К. В. Муравьев

Оптимизация процессуальной формы применения уголовного закона

Монография

ebooks@prospekt.org

Информация о книге

УДК 343.13

ББК 67.411

М91

Автор:

Муравьев К. В., доктор юридических наук, доцент, начальник кафедры криминалистики Омской академии МВД России.

Рецензенты:

Азаров В. А., доктор юридических наук, профессор, заслуженный юрист Российской Федерации, заведующий кафедрой уголовного процесса и криминалистики Омского государственного университета им. Ф. М. Достоевского;

Тарасов А. А., доктор юридических наук, профессор, заведующий кафедрой уголовного права и процесса Института права Башкирского государственного университета (г. Уфа).

В монографии выявлены закономерности взаимосвязи уголовного материального и процессуального права; выработаны критерии, позволяющие определить систему актов применения уголовного закона; определена система этапов применения уголовного закона, исследована структура их образования, тем самым создана основа для перспективной модели построения уголовного процесса. Приведены аргументы относительно адаптации к положениям УК РФ перечня обстоятельств, подлежащих доказыванию при производстве по уголовному делу; проанализировано нормативное правовое регулирование процессуальных средств и гарантий обеспечения законного, обоснованного и справедливого применения уголовного закона; обоснованы положения, призванные оптимизировать технологию обеспечения правильного применения диспозиций (и гипотез) уголовно-правовых норм в ходе уголовного производства.

Издание подготовлено по состоянию законодательства на декабрь 2018 г.

Для научных и практических работников, студентов, аспирантов и преподавателей юридических образовательных организаций, а также для тех, кто изучает проблемы уголовного судопроизводства.

УДК 343.13

ББК 67.411

© Муравьев К. В., 2019

© ООО «Проспект», 2019

Введение

Ежегодно в России значительное число приговоров и иных судебных решений отменяется и изменяется по основанию неправильного применения уголовного закона или существенного нарушения уголовного закона, повлиявшего на исход дела. Ошибочная квалификация судом фактически совершенного обвиняемым деяния, а потому неверное установление основания уголовной ответственности влекут неправильное и (или) несправедливое назначение наказания, необоснованное применение или неприменение иных уголовно-правовых институтов (амнистии, условно-досрочного освобождения, сроков давности), т. е. означают вынесение неправосудного приговора, что недопустимо в государстве, императивом которого является верховенство права.

Не может осуществляться в противоречии с положениями уголовного закона и предшествующая приговору процессуальная деятельность. На протяжении досудебного и судебного производства выносится значительное число актов, в которых осуществляется правовая оценка содеянного на основании предварительно установленных фактических обстоятельств. Предположительная квалификация в ходе процессуальной деятельности влечет значимые последствия. Она выступает в качестве условия для дифференциации формы уголовного производства, установления полномочий должностных лиц по ведению дела, применению мер процессуального принуждения. От нее зависит полнота обеспечения прав преследуемых лиц на квалифицированную юридическую помощь, на рассмотрение уголовного дела в суде и в составе, которые определены законом, и др. Согласие заинтересованных участников уголовного процесса с юридической оценкой содеянного является условием для использования ускоренных процедур.

В ситуации, когда гипотетическая квалификация на протяжении всего уголовного производства определяет возможность использования различных процессуальных институтов, особую актуальность приобретает задача обеспечения правильного применения норм Уголовного кодекса Российской Федерации (далее – УК). Компетентные должностные лица перманентно обязаны следить за тем, чтобы юридическая оценка содеянного, отраженная в процессуальных актах, соответствовала установленным фактическим обстоятельствам. Последствием изменения квалификации в сторону менее тяжкого преступления может явиться возмещение вреда лицу, незаконно подвергнутому мерам процессуального принуждения. Однако ее «занижение» ведет к ограничению детерминируемых правовой оценкой деяния прав участников процесса, а в отдельных случаях создает условия для незаконного освобождения от уголовной ответственности лиц, виновных в совершении более тяжкого преступления.

Развитие процессуальной формы без должного учета значимости правильного применения норм УК в ходе уголовного процесса привело к глубоким кризисным явлениям в практической деятельности. Так, зависимость порядка производства от тяжести предполагаемого преступления, чрезмерная дифференциация процесса по предметному признаку требуют от правоприменителей смещения доказывания на этап, который предшествует первоначальной уголовно-правовой оценке деяния в постановлении о возбуждении дела. Уголовный процесс перестает соответствовать критериям своевременности и наступательности, затрудняется доступ граждан к правосудию.

Разбалансированность уголовно-процессуальной формы проявляется в порядке уведомления преследуемых лиц о применении норм уголовного закона. С одной стороны, имеющиеся законодательные конструкции не способны в каждом случае своевременно обеспечить изобличаемым лицам должные процессуальные гарантии. С другой, Уголовно-процессуальный кодекс Российской Федерации (далее – УПК) содержит процедуры, предназначенные для корректировки квалификации содеянного в соответствии с вновь установленными фактическими обстоятельствами, такие как изменение и дополнение обвинения, возвращение уголовного дела прокурору. Они требуют существенных затрат, а потому не являются рациональными.

Руководствуясь интересами экономичности и целесообразности, законодатель предпринимает попытки оптимизации уголовно-процессуальной формы для случаев, когда лица, в отношении которых применяются нормы УК, высказывают согласие с обвинением, правовой оценкой деяния в постановлении о возбуждении уголовного дела. Ускоренные производства расширяются нормативно и в сфере правоприменения. Однако снижение уровня гарантий участников процесса, искажение сущности дифференцированных сокращенных форм в практической деятельности заставляют усомниться в правосудности значительного числа решений, выносимых судами в особом порядке. Требует дальнейшей корректировки механизм взаимоотношений государственного обвинения и суда, при котором существенно ограничивается право органа судебной власти давать правильную юридическую оценку установленным фактическим обстоятельствам независимо от мнения сторон.

В результате анализа нормативных и доктринальных положений, правоприменительной практики автором выявлены закономерности взаимосвязи уголовного материального и процессуального права, в том числе взаимозависимость уголовно-правовых и уголовно-процессуальных отношений; выработаны критерии, позволяющие определить систему актов применения уголовного закона; определена система этапов применения уголовного закона, исследована структура их образования, тем самым создана основа для перспективной модели построения уголовного процесса. В монографии приведены аргументы относительно адаптации к положениям УК перечня обстоятельств, подлежащих доказыванию при производстве по уголовному делу; проанализировано нормативное правовое регулирование уголовно-процессуальных средств и гарантий обеспечения законного, обоснованного и справедливого применения уголовного закона в ходе процессуальной деятельности; обоснованы положения, призванные оптимизировать технологию обеспечения правильного применения диспозиций (и гипотез) уголовно-правовых норм в ходе уголовного производства.

Сделанные в монографии выводы, предложения и рекомендации автора могут быть реализованы для повышения эффективности деятельности суда, прокуратуры и органов предварительного расследования в рамках действующего УПК, а также для совершенствования уголовно-процессуального законодательства и ведомственного нормативного правового регулирования; могут использоваться в научно-исследовательской работе и учебном процессе юридических вузов, а также в системе повышения квалификации работников, практикующихся в уголовном судопроизводстве.

Автор признателен заслуженному юристу Российской Федерации, доктору юридических наук, профессору В. А. Азарову и доктору юридических наук, профессору А. А. Тарасову за положительную оценку монографии при ее рецензировании; благодарен заслуженному деятелю науки Российской Федерации, доктору юридических наук, профессору В. В. Николюку, заслуженным юристам Российской Федерации, докторам юридических наук, профессорам Б. Б. Булатову и О. И. Цоколовой, доктору юридических наук, профессору О. В. Химичевой, заслуженному юристу Российской Федерации, кандидату юридических наук, профессору В. В. Кальницкому, а также всем остальным коллегам и друзьям, повлиявшим на выбор тематики монографии, предложившим полезные рекомендации по обсуждаемой проблематике, оказавшим содействие в сборе эмпирического материала и иным образом поддержавшим автора при проведении исследования.

Глава 1. ТЕОРЕТИЧЕСКИЕ ПРЕДСТАВЛЕНИЯ О ВЗАИМОСВЯЗИ УГОЛОВНОГО МАТЕРИАЛЬНОГО И ПРОЦЕССУАЛЬНОГО ПРАВА

§ 1. Уголовный процесс как форма применения уголовного закона

На ранней стадии своего развития уголовное право не делилось на материальное (субстанционное, статутное) и уголовно-процессуальное (формальное). Если в памятниках древности и встречаются нормы материального уголовного права, то почти всегда они связаны с положениями процессуального характера. «На них лежит, так сказать, процессуальный штемпель», – отмечал Б. И. Сыромятников¹. И хотя понемногу «могучий ствол судного дерева обрастал толстой корой материального права, уставными нормами “суженного” и “положенного”»², предписания материально-правового характера продолжали присутствовать в тех же статьях, которые закрепляли процедуру производства. Отделение норм процессуального от статутного уголовного права происходило постепенно³, в результате обобщения однородных приемов расследования и разрешения дел о преступлениях⁴.

С той поры, как уголовное право и процесс приобрели в положительном праве известную автономность, «они пошли не по параллельным тропинкам, а по удаляющейся друг от друга траектории. Их раздельное изучение стало ординарным явлением в науке»⁵. Несмотря на это, в учебной литературе и в научных исследованиях, связанных с характеристикой места уголовно-процессуального права в системе отечественного права, при отражении целей (задач, назначения) уголовного процесса, так или иначе затрагивается вопрос о взаимоотношении с материальным уголовным правом.

Первые попытки определить такое соотношение были предприняты в трудах известных русских юристов еще в середине XIX в. Так, Я. И. Баршев в первом в России учебнике, изданном в 1841 г., отмечал, что «главная цель уголовного судопроизводства заключается в том, чтобы исследовать и открывать учиняемые преступления и преступников подвергать заслуженному наказанию»; причем «высшее и коренное начало уголовного судопроизводства должно состоять в правдивом осуществлении и приведении в действие законов уголовных»⁶. Позднее С. И. Викторский определял уголовно-процессуальное право как совокупность норм, созданных для решения вопросов о применении норм материального уголовного права в каждом отдельном случае правонарушения⁷. И. Я. Фойницкий указывал, что уголовный процесс существенно необходим для применения уголовно-правовых норм⁸. Таким образом, взгляд на уголовный процесс как на вид государственной деятельности, требующейся для приведения в действие, применения материального уголовного закона, получил распространение уже в дореволюционной юридической литературе.

Позиция о том, что уголовный процесс от уголовного права неотделим и призван «привести его к жизни», получила развитие в советский и постсоветский период. При этом в работах П. С. Элькинд⁹, Я. О. Мотовиловкера¹⁰, М. С. Строговича¹¹ и других ученых обращалось внимание на то, что оба феномена стоят на страже одних и тех же отношений, но именно материальное уголовное право определяет процесс. Н. Н. Полянский в частности отмечал: «Не уголовные законы существуют для того, чтобы людей судили, а судят для того, чтобы обеспечить надлежащее применение уголовного закона»¹². По мнению В. М. Горшенева, правильное решение вопроса об их соотношении возможно только с позиции абсолютного признания производности процессуального права от материального через такое промежуточное звено, как правоприменительный процесс (правоприменительная деятельность)¹³. А. П. Гуляев указывал, что смысл всей уголовно-процессуальной деятельности заключается в претворении в жизнь уголовного закона, применение его норм является неотъемлемой и важнейшей частью этой деятельности¹⁴. Ю. К. Якимович определял, что «и как право, и как законодательство, и как деятельность уголовный процесс нужен всего лишь для того, чтобы правильно применять нормы материального права. И это единственная цель уголовного судопроизводства»¹⁵. Схожее мнение высказывают многие ученые¹⁶.

Итак, большинство авторов, обращающихся к обозначенной проблеме, рассматривают уголовный процесс именно как форму (способ) применения уголовного права. Хотя имеются и иные взгляды на соотношение указанных феноменов.

Так, многие исследователи определяют (определяли) уголовный процесс формой уголовного права, т. е. отношение между процессом и статутным правом рассматривают как связь формы и содержания единого феномена. Этот подход закреплен в трудах дореволюционных юристов М. А. Филиппова, К. Д. Анцифирова, М. В. Духовского и др.¹⁷ Широкую известность получили высказывания К. Маркса, изложенные в работе «Дебаты по поводу закона о краже леса»: «Материальное право… имеет свои необходимые, присущие ему процессуальные формы… процесс есть только форма жизни закона, следовательно, проявление его внутренней жизни… форма лишена всякой ценности, если она не есть форма содержания»¹⁸. Многие ученые считали, что этими тезисами достаточно четко обозначена мысль о соотношении уголовного и уголовно-процессуального права, которое проявляется в диалектическом единстве формы и содержания. По их мнению, уголовное право потому и называют материальным, поскольку оно выступает как содержание по отношению к форме (процессу)¹⁹.

Однако подобную позицию разделяют (разделяли) не все авторы. Так, А. В. Наумов отмечает, что буквальное толкование приведенных суждений К. Маркса является упрощением²⁰. М. С. Строгович, В. Н. Шпилев и другие ученые, признавая, что взаимодействие норм уголовного и уголовно-процессуального права подчинено диалектике формы и содержания, указывали, что сводить процессуальное право только к форме уголовного права нельзя, ибо та и другая отрасль права имеют свое собственное содержание, форму и ценность²¹. По мнению Е. В. Благова, формой существования уголовного права выступает уголовный закон. Уголовный процесс – это «специфическая форма именно применения уголовного права, ибо оно всегда облекается в одежды процессуальных актов»²². Е. Г. Васильева отмечает, что процесс и право не относятся друг к другу как форма и содержание хотя бы потому, что между ними нет такой зависимости, когда изменения в одном непременно влекли бы трансформацию в другом. С одной стороны, смена процессуальных форм не отражается на материальном праве так, чтобы признать их связь принципиальной (например, из-за смены процессуальных правил ничего не поменяется в материально-правовой сущности убийства). С другой – и изменения в материальном праве (криминализация или декриминализация) сами по себе не меняют очертания процессуальных форм (кроме правил о подследственности и подсудности, которые имеют скорее судоустройственную, а не процессуальную природу)²³. Воззрения авторов заслуживают одобрения. Считаем, что высказывание об «уголовном процессе как форме жизни уголовного закона» правильно толковать как о форме именно применения материального уголовного права.

В суждениях представителей уголовно-правовой и уголовно-процессуальной науки нередко содержатся утверждения о том, что в рамках уголовного процесса происходит не только применение, но и реализация уголовного закона. Категории «применение» и «реализация» не разграничиваются, используются как равнозначные²⁴. Например, Т. Н. Добровольская и П. С. Элькинд отмечали, что уголовный процесс является необходимой и притом единственной формой реализации норм уголовного права²⁵. С. Б. Россинский пишет, что материальные нормы неспособны самореализовываться, т. е. автоматически применяться к лицам, совершившим преступление. Такая реализация возможна только в процессе специальной юрисдикционной деятельности, позволяющей установить все имеющие уголовно-правовое значение обстоятельства, правильно квалифицировать содеянное и на основании этого вынести законный, обоснованный и справедливый правоприменительный акт государственно-властного характера²⁶.

