и развращению народного мировоззрения²⁹².

В феврале 1894 г. министр внутренних дел И.Н. Дурново предложил министру просвещения И.Д. Делянову усилить надзор за Петербургским комитетом грамотности. Это решение мотивировалось потребностью пресечь бесконтрольное вмешательство «злонамеренных частных лиц и обществ» в народное образование и защитить население от вредного влияния литературы определенного сорта. По предложению Делянова для обсуждения данной проблемы 10 июня 1894 г. было созвано особое межведомственное совещание. Поначалу МВД и МНП предложили, чтобы за деятельностью Петербургского комитета грамотности более внимательно наблюдало ВЭО, а также недавно созданное Министерство земледелия и государственных имуществ. Однако министр земледелия А.С. Ермолов заявил об эфемерности данной затеи, заметив, что сельскохозяйственные общества, а также возглавляемое им министерство не имеют надлежащих средств для контроля за начальным образованием, поскольку добровольные общества, наряду с земствами, заметно повысили свою роль в сфере народного образования. Под влиянием этих аргументов участники Совещания пришли к выводу о необходимости перевода Комитета грамотности в ведение Министерства просвещения и пересмотра его устава. Планировалось усилить правительственный контроль над деятельностью всех частных обществ в империи в области народного образования²⁹³.

В марте 1894 г. в Вольное экономическое общество поступил запрос от Министерства земледелия и государственных имуществ по поводу действий Комитета грамотности: сборов на народные читальни, создания бесплатных библиотек и пр. Председатель ВЭО граф А.А. Бобринский поначалу пожелал устраниться, ответив, что руководимое им общество к этому отношения не имеет, однако под давлением активных членов он заявил Ермолову протест по поводу давления на ВЭО со стороны бюрократии. Бобринский сообщил также Ермолову о решении правления ВЭО повысить статус Комитета грамотности с временного до постоянного учреждения. Подобный поворот событий еще более усугубил ситуацию²⁹⁴.

31 января 1895 г. Министерство земледелия и государственных имуществ направило в Комитет министров представление о передаче комитетов грамотности Министерству народного просвещения. Приводились такие соображения, что существование Комитетов при сельскохозяйственных обществах имело значение лишь тогда, когда народное образование не находилось на той высоте, как теперь, и что сельскохозяйственные общества, осуществляя свои прямые задачи, лишены возможности наблюдать за Комитетами. «Маховик» репрессивных мер правительства закручивался в условиях сочувствия Комитетам в российском обществе и печати. По словам Д.Д. Протопопова, «все, кто мог, хлопотали и ходатайствовали перед власть имущими о сохранении Комитетов. Даже державшееся официального курса «Новое время» выступило в защиту Комитетов, благожелательные отзывы об их деятельности появились в британской и германской печати, трактовавшей действия властей как борьбу с распространением народного образования²⁹⁵. Правительственные гонения на Комитеты грамотности происходили на фоне нараставшего давления Министерства народного просвещения на общественно-педагогическое движение и на земскую школу, сопровождавшегося усиленным насаждением церковно-приходских школ в ведении Святейшего Синода.

В феврале 1895 г. И.Н. Дурново направил записку Николаю II, в которой он подытожил результаты работы межведомственного совещания по поводу усиления надзора за Петербургским комитетом грамотности. Там отмечалось широкое распространение среди народа вредных публикаций и ограниченность возможностей цензуры, из чего делался вывод о необходимости поставить просветительские общества, участвующие в народном просвещении посредством издания и распространения книг, а также открытия публичных библиотек, под более строгий контроль. Дурново предлагал вывести Петербургский комитет грамотности из-под управления ВЭО, реорганизовать его в новое общество с более ограниченными полномочиями и передать под более строгий надзор Министерства просвещения²⁹⁶.

С избранием в марте 1895 г. президентом ВЭО видного либерала графа П.А. Гейдена последовало прошение Николаю II со стороны Вольного экономического общества. Это был первый случай, когда ВЭО воспользовалось предоставленным ему правом обращаться с ходатайством непосредственно к императору. Гейден доказывал законность действий Комитета грамотности и обоснованность его существования при ВЭО. Он писал, что сельское хозяйство может развиваться только при условии распространения образования и что данная цель, выраженная в уставе Комитета грамотности, была санкционирована в 1862 г. Министерством государственных имуществ и поддержана тремя государями, включая самого Николая II. Прошение осталось без ответа²⁹⁷.