Отождествление категорий «применение» и «реализация» имеет объяснение. В русском языке слово «применить» означает «осуществить на деле, на практике». В свою очередь «осуществить» значит «привести в исполнение, воплотить в действительность», а «исполнить» – «то же, что выполнить», «осуществить, провести в жизнь»²⁷. По отношению к уголовному закону это может выражаться в практическом осуществлении предписаний уголовно-правовых норм и, тем самым, в реализации государственной воли, выраженной в правовой форме в статьях УК. Термин «реализовать» означает «осуществить, исполнить»²⁸. Таким образом, использование семантического подхода приводит к заключению, что понятие «применение уголовного права»²⁹ тождественно категории «реализация норм УК».

Вместе с тем в общей теории права применение рассматривается лишь в качестве специфической, особой формы реализации правовых норм, комплексной властной деятельности, существующей наряду с такими формами, как соблюдение, исполнение и использование³⁰. П. Е. Недбайло отмечал, что «применение» в практике осуществления права обособилось и приобрело специфический смысл по сравнению с другими способами их реализации³¹. Но даже если «реализацию» и рассматривать в качестве родового признака «применения уголовного закона», то необходимо учитывать, что такая форма имеет индивидуальные особенности.

Раскрывая содержание категории «реализация», изначально следует отметить, что принятие УК, как и любых иных законов, предполагает достижение необходимого результата. Правотворческий орган рассчитывает, что предписания юридических норм будут воплощены в общественных отношениях, претворены в жизнь. Следовательно, главная задача установления государством правовых норм состоит в практическом осуществлении заложенных в них требований. Речь идет о реализации государственной воли, выраженной в правовой форме³². Как конечный результат реализация права означает достижение полного соответствия между требованиями норм совершить или воздержаться от совершения определенных поступков и суммой фактически выполненных действий.

Результат реализации права достигается посредством деятельности субъектов, которым адресованы уголовно-правовые нормы. В первую очередь уголовный закон направлен в отношении граждан, правомерное поведение которых и характеризует с объективной стороны реализацию уголовно-правовых норм как процесс. С субъективной стороны она (реализация) характеризуется отношением субъекта к правовым требованиям в момент осуществления предписываемых действий (недопущение их совершения). Он может быть заинтересован исполнять правовые предписания в силу служебных обязанностей, осознавая общественный долг, или из страха неблагоприятных последствий. Но главное в этом процессе – скрупулезное следование правовому образу действий, условиям места и времени их совершения. Таким образом, субъективно реализация права состоит в повиновении требованиям нормативных предписаний³³.

В форме соблюдения гражданами реализуются запрещающие нормы УК. Устанавливая, какое общественное деяние является преступлением, государство ставит под уголовно-правовую охрану общественные отношения и одновременно определяет необходимый образ действий их субъектов, следование которому позволяет исключить совершение противоправного деяния.

Реализация управомочивающих норм УК осуществляется в форме использования, когда субъекты (физические лица) действуют при обстоятельствах, исключающих преступность деяния (ст. 37–42 УК). Определяя рамки (границы) дозволенного поведения, критерии общественной полезности, уголовный закон предоставляет гражданам возможность не только соблюдать запреты, но и использовать его положения в собственных интересах и интересах третьих лиц³⁴.

Уголовный закон главным образом охраняет общественные отношения, урегулированные другими отраслями права. К его предмету относят в первую очередь те отношения, которые возникают вследствие совершения общественно опасного посягательства и применения наказания.

Ситуация общественно опасного деяния свидетельствует о том, что добровольной реализации уголовного закона в форме соблюдения или использования не произошло. Нарушение содержащегося в уголовной норме запрета, неправильное распоряжение предусмотренными УК возможностями требуют реализации уголовно-правовых норм (в том числе и их санкций) в форме исполнения. Причем такая форма включает в себя как поведение лица, совершившего преступление, так и деятельность учреждений и органов, исполняющих наказание, по поводу реализации взаимных прав и обязанностей. Нарушившие закон граждане не в состоянии добровольно, и, главное, самостоятельно реализовать уголовно-правовые санкции: назначить и применить меру воздействия в отношении самих себя они не могут. Для уплаты штрафа, отбытия исправительных работ, лишения свободы и т. п. одних лишь действий субъекта, совершившего преступление, недостаточно. Реализация санкции уголовно-правовой нормы обязательно требует особой процедуры и применения легального насилия со стороны государства в отношении преступника³⁵. Еще Ю. Глазер отмечал, что праву государственной власти наказывать соответствует обязанность нарушителя уголовного закона подчиниться, дать себя наказать. Но ни обязанности приводить в исполнение заслуженное наказание, ни права присвоить себе принадлежащее государству и требовать наказания – как своего – за ним нельзя признать³⁶.

Итак, реализация уголовного закона в форме исполнения, претворение в жизнь санкций норм УК осуществляются только при непосредственном участии государства в лице его специализированных (уголовно-исполнительных) учреждений и органов. При этом необходимо, чтобы материальный факт наказания строго сохранял свойства противодействия преступному деянию. Цель наказания достигается только тогда, когда оно применяется при условиях, не оставляющих возможности сомнения в том, что является правомерным осуществление права наказывать, когда в решении судьи и в способе его постановления заключается ручательство связи между наказанием и виной³⁷. Следовательно, в правоустанавливающем акте требуется точное указание на то, какое именно преступление совершено (ст. 8 УК), и на установленную вину нарушившего закон (ст. 5 УК).

Кроме того, на правонарушителя требуется оказать индивидуальное правовое воздействие. В связи с этим применяемые к нему наказание и иные меры уголовно-правового характера должны быть справедливыми, т. е. соответствовать характеру и степени опасности преступления, обстоятельствам его совершения и личности виновного (ст. 6 УК). Наконец, применение положений уголовного закона, оказание уголовно-правового воздействия на нарушителей должны соответствовать потребностям общества и государства, быть целесообразными. По этой причине законодатель допускает освобождение от уголовной ответственности и наказания (раздел IV УК). Все это означает, что для реализации (исполнения) уголовно-правовых санкций недостаточно общего правового регулирования в виде норм УК. В ситуации совершения общественно опасного посягательства реализация уголовного закона дополнительно требует наличия индивидуального правового акта суда, в котором удостоверяются законность и целесообразность последующего исполнения уголовного закона, а также справедливость меры уголовно-правового воздействия.

Вынесению данного документа, как правило, предшествует деятельность уполномоченных государством органов, подготавливающих уголовное дело к судебному рассмотрению. Уголовно-процессуальный закон предусматривает принятие ряда индивидуально-правовых предписаний, связанных с нормами УК (например, о возбуждении уголовного дела, постановке лица в статус привлекаемого к уголовной ответственности). Без них принятие судебного решения, служащего основанием для реализации санкции уголовно-правовой нормы, невозможно. Таким образом, по отношению к реализации уголовного закона в форме исполнения справедливо (высказанное в общей теории права и не конкретизированное к его отдельным отраслям) утверждение, что целью применения закона органами, выступающими от имени и в интересах государства, является содействие претворению в жизнь норм, обращенных к другим субъектам права³⁸.

Исходя из изложенного, следует признать правильность позиций авторов, указывающих на различие категорий «применение» и «реализация». Например, С. С. Алексеев и И. Я. Дюрягин пишут, что если соблюдение, исполнение и использование представляют собой непосредственные формы реализации права, которые касаются итогов воплощения юридических норм в поведении субъектов, материальных и духовных результатов этого поведения, то применение права относится к процессу реализации, его «ходу». Компетентный орган, наделенный государственно-властными полномочиями, включается, «вклинивается» в процесс реализации, принимает необходимые меры для претворения правовых предписаний в жизнь. Применение предполагает, как правило, дальнейшую реализацию предписаний правоприменительного акта, а следовательно, и правовых норм, что и приводит к наступлению необходимых результатов³⁹.

В общей теории права высказано мнение, что правоприменительную деятельность следует рассматривать как деятельность предреализационную или организационную, т. е. предшествующую воплощению предписаний в правомерном поведении⁴⁰. Приведенная позиция не является абсолютно точной по отношению к уголовно-правовым нормам. Применение – это необходимый, обязательный элемент процесса реализации уголовного закона в форме исполнения. Соблюдение физическим лицом запретов и использование им субъективных прав, предоставленных уголовным законом, не требует решений, актов государства (его правоприменительных органов), на что указывалось ранее. «Может даже сложиться впечатление», – пишет А. Д. Прошляков, – «что без уголовно-процессуального права можно обойтись, если никто не будет нарушать закон. Вот только как, какими средствами и способами проверить – нарушен уголовный закон или нет? Очевидно, уголовно-процессуальными»⁴¹.

Таким образом, деятельность по применению норм УК требуется при возникновении сомнений в правомерности действий (бездействия) граждан. Результатом может стать констатация состоявшейся ранее их реализации (соблюдения запретительных или использования управомочивающих норм) либо необходимость дальнейшей реализации норм УК в форме исполнения. Уголовно-правовая оценка поведения человека может быть положительной либо отрицательной (является деяние преступлением или нет). В любом случае в ней проявляется констатирующая функция применения уголовного права, без которой оно было бы беспредметным⁴².

Исходя из изложенного, правильным представляется подход, в соответствии с которым уголовный процесс является формой применения уголовного закона. По отношению к принудительной реализации материального права (в форме исполнения) уголовный процесс можно также рассматривать в качестве средства⁴³ или способа⁴⁴ реализации. Акцентируем внимание на терминологическом различии: средство – это прием, способ действия для достижения чего-нибудь⁴⁵. То есть в рамках процесса уголовный закон находит свое применение, но это не означает, что в рамках процессуальной деятельности происходит и его реализация. Она произойдет после применения посредством исполнения уголовно-правовой нормы (исполнения предусмотренной в ее санкции меры уголовно-правового воздействия) либо будет констатирован вывод о состоявшейся реализации уголовного закона в форме соблюдения или использования, произошедшей до начала уголовного процесса (об этом, например, будет свидетельствовать постановление о прекращении уголовного дела, которое содержит вывод об отсутствии в деянии состава преступления). В любом случае реализация норм УК происходит вне уголовного процесса. Таким образом, цель процесса как формы применения уголовного закона состоит не только в способствовании претворению в жизнь соответствующих карательных норм, но и в удостоверении, констатации состоявшейся реализации норм УК, в подтверждении ее правомерности.

В этой связи обратим внимание, что многие ученые дореволюционной России признавали, что уголовный процесс служит не только для того, чтобы государство могло осуществить свою карательную власть, но также и для того, чтобы оградить невиновного от произвольного преследования и несправедливого обвинения. Более того, отмечалось, что УУС является прежде всего сводом прав граждан, предоставляемых по отношению к деятельности судебной власти; а уголовный суд отстаивает интересы тех лиц, которые попали на скамью подсудимых, поскольку он ставит себе задачей гарантировать невиновных от наложения на них уголовной кары и оградить виновного от наложения кары сверх той, которая необходима за содеянное⁴⁶. Позднее Н. Н. Полянский писал: «Если бы процесс имел своею единственной целью (выделено авт. – М. К.) осуществление права государства на наказание, то законодатель и ограничился бы тем, что наделял бы суд и его вспомогательные органы всеми полномочиями, нужными для энергичного осуществления репрессии. Этого не может быть, ибо до тех пор пока государственная власть, преследуя виновных, не знает никаких сдержек, пока обвиняемый не пользуется никакими формальными гарантиями, до тех пор вообще нет процесса, хотя государство и осуществляет свою карательную власть»⁴⁷.

Идея о том, что уголовный процесс, являясь формой применения уголовного закона, защищает права личности и ограждает невиновного от наказания, имела поддержку в советское время⁴⁸. Она нашла нормативное закрепление в ст. 2 УПК РСФСР: к задачам уголовного судопроизводства причислялось обеспечение правильного применения закона, с тем чтобы каждый совершивший преступление был подвергнут справедливому наказанию и ни один невиновный не был привлечен к уголовной ответственности и осужден. Формулировка, на наш взгляд, правильно отражала цели применения уголовного закона, не связывая их лишь со способствованием реализации карательных норм УК.

Идеологи проводимой на рубеже XX–XXI вв. судебно-правовой реформы истолковали реализацию уголовного закона только в смысле государственного воздействия в связи с совершением преступления. В Концепции судебной реформы в Российской Федерации отмечается, что новой целью уголовной юстиции должна стать защита общества от преступлений путем реализации уголовного закона и защита прав и законных интересов граждан, попавших в сферу юстиции (обвиняемых, потерпевших и др.)⁴⁹. С введением УПК РФ 2001 г., в котором назначение уголовного судопроизводства представлено как защита потерпевших от преступлений и защита личности от незаконного и необоснованного обвинения, осуждения, ограничения прав и свобод (ч. 1 ст. 6 УПК), категории «применение» и «реализация» вовсе исключены из нормативного оборота. Комментируя «назначение», Е. Б. Мизулина отметила, что существование уголовного процесса наряду с уголовным правом можно объяснить лишь тем, что данная социальная технология необходима для недопущения «нежелательного результата», т. е. осуждения невиновного⁵⁰. Тем самым обозначена приверженность составителей УПК к «охранительному» типу уголовного процесса, который для реализации карательных норм материального права и не требуется. И. Б. Михайловская указывала: «Уголовное право – это меч, разящий правонарушителей, а уголовный процесс – щит, оберегающий личность от государственной репрессии»⁵¹, используемый в УПК «термин “защита” как бы противостоит “карательным угрозам” уголовного закона»⁵².

Обозначенная реформаторами УПК нравственная характеристика уголовного и уголовно-процессуального права, соответствующая представлению итальянского криминолога Энрико Ферри (1856–1929) о том, что «уголовный кодекс пишется для негодяев, а уголовно-процессуальный – для честных людей»⁵³, не отвечает позитивной роли современного уголовного права. Помимо определения уголовно-правовых деяний и мер воздействия за их совершение УК устанавливает обязанность не совершать данные деяния, которые реализуются как раз «честными людьми» в форме добровольного соблюдения правил. Кроме того, именно уголовный закон закрепляет субъективное право лица требовать неприменения к нему мер уголовно-правового воздействия в ситуации, когда основания для применения таких мер отсутствуют.

Как указывает Н. М. Кропачев, четкое законодательное определение всех признаков преступления (возраст ответственности, вменяемость, вина и т. д.), обстоятельств, исключающих уголовную ответственность, закрепление правила «уголовный закон обратной силы не имеет», отказ от аналогии и провозглашение принципа «нет преступления без указания о том в законе» – это те условия, при выполнении которых уголовный закон перестает быть оружием в руках государства. Он превращается в свод правил поведения, которые обязаны выполнять не только гражданин, подданный, но и правоприменитель, а в конечном счете и законодатель. Таким образом, само уголовное законодательство способно гарантировать право каждого на свободу и неприкосновенность от необоснованного (незаконного) применения мер уголовно-правового воздействия⁵⁴.

Если же основания для назначения наказания или иных мер уголовно-правового характера имеются, то именно УК требует, чтобы они были справедливыми, т. е. соответствовали характеру и степени общественной опасности преступления, обстоятельствам его совершения и личности виновного. В уголовном законе содержатся положения о назначении наказания при смягчающих обстоятельствах и о других случаях назначения более мягкого наказания, регламентированы основания освобождения от уголовной ответственности и наказания и др. Разве нужен «щит» от такого уголовного закона?