Решение вопроса было отложено до осени 1895 г. По мнению общественников, заступником Комитета грамотности выступал председатель Комитета министров Н.Х. Бунге, однако его смерть в июне 1895 г. не оставляла шансов на благоприятное решение вопроса. 17 ноября 1895 г. Николаем II было утверждено положение Комитета министров о передаче С.-Петербургского и Московского комитетов грамотности, принадлежавших к Вольному экономическому обществу и Московскому обществу сельского хозяйства и находившихся при Министерстве земледелия и государственных имуществ, в ведение Министерства народного просвещения²⁹⁸.

В положении Комитета министров 1895 г. шла речь о преобразовании Комитетов грамотности в общества грамотности и издании для них новых уставов. Устав для С.-Петербургского и Московского обществ грамотности был разработан Министерством народного просвещения, что нарушало традицию составления уставов общественными деятелями. Он предусматривал для обществ возможность учреждать с разрешения министерства на свои средства школы, устраняя их при этом от всякого влияния на их деятельность. Председатели обществ образования должны были назначаться министром народного просвещения, а члены правлений им утверждаться. Заседания обществ становились закрытыми для публики, а публикации материалов заседаний допускались лишь с разрешения Министерства просвещения. Членство в обществах грамотности стало доступным для всех желающих, что разрушало традиционный для научных обществ принцип отбора членов. Министр просвещения наделялся правом закрывать общества²⁹⁹.

Такая степень правительственной опеки показалась участникам общественно-педагогического движения неприемлемой. От членов Комитетов грамотности стали поступать отказы участвовать в новых обществах грамотности. Так, не сочла возможным продолжать свою деятельность в новых условиях подавляющая часть руководства и активных членов Петербургского комитета грамотности. В знак протеста против закрытия Комитета в декабре 1895 г. члены его правления К.К. Арсеньев, И.А. Горчаков, А.Д. Стасов, Г.А. Фальборк, В.И. Чарнолуский, В.В. Девель демонстративно вышли из Общества грамотности. Свое решение они мотивировали заявлением, что Общество грамотности будет лишено той самостоятельности, которой пользовался Комитет грамотности. Став полуофициальной организацией, оно рискует потерять свободу самоопределения и превратиться в мишень для бюрократического произвола, что не будет способствовать выполнению миссии по превращению России в грамотную нацию. В итоге в собраниях нового Петербургского общества грамотности присутствовали единицы членов бывшего Комитета грамотности. Видных общественных деятелей и известных педагогов сменили чиновники Министерства просвещения. Как и подобало учреждению полу казенного характера, его деятельность едва теплилась³⁰⁰.

Массовый уход общественников произвел сильное впечатление на петербургскую публику. Он показал, что конфликт между самой известной в пореформенной России общественной организацией, занимавшейся просвещением народа, и центральным органом управления просвещением перерос в антагонизм между данными институциями, привел к замене самостоятельных организаций официозными и сделал факт присутствия в них для многих прежних членов невозможным. Однако существенно ограничить общественную инициативу правительству не удалось. «Эстафету» переняли другие частные общества, занимавшиеся образованием народа. Покинувшие общества грамотности общественники перешли в Отделение политической экономии Вольного экономического общества и в иные просветительские организации.

Судьбу С.-Петербургского комитета грамотности разделил и Московский комитет. Учрежденный в 1845 г. при Московском обществе сельского хозяйства с целью «распространения грамотности на религиозно-нравственной основе», он, как и его петербургский коллега, существенно расширил в 1890-е гг. сферу своей деятельности. В начале 1890-х гг. при Московском комитете была создана комиссия по введению в России всеобщего обучения во главе с крупным статистиком и общественным деятелем А.И. Чупровым. Комитет грамотности вышел с ходатайством перед правительством об усилении средств на элементарное образование народа и об обязательном участии в этом деле общества. Московские общественники установили тесные отношения с земствами, открыли педагогические курсы для народных учителей и курсы обучения грамоте, устраивали народные читальни и издавали рассказы русских писателей. В 1890-х гг. в Комитете активно работали такие видные общественники и педагоги, как А.И. Чупров, Д.И. Тихомиров, С.А. Анциферов, В.П. Вахтеров, И.И. Петрункевич, кн. Д.И. Шаховской, И.М. Шестаков. За период 1893–1895 гг. Редакционная комиссия Московского комитета выпустила в общей сложности более 150 тыс. экземпляров книг³⁰¹.

Московский комитет грамотности, наряду с петербургским, изучал состояние народной школы и положение учителей, возбуждал ходатайства о создании школьных библиотек и расширении их каталогов, составлял рекомендательные каталоги и ежегодно издавал обзоры народной литературы. Осенью 1895 г. Московский комитет грамотности, наряду с петербургским, был передан в ведение Министерства народного просвещения и преобразован в Общество грамотности, т.е. фактически закрыт. Заступнического президента Московского общества сельского хозяйства князя А.Г. Щербатова, представившего в письме к министрам земледелия и народного просвещения деятельность Московского комитета грамотности как полезную и находившуюся в тесной связи с МОСХ, на исход дела не повлияло³⁰². Московский комитет грамотности был отторгнут от МОСХ.

Как вспоминал общественный деятель и историк А.А. Кизеветтер, Московский и Петербургский комитеты грамотности действовали масштабно, распространяя свою деятельностью на всю Россию, учреждая в империи сельские школы, библиотеки и читальни³⁰³. При их активном участии была создана обширная и разветвленная неофициальная образовательная инфраструктура, охватывавшая практически все компоненты народного образования. Современный историк науки и общества Дж. Брэдли признал данную инфраструктуру подобной европейской, а также указал на лидирующие позиции Петербургского комитета грамотности среди просветительских организаций Российской империи, выступавшего «законодателем мод» в вопросе превращения образования в общественное дело и претендовавшего на роль «адвоката в общественной политике»³⁰⁴.

4.3. Нападки на Вольное экономическое общество

Репрессивные действия правительственной власти по отношению к Комитетам грамотности косвенно сказались на положении курировавших их Вольного экономического общества и Московского общества сельского хозяйства, ослабив их позиции. ВЭО закрепило за собой в 1890-е гг. репутацию чуткого барометра общественных настроений, оппозиционного правительственной власти по многим вопросам. В те годы оно становится эпицентром публичных выступлений и либерального движения. Призванное обучать помещиков приемам рационального ведения хозяйства и служить приумножению их собственности, ВЭО выходило из этих рамок в сферу вопросов, относившихся к большой политике.

Руководимое в 1895–1905 гг. видным общественным деятелем графом П.А. Гейденом, ВЭО включило в свой состав либеральных земских деятелей Ф.И. Родичева, Петра Д. Долгорукова, Д.И. Шаховского, В.Ю. Скалона. По словам его члена князя В.А. Оболенского, служившего в те годы земским статистиком, оно стало затрагивать «самые животрепещущие вопросы государственной и экономической жизни» и превратилось в арену диспутов между либеральными народниками и марксистами, ощущавшими потребность в создании общего фронта для борьбы с правительством³⁰⁵. В ВЭО обсуждались проблемы влияния на народное хозяйство голода 1897 г., охватившего значительную часть населения страны. В его стенах велись исследования сельской общины, подоходного налога, денежной реформы С.Ю. Витте, раздавалась критика в адрес постановки в России народного образования.

В марте 1898 г. при ВЭО был создан Комитет для помощи пострадавшим от неурожая, в котором началось обсуждение продовольственного вопроса. Комитет включился в работу по сбору пожертвований, командировал своих представителей в страдавшие от недорода губернии, открыл двери своих заседаний для публики. Эти действия были восприняты в бюрократических сферах негативно. Министр внутренних дел И.Л. Горемыкин увидел в ВЭО трибуну для лиц сомнительной политической благонадежности, использовавших его в целях политической агитации. Он обвинил ВЭО в стремлении бороться с правительством на легальной почве и признал его «вредным обществом»³⁰⁶. Предметом особого беспокойства властей было то обстоятельство, что деятельность ВЭО перестала носить келейный характер³⁰⁷. Общество, консолидировавшее в XIX в. верхи дворянства и чиновной бюрократии, стало на рубеже веков центром российской публики и независимого общественного мнения. Недовольство правительства вызвали также требования ВЭО об отмене телесных наказаний и о реформе рабочего законодательства.

«Поход» Горемыкина против ВЭО завершился изданием 8 апреля 1900 г. высочайшего повеления, наложившего на его действия существенные ограничения. Обществу был временно запрещен созыв публичных собраний. Образование комиссий и комитетов было подчинено надзору министра земледелия и государственных имуществ. Расширялись полномочия руководства ВЭО (президента и Совета) в принятии решений. В июле 1898 г. была приостановлена деятельность состоявшего при ВЭО Комитета для помощи пострадавшим от неурожая, а собранные им средства было предложено передать в Комитет Общества Красного Креста³⁰⁸.

В разрабатывавшемся Министерством внутренних дел проекте нового устава ВЭО вводилось требование утверждения должностных лиц общества администрацией и заблаговременного предупреждения градоначальника о времени заседаний. Организаторы кампании против ВЭО были намерены лишить его самостоятельности и превратить в сельскохозяйственное общество, ограничив при этом присущие ему черты научной и просветительской организации. Для пересмотра устава в 1900 г. была образована комиссия под председательством бывшего товарища министра государственных имуществ и почетного члена ВЭО В.И. Вешнякова из восьми членов общества и восьми чиновников. Ряд видных членов общества (Н.Ф. Анненский, Г.А. Фальборк, В.И. Чарнолуский и др.) были высланы в административном порядке из С.-Петербурга, что затормозило проводимые ВЭО исследования начального народного образования в России. В ответ на эти меры ВЭО приостановило работу общего собрания и отделений, выборы новых членов, а также издание «Трудов»³⁰⁹.