Считаем, что защита необходима не от закона, а от беззакония, произвола со стороны кого бы то ни было. Причем следует учитывать, что материальное уголовное право в основном построено на убеждении и угрозе применения мер уголовно-правового воздействия. И напротив, уголовному процессу априори присущи институты принуждения, они занимают в нем ведущее место и имеют решающее значение в плане достижения стоящих перед ним целей⁵⁵. И только там и тогда, когда появляется возможность ограничиться убеждением, принуждение становится излишним⁵⁶. При этом меры процессуального принуждения применяются к лицу, официально презюмируемому невиновным. Следовательно, возможность нарушений и неосновательное ограничение прав и свобод личности в большей степени характерны уголовному процессу, а не уголовному праву. Именно здесь проявляется конфликт общественных и индивидуальных интересов. Поэтому и спор о допустимых средствах и методах ограничения прав личности для обеспечения публичных интересов становится более острым. На уровне юридической техники его подчас разрешить невозможно – он решается только путем достижения временного консенсуса на уровне уголовно-процессуальной политики⁵⁷.

Еще в 60-е гг. прошлого столетия профессор Стэнфордского университета (США) Герберт Пэккер (1925–1972) выделил две модели уголовно-процессуальной политики: «надлежащая правовая процедура» (с приоритетом защиты прав личности) и «контроль над преступностью» (допускающая во имя достижения максимальной эффективности существенное ограничение индивидуальных прав и свобод), при этом показал невозможность абсолютной монополии одного из направлений⁵⁸. Закрепление в главе 2 УПК назначения и принципов уголовного судопроизводства в редакции, которая подчеркивает исключительную важность надлежащей правовой процедуры, показывает приверженность идеологов УПК к стратегии, в соответствии с которой основным приоритетом государственной деятельности является защита индивидуальных прав и свобод, обеспечиваемая предоставлением максимального числа гарантий лицу, защищающемуся от уголовного преследования. Однако такой юридико-технический подход не означает, что процессуальная деятельность лишена принудительного воздействия. Уголовный процесс продолжает являться формой применения уголовного закона, обеспеченной средствами, которые при наличии оснований и иных условий могут существенно ограничивать права и свободы вовлекаемых в него лиц, в том числе до признания лица виновным и назначения ему наказания.

В случаях, когда в рамках уголовного процесса индивидуальным актом удостоверены законность и целесообразность последующего исполнения санкций УК, а также справедливость средств уголовно-правового воздействия, начинается деятельность учреждений и органов государства, регламентированная УИК. В соответствии со ст. 7 УИК основанием исполнения наказаний и применения иных мер уголовно-правового характера являются приговор либо изменяющие его определение или постановление суда, вступившие в законную силу, а также акт помилования или акт об амнистии. Исполнению в порядке, предусмотренном УИК, подлежат не собственно нормы УК, а выносимые в уголовном судопроизводстве индивидуальные акты применения уголовного закона. Можно рассуждать о некоем «опосредованном» через процессуальные акты исполнении норм уголовного права. А. Д. Прошляков справедливо указывает, что уголовно-исполнительное право – это своего рода процессуальное право «в квадрате», имея в виду математическую степень, так как основаниями исполнения наказаний и применения иных мер уголовно-правового характера являются различной формы процессуальные решения⁵⁹. Н. В. Генрих отмечает, что уголовно-процессуальные и уголовно-исполнительные отношения выступают «двумя фазами» жизни одного уголовно-правового отношения. Предметом уголовно-процессуального отношения следует признать применение нормы УК к фактическому отношению. Предметом уголовно-исполнительного отношения выступает установленное судом содержание конкретного уголовно-правового отношения, именно здесь осуществляется непосредственная реализация прав и обязанностей участников уголовного правоотношения. Следовательно, материальное право определяет, какой должна быть связь между государством и лицом, совершившим преступление, процессуальное право – каким образом эту связь установить, а исполнительное – как ее реализовать⁶⁰.

В ходе реализации уголовного закона в форме исполнения может стать востребованным и дополнительное применение уголовно-правовых норм. Цель применения здесь состоит не в установлении условий, при наличии которых возникают юридические обязанности и субъективные права адресатов нормы, и не в определении этих обязанностей и прав (все отмеченное уже сделано при применении уголовного закона до начала его исполнения), а в изменении или прекращении уже определенных или, чаще всего, уже осуществляемых обязанностей и прав в соответствии с санкциями уголовно-правовых норм. Применение выступает условием для изменения характера или прекращения их реализации.

Для рассмотрения и разрешения вопросов, связанных с исполнением приговора, требуется возвращение к уголовно-процессуальному производству. Анализ статистических данных свидетельствует о широком «масштабе» применения уголовно-правовых норм в связи с необходимостью корректировки конкретных наказаний. В порядке, предусмотренном гл. 47 УПК, подлежат рассмотрению и иные вопросы, связанные с исполнением приговора, указанные в УК или УИК, но не названные в ст. 397 УПК⁶¹. Кроме того, в УИК располагаются отдельные нормы, регламентирующие порядок применения уголовного закона при возникновении вопросов исполнения приговора. Они нередко вступают в коллизию с положениями УПК. В частности, имеет место конкуренция норм о задержании и заключении под стражу осужденных, злостно уклоняющихся от отбывания наказания.

Данные обстоятельства указывают на правильность позиции В. В. Николюка, отмечающего, что с развитием уголовного, уголовно-процессуального и уголовно-исполнительного законодательства в нашем праве сформировалось самостоятельное и комплексное по своей юридической природе уголовно-исполнительное судопроизводство⁶². Объективно существуют предпосылки к тому, чтобы считать его с позиций системного построения уголовного процесса дополнительным производством, осуществляемым в рамках специальной процедуры, регламентированной в ст. 399 УПК⁶³.

Необходимость в дополнительном применении норм уголовного закона в связи с исполнением одного и того же приговора может возникать неоднократно. Следовательно, справедливо вести речь о «дополнительных, факультативных производствах». Кроме того, они являются «полистадийными»: у них «отсутствуют досудебные уголовно-процессуальные стадии, но каждое из них может пройти все судебные стадии, начиная со стадии назначения дела к слушанию вплоть до пересмотра его кассационной и надзорной инстанциями»⁶⁴. Наконец, такие производства предусмотрены, в числе прочего, для разрешения вопросов о возмещении вреда реабилитированному, восстановлении его трудовых, пенсионных, жилищных и иных прав, а также о назначении, продлении, изменении или прекращении применения принудительных мер медицинского характера (пп. 1 и 12 ст. 397 УПК), т. е. вопросов, которые могут возникнуть в связи с констатацией состоявшегося соблюдения или использования уголовного закона, а также в связи с исполнением иных мер уголовно-правового характера. Следовательно, дополнительные производства могут стать востребованными при реализации норм УК в любой из форм, если этому предшествовало применение уголовного закона (в рамках основного производства).

Учитывая изложенное, считаем, что уголовный процесс представляет собой форму применения уголовного закона, т. е. деятельность уполномоченных государственных органов и должностных лиц, связанную с вынесением индивидуальных актов, которыми: а) удостоверяется соблюдение или правомерность использования уголовно-правовых норм; б) устанавливается законность и целесообразность исполнения уголовно-правовых норм, а также справедливость уголовно-правового воздействия; в) разрешаются правовые вопросы, возникающие в связи с реализацией уголовного закона.

§ 2. Процессуальные акты применения уголовного закона

Понимание уголовного процесса как формы применения уголовного закона требует уделить внимание исходному термину «форма». Данное понятие является одним из центральных в науке уголовного процесса, но его нельзя назвать устоявшимся. Сущность уголовно-процессуальной формы традиционно была и остается предметом дискуссий среди ученых. Обобщение основных позиций по данному вопросу позволяет прийти к выводам, что обозначенная категория, как правило, рассматривается в двух аспектах.

Согласно одному из подходов, процессуальная форма – это прежде всего правовая форма, призванная обеспечить законность производства по уголовному делу. В этом контексте она представляет собой совокупность требований к участникам процесса, направленных на достижение материально-правового результата, совокупность условий, установленных процессуальным законом для совершения его субъектами действий, которыми они осуществляют свои функции в области расследования и разрешения уголовных дел, а также для совершения гражданами, участвующими в производстве по уголовному делу, тех действий, которыми они осуществляют свои права и выполняют свои обязанности⁶⁵.

В соответствии с другой точкой зрения, процессуальная форма – это, главным образом, предусмотренный законом порядок производства по уголовным делам, производства процессуальных действий и принятия процессуальных решений, процедура уголовно-процессуальной деятельности⁶⁶. В связи с таким пониманием формы в ее характеристике выделяются элементы, в совокупности охватывающие все содержание процесса (процессуальные режимы, процессуальные производства и процессуальные стадии). С этой точки зрения форма как юридическая конструкция выполняет функцию структуры уголовного процесса.

С. C. Цыганенко объясняет имеющиеся среди правоведов расхождения о сущности рассматриваемого феномена изначальной направленностью в определении присущим процессуальной форме роли и назначению. Для тех авторов, которые вычленяют в качестве приоритетного признака уголовного процесса законность, процессуальная форма представляет собой соответствующий правовой механизм ее обеспечения. В том случае, когда больше внимания уделяется характеру связи процессуальной формы с ее содержанием, то на первый план выходит процессуальный порядок как выражение этой связи⁶⁷.

Обратим внимание на условность выделения приоритетности любого из направлений процессуальной формы. Распространение в науке получил подход, при котором отмечается комплексность и правового, и системного ее назначения⁶⁸. Например, В. М. Горшенев и П. Е. Недбайло писали, что процессуальная форма представляет собой особую юридическую конструкцию, воплощающую принципы наиболее целесообразной процедуры осуществления определенных полномочий. Внедрение процессуальной формы обеспечивает строжайшее соблюдение законности на всех стадиях деятельности по применению норм материального права⁶⁹.

Под процессуальной формой понимаются как условия и последовательность производства отдельных процессуальных действий и принятия решений, так и условия производства по делу в целом, т. е. все формы судопроизводства в их совокупности, в их системе как единое целое⁷⁰. В контексте нашего исследования значимым является включение авторами в содержание формы установленных законом условий и правил принятия отдельных процессуальных решений⁷¹. Например, П. А. Лупинская отмечала, что «порядок принятия решений, требования, которым они должны отвечать по содержанию и форме, входят в содержание уголовно-процессуальной процедуры (или процессуальной формы)»⁷². При таком понимании процессуальная форма, являясь неотъемлемой стороной всего уголовного судопроизводства, предполагает отдельные формы актов применения уголовного закона. Соответственно, речь может идти о процессуальной форме и о процессуальных формах судопроизводства⁷³. В связи с этим уместными видятся суждения авторов о правоприменительном процессе (уголовном процессе), когда категория «форма» употребляется во множественном числе. Так, по мнению И. Я. Дюрягина, правоприменительный процесс представляет собой осуществляемую в специально установленных законом формах деятельность компетентных органов государства, заключающуюся в вынесении на основе норм права и соответствующих фактических обстоятельств индивидуально-конкретных правовых предписаний (индивидуальных правоприменительных актов). Применение права имеет место там, где есть властное решение компетентного органа по поводу конкретного жизненного случая⁷⁴.

УПК предусматривает значительное число индивидуальных актов, которые выносятся на основе уголовно-правовых норм. Например, в досудебном производстве указание пункта, части и статьи УК требуется в постановлении о возбуждении уголовного дела (п. 4 ч. 2 ст. 146 УПК), в актах уведомления лица об осуществлении уголовного преследования (п. 5 ч. 2 ст. 171, п. 5 ч. 2 ст. 223.1 УПК), в решениях, которыми оканчивается досудебное производство (п. 4 ч. 2 ст. 213, п. 4 ч. 1 ст. 220, п. 5 ч. 1 ст. 225, ч. 1 ст. 226.7 УПК). При производстве в суде первой инстанции квалификация преступления отражается в постановлении о назначении судебного заседания (ч. 3 ст. 231 УПК), в приговоре (п. 5 ст. 304, п. 3 ч. 1 ст. 308 УПК), других решениях. При этом ошибочная правовая оценка общественно опасного деяния, данная органами предварительного расследования, подлежит в суде изменению (п. 3 ст. 307 УПК), а в ряде случаев вовсе препятствует рассмотрению уголовного дела по существу и служит основанием для возвращения дела в досудебное производство (п. 6 ч. 1 ст. 237 УПК). Неправильное применение уголовного закона в приговоре или ином итоговом акте, а также существенное нарушение уголовного закона, повлиявшее на исход дела, являются основанием для отмены или изменения судебного решения как неправосудного в последующих стадиях процесса (п. 3 ст. 389¹⁵ и ч. 1 ст. 389.18, ч. 1 ст. 401.15 и ч. 1 ст. 412.9 УПК).

Термин «применение» (уголовного закона, его норм, положений) используется законодателем только по отношению к приговорам и иным итоговым судебным актам (ч. 2 ст. 349, ст. 389.18, п. 16 ст. 397 УПК). В других случаях отражения норм УК в процессуальном решении употребляются иные выражения. Например, в обвинительном акте должна содержаться «формулировка обвинения с указанием пункта, части, статьи УК» (п. 5 ч. 1 ст. 225 УПК), «при утверждении обвинительного акта прокурор вправе своим постановлением исключить из него отдельные пункты обвинения либо переквалифицировать обвинение на менее тяжкое» (ч. 2 ст. 226 УПК) и т. п.

В УПК РСФСР 1960 г. категория «применение уголовного закона» использовалась как по отношению к итоговым судебным решениям, так и к некоторым предшествующим им актам, имеющим уголовно-правовые последствия. Однако такой подход вызывал критику отдельных авторов. Например, Е. В. Благов называл сомнительной редакцию ст. 215 и 233.1 УПК РСФСР, допускавших возможность применения закона о менее тяжком преступлении прокурором при утверждении обвинительного заключения и судьей при назначении судебного разбирательства, поскольку «применением уголовного закона», по его мнению, следовало бы называть не только решение о соответствии или несоответствии установленных фактических обстоятельств определенной уголовно-правовой норме, но и уголовно-правовых последствиях этого, а они выявляются в судебном разбирательстве⁷⁵. Мнение о том, что применение материального уголовного закона происходит только по окончании производства по делу, высказывал В. Н. Шпилев. Он отмечал, что меры уголовно-правового характера должны применяться только к лицу, совершившему преступление, поэтому применение материального закона по каждому делу – однократная деятельность, в отличие от применения процессуального закона – многократной, развивающейся деятельности⁷⁶. Аналогичной позиции придерживаются и другие авторы⁷⁷.

Значительное число ученых-юристов допускают, что применение уголовного закона осуществляется не только по окончании, но и в процессе производства по делу. Так, Н. Н. Полянский указывал, что применить уголовный закон – не значит только решить вопрос о виновности лица в совершении преступления и назначить наказание по уголовному закону. Орган расследования или суд применяют уголовный закон всякий раз, когда для решения того или иного вопроса им приходится обращаться к уголовному закону. Обязанность возбудить уголовное дело возникает лишь при условии, если орган расследования усмотрит в деянии, о котором распространено сообщение о преступлении, признаки преступления. Это можно сделать только руководствуясь уголовным законом. После чего возникает – еще до постановления приговора – целый ряд вопросов, которые разрешаются с применением уголовных, а не только уголовно-процессуальных законов⁷⁸. По мнению В. Н. Кудрявцева и А. И. Рарога, наиболее важным актом применения нормы уголовного права является судебный приговор. Однако до его вынесения уголовно-правовые нормы применяются и органом дознания, и следователем, и прокурором⁷⁹. Но характер, порядок, объем, цели и правовые последствия этой деятельности на различных стадиях уголовного процесса различны. Суд при вынесении обвинительного приговора в полном объеме применяет как диспозицию, так и санкцию нормы. Другие же органы (например, следователь) применяют лишь диспозицию уголовно-правовой нормы, но не ее санкцию. При этом ссылка на диспозицию статьи Особенной части УК влечет определенные процессуальные последствия⁸⁰. Схожие воззрения высказаны и другими авторами⁸¹.