По мере того как атмосфера вокруг ВЭО накалялась, стали циркулировать слухи о возможном его закрытии, а президент П.А. Гейден обратился к министру земледелия и государственных имуществ А.С. Ермолову с просьбой выяснить состояние дел. По словам Гейдена, ВЭО уже более трех лет ждало утверждения пересмотренного по высочайшему повелению устава и положение его было самым неопределенным. Это случилось в ноябре 1903 г. Ермолов отвечал, что не помнит обстоятельств дела. 7 апреля 1904 г. вице-президент ВЭО академик А.С. Фаминцын подал Ермолову докладную записку, где доказывал, что обвинения Министерства земледелия и государственных имуществ против ВЭО об учреждении новых комиссий и допущении посторонней публики в заседания были основаны на недоразумении. На заседании Совета ВЭО 1 мая 1904 г. отмечалось, что ВЭО четыре года живет «при ограничивающих его самодеятельность условиях». В ходе посещения Гейденом Ермолова в мае 1904 г. подтвердилось крайне неблагоприятное отношение к ВЭО Министерства внутренних дел, обвинявшего его в неблагонадежном в политическом отношении составе членов³¹⁰.

ВЭО стало вновь расширять свою деятельность с наступлением либеральной «весны» 1904 г. Работа по пересмотру устава тогда постепенно сошла на нет. Президент П.А. Гейден просил нового министра внутренних дел П.Д. Святополка-Мирского о содействии восстановлению деятельности ВЭО в прежнем объеме, и Мирский обещал уладить дело в короткий срок. Устав ВЭО составлялся и дорабатывался в Министерстве земледелия не менее четырех раз, изменяясь в более благоприятном для Общества отношении по мере либерализации курса Министерства внутренних дел. 22 ноября 1904 г. Гейден обратился к Святополку-Мирскому с предложением произвести проверку действий общества путем гласного расследования и предъявления ему открытых обвинений. Святополк-Мирский писал А.С. Ермолову, выражая удивление его поведением и неблагодарной ролью «разрушителя» ВЭО, почетным членом которого он являлся. Ермолов пытался убедить Мирского в обратном, что он всячески отстаивал ВЭО перед министром внутренних дел В.К. фон Плеве, а изменение устава проектировалось в направлении усиления власти Совета ВЭО. 15 декабря 1904 в Совет ВЭО обратилась группа его действительных членов с предложением созвать чрезвычайное собрание для поиска путей к возобновлению его деятельности на началах «автономности и свободы научного исследования»³¹¹.

4.4. Собрание экономистов

В период усиления правительственного нажима на Вольное экономическое общество и запрета ему публичных мероприятий в конце 1890-х гг. центром общественной мысли в экономической сфере становится Собрание экономистов в Петербурге. Именно туда были перенесены происходившие ранее в стенах ВЭО дискуссии между либеральными народниками и легальными марксистами.

В декабре 1898 г. в Собрании экономистов сотрудником газеты «Новое время» Н.А. Энгельгардтом был прочтен реферат на тему «Критический анализ русского марксизма». Этим докладом, по словам петербургского градоначальника Н.В. Клейгельса, открылась «публичная полемика марксистов с народниками». Градоначальник при этом указывал, что дискуссия эта, «…хотя и имеет характер научно-литературный, однако отличается страстностью суждений по отношению к ныне существующему общественному и экономическому строю и несомненно клонится к осуждению… государственного порядка». Потенциальная угроза такой полемики, по мнению градоначальника, усиливалась и тем обстоятельством, что главный контингент ее слушателей составляла учащаяся молодежь столичных высших учебных заведений, которая «одинаково аплодирует как речам народников, так и марксистов … только потому, что те и другие, но с разных сторон, порицают современную действительность». Клейгельс докладывал в МВД, что заседания Собрания экономистов приобретают характер «парламентских прений» и не соответствуют уставу этого общества, требуя со стороны власти «надлежащего урегулирования»³¹². Не состоявший под патронажем высочайших особ и не имевший пользовавшихся авторитетом в правительственных кругах членов экономический клуб заметно рисковал.