Учитывая, что по принципиальному для нашего исследования вопросу имеются противоположные точки зрения, мы сочли необходимым выяснить мнение юристов о целесообразности использования категории «применение уголовного закона» к уголовно-процессуальным решениям. Большинство респондентов-практиков (около 94% судей, 85% сотрудников прокуратуры, 83% должностных лиц органов предварительного расследования и 91% адвокатов⁸²) указали, что применение норм УК осуществляется при принятии как итоговых процессуальных решений, так и любых актов досудебного и судебного производства, содержащих юридическую оценку деяния. Аналогичное мнение высказали и опрошенные нами эксперты, имеющие ученые степени докторов и кандидатов юридических наук по специальности 12.00.08 и 12.00.09 (81% и 83% соответственно⁸³).

Такой подход считаем закономерным. УПК не связывает выражение «применение уголовного закона» исключительно с применением санкций. Нередко оно используется в значении «применение диспозиции уголовно-правовой нормы», предполагает достаточной юридическую оценку содеянного. Так, одним из оснований для отмены или изменения судебного решения в апелляционном порядке является «неправильное применение уголовного закона» (п. 3 ст. 389.15 УПК). В соответствии с ч. 1 ст. 389.18 УПК наличие указанного основания характеризуют следующие случаи: нарушение требований Общей части УК (п. 1), применение не той статьи или не тех пункта и (или) части статьи Особенной части УК, которые подлежали применению (п. 2), назначение наказания более строгого, чем предусмотрено соответствующей статьей Особенной части УК (п. 3). Рассуждая «от обратного», будет логичным сделать вывод о том, что о применении уголовного закона могут свидетельствовать, например, верное использование норм Общей части УК и юридическая оценка в соответствии с диспозицией нормы Особенной его части.

Кроме того, в пп. 1 и 2 ч. 1 ст. 389.26 УПК устанавливается, что при изменении приговора или иного судебного решения в апелляционном порядке суд вправе смягчить (усилить) осужденному наказание или применить в отношении него уголовный закон о менее (более) тяжком преступлении, а суд кассационной инстанции, согласно ч. 3 ст. 401.16 УПК, – смягчить назначенное наказание или применить уголовный закон о менее тяжком преступлении. В указанных случаях выражение «применить уголовный закон» используется исключительно по отношению к диспозиции уголовно-правовой нормы, в значении «квалифицировать деяние»⁸⁴.

Рассмотренные положения УПК свидетельствуют, что «применение уголовного закона» употребляется не только и не столько по отношению к применению санкций статей УК, но и по отношению к нормам Общей части УК, диспозициям статей Особенной части УК. Таким образом, рассматриваемая категория характеризует любой судебный акт, который содержит юридическую оценку содеянного. Однако если по отношению к решениям судебного органа законодатель использует рассматриваемую категорию как равную «квалификации преступления», то полагаем, что последовательным должно быть употребление данной формулировки и к любым аналогичным правоприменительным актам, которые содержат юридическую оценку деяния, независимо от того, какой государственный орган является субъектом вынесения предписаний.

Правоприменительный процесс не сводится к применению санкций, поскольку в его задачу входит и предшествующее этому решение вопроса о характере имеющихся правоотношений, а также принятие мер по предупреждению правонарушений⁸⁵. Правоохранительная деятельность приводится в действие только после констатации факта совершенного правонарушения, установление которого имеет важное правоприменительное значение⁸⁶. Результатом проецирования конкретного жизненного факта на норму права является принятие определенного решения, имеющего обязательную силу. «Подведение» преступного деяния под статью УК – не самоцель, оно всегда имеет своей задачей определить состав данного преступления, в соответствии с чем разрешить вопрос о возбуждении уголовного дела, о привлечении в качестве обвиняемого, об осуждении виновного и применении к нему наказания⁸⁷. О применении санкции уголовно-правовой нормы следует вести речь только как о компоненте применения, осуществляемом после применения диспозиций (и гипотез) уголовно-правовых норм. При принятии ряда итоговых судебных решений (например, при прекращении уголовного дела, в оправдательном приговоре, обвинительном приговоре без назначения наказания и т.п.) предполагается только разрешение вопроса о факте и характере правонарушения. Вопрос о мере воздействия на правонарушителя здесь не рассматривается. Таким образом, все итоговые процессуальные решения предполагают применение статей Общей части и диспозиций норм Особенной части УК. Для наступления уголовно-правовых последствий применение санкций не является обязательным, в ряде случаев достаточно лишь квалификации преступления.

О множественности процессуальных решений, отражающих применение уголовного закона при производстве по делу, свидетельствует и следующий аспект. В психологическом плане процесс квалификации преступления (а именно с ним, в первую очередь, связывается применение уголовного закона) можно представить как решение определенной задачи, состоящей в установлении взаимосвязи между ее начальными условиями и конечным выводом (результатом). Трудность данной задачи на досудебных стадиях производства состоит в том, что на этих этапах не установлены обстоятельства уголовного дела, т. е. не определены не только результаты, но и сами условия, иначе говоря, неизвестно, что надо квалифицировать⁸⁸. Поэтому уголовный правоприменительный процесс в большинстве случаев не может сводиться к вынесению одного индивидуально-правого акта и предполагает принятие ряда решений, отражающих «последовательное» применение уголовного закона.

В то же время процессуальные акты, которые отражают применение уголовного закона, являются неоднородными.

Вся правоохранительная деятельность государственных органов (являющаяся формой применения права) находит свое выражение в двух основных группах актов индивидуального значения. Первую группу составляют акты вспомогательного характера, которые выражают предварительные правоохранительные действия и издаются органами государства при исследовании обстоятельств каждого деяния, в котором обнаружены признаки неправомерности, а также при надзоре за соблюдением законности. Во вторую группу входят акты основного характера, они выражают завершающие правоохранительные действия, содержат окончательную оценку того или иного деяния и определяют вид и меру правовой санкции, предусмотренной нормой права за нарушение содержащихся в ней предписаний, либо определяют отказ от применения правовой санкции⁸⁹. Таким образом, только в актах основного характера разрешается основной вопрос юридического процесса, т. е. тот вопрос, ради которого велось производство.

Применительно к уголовному судопроизводству законодатель использует категорию «итоговое судебное решение», понимая под ним приговор, иное решение суда, вынесенное в ходе судебного разбирательства, которыми уголовное дело разрешается по существу (п. 53¹ ст. 5 УПК). Иные же определения и постановления суда, за исключением итогового судебного решения, предлагается именовать «промежуточными судебными решениями» (п. 53² ст. 5 УПК).

Закон допускает разрешать основной вопрос уголовного процесса и в досудебном производстве (например, при установлении состоявшейся реализации уголовно-правовых норм в форме соблюдения предусмотрено принятие решение об отказе в возбуждении уголовного дела, о прекращении уголовного дела). Следовательно, категории «итоговое» и «промежуточное» (решение) уместно распространять и на досудебное производство.

Таким образом, считаем возможным дифференцировать все индивидуальные процессуальные акты, которые выносятся на основе уголовно-правовых норм, на два вида: акты предварительного применения уголовного закона (промежуточные решения о применении уголовного закона), которые отражают результаты продолжающегося процесса, а также акты основного его применения (итоговые решения о применении уголовного закона), выступающие условием для дальнейшей реализации норм УК в форме исполнения или констатирующие состоявшуюся их реализацию в форме соблюдения или использования.

Процессуальные решения, связанные с применением уголовного закона, всегда предполагают наличие материально-правовых условий для этого. Например, при регламентации условий прекращения дела (ст. 25, 28, 28¹ УПК) имеются соответствующие отсылки к ст. 75, 76, 76¹ УК. Другим способом может быть обращение к норме уголовного закона в общем виде. Например, «истечение сроков давности» (п. 3 ч. 1 ст. 24 УПК), «наказание в виде лишения свободы» (ч. 1 ст. 108 УПК), «признаки преступления» (ч. 2 ст. 146 УПК) и т. п.

По мнению Р. Х. Якупова, возможна и третья форма определения материально-правового условия, когда в процессуальных нормах таковое прямо, текстуально не отражается, но явно подразумевается. Автор, отмечая, что процессуальные нормы такого типа являются наиболее многочисленными, приводит в качестве примера постановление о приостановлении предварительного следствия. Он обращает внимание, что следователь выносит его при наличии процессуальных оснований, но для такого решения требуется и материально-правовое условие – наличие предусмотренного УК преступления, в соответствии с которым возбуждено и ведется производство по данному уголовному делу; иначе предварительное следствие необходимо прекратить за отсутствием события или состава преступления⁹⁰. К такой позиции Р. Х. Якупова привела исходная, ключевая гипотеза о том, что правоприменение в уголовном процессе носит исключительно комплексный характер, а нормы уголовного и уголовно-процессуального права применяются на паритетных началах во всех без исключения стадиях уголовного судопроизводства, всеми без исключения субъектами уголовного процесса, наделенными полномочиями по ведению производства, поскольку уголовно-правовые нормы содержат в качестве частных, но обязательных, условия реализации всякой уголовно-процессуальной нормы⁹¹.

Позиция автора означает, по сути, что любой процессуальный правоприменительный акт является одновременно актом применения уголовного закона. Такая точка зрения обладает определенной логикой: поскольку уголовный процесс представляет форму применения уголовного закона, значит все (любые) документы, в которых находят отражение процессуальные решения, служат общей правоприменительной цели и являются актами применения норм УК.

Вместе с тем считаем, что обозначение материально-правовых условий принятия процессуальных решений через категорию «явно подразумевается» не является корректным. Более того, в приведенном Р. Х. Якуповым примере условием для приостановления предварительного следствия служит наличие процессуального акта о возбуждении уголовного дела, а не «достаточные данные, указывающие на признаки преступления» и тем более – не «наличие предусмотренного УК преступления» (как указывает ученый). В равной степени это относится и ко многим иным решениям, которые принимаются на предварительном расследовании или в суде. Однако для некоторых из них дополнительно предусмотрены именно материально-правовые условия с прямым закреплением в УПК (в одной из двух форм, о которых указывалось выше).

Не можем согласиться и с позициями авторов, полагающих, что специфика процессуальной формы состоит в том, что деятельность уполномоченных органов регламентирована уголовно-процессуальным законодательством, однако применению в рамках данного вида деятельности подлежат исключительно нормы УК⁹².

Ряд процессуальных документов (напр., постановления руководителя следственного органа об изъятии уголовного дела и передаче его другому следователю, о создании следственной группы, о продлении сроков предварительного расследования и др.) связаны с организацией проведения досудебного производства, оптимальным распределением нагрузки в следственном подразделении, повышением эффективности его деятельности. Для принятия данных решений законодатель не выдвигает каких-либо материально-правовых условий. Вместе с тем в рассматриваемых актах находят применение нормы уголовно-процессуального права. В дальнейшем они подлежат реализации в форме исполнения соответствующими должностными лицами. Оформление процессуальными актами требуют и решения о производстве большинства следственных действий. Но лишь решение об одном из них ‒ контроле и записи телефонных и иных переговоров ‒ предполагает соблюдение материально-правового условия ‒ наличие средней тяжести, тяжкого или особо тяжкого преступления (ч. 1 ст. 186 УПК). Для проведения других следственных действий по уголовному делу квалификация преступления не имеет значения.

Представляется, что в деятельности компетентных органов вполне определенно можно разграничить применение норм материального или только процессуального права и что в арсенале правоприменительного процесса самостоятельное применение уголовно-процессуальных норм занимает значительное место⁹³. По этой причине считаем целесообразным выделять «нормативный» критерий отнесения процессуального акта к форме применения уголовного закона: прямое закрепление в бланкетной норме УПК (отсылочной к норме УК или через использование общих формулировок уголовного закона) материально-правового условия для принятия решения, требующего формализации в процессуальном акте.

Процессуальные документы, отвечающие «нормативному» критерию отнесения их к формам применения уголовного закона, также не являются однородными. В одних актах (например, в постановлении о возбуждении уголовного дела, уведомлении о подозрении, приговоре) на основе имеющихся в материалах производства сведений отражается вывод о наличии преступного посягательства или о субъектах, причастных к его совершению, осуществляется уголовно-правовая квалификация, а в отдельных случаях определяется и мера уголовно-правового воздействия (фиксируется отказ от ее применения). В других актах, связанных с решениями, имеющими материально-правовые условия (например, в письменном указании прокурора о производстве дознания по преступлению небольшой или средней тяжести, которое не указано в п. 1 ч. 3 ст. 151 УПК, в решении вышестоящего руководителя следственного органа о проведении расследования уголовного дела по месту совершения наиболее тяжкого преступления, в разрешении судьи о проведении контроля и записи телефонных и иных переговоров) – уголовно-правовая оценка «переносится» из предшествующих процессуальных актов (например, из постановления о возбуждении дела). Процессуальный акт в данном случае не выступает в качестве промежуточного звена между нормой УК, регулирующей неопределенные общественные отношения, и воплощением нормативного предписания в правомерное поведение субъектов регулируемого правоотношения – должностных лиц государства. Каких-либо уголовно-правовых последствий не образуется. Таким образом, происходит не применение уголовного закона, а его использование. Оно выступает средством организации осуществления уголовно-процессуальных норм.

Итак, для определения индивидуальных актов применения уголовного закона «нормативного» критерия недостаточно. Для вычленения актов, имеющих не только процессуальное, но и уголовно-правовое значение, в литературе предложены различные (назовем их «содержательные») подходы–критерии.

Рассуждая о номенклатуре процессуальных актов применения уголовного закона, А. В. Наумов, а также Ю. В. Грачева указывают, что применение норм УК происходит только в тех актах, которые отражают решение вопроса об уголовной ответственности в ее возможных аспектах: о привлечении к ней и освобождении от нее, о назначении наказания, снятии судимости и т. д.⁹⁴ В. И. Цыганов отмечает, что все они направлены на установление, изменение или прекращение правоотношений, определение точного объема субъективных прав, юридических обязанностей их участников⁹⁵. По мнению П. Е. Недбайло, «применением правовых норм» должна называться лишь такая деятельность, которая «сопряжена с организацией осуществления этих норм в правоотношениях и воздействием на обязанных лиц в этих отношениях»⁹⁶. Между обозначенными подходами исследователей отсутствует значимое различие. Категории «уголовное правоотношение», «уголовная ответственность», «уголовно-правовое воздействие» тесно связаны между собой. В следующей части работы обратимся к их соотношению.

§ 3. Роль уголовного процесса в конкретизации уголовно-правовых отношений

Претворение в жизнь юридических норм, воплощение требований закона в поведении людей осуществляется при помощи правоотношений⁹⁷. Состоявшаяся или последующая реализация норм УК удостоверяется в рамках уголовно-процессуальной деятельности. Следовательно, индивидуальными актами процессуального производства одновременно официально признаются и соответствующие соблюдению, использованию или исполнению уголовно-правовые отношения. Таким образом, уголовный процесс и уголовно-процессуальные отношения всегда складываются в связи с уголовно-правовыми отношениями и по поводу этих отношений, а одной из задач имеют установление их характера.