Собрание экономистов было учреждено в С.-Петербурге в апреле 1893 г. с целью «сближения лиц, интересующихся экономическими и финансовыми вопросами и … содействия … всесторонней разработке вопросов из области статистики, экономии и финансов». В 1897–1902 гг. здесь читались доклады на различные темы, включая самые злободневные: об упадке крестьянского хозяйства в России и его причинах, о тягостном положении поместного дворянства и способах его преодоления, о сельской общине, о законе и обычае у крестьян в области полицейских и финансовых отношений, о земских учреждениях, об ответственности предпринимателей за нанесенные рабочим увечья, о новом Гражданском уложении, о женском труде и др.³¹³

В ноябре 1902 г. последовало очередное донесение петербургского градоначальника Клейгельса в Департамент полиции с требованием прекратить экономические беседы, организуемые ученой комиссией Собрания экономистов. Градоначальник писал, что ученая комиссия постоянно нарушала устав Собрания, допуская на свои беседы публику и учащуюся молодежь без ограничений, инициируя участие последних в публичном обсуждении вопросов «серьезного государственного значения», которые никаким образом допущены быть не могут. Собранию экономистов инкриминировалось и то, что в его помещении в период 1896–1898 гг. происходили собрания закрытого позднее распоряжением министра внутренних дел благотворительного общества «Помощь», члены которого занимались в числе прочего социалистической пропагандой в рабочих районах столицы³¹⁴.

Распоряжением министра внутренних дел В.К. фон Плеве в декабре 1902 г. ученая комиссия при Собрании экономистов была закрыта, а ее председателю присяжному поверенному Д.Н. Бородину было предписано оставить должность председателя. Членам Собрания воспрещалось чтение рефератов. Наиболее тяжелым для жаждавшей публичности экономической организации явился запрет под страхом ее закрытия на допущение публики в заседания³¹⁵.

В августе 1903 г. Собрание экономистов обратилось к Плеве с ходатайством о возобновлении работы ученой комиссии, однако удовлетворения оно не получило. В Министерстве внутренних дел имелись компрометирующие сведения на эту организацию. Петербургский градоначальник И.А. Фуллон доносил в марте 1904 г. о продолжавшихся даже после приостановления ученых бесед «тенденциозных» действиях членов Собрания. Наряду с нежелательной направленностью организации, в Петербургском охранном отделении имелся компромат и на отдельных ее членов. Упоминались земский деятель и публицист народнической ориентации Н.Г. Кулябко-Корецкий, адвокат Н.И. Грацианский и др. При этом градоначальник Фуллон ссылался на прошедшие в Петербурге в начале 1904 г. научные съезды – Третий съезд профессионального и технического образования и Девятый пироговский съезд русских врачей, на которых общественники высказывали оппозиционные требования об установлении восьмичасового рабочего дня, отмене смертной казни и запрете телесных наказаний, прекращении дискриминации евреев, введении мелкой земской единицы. Настроения на этих съездах могли, по его словам, служить опасным прецедентом для организаторов общественных собраний³¹⁶.

С назначением на пост министра внутренних дел П.Д. Святополка-Мирского совет Собрания экономистов направил уже на его имя в октябре 1904 г. прошение об открытии ученой комиссии и о возобновлении ученых бесед, приостановленных Плеве. В ходатайстве общественных деятелей отмечалось, что Собрание существует 14 лет, в его стенах состоялось более 250 научных бесед, докладов и рефератов, привлекших свыше 50 тыс. посетителей, причем докладчиками в большинстве случаев являлись известные ученые в области экономики и финансов. Особо указывалось на патриотическую составляющую в деятельности Собрания, выражавшуюся в организации с началом Русско-японской войны сбора пожертвований на усиление русского флота и полученную за это благодарность императора. Упоминалась также и филантропическая деятельность Собрания, пожертвовавшего в 1901 г. средства Петербургскому уездному земству на устройство народной школы в память 40-летия освобождения крестьян, а также учредившего денежную премию за лучшее сочинение по крестьянскому вопросу после реформы 1861 года. Отдельным пунктом в ходатайстве являлся вопрос о влиянии ученых экономических бесед на общественное мнение. Экономисты доказывали, что обсуждение с кафедры Собрания почти всех наиболее крупных правительственных мероприятий по финансовой и экономической части не только не внесло «…какого-либо замешательства в общественное мнение, но, напротив, содействуя обмену мыслей посещавших ученые беседы… должностных лиц разных ведомств с деятелями науки, публицистики и экономической практики, несомненно способствовало выяснению в русском обществе истинных целей и намерений Правительства»³¹⁷. Очевидно, что российское правительство не было заинтересовано в том, чтобы его истинные цели и намерения стали общественным достоянием и консолидировали различные сегменты российского общества, поскольку ходатайство экономистов об организации публичных докладов вновь было отклонено.