В литературе высказана позиция о случаях возможного существования уголовно-процессуальных отношений без наличия уголовно-правовых. Например, П. С. Элькинд указывала, что возникновение и развитие уголовно-процессуальных отношений вне отношений уголовно-правовых является не только беспредметным, но и незаконным и необоснованным, однако такие отношения все же возникают, и это свидетельствует о неправильном возбуждении, расследовании, рассмотрении и разрешении уголовных дел⁹⁸. П. С. Дагель, В. Н. Шпилев и М. С. Строгович отмечали, что уголовно-процессуальные отношения – это средство, способ установления уголовно-правовых отношений, поэтому в результате уголовно-процессуального отношения может быть констатировано отсутствие уголовного отношения⁹⁹. При этом окончание производства по делу его прекращением или вынесением оправдательного приговора не является исключением из общего правила, срывом процесса и неудачей, а представляет результат правильного, объективного и непредвзятого исследования обстоятельств дела¹⁰⁰. В. Г. Даев и Д. Ю. Гончаров отмечают, что в ряде случаев уголовный процесс возникает при явном отсутствии уголовно-правовых отношений, например, при возбуждении производства о применении принудительных мер медицинского характера¹⁰¹.

Приведенные суждения ученых заслуживают уважения, однако согласиться с ними не можем. Полагаем, что указания на возможность установления в ходе процессуальной деятельности отсутствия уголовно-правовых отношений обусловлены тем, что их авторы являются сторонниками узких подходов к содержанию уголовно-правовых отношений и их видов. Вместе с тем вопрос о содержании правоотношения разрешается неоднозначно, причем как в отраслевых науках, так и в общей теории.

В соответствии с одной из позиций (Р. О. Халфина, Л. С. Явич и др.) правоотношением является фактическое, реальное, жизненное отношение, урегулированное нормой права¹⁰². Согласно другому убеждению (С. С. Алексеев, Ю. К. Толстой и др.), правоотношение – это связь субъектов правами и обязанностями, т. е. оно выступает в качестве юридической формы лежащего в его основе общественного отношения¹⁰³. Данные концепции по-разному отражают взаимосвязи нормы права и правоотношения. В первом случае правовое отношение представляется как результат регулирующего воздействия нормы на общественное отношение, во втором оно является средством регулирования общественных отношений¹⁰⁴.

Существует и третья позиция, которая объединяет оба названных подхода. Так, Ю. Г. Ткаченко предлагает различать правоотношения – индивидуальные модели возможного и должного поведения субъектов права, выступающие как образцы-мерки для этого поведения (но не само фактическое поведение), и правоотношения – фактические отношения, урегулированные нормами права¹⁰⁵. Схожей позиции придерживается В. Г. Даев. Он отмечает, что превращение правоотношения-модели в фактическое правоотношение происходит при посредстве правоприменительного процесса, в ходе которого устанавливаются (определяются) наличие соответствующих отношений и их характер¹⁰⁶. Развивая данную точку зрения и преломляя ее на область уголовного права, А. А. Васильченко классифицирует уголовно-правовые отношения на два вида: правоотношения – средства регулирования (играющие роль одного из средств механизма уголовно-правового регулирования) и правоотношения – результат такого регулирования (т. е. реализованные в деятельности субъектов правовые модели)¹⁰⁷. Позиция авторов позволяет в определенной степени «сгладить острые углы» в споре о видах уголовно-правовых отношений, начале их возникновения и в целом разрешить проблему об их взаимосвязи с уголовно-процессуальными отношениями.

Так, распространенной является точка зрения, что в содержание предмета уголовно-правового регулирования входят охранительные отношения, возникающие вследствие совершения преступления. Они состоят в праве государства на порицание и наказание правонарушителя и в его обязанности понести ответственность перед государством¹⁰⁸. Вместе с тем ряд авторов считают, что эти отношения возникают между государством и допустившим противоправное деяние субъектом в момент совершения этого деяния и существуют объективно, независимо от того, раскрыто ли преступление, установлен ли правонарушитель и знает ли сам адресат уголовно-правовой нормы о состоявшемся нарушении запрета¹⁰⁹. Другие исследователи полагают, что такие отношения возникают лишь в момент возбуждения уголовного дела¹¹⁰ либо при привлечении лица в качестве обвиняемого¹¹¹, с момента вынесения обвинительного приговора суда¹¹² или момента его вступления в силу¹¹³. Причина несовпадения позиций, в числе прочего, объясняется различным подходом к содержанию уголовно-правового отношения. Если рассматривать охранительное правоотношение как некую индивидуальную модель (средство регулирования), то для его возникновения достаточно наличия юридического факта в виде самого уголовно-правового деяния. Если же признавать правоотношением только фактическое отношение, то оно является результатом установления уголовно-правовой связи между гражданином (физическим лицом) и государством (в лице его уполномоченных органов).

Еще одним камнем преткновения при определении видов уголовно-правовых отношений является различное понимание функций уголовного права.

Ряд исследователей отрицают регулирующую функцию уголовного права, разграничивают категории «предмет правового регулирования» и «предмет уголовно-правовой охраны» и включают в предмет регулирования только одну группу общественных отношений – охранительных, складывающихся в связи с совершением преступления между содеявшим его лицом и государством в лице компетентных правоохранительных органов¹¹⁴. В. Г. Смирнов отмечает, что совпадение объектов охранительного и регулятивного воздействия имеет место только тогда, когда уголовный закон охраняет собственно уголовно-правовые отношения (в частности, при побеге осужденного из места заключения)¹¹⁵.

Другие авторы отмечают, что в чистом виде регулятивного и охранительного права не существует. Одни и те же нормы одновременно выполняют и регулятивные, и охранительные функции, поскольку любой вид запрета, характерного для «охранительных» норм, одновременно выступает в качестве способа регулирования «нормального», «не отклоняющегося» поведения¹¹⁶. По этой причине многие исследователи к предмету уголовно-правового регулирования помимо охранительных относят также общепредупредительные (позитивные, общерегулятивные) отношения, связанные с удержанием граждан от совершения преступления посредством угрозы наказания, и регулятивные отношения, складывающиеся в связи с правомерным поведением граждан по причинению вреда при наличии обстоятельств, исключающих преступность деяния¹¹⁷. Отдельные авторы выделяют уголовно-правовые отношения в широком смысле, которые возникают со вступлением уголовного закона в силу, когда начинают действовать его превентивные функции, оказывающие воздействие на неустойчивых лиц, удерживающие их от совершения преступлений под угрозой применения наказания, и узком смысле, т. е. «традиционные» отношения между государством и преступником¹¹⁸. Другие специалисты в предмет уголовно-правового регулирования помимо общественных отношений, возникающих вследствие совершения преступления, включают наиболее важные и ценные для личности, общества и государства стороны общественных отношений, перечисленных в ч. 1 ст. 2 УК, в рамках которых осуществляется поведение лица, регламентированное уголовным законом¹¹⁹.

Полагаем, что подход авторов, которые не ограничивают предмет уголовно-правового регулирования только лишь охранительными правоотношениями, является оправданным. Он соответствует и общему утверждению о том, что все нормы права реализуются только через правоотношения¹²⁰. Так, З. А. Астемиров отмечает: «Правоотношения в уголовном праве нельзя рассматривать только в связи с совершением преступления конкретными лицами и реализацией санкций соответствующих норм уголовного закона… эти нормы, еще не будучи применены к конкретным правонарушителям, безотносительно к совершению преступления призваны регулировать поведение людей посредством запрещения исчерпывающе определенных общественно опасных поступков и предписания их дозволения (в случаях необходимой обороны и крайней необходимости) совершения действий, отвечающих интересам общественной и личной безопасности»¹²¹.

Считаем, что реализация уголовно-правовых норм (в том числе и в форме соблюдения или использования) всегда происходит в рамках правоотношений. Причем если выделять правоотношения – средства регулирования, то модель правопослушного поведения появляется уже при введении в действие соответствующей нормы УК. Как результат регулирования общие отношения могут существовать в виде правомерного поведения в связи с воздействием на интеллектуально-волевую сферу адресата уголовно-правовой нормы. Государство через фиксирование в нормах уголовного права своей воли направляет поведение людей по каналам прямой связи. При позитивном обязывании закон побуждает граждан под угрозой применения наказания действовать правомерно, выполнять возложенные на них обязанности. Государство одобряет законопослушное поведение¹²². С другой стороны, подпадающие под действие уголовного закона лица вправе требовать от государства должной системы правового регулирования, а государство обязано создать систему, которая обеспечит охрану перечисленных в ч. 1 ст. 2 УК благ от преступных посягательств, позволит предупредить совершение преступлений.

Позитивные уголовно-правовые отношения длятся до тех пор, пока государство законодательно не устранит преступность и наказуемость деяния. Если же гражданин нарушит свою обязанность воздержаться от совершения преступления, то дополнительно возникают охранительные уголовно-правовые отношения.

Установление полной номенклатуры возможных видов уголовно-правовых отношений, а также поиск соответствующих им наименований, наиболее адекватно отражающих их функциональное назначение, не входит в задачи нашего исследования. Обращение к данному вопросу вызвано необходимостью констатировать, что уголовно-процессуальная деятельность и уголовно-процессуальные отношения всегда обусловлены наличием уголовно-правовых отношений. Если в рамках судопроизводства будет установлено, что преступление не совершалось, это не должно свидетельствовать о незаконности возбуждения и расследования уголовного дела в случаях, когда изначально обоснованно предполагались охранительные правоотношения. Подобное не означает и существования уголовно-процессуальных отношений без уголовно-правовых. Есть возможность говорить лишь об имеющей место ошибке в определении вида последних. Следовательно, процессуальные акты основного характера, которые выражают завершающие правоохранительные действия, всегда будут иметь уголовно-правовые последствия в виде констатации соответствующих правоотношений.

Общерегулятивные и регулятивные уголовно-правовые отношения не требуют вмешательства правоохранительных органов. После воздействия норм права на сознание и волю адресатов происходит саморегулирование гражданами (субъектами этих отношений) собственного правомерного поведения. При необходимости в рамках уголовного процесса государственные органы лишь удостоверяют правомерность поведения и наличие соответствующего правоотношения. Иначе обстоит дело с охранительными отношениями. Они могут преобразовываться из правоотношения – индивидуальной модели в фактическое правоотношение посредством правоприменительного процесса. Деятельность органов предварительного расследования и суда начинается потому, что возникает потребность в правильном применении уголовных норм для возможной их реализации в форме исполнения. В ходе уголовно-процессуальной деятельности требуется не только удостоверение лежащего в их основе юридического факта (уголовно-правового деяния), но и конкретизация элементов данных отношений.

По вопросу о перечне и содержании элементов правоотношения-результата регулирования среди ученых также нет единства во мнениях. Однако в юридической литературе преобладает подход, что всякое общественное отношение предполагает: субъекты, между которыми оно возникает и развивается; объект, по поводу которого оно складывается; содержание – взаимодействие субъектов, проявляющееся через их права и обязанности.

Наиболее дискуссионным в теоретическом плане является вопрос об объекте правоотношения. Анализ имеющихся в литературе по общей теории права позиций позволяет сузить различия до двух наиболее распространенных групп: монистической теории (единого объекта – действия, поведения обязанного лица)¹²³ и плюралистической теории (множественности объектов), в которой объектами признаются различные социальные блага (вещи; предметы духовного творчества; личные неимущественные блага; поведение участников правоотношений; результаты их поведения, т. е. последствия, к которым приводит то или иное действие или бездействие)¹²⁴. Последняя теория представляется более практичной, позволяет отразить разнообразие существующих правоотношений и соответствующие им объекты.

На основе разработок общей теории права вопрос об объекте уголовно-правового отношения исследовался представителями науки криминального цикла. Из имеющегося многообразия точек зрения наиболее верной представляется та, в соответствии с которой объектом являются правовые последствия события (деяния), которое послужило юридическим фактом возникновения правоотношения. При таком подходе объектом традиционного, охранительного уголовного правоотношения являются наказание¹²⁵, уголовная ответственность¹²⁶, меры государственного воздействия, которые могут быть реализованы в отношении лица, совершившего преступление. Следует учитывать, что объект – это явление, на которое направлены права и обязанности субъектов правоотношений, определяющие их возможное и должное поведение. Поэтому полагаем, что объектом отношения вряд ли можно признать точку приложения наказания или иных средств воздействия – т. е. правовой статус адресата уголовно-правовых норм¹²⁷. Объектом являются средства государственного воздействия, применяемые в отношении лица, допустившего уголовно-правовое деяние, и претерпеваемые правонарушителем.

Предваряя дальнейшие рассуждения, отметим, что в задачи настоящего исследования не входит разрешение проблемы соотношения понятий «уголовная ответственность», «уголовно-правовое воздействие», «наказание», «меры уголовно-правового характера» и т. п. Полагаем, что любой из этих феноменов позволяет в той или иной степени охарактеризовать уголовно-правовые последствия как объект уголовно-правовых отношений. Обратимся к анализу содержания соответствующих категорий.

Согласно ч. 1 ст. 43 УК наказанием является мера государственного принуждения, назначаемая по приговору суда, применяемая к лицу, признанному виновным в совершении преступления, и заключающаяся в лишении или ограничении прав и свобод этого лица. «Наказание» претендовало на исключительную роль объекта правоотношений в то время, когда выступало единственно возможной реакцией государства на общественно опасное поведение, а также являлось практически единственным средством предупреждения совершения новых преступлений. Изначально и сущность уголовной ответственности сводилась авторами к применению наказания¹²⁸ либо к осуществлению правовых санкций (ответственность рассматривалась в качестве формы, а санкция правовой нормы – в качестве содержания этой формы)¹²⁹. К. А. Сыч обращает внимание, что отождествление уголовной ответственности и наказания прослеживается и на уровне отечественного законодательного опыта (в частности, УК РСФСР 1960 г. содержал перечень обстоятельств, отягчающих и смягчающих уголовную ответственность, а УК РФ – обстоятельства, отягчающие и смягчающие наказание). Вместе с тем УК РФ проводит раздел между основаниями освобождения от уголовной ответственности (гл. 11) и основаниями освобождения от уголовного наказания (гл. 12). Следовательно, уголовная ответственность и наказание хотя и родственные, но все же не тождественные категории¹³⁰. Согласимся с А. В. Наумовым в том, что после принятия действующего УК «уголовная ответственность» стала использоваться в более объемном значении и включать все меры уголовно-правового воздействия, применяемые к лицу, совершившему преступление (как наказание, так и иные меры)¹³¹.

Категория «уголовная ответственность» не имеет законодательного определения, а имеющиеся в уголовно-правовой доктрине позиции о сущности и содержании данного явления различаются, причем кардинально. При этом любой из подходов вполне имеет право на существование, так как основывается на различном понимании учеными содержания уголовно-правовых отношений, их видов и начала возникновения, о чем упоминалось ранее.

Так, согласно одному из распространенных подходов уголовная ответственность – это обязанность лица отвечать за совершенное правонарушение, подвергнуться мерам негативного воздействия, понести личный или имущественный ущерб, указанный в санкции статьи уголовного закона¹³².

Данное воззрение, на первый взгляд, представляется небезупречным: любую юридическую обязанность, корреспондирующую субъективному праву, следует относить к содержанию правоотношения, а не к ее объекту. В связи с этим уместными являются суждения авторов, указывающих, что «правовая обязанность не может отождествляться с правовой ответственностью»¹³³, «ответственность – это не обязанность претерпевания последствий, проистекающих из правонарушения, а самое их претерпевание в состоянии принуждения»¹³⁴.

Вместе с тем в момент совершения преступления возникает лишь охранительное уголовно-правовое отношение – модель, а фактическое применение и реализация мер принуждения к лицу, допустившему уголовно-правовое деяние, еще невозможно. Элементами такого правоотношения выступают только субъективные права и юридические обязанности¹³⁵. Таким образом, и уголовная ответственность существует в это время только лишь на уровне прав и обязанностей. Однако в результате правоприменительной деятельности, когда правоотношение – средство регулирования преобразуется в правоотношение – результат регулирования, ситуация меняется.

Подход ученых, связывающих ответственность с фактическим применением основанных на правовом и моральном осуждении правонарушителя мер государственного принуждения, с наступлением в результате совершения преступления неблагоприятных для виновного последствий – ограничений личного и имущественного порядка¹³⁶ соответствует уголовно-правовым отношениям – результатам регулирования. В таком контексте уголовная ответственность всегда конкретна и неотделима от реального исполнения мер принуждения, предусмотренных в нарушенной уголовно-правовой норме¹³⁷.

В доктрине предприняты попытки представить категорию уголовной ответственности и в позитивном плане – как разновидность социальной ответственности. Так, В. Г. Смирнов предложил понимать данный феномен как «осознание своего долга перед обществом и государством»¹³⁸. Подход, при котором ответственность должна рассматриваться не только в негативном, но и в позитивном качестве, поддержан З. А. Астемировым, В. А. Елеонским, В. Н. Кудрявцевым, М. С. Строговичем и другими исследователями¹³⁹. Сторонники позитивной ответственности считают, что основанием ее возникновения является принятие нормативного акта, запрещающего определенные действия под угрозой наказания¹⁴⁰, что она является ответственностью без нарушения и наказания (бесконфликтная), сопровождает личность постоянно и определяет ее поведение, прежде всего, с внутренней, а не внешней стороны¹⁴¹. Такие суждения соответствуют подходу исследователей, допускающих существование общих правоотношений в качестве самостоятельного вида. Если признавать наличие таковых, то последовательно нужно выделять в качестве объекта этих правоотношений и соответствующий им вид ответственности. Вместе с тем как общерегулятивные отношения признаются не всеми авторами, так и существование позитивной ответственности в теории права и уголовно-правовой теории воспринимается неоднозначно¹⁴².

Анализ основных точек зрения по категории «уголовная ответственность» позволяет согласиться с тем, что хотя ей и отводится в современной доктрине важная роль, но на сегодняшний день нет устоявшегося понятия и даже единой позиции относительно ее статуса, форм реализации и т. п. Современная уголовно-правовая наука находится под тяжестью различных подходов, теорий и взглядов относительно составляющих рассматриваемого явления¹⁴³. По мнению отдельных авторов, категорию «уголовная ответственность» необходимо в принципе устранить и сконцентрироваться на разработке термина «уголовно-правовое воздействие»¹⁴⁴.

Полагаем, что такой вывод чрезмерно категоричен. «Уголовная ответственность» и «уголовно-правовое воздействие» не должны противопоставляться. Каждая из категорий может использоваться для характеристики уголовно-правового отношения, но с теми предпочтениями, которыми обусловлены направления характеристики. Отражая единый феномен – объект уголовно-правового отношения – они воспроизводят его со стороны разных субъектов, т. е. государства и лица, которому адресуются уголовно-правовые нормы.

К такому пониманию приводит уяснение семантики рассматриваемых терминов и словосочетаний. Так, термин «воздействие» происходит от слова «воздействовать» – оказав влияние, добиваться результата¹⁴⁵; «влияние» – это «действие, оказываемое кем-чем-нибудь на кого-нибудь, воздействие»¹⁴⁶. Сравним с категорией «ответственность» – необходимость, обязанность отдавать кому-нибудь отчет в своих действиях, поступках¹⁴⁷, и словосочетанием «привлечь к ответственности» – заставить отвечать за проступок¹⁴⁸.

Таким образом, категория «уголовно-правовое воздействие» может использоваться для обозначения последствий лежащего в основе правоотношения юридического факта в контексте характеристики деятельности компетентных органов государства, применяемых им средств. «Уголовная ответственность» – это «обратная сторона», она показывает субъективное восприятие лицом оказываемого на него государственного влияния, прилагаемых для этого средств.

Категория «уголовно-правовое воздействие» не имеет законодательного закрепления, а в доктрине к ней, также как и к «уголовной ответственности», нет однозначного отношения. Например, В. К. Дуюнов считает, что уголовно-правовое воздействие является внешним проявлением кары и предполагает специальную деятельность государства, реагирующего на факты нарушения установленных им уголовно-правовых запретов посредством использования возможностей, заложенных в уголовном праве¹⁴⁹. А. И. Чучаев предлагает рассматривать его в качестве способов уголовно-правового выражения государственного принуждения, применяемого к лицу, совершившему общественно опасное деяние, запрещенное уголовным законом, путем наложения на осужденного правоограничений (лишения либо ограничения прав и свобод лица)¹⁵⁰. Фактически уголовно-правовое воздействие отождествляется указанными авторами с уголовно-правовым принуждением, применяемым по результатам производства к лицам, допустившим посягательства, и предусмотренным нормами УК (объединяет уголовные наказания и иные меры уголовно-правового характера¹⁵¹).

Другие исследователи считают, что понятие «уголовно-правовое воздействие» объемнее, чем «уголовно-правовое принуждение». Например, по мнению М. В. Бавсуна, рассматриваемый феномен представляет собой основанную на официально-властном волеизъявлении и закрепленную в уголовном законе систему принудительных, информационно-правовых, воспитательных и других мер, необходимых для обеспечения охраны интересов государства, общества и личности от общественно опасных посягательств¹⁵².

Наиболее широкое понятие дает Н. А. Лопашенко. Она выделяет позитивный подход к понятию воздействия, и связывает его с влиянием, которое не допускает или помогает не допустить криминогенность. Профессор отмечает, что для нормального существования и развития общества и государства устанавливается уголовно-правовая охрана общезначимых ценностей, охрана от их нарушения путем формулирования уголовно-правовых запретов и уголовно-правового регулирования, включающего принятие специфических уголовно-правовых мер, хотя и не сводящегося к ним. Ценность уголовного права и его предназначение – это предупреждение преступлений, исходя из чего «уголовно-правовое воздействие» следует понимать как влияние с целью предупредить совершение преступлений; это суть уголовно-правового воздействия. При этом уголовно-правовое воздействие – много шире того, что есть в уголовном законе. В единый и сложный механизм уголовно-правового воздействия на преступность и своеобразную систему компонентов такого воздействия следует также включать уголовное право, уголовную политику и уголовно-правовую доктрину¹⁵³.

Полагаем, что «широкому» объему «уголовно-правового воздействия» соответствует «уголовная ответственность» в толковании, охватывающем негативное и позитивное качество.

После выяснения видов уголовно-правовых правоотношений и моментов их возникновения, характеристики содержания наиболее «проблемного» элемента их состава – объекта (уголовной ответственности, уголовно-правового воздействия) обратим внимание на значимость процессуальной деятельности в конкретизации данных отношений и индивидуализации государственного воздействия.

Ранее указывалось, что в момент совершения преступления возникает охранительное правоотношение – индивидуальная модель, в связи с чем у государства появляется право на оказание уголовно-правового воздействия в отношении лица, совершившего преступление, а у данного лица – обязанность понести уголовную ответственность. Вместе с тем фактическое государственное принуждение к лицу, совершившему запрещенное уголовным законом общественно опасное деяние, лишение либо ограничение его прав и свобод возможны только в рамках правоотношения – фактического отношения. Очевидно, что для преобразования отношения-средства регулирования в правоотношение-результат регулирования нужен дополнительный юридический факт.

Гипотетически таким фактом может выступать вступление в законную силу обвинительного приговора суда. Уже отмечалось, что с этим событием некоторые ученые связывают возникновение уголовной ответственности, а другие – возможность ее реализации. В качестве нормативного обоснования для этого вывода авторы указывают ст. 49 Конституции РФ, закрепляющую, что каждый обвиняемый в совершении преступления считается невиновным, пока его виновность не будет доказана в предусмотренном федеральным законом порядке и установлена вступившим в законную силу приговором суда. Ряд исследователей считают, что до этого момента и в целом уголовно-правовое отношение не возникает. Отдельные из них приходят к выводу, что совершение преступления не только не представляет юридический факт (для уголовно-правового или уголовно-процессуального отношения), но даже что само преступление появляется только в результате уголовного процесса¹⁵⁴.

Полагаем, что констатация преступления и виновности определенного лица в обвинительном приговоре суда и само совершение определенным лицом преступления – это суть разные явления. Удостоверение состоявшегося уголовно-правового деяния, как и уголовно-правового отношения, делается постфактум, спустя время после действительного возникновения уголовно-правового отношения. Так же, как и в случаях с общерегулятивными и регулятивными отношениями, удостоверение охранительных уголовно-правовых отношений возможно по результатам познавательной деятельности. Основания для постановления обвинительного приговора не возникают сразу, «вдруг», приговор суда должен быть подготовлен предшествующим доказыванием¹⁵⁵. Установление (и исследование) фактических обстоятельств происшедшего является необходимой предпосылкой (в ином прочтении – обязательной стадией) применения уголовного закона¹⁵⁶.

Таким образом, более точной представляется позиция ученых о том, что возникновение правоотношения следует отличать от его установления и фиксации. Так, В. Н. Кудрявцев отмечает: для того чтобы практически применить меру воздействия к преступнику, необходимо официально признать и зафиксировать уголовно-правовое отношение, т. е. установить юридический факт, его породивший, – событие преступления, и субъект уголовного правоотношения – лицо, виновное в совершении преступления, а также определить конкретное содержание данного отношения, т. е. выяснить, какой уголовно-правовой нормой оно предусмотрено. Эти задачи выполняются органами предварительного расследования, прокурором и судом, которые в ряде процессуальных документов фиксируют выявленное уголовно-правовое отношение в виде определенной квалификации совершенного деяния¹⁵⁷.

Совершение преступления означает появление охранительного уголовно-правового отношения – индивидуальной модели, но не выступает юридическим фактом для уголовно-процессуального отношения. Более того, в условиях латентности преступности¹⁵⁸ следует признать, что далеко не каждое уголовное правонарушение влечет осуществление процессуальной деятельности, а следовательно, наличие материального правоотношения не свидетельствует о неизбежном зарождении процессуального его «собрата». Начальным моментом уголовно-процессуальных отношений является получение уполномоченными государством органами сведений о совершенном или готовящемся общественно опасном посягательстве. Законодатель исходит из обязательности принятия мер по установлению события преступления, изобличению лица или лиц, виновных в его совершении, в каждом случае обнаружения признаков преступления (ч. 2 ст. 21 УПК).

Лицу, совершившему преступление, для реализации индивидуальных прав не следует ожидать возникновения уголовно-процессуальных отношений. Охранительные правоотношения – индивидуальные модели преобразуются в правоотношения – отношения при осознании адресатом уголовно-правовых норм того факта, что он является субъектом уголовно-правового деяния. Воспринимая свою обязанность претерпевать средства уголовно-правового воздействия, это лицо вправе рассчитывать, что оказываемое государством воздействие будет соответствовать характеру и степени общественной опасности преступления, обстоятельствам совершения и его личности.

Объективизация фактических охранительных отношений может происходить через правомерное поведение субъекта – физического лица, для которого не требуется предварительных актов, фиксирующих уголовно-правовое отношение. Он вправе оказать медицинскую и иную помощь пострадавшему непосредственно после совершения преступления, добровольно возместить имущественный ущерб и моральный вред потерпевшему, явиться с повинной, активно способствовать раскрытию и расследованию преступления, осуществить иные действия, которые будут влиять на выбор средств уголовно-правового воздействия (пп. «и», «к» ч. 1 ст. 61 УПК и др.). Такое посткриминальное позитивное поведение реализуется именно в рамках уголовно-правового отношения (отдельные права могут быть реализованы уже до, а другие – после возникновения уголовно-процессуальных отношений). Появление индивидуально-волевого аспекта в ряде случаев совпадает по времени с совершением преступления, но может состояться и позднее, в том числе в связи с информированием государственными органами о наличии преступления, уведомлением конкретного лица о вовлечении его в уголовный процесс.

Правоприменительная деятельность с вынесением индивидуальных актов, в которых фиксируется установление элементов состава правоотношения, необходима именно государству. Отдельные акты удостоверяют факт совершения деяния, содержащего признаки состава преступления. Другие отражают конкретизацию субъекта. В постановлении о возбуждении дела, уведомлении о подозрении в совершении преступления, в постановлении о привлечении в качестве обвиняемого содержится предварительная квалификация преступления, следовательно, данными актами конкретизируется и содержание правоотношения (права и обязанности относительно уголовно-правового воздействия, определенного в той или иной норме УК). Само же принудительное уголовно-правовое воздействие требует индивидуализации применения санкции уголовно-правовой нормы. Она осуществляется в актах основного характера, выражающих завершающие правоохранительные действия: в приговоре, иных итоговых судебных решениях. Индивидуализацию государственного воздействия в связи с совершением деяния, запрещенным уголовным законом, могут отражать и акты вспомогательного характера, которые выражают предварительные правоохранительные действия. Ими являются решения о применении мер пресечения (а также о применении некоторых иных мер процессуального принуждения: задержания, временного отстранения от должности, наложения ареста на имущество, принудительного помещения в медицинскую организацию для производства стационарной судебной экспертизы)¹⁵⁹.

Таким образом, в рамках уголовного процесса осуществляется конкретизация¹⁶⁰ уголовно-правового отношения. Устанавливаются обстоятельства произошедшего деяния и субъектов его совершения, что проявляется в процессуальных документах в виде конкретной квалификации (применяется диспозиция нормы УК). Если при конкретизации деяния, содержащего признаки состава преступления, будет выявлено, например, что наличествуют обстоятельства, исключающие его преступность (гл. 8 УК), то в таком случае произошедшее деяние также получает уголовно-правовую квалификацию, свидетельствующую о наличии «нетипичного» уголовно-правового отношения, не связанного с необходимостью привлечения к уголовной ответственности¹⁶¹. Конкретизация уголовно-правового отношения продолжается¹⁶² после уточнения предмета производства (юридического факта (деяния) и субъектов) через индивидуализацию объекта правоотношения. Каждой диспозиции уголовно-правовой нормы соответствует своя санкция, в которой определены средства принудительного уголовно-правового воздействия. С учетом тяжести совершенного деяния, а также обстоятельств, характеризующих личность обвиняемого, смягчающих и отягчающих обстоятельств, компетентный орган выбирает и применяет изначально меру пресечения, а позднее – наказание или иную меру уголовно-правового характера либо отказывается от их применения в связи с нецелесообразностью.

С появлением уголовно-процессуального отношения юридический факт, лежащий в основе уголовно-правового отношения (общественно опасное посягательство), и его субъекты (лицо, совершившее противоправное деяние, и государство) остаются неизменными¹⁶³. Вместе с тем в ходе предварительного расследования и судебного разбирательства уголовно-правовое отношение должно «развернуться», «конкретизироваться»¹⁶⁴. Для конкретизации уголовных правоотношений (их структурных элементов) необходимы уголовно-процессуальные отношения, в поступательном движении которых устанавливаются, раскрываются и удостоверяются уголовно-правовые отношения¹⁶⁵. Верными, на наш взгляд, являются следующие суждения авторов: «при своем возникновении уголовно-правовые отношения не всегда отличаются достаточной определенностью и уточняются с помощью уголовно-процессуальных отношений»¹⁶⁶, «уголовно-правовое отношение приобретает все более и более конкретный вид посредством процессуальных отношений»¹⁶⁷; «уголовно-правовое отношение развивается, а каждый этап его развития требует новых уголовно-процессуальных отношений»¹⁶⁸.