4.5. Закрытие Московского юридического общества

На излете XIX века произошло событие, свидетельствующее о том, что конфликт власти и общественности вступил в активную фазу. 9 июля 1899 г. по распоряжению министра народного просвещения Н.П. Боголепова было закрыто Московское юридическое общество. Годом ранее Общество отметило свой 35-летний юбилей. В течение почти двадцати лет, начиная с 1880 г., его председателем являлся видный специалист в области римского и гражданского права, либерал по политическим взглядам С.А. Муромцев.

Московское юридическое общество являлось центром либерального движения практически четверть века. Его деятельность стала приобретать оппозиционный характер уже после Первого съезда русских юристов в 1875 г., на котором было публично заявлено о необходимости законодательных реформ и указано на назревшую общественную потребность в научной разработке вопросов права для усовершенствования законов. Как вспоминал Муромцев, Юридическое общество признало на съезде своей задачей «…проведение в публику политических идей, усвоение которых требуется современным общественным состоянием России»³¹⁸. Правовед Г.А. Джаншиев, работавший в первой половине 1880-х гг. в Московском юридическом обществе секретарем, недвусмысленно высказывался о нем как о «естественном разветвлении … «освободительного движения» в России»³¹⁹.

Профессор Московского университета А.А. Кизеветтер объяснял обретение Юридическим обществом собственного политического направления «органической связью юриспруденции с вопросами общественной жизни», обрекавшей ученое сообщество юристов на то, чтобы их доклады и дебаты получали политический характер³²⁰. Представление о миссии общественного служения было в наибольшей степени свойственно русской адвокатуре. Пришедший в адвокатскую профессию в 1896 г. В.А. Маклаков объяснял свою мотивацию желанием «служить праву» и противостоять беззащитности человека против усмотрения власти, составлявшим главное зло русской жизни³²¹. Современные авторы вслед за Кизеветтером и Маклаковым считают политизацию ученых обществ, объединявших цвет либеральной юридической профессуры и адвокатуры, закономерной. Они связывают ее с происходившим на рубеже веков переходом общественного движения в стадию активного развития, приведшим к созданию либеральных протопартий – кружка «Беседа» и «Союза освобождения»³²².

На годичном собрании Общества в феврале 1881 г. Муромцев с удовлетворением замечал, что руководимая им организация становится «средоточием московского юридического мира»: «Юристы-теоретики и юристы-практики, профессора, магистратура, адвокаты, земские деятели входят в большом числе в состав нашего общества. Оно должно быть учреждением, которому предстоит служить центром московских юристов различных профессий и положений и объединять по возможности их разнообразные интересы». Как на позитивную тенденцию Муромцев указывал на привлечение в Общество сорока иногородних членов из трехсот по списку. Во вхождении в Юридическое общество правоведов из провинции Муромцев видел не случайное расширение его географии, но продиктованную объективными причинами консолидацию правового сообщества за рамками столицы на единых профессионально-этических основаниях. «Пусть юрист, работающий в провинции, знает, – писал Муромцев, – что, приехав в Москву, он будет принят как сочлен московскою семьею юристов и с первого же дня не почувствует себя сторонним для нас человеком»³²³.

Говоря о значении этого современным языком, заметим, что в результате расширения горизонтальных связей в российском обществе и в его институциях происходило развитие корпоративной культуры, или культуры социального общения, а также наблюдались существенные подвижки в формировании гражданской идентичности социальных и профессиональных групп, эту культуру выражавших.

Во второй половине 1870-х – начале 1880-х гг. происходило активное сближение Юридического общества с юридическим факультетом Московского университета. Вступившие тогда в ассоциацию юристы М.М. Ковалевский и Ю.С. Гамбаров, а также экономисты И.И. Янжул³²⁴ и А.И. Чупров и др.³²⁵ увлекали его в область предметов, имевших не только академическое значение, но и общественный резонанс. Наблюдавшееся в Обществе «сближение науки и жизни» призвано было, по выражению секретаря Статистического отделения, а затем товарища председателя Общества Н.А. Каблукова, служить «развитию общественного правосознания» и подготовке общественных сил к участию в государственной жизни³²⁶.

«Вопросы de lege ferenda – вот что занимало нас по преимуществу в последние годы», – говорил Муромцев в 1881 г. – «Не столько толкование существующих законов, сколько забота об их усовершенствовании, стремление содействовать их преобразованию проникли в работы Московского юридического общества… Мы изверились в силу бюрократического творчества, мы не ожидаем от него ничего благотворного для внутренней политической жизни России. Наоборот, – мы не теряем надежды на то, что… не в очень далеком будущем русские общественные силы будут призваны к большему, чем ныне, участию в государственной жизни. Было бы легкомысленно в ожидании этого лучшего будущего оставлять себя без надлежащей к нему подготовки. Если лучшему будущему… суждено наступить, то оно не должно застигнуть нас врасплох»³²⁷.