С критикой данных суждений выступает В. П. Божьев. Он отмечает, что уголовно-правовое отношение к моменту расследования уже сложилось, его формирование происходит в момент возникновения. Оно существует объективно. Поэтому ни следователь, ни суд не могут ни «развернуть» его, ни «уточнить», ни «конкретизировать». У правоприменителя могут быть полные или отрывочные (частичные) представления о правоотношении, более или менее конкретные знания о нем, которые в процессе производства по делу уточняются. Но изменение представления (субъективного убеждения) об уголовно-правовом отношении не может его ни изменить, ни уточнить, ни развернуть, ни конкретизировать¹⁶⁹.

С точкой зрения В. П. Божьева о неизменности порожденных определенным юридическим фактом уголовно-правовых отношений мы можем согласиться лишь отчасти, а потому не склонны присоединяться к критике обозначенных выше позиций авторов.

Во-первых, считаем возможным интерпретировать ряд оспариваемых высказываний не как о возможности изменения уголовно-правовых отношений при производстве по делу, а именно об уточнении знаний, конкретизации представлений о них, поскольку уголовно-процессуальные отношения являются способом, средством выяснения и установления уголовно-правового отношения¹⁷⁰. Такую позицию, в частности, занимает В. З. Лукашевич, отмечая, что необходимо различать возникновение уголовно-правовых отношений от его установления и реализации: «Уголовно-правовое отношение является объективной категорией…», его «“развернутость”, “конкретность” следует понимать в том смысле, что она только устанавливается в результате уголовно-процессуальной деятельности»¹⁷¹.

Во-вторых, нельзя исключать и изменение самого уголовно-правового отношения. Например, в ходе предварительного расследования, судебного разбирательства и даже при исполнении наказания может появиться дополнительный юридический факт, изменяющий материальное правоотношение. Такую ситуацию характеризуют принятие уголовного закона, имеющего обратную силу, наступление новых общественно опасных последствий деяния и т. п.

В-третьих, следует признать правильной позицию С. С. Алексеева, отмечающего своеобразие уголовных правоотношений. По мнению автора, оно состоит в том, что в момент совершения преступления эти отношения возникают в еще не полностью сформированном виде; неопределенность устраняется при конкретизации в соответствии с индивидуальными особенностями дела меры наказания и тем самым обеспечивается определенность также содержания прав и обязанностей субъектов¹⁷². О том, что после совершения преступления право государства на наказание находится в динамическом состоянии, упоминал Н. Н. Полянский¹⁷³.

А. В. Наумов обращает внимание на возможную динамику охранительных уголовно-правовых отношений при возникновении новых юридических фактов, влекущих изменение отношений (состоящих в уклонении от исполнения наказания, а также являющихся основанием для применения наказания к лицу, излечившемуся от душевной болезни) или с которыми связывается их прекращение (факты, свидетельствующие об исполнении наказания; а также те, с которыми связывается возможность освобождения от уголовной ответственности и безусловное освобождение виновного от наказания)¹⁷⁴. Таким образом, ряд ученых конкретизацию уголовного правоотношения видят не только и не столько в установлении сведений о юридическом факте, лежащем в основе правоотношения, и его субъектах, сколько в индивидуализации объекта правоотношения ‒ уголовной ответственности, уголовно-правового воздействия.

И. Звечаровский также отмечает, что уголовное правоотношение, возникающее в связи с фактом совершения преступления, имеет свою динамику развития, что в конечном итоге отражается на применении мер уголовно-правового характера. Он считает, что изменения могут быть следствием любого имеющего уголовно-правовое значение поведения (правомерное или противоправное) субъекта охранительного уголовного правоотношения. Поведение со знаком «минус» имеет место в случаях уклонения от отбывания назначенного судом наказания (например, ч. 5 ст. 46, ч. 3 ст. 49, ч. 4 ст. 50, ч. 5 ст. 53 УК), при уклонении условно осужденного от исполнения возложенных на него судом обязанностей (ч. 2 и 3 ст. 74 УК) и т. п. Правомерное поведение предполагает различные варианты деятельного раскаяния¹⁷⁵.

В современном законодательстве в качестве позитивного поведения рассматривается заключение подозреваемым, обвиняемым соглашений, основанных на признании им вины, выполнение их условий (гл. 32.1, 40, 40.1 УПК). Такие посткриминальные действия лица, совершившего преступление, позволяют упростить процессуальную форму установления фактических обстоятельств, имеющих уголовно-правовое значение, и предполагают снижение пределов оказания принудительного уголовно-правового воздействия (ч. 2–5 ст. 62 УК). Следовательно, уголовный процесс не только позволяет установить уголовные правоотношения. В рамках процессуальных правоотношений могут сформироваться юридические факты, изменяющие течение материальных уголовно-правовых отношений. Учитывая данное взаимодействие, согласимся с высказыванием Б. Т. Базылева, что «процессуальные правоотношения… носят вторичный, производный характер, поскольку возникают по поводу действительного или предполагаемого отношения юридической ответственности. Развитие, изменение и прекращение процессуальных отношений зависит от отношения ответственности. В то же время процессуальные отношения активны, имеют властный характер и в силу этого обеспечивают динамику лежащего в их основе материального правоотношения»¹⁷⁶. К схожим выводам приходят М. Ю. Дворецкий и В. Ю. Стромов¹⁷⁷.

Таким образом, уголовно-процессуальные отношения предназначены для конкретизации содержания уголовных правоотношений посредством установления лежащих в их основе юридических фактов – деяний, субъектов уголовных правоотношений, а также индивидуализации их объектов – средств уголовно-правового воздействия (уголовной ответственности). Достигнутая конкретизация содержания уголовного правоотношения отражается в процессуальных актах досудебного и судебного производства. Установление сведений о лежащем в основе юридическом факте и о субъектах правоотношения предполагает юридическую оценку содеянного (применение диспозиции уголовно-правовой нормы), а индивидуализация объекта правоотношения – выбор средств государственного воздействия (в пределах санкции нормы УК).

§ 4. Системно-структурная характеристика уголовного процесса как формы применения уголовного закона

В понятие «система» в праве включается объединение по содержательным признакам определенных его частей в упорядоченное целостное единство, обладающее относительной самостоятельностью, устойчивостью и автономностью функционирования¹⁷⁸. Такое понимание «системы», в целом, применимо и для характеристики уголовного процесса как формы применения уголовного закона. Однако система уголовного процесса может быть исследована с различных позиций.

Так, М. П. Шешуков отмечает, что в уголовно-процессуальной деятельности как концентрированном выражении системы уголовного процесса допустимо выделять различные по своей природе подсистемы: а) функциональные – стадии процесса, т. е. относительно самостоятельные части уголовно-процессуальной деятельности; б) обеспечивающие, т. е. создающие необходимую среду (условия), в которой возможно осуществление деятельности по расследованию и разрешению уголовных дел, – уголовно-процессуальное право, уголовно-процессуальные отношения, уголовно-процессуальные гарантии; в) технологические, использование которых обеспечивает полное, всестороннее исследование обстоятельств дела и выполнение задач уголовного судопроизводства – доказательств по уголовному делу, процессуальных актов, научно-технических средств. Каждая из названных подсистем, по мнению автора, являясь частью системы уголовного судопроизводства, находится в сложной взаимной связи со всеми другими ее структурными блоками и в то же время может рассматриваться как система более низкого уровня с определенным набором входящих в нее элементов и внутренних связей¹⁷⁹.

Предложенная автором система уголовного судопроизводства со своими частями – подсистемами, по сути, представляет собой правовой механизм, т. е. необходимый и достаточный для достижения конкретной юридической цели (или целей) комплекс юридических средств, последовательно организованных и действующих поэтапно по определенной, нормативно заданной схеме (процедуре)¹⁸⁰. Рассмотрение же системы процессуальной формы применения уголовного закона предполагает, прежде всего, функциональную характеристику уголовного процесса, охватывающую формально-процедурную сторону правового воздействия, стадии юридической деятельности.

Категорию «система» следует применять для описания формы всего юридического процесса, направленного на удостоверение состоявшейся или предстоящей реализации уголовного закона. Строгое построение совокупности взаимосвязанных элементов-ячеек применения норм УК образуют именно систему уголовного процесса или его содержание¹⁸¹.

Традиционно большинство исследователей при характеристике системы уголовного процесса отводят ключевую роль стадиям, т. е. автономным и нормативно выделенным в законе отрезкам процесса, направленным на решение специальных задач, необходимых для достижения общей юридико-технической цели, связанной с разрешением вопросов материального уголовного права¹⁸². В научной и учебной литературе понятие «стадия уголовного процесса», как правило, уточняется и развивается посредством индивидуализации ее признаков – специфических задач, особого круга субъектов, самостоятельной процессуальной формы (определенных временных границ, характерных уголовно-процессуальных действий, итоговых процессуальных актов) и т. п.¹⁸³

Система стадий уголовного процесса строится как поступательное и все более концентрированное разрешение вопроса о наличии в деянии признаков преступления и виновности в его совершении определенного лица (лиц), кульминацией которого является разрешение данных вопросов судом по существу, с возможностью последующей проверки вышестоящими судами. Построение стадий российского уголовного процесса является материально-центричным, т. е. определяется задачами разрешения вопросов именно материального уголовного права, что характерно для стран континентальной традиции. Возможность выделения стадий для решения сугубо процессуальных задач исключается¹⁸⁴.

В теории сложилось, в целом, единое представление по поводу понятия «стадия уголовного процесса» и об их номенклатуре. Однако с помощью данной категории представить цельную систему уголовного процесса как формы применения уголовного закона можно лишь весьма приблизительно. Значительное число исследователей при функциональной характеристике уголовного процесса помимо данного элемента используют категорию «производство».

Как указывает С. С. Цыганенко, категория «стадия» отвечает на вопрос о логике движения уголовного дела, выражая основные этапы правоприменения, т. е. субординацию, последовательность и объем решаемых задач и используемых средств на данном этапе уголовного процесса. Организационное же воплощение, предметная форма (выражение) процессуальной деятельности в рамках стадии или совокупности стадий осуществляется через категорию «производство»¹⁸⁵. Таким образом, форма объединяет стадии уголовного процесса в процессуальные производства.

Применительно к понятию и видам процессуальных производств согласованности среди ученых не наблюдается.

Так, Н. С. Манова отмечает, что производство выступает, прежде всего, как содержательный элемент уголовного процесса, который отражает специализацию деятельности его субъектов – носителей властных управленческих полномочий. В связи с этим она выделяет досудебное (предварительное) производство, производство в суде первой инстанции (основное), производство по проверке законности и обоснованности решений суда и производство по разрешению процессуальных вопросов, возникающих при исполнении приговора¹⁸⁶. Схожие виды производств (предварительное, окончательное, проверочное и исполнительное) выделяет С. В. Романов¹⁸⁷. Вариант членения уголовно-процессуальной деятельности на три производства (досудебное, в суде первой инстанции и контрольно-поверочные) предложен С. П. Серебровой¹⁸⁸. В литературе представлены и иные схожие градации производств, основанные на специфике деятельности по достижению общей цели судопроизводства. Подходы авторов обладают логикой.

Обобщая представленные позиции, обратим внимание на то, что проверочные производства предполагают проверку законности и обоснованности не только итоговых, но и предварительных (промежуточных) решений. Также помимо разрешения процессуальных вопросов, возникающих при исполнении приговора, в порядке гл. 47 УПК рассматриваются и иные, не связанные с приговором вопросы (например, о возмещении вреда реабилитированному, восстановлению его прав). По этой причине приведенные классификации не могут претендовать на универсальность.

Важно уделить внимание и иному разграничению процессуальных производств, когда стандартное движение уголовного дела по стадиям с последовательным прохождением досудебного и судебных производств, относится к общему порядку, а также выделяются особые порядки, особые виды уголовного судопроизводства, особые производства. И в этой связи имеется два подхода к определению «особых» производств.

Первый – когда к таковым относятся дифференцированные порядки ведения дела в определенных стадиях. Например, В. П. Божьев и А. М. Баранов отмечают, что систему, содержание уголовного процесса наряду со стадиями образует совокупность различных особых производств, регламентированных гл. 40, 40.1, 41, 50, 51, 52 УПК, предусматривающих отступление от общего порядка производства¹⁸⁹. Такая позиция соответствует структуре уголовно-процессуального закона, в части третьей которого предусмотрены особые порядки ведения производства в его судебных стадиях, а в части четвертой перечислены самостоятельные производства. Л. В. Головко относит к особым порядкам производства нормы и институты раздела четвертого УПК, регулирующие особенности производства в отношении несовершеннолетних, по применению принудительных мер медицинского характера или порядок разрешения вопросов, возникающих в рамках международного сотрудничества государств, т. е. уголовно-процессуальные механизмы, предназначенные для автономного рассмотрения специальных вопросов, возникающих по отдельным категориям дел, либо вовсе имеющих иное существо, не связанное с проблемой совершения преступления и назначения наказания¹⁹⁰.

В основе второго подхода определения «особых производств» находятся не связанные с дифференциацией потребности. Критерием разграничения здесь служит направленность производства, что выражается в его предмете и задачах и характеризует не какие-то отдельные особенности, а сущность производства¹⁹¹. Причем под предметом понимается то, «по поводу чего уголовный процесс движется, то, чего уголовно-процессуальная деятельность касается, то, вокруг чего она вращается»¹⁹². По мнению Я. О. Мотовиловкера – это вопрос об уголовной ответственности за вменяемое лицу деяние¹⁹³; Н. Н. Полянского – вопрос о существовании права карательных органов на наказание привлеченного к уголовной ответственности лица и о размере такого права¹⁹⁴; Ю. К. Якимовича – вопрос о наличии или отсутствии уголовно-правового отношения и о его содержании¹⁹⁵.

Используя данный критерий, Ю. К. Якимович предложил построение уголовного процесса как системы основных, дополнительных и особых производств¹⁹⁶. По мнению автора, в рамках основных, а также дополнительных, т. е. связанных с разрешением вопросов, возникающих в процессе исполнения наказания, производств применяются нормы материального уголовного права. Для особых же производств материально-правовой базой являются нормы административного, конституционного, гражданского права¹⁹⁷. К ним профессор изначально относил производство по применению принудительных мер медицинского характера (отмечая, что нормы, регулирующие материально-правовую сторону здесь, хотя и в большей части расположены в УК, носят явно выраженный административный характер), а позднее – и производства по судебному контролю (ч. 2 ст. 29 и ст. 125 УПК), а также по возмещению вреда и восстановлению в правах в порядке реабилитации¹⁹⁸.

Аналогичного мнения придерживаются и иные ученые¹⁹⁹.