Общественная платформа, на которой стояло Московское юридическое общество, отнюдь не мешала ему активно заниматься научной деятельностью. В то же время приверженность лидеров Общества либеральной доктрине порождала у них интерес к научным темам и к проектам законов, носившим не только академический, но и выраженный политический характер. Научная программа Московского юридического общества за последнюю четверть XIX в. была весьма многогранной, отвечавшей на запросы времени. Вызовы переломной исторической эпохи побуждали юристов к разработке реформ в различных отраслях российского законодательства.

В начале 1880-х гг. в Московском юридическом обществе (далее МЮО) были подготовлены проекты законов в области уголовного, предпринимательского и трудового права. В их числе были: проект уголовного закона о вознаграждении за вред, причиненный неисправностями железнодорожных предприятий, закона о перевозках по железным дорогам, основных положений фабричного устава, правил об участии служащих в прибылях предприятия³²⁸. МЮО участвовало в рассмотрении проекта общей части Уголовного уложения и было награждено членом комиссии по составлению Уложения Н.С. Таганцевым благодарностью за тщательный разбор проекта. В 1882–1883 гг. Юридическое общество получило приглашение от министра юстиции Д.Н. Набокова принять участие в пересмотре действующих гражданских законов и активно занялось вопросами гражданского права. Рассматривались в нем и вопросы, находившиеся на стыке юриспруденции с медициной, психиатрией и пр. Существенное внимание уделялось рассуждениям о природе права и его источников. Вопросы научной повестки дня обсуждались в атмосфере публичности, открытого голосования и обмена мнениями³²⁹.

Результативным периодом в жизни Московского юридического общества стали 1890-е гг. Проводились исследования в самых различных отраслях права, тематика публичных докладов отличалась большим разнообразием, заседания длились подолгу, заканчиваясь нередко глубокой ночью. Приведем в качестве примера темы публичных докладов, прочитанных в МЮО в 1895–1896 учебном году. В их числе были доклады: Л.А. Комаровского о международном третейском суде в Париже 1893 г., В.В. Пржевальского об объединении уголовного законодательства в Швейцарии, А.С. Алексеева о юридической природе государства и государственной власти (по поводу выхода в свет книги Н.М. Коркунова «Указ и закон»), И.П. Беляева о праве и процессе в эпоху «Русской правды», И.Я. Гурлянда об учении французского социолога Фредерика Ле-Пле, В.В. Святловского о воззрениях на прикладную политическую экономию итальянского ученого Луи Брентано. В статистическом отделении слушались доклады А.А. Кауфмана, А.И. Чупрова и А.Н. Леонтьева об организации хозяйственно-статистического исследования сибирских губерний, обсуждались вопросы изучения Сибири как обширного региона для колонизации. Комиссия по гражданскому праву занималась рассмотрением проекта вотчинного устава и составленного В.Д. Спасовичем положения об авторском праве, комиссия по уголовному праву – вопросами судебно-медицинской экспертизы³³⁰.

Упрочивались международные связи Московского юридического общества. В 1894–1895 гг. оно избрало в почетные члены ученого юриста Рудольфа Дареста, известного своими трудами по истории русского права, а также знаменитого статистика из США Карроля Райта. Налаживались связи с Международным обществом сравнительного правоведения. Юристы участвовали в работе съезда Института международного права в Кембридже, где обсуждалась проблема подданства и его охраны международно-правовыми средствами. Актуальность проблемы была связана с происходившей в России разработкой закона о принятии и утрате русского подданства. Юристы-общественники оказывали этому законопроекту всемерную поддержку как шагу вперед в развитии института подданства, заимствовавшему принцип международного права о том, что государство, лишая подданства, не имеет права навязывать своих подданных другим странам, но обязано терпеть их на своей территории. Законопроект не устанавливал карательных мер за отказ от русского подданства, а, напротив, в отличие от действующего российского законодательства, устранял вечное изгнание как кару за произвольное оставление Отечества³³¹.

Участие членов Московского юридического общества в середине 1890-х гг. в работе IX съезда русских естествоиспытателей и врачей, в юбилейных торжествах по случаю 50-летия Императорского Русского географического общества, соприкасавшимся с правовым сообществом в области этнографии (вопросы обычного права) и статистики (проблемы крестьянской общины, переселенческой политики и пр.), взаимодействие с Московским архитектурным обществом в сфере авторского права зодчего на его произведения, с корпорацией присяжных заседателей Московского окружного суда по поводу изменения порядка предварительного заключения свидетельствовало о расширении горизонтальных связей формировавшихся институтов гражданского общества³³².

В марте 1896 г., подводя итоги деятельности Общества, С.А. Муромцев констатировал наступление третьего по счету периода в его истории, когда третье поколение ученых-правоведов заявило о своих правах и было призвано к ответственности за сохранение благородных традиций³³³. В год своего закрытия (1899 г.) Московское юридическое общество насчитывало 315 действительных членов и 36 членов-корреспондентов. За все время своего существования, с 1863 до 1899 гг., в действительные его члены было избрано 1000 человек³³⁴. Приведенная статистика приводит к выводу об авторитетности и востребованности московской юридической организации.

Основанием для прекращения деятельности Московского юридического общества стала речь С.А. Муромцева 26 мая 1899 г. на праздничном заседании, посвященном столетней годовщине со дня рождения А.С. Пушкина. Юридическое общество участвовало в нем по приглашению Общества любителей российской словесности и Совета Московского университета. Речь Муромцева не содержала в себе ничего криминального. Он говорил, что Московское юридическое общество «присоединяет свой голос к общему хору приветствий» великого русского поэта, «проникнутого с юности мечтами о просвещенной свободе и законности как лучших опорах государственного порядка» и не щадившего усилий «пробудить … толпу от позорного сна». «Борьба, вынесенная Пушкиным, – резюмировал Муромцев, – была борьбой личности за независимость и свободное развитие. Великий поэт был провозвестником русского возрождения. Празднуя ныне память поэта, мы торжествуем … победу, одержанную русской личностью над рутиной жизни и властной опеки»³³⁵.

Спустя полтора месяца после выступления Муромцева, в июле 1899 г., попечитель Московского учебного округа уведомил Московское юридическое общество о решении министра просвещения Н.П. Боголепова, являвшегося его почетным членом, закрыть общество³³⁶. Мотивы закрытия главной организации российских юристов не были тогда оглашены. Однако они были обнародованы в передовой статье газеты «Московские ведомости». Признавая деятельность Юридического общества «почтенной и плодотворной», указывалось на проникшие в него «…совершенно чуждые науке тенденциозные направления, систематически поддерживавшие в его членах… и в общественных сферах дух оппозиции правительству». Выражением вредного направления Общества признавался «хлесткий адрес» о победе «русской личности над рутиной властной опеки», прочитанный С.А. Муромцевым на торжественном заседании в Университете³³⁷.

Либеральная печать давала речи Муромцева принципиально иную трактовку. «Кто прочтет без предвзятой мысли две последние фразы, – писал «Вестник Европы, – тот несомненно придет к убеждению, что победа, которую они чествуют, есть русское возрождение – а русское возрождение совершилось слишком треть века тому назад. «Рутину жизни и властной опеки» сломили преобразования шестидесятых годов, провозвестником которых С.А. Муромцев совершенно правильно называет Пушкина. Понимать эти слова иначе, относить их ко времени более близкому или к настоящей минуте, значит идти в разрез и с ясным их смыслом, и с фактами, свидетельствующими о том, что никаких новых побед на долю «русской личности» после эпохи великих реформ не доставалось». «Вестник Европы» проводил аналогию содержания речи Муромцева с близкой по смыслу «пушкинской» речью другого видного правоведа А.Ф. Кони, произнесенной в торжественном заседании Академии наук. По словам Кони, Пушкин «желал видеть мысль свободной, закон – примиренным с житейской правдой и свободой…». Развенчивая выдвигаемые в адрес Общества обвинения, «Вестник Европы» писал: «…в круг занятий общества… могли входить одни законы – а критика законов, не только в деталях, но и в основных чертах, не представляет собой ничего запрещенного или предосудительного. Если она разрешена печати, то тем более она допустима в среде ученого общества, призванного к «обсуждению теоретических и практических вопросов права»... В интересах самой власти желательны не только похвалы.., но и откровенные указания на... недостатки. Что Московское юридическое общество не выискивало одни лишь слабые стороны законодательных мер, не посвящало себя их дискредитации… это видно… из длинного списка его работ… Характеристичны… имена докладчиков, выступавших в публичных заседаниях общества: мы встречаем между ними… проф. Алексеева, Гамбарова, Зверева, гр. Комаровского, Миклашевского, Фортунатова, члена судебной палаты Вербловского..., юрисконсульта Министерства юстиции Дриля»³³⁸.

В письме попечителя Московского учебного округа П.А. Некрасова, математика и вице-президента Московского математического общества, министру народного просвещения Н.П. Боголепову 26 мая 1899 г. трактовка Муромцевым творчества А.С. Пушкина как освобождавшего личность от «властной опеки» была признана «неприличной». Усугубляющим ситуацию обстоятельством признавалось присутствие на торжественном заседании членов императорской фамилии, прежде всего, московского генерал-губернатора великого князя Сергея Александровича, а также иных представителей власти и учащейся молодежи, «оглушительно аплодировавшей» услышанному.