Подход, при котором уголовный процесс может быть изображен в виде совокупности нескольких подсистем: «основного» производства (по уголовному делу) и особых производств, не связанных с предметом исследования по уголовному делу, использует В. В. Николюк. Он последовательно отстаивает точку зрения, что с позиций системного построения процесса «уголовно-исполнительное судопроизводство» следует считать особым, дополнительным производством по вопросам, связанным с исполнением приговора, а производство о применении принудительных мер медицинского характера – особым производством, характер которого предопределен тем, что совершение общественно опасного деяния невменяемым как юридический факт порождает особое правовое отношение, не предполагающее разрешение вопросов о виновности лица в совершении преступления и назначении ему наказания, что детерминирует значительную специфику процессуальной формы в сравнении с основным производством по уголовному делу²⁰⁰. Также В. В. Николюк указывает, что в связи с расширением в УПК судебных полномочий в досудебном производстве оформился и выделился самостоятельный, особый вид производства – судебно-контрольные производства²⁰¹. Кроме того, в систему стадий основного производства «не встраивается» деятельность по принятию, проверке и разрешению сообщений о преступлении. Осуществляемое в порядке гл. 19 УПК самостоятельное производство он называет «предварительным»²⁰², а уголовно-процессуальную деятельность по проверке зарегистрированных заявлений и сообщений о преступлениях, результатом которой являются решения о возбуждении или об отказе в возбуждении уголовного дела, – выделяет в качестве относительно самостоятельной части процесса, не являющейся стадией основного производства по уголовному делу²⁰³. Позиция о том, что деятельность по рассмотрению сообщения о преступлении не связана с производством по уголовному делу и представляет собой самостоятельное производство, получила поддержку и развитие²⁰⁴.

Характеризуя систему уголовного процесса как формы применения уголовного закона, выскажем собственное мнение о классификации производств.

В предыдущей части исследования мы развернуто обосновывали позицию о том, что охранительное отношение не является единственным видом уголовно-правовых отношений, а при характеристике их объекта может использоваться категория «уголовно-правовое воздействие». В связи с этим основной вопрос уголовного процесса должен касаться не наличия или отсутствия уголовно-правовых отношений и их содержания, а определения вида уголовно-правовых отношений (охранительные, общерегулятивные, регулятивные), а также уяснения возможности и необходимости оказания применения к лицу, совершившему общественно опасное деяние, конкретных принудительных средств воздействия, позволяющих обеспечить охрану интересов государства, общества и личности от общественно опасных посягательств. Таким образом, считаем, что предметом уголовного процесса является вопрос о существовании (т. е. законности) права государства на оказание принудительного уголовно-правового воздействия, целесообразности его использования и размере данного права (т. е. справедливости применения мер уголовно-правового воздействия). Следовательно, все производства, направленные на решение данного вопроса, в том числе о применении принудительных мер медицинского характера, воспитательного воздействия, о назначении меры уголовно-правового характера в виде судебного штрафа, должны считаться уголовными производствами (по формулировке законодателя – производствами по уголовному делу).

По мнению С. С. Цыганенко, производства, необходимые для решения вопросов, не связанных с признанием виновности обвиняемого в совершении преступления и его уголовной ответственности, применением специфических мер государственного принуждения, установленных нормами уголовного права, имеющих обеспечительный для защиты прав личности и ее интересов характер, а также иных сопутствующих или другим образом связанных с деятельностью процессуальных органов задач следует именовать «специальными»²⁰⁵. Не возражая против использования такого термина, позволяющего разграничивать назначение вида уголовно-процессуальной деятельности, отнесем к «специальным»: а) производства по получению разрешения на проведение следственных действий, ограничивающих конституционные права граждан, и по жалобам на действия, бездействия и решения органов предварительного расследования и суда; б) производства по реабилитации.

В свою очередь, уголовные производства также могут быть разграничены на виды. Одним из критериев деления здесь может стать характер предполагаемого уголовно-правового воздействия. Процессуальные производства, связанные с назначением обычного уголовно-правового последствия преступного деяния – наказания, могут называться обычными. Производства, направленные на применение особых уголовно-правовых последствий (принудительных мер медицинского характера, принудительных мер воспитательного воздействия²⁰⁶, судебного штрафа и т. п.), на наш взгляд, могут именоваться особыми производствами.

Еще одним критерием для разграничения производств может являться момент разрешения вопроса о праве и обязанности государства реализовывать уголовно-правовое воздействие справедливыми средствами. В связи с этим, все уголовные (обычные и особые), а также специальные производства могут быть классифицированы на основные, когда только разрешается «основной вопрос уголовного процесса», и дополнительные, т. е. после его разрешения в итоговом акте. Например, могут быть разграничены основные производства о применении принудительных мер медицинского характера и дополнительные производства – об их прекращении, изменении или продлении. По этому критерию специальные производства по получению разрешения на проведение следственных действий, ограничивающих конституционные права граждан, должны считаться основными, а производства по реабилитации – дополнительными.

О самостоятельности особых производств можно говорить с высокой долей условности. Так, Ю. К. Якимович указывал, что особые производства всегда предваряют обычные, они «рождаются» из обычных производств, существуют лишь при их наличии, «нанизываются на древо» производства по уголовному делу, их существование немыслимо без основного производства. Не исключается возможность их пересечения и перехода одно в другое. Например, когда у лица наступило психическое расстройство после предъявления обвинения, основное производство должно приостанавливаться и заменяться производством по применению принудительных мер медицинского характера. После выздоровления этого лица и отмены принудительных мер медицинского характера возобновляется производство по уголовному делу²⁰⁷. Характеризуя судебно-контрольные производства, В. В. Николюк правильно отмечает, что они преимущественно тесно связаны с уголовным делом, вытекают из него, в некоторых случаях без их «запуска» невозможно дальнейшее производство по делу (например, необходимо арестовать подозреваемого, отстранить его от должности и др.). Поэтому их надлежит рассматривать как составную часть основного производства по уголовному делу, где участвует суд²⁰⁸.

Итак, основное производство всегда начинается как обычное производство, предполагающее в качестве уголовно-правовых последствий назначение наказания. Первоначальные решения о применении норм УК являются обычными до того момента, пока не появляются необходимые условия для «перехода» к особому производству. В одних случаях это касается только итоговых решений (например, при рассмотрении уголовного дела в судебном разбирательстве принимаются решения о прекращении уголовного дела в отношении несовершеннолетнего и о применении к нему принудительной меры воспитательного воздействия (ч. 1 ст. 431 УПК) или о прекращении уголовного дела или уголовного преследования и о назначении подсудимому меры уголовно-правового характера в виде судебного штрафа (ч. 1 ст. 446³ УПК))²⁰⁹. В других – особое производство предполагает и особые предварительные (промежуточные) решения о применении уголовного закона в процессуальных актах вспомогательного характера. Наиболее наглядно это проявляется в системе особых решений производства о применении принудительных мер медицинского характера (гл. 51 УПК).

Поскольку процессуальные производства сами являются системными (как правило, полистадийными) образованиями, они не могут считаться самостоятельными элементами-ячейками юридического процесса. На наш взгляд, требуется выделение еще одной (наряду со стадиями и производствами), автономной системной единицы уголовного судопроизводства, которая даст возможность охарактеризовать процесс последовательного применения норм УК (в том числе внутри его стадий) и позволит проследить «переход» процессуальной деятельности из одного производства в другое (из обычного в особое и наоборот). Полагаем, что таковой является единица, которая отражает этап деятельности, сопряженный с решением о применении уголовного закона и его отражением в процессуальном акте, т. е. имеющий в качестве последствий конкретизацию уголовно-правового отношения. Это более «весомая» ячейка, нежели процессуальные действия, процессуальные акты и «кванты»²¹⁰. Она сочетает их. Вместе с тем она является «меньшей» системной единицей уголовного процесса, нежели его стадия, поскольку в одной стадии могут приниматься несколько решений о применении уголовного закона.

Характеризуя системные единицы уголовного процесса, связанные с вынесением индивидуальных актов применения уголовного закона, обратим внимание, что большинство процессуальных решений предполагают достаточным обращение лишь к диспозиции (и гипотезе) уголовно-правовой нормы. Конкретизация сведений о юридическом факте (деянии) и субъектах уголовного правоотношения предполагает неоднократную квалификацию содеянного на протяжении всего производства. Применение же санкций норм УК является факультативным, дополнительным компонентом, свидетельствующим о конкретизации объекта уголовного правоотношения, и, в большей части, отражается в итоговых актах правоприменения.

Представление о том, что применение уголовного закона предполагает последовательное обращение к диспозиции (и гипотезе), а затем и к санкции нормы УК, требует пояснений по вопросу о структуре нормы. Н. И. Пикуров обращает внимание на то, что «значительные усилия исследователей уголовно-правовой нормы потрачены на споры о соотношении таких звеньев, как гипотеза, диспозиция и санкция…», поскольку «авторы в основу своих точек зрения закладывают разные представления о субъектах, функциях и задачах уголовно-правового предписания»²¹¹.

Как указывалось ранее, одна и та же норма УК может выполнять и регулятивную, и охранительную функцию. Структура же уголовно-правовой нормы зависит от того, какие функции она выполняет применительно к определенному общественному отношению. В юридической литературе большее развитие получает концепция «двуединой уголовно-правовой нормы», в соответствии с которой в трехчленной структуре (гипотеза, диспозиция и санкция) объединяются две нормы права – соответственно регулирующая, адресованная гражданам, и охранительная, имеющая адресатом судебно-следственные органы. При этом содержание нормы определяется вариативно, в зависимости от точки ее приложения²¹².

В этой связи А. И. Бойцов правильно отмечает, что в позитивном плане структура нормы уголовного закона включает в себя: гипотезу – часть нормы, указывающую на те условия (гражданство, возраст, вменяемость и другие признаки правосубъектности, а также на обстоятельства места, времени и обстановки, при которых к лицу предъявляются соответствующие требования), при наличии которых правило поведения, сформулированное в диспозиции, подлежит соблюдению; диспозицию – часть нормы, которая возлагает на ее субъектов обязанность воздерживаться от определенных действий либо обязывает их к активным действиям; санкцию – часть нормы, которая указывает на возможные последствия несоблюдения требований, изложенных в диспозиции. Однако в ретроспективном аспекте гипотезой будет описание состава преступления, т. е. юридического факта, с которым связывается действие диспозиции; диспозицией – указание на обязанность суда решить вопрос о применении к виновному соответствующих мер воздействия; санкцией – последствия вынесения неправосудного акта²¹³.

Применение уголовного закона – это прерогатива государства (его органов), а началом правоприменительной деятельности служат сведения, указывающие на вероятное наличие юридического факта – преступления. Для ситуации предположения охранительного правоотношения мы должны отметить условность употребления «диспозиция» применительно к той части нормы, в которой описываются признаки преступления, а «санкция» – к части, где определяется уголовно-правовое воздействие. Однако в дальнейшем мы будем использовать категории «диспозиция» и «санкция» (уголовно-правовой нормы) в позитивном значении, что в большей степени отражает классический подход. При этом речь следует вести именно о применении диспозиции и санкции, как структурных частей уголовно-правовых норм, а не структурных частей статьи Особенной части УК²¹⁴.

Уголовно-процессуальная форма отдельных этапов, связанных с вынесением индивидуальных актов применения уголовного закона, сама представляет собой правоприменительный процесс, предполагающий определенную последовательность фактических действий. Таким образом, необходимо отличать стадии функционального характера, т. е. этапы разбирательства всего дела, закрепляемые в правоприменительных актах и преследующие цель достижения общего результата, предусмотренного рядом правовых норм, от стадий, составляющих логический ряд действий при вынесении каждого отдельного акта применения права²¹⁵. Правоприменительный процесс (связанный с отдельным актом) – это своего рода ячейки, образующие юридический процесс (производство по юридическому делу)²¹⁶. Для того, чтобы разграничить схожие феномены, мы употребили для описания формы всего юридического процесса категорию «система», имея в виду то, что уголовный процесс представляет собой строгое построение взаимосвязанных процессуальных актов применения уголовного закона²¹⁷. При характеристике правоприменительного процесса на уровне отдельных процессуальных актов будем использовать термин «структура», объясняющий внутреннее построение какого-либо объекта²¹⁸.

В общей теории права и отраслевых науках к стадиям правоприменительного процесса на уровне индивидуальных правовых актов, как правило, относят: 1) установление (и исследование) фактических обстоятельств дела; 2) установление юридической основы дела (выбор и анализ нормы права); 3) принятие решения и выражение его в акте применения права (решение дела)²¹⁹. Также существуют схожие позиции, отличающиеся наименованием выделяемых этапов и даже их количеством²²⁰. Однако объединяющим началом представленных точек зрения является то, что применение закона (уголовного закона) связывается авторами не только с правоприменительным актом, а рассматривается как процесс, в котором предшествующие принятию данного акта исследование фактов (обстоятельств происшедшего) и их юридическая оценка определяются в качестве неотъемлемых его элементов. Сторонниками указанной позиции высказаны мнения, что «процесс применения права всегда начинается с установления самого факта»²²¹, что было бы неверным сводить правоприменительную деятельность лишь к соотнесению определенного факта действительности с юридической нормой, к принятию решения²²², поскольку вынесение правоприменительного акта настолько связано с предшествующими действиями, что разорвать их невозможно, это нацеливает на произвольные решения²²³.

Существует и противоположная точка зрения. Ряд авторов установление фактических обстоятельств происшедшего и выбор нормы УК «выводят» за рамки применения закона и отмечают, что применением должна именоваться не правоохранительная деятельность, а лишь ее итог, положительный социальный результат²²⁴, решение о соответствии или несоответствии установленных фактических обстоятельств определенной норме УК и об уголовно-правовых последствиях выявленного положения²²⁵.

Обратим внимание, что в УПК в качестве самостоятельных оснований отмены или изменения судебных решений в апелляционном порядке выделяются «несоответствие выводов суда, изложенных в приговоре, фактическим обстоятельствам уголовного дела, установленным судом первой инстанции» и «неправильное применение уголовного закона» (п. 1 и п. 3 ст. 389.15 УПК). «Несоответствующим фактическим обстоятельствам», в частности, является решение, если выводы суда, изложенные в нем, содержат существенные противоречия, которые повлияли или могли повлиять на применение уголовного закона (п. 4 ст. 389.16 УПК), а «неправильное применение закона» предполагает отражение в решении суда неверно выбранной нормы уголовного закона (требований Общей части УК или статей Особенной части УК в части квалификации деяния и назначения наказания) (ч. 1 ст. 389.18 УПК).

С учетом приведенных положений УПК заслуживает особого внимания позиция авторов о том, что применение уголовного закона – это решение, результат правоохранительной деятельности. Но следует ли при этом отрицать возможность использования рассматриваемой категории в смысле процесса, т. е. самой деятельности, заканчивающейся определенным решением? Думаем, что нет. Конечно, для законодателя термин «применение уголовного закона» имеет значение, когда результат практической и мыслительной деятельности компетентного органа получает закрепление в процессуальном акте; до этого момента использование указанной категории в законе нецелесообразно и даже бессмысленно. Вместе с тем ограничивать сущность «применения права» принятием решения нельзя, последнее является результатом одноименного процесса²²⁶. Выделение же стадий правоприменительного процесса имеет существенное теоретическое значение, позволяющее лучше проследить деятельность по применению права, и практическое – с точки зрения дальнейшего его совершенствования²²⁷.

Таким образом, если применение уголовного закона характеризовать как деятельность, то по отношению к исследованию фактов и выбору правовой нормы правильнее использовать категорию «предпосылки принятия решения о применении уголовного закона».

Обратим внимание на связь между обозначенными предпосылками. Провести четкую грань между установлением фактического состава преступного деяния и отысканием соответствующей ему нормы УК практически довольно трудно, в значительной мере это разграничение условно²²⁸. Многие авторы резонно отмечают, что «неправильно было бы представлять расследование и рассмотрение дела судом таким образом, что суд всегда сперва исследует факт, событие, а потом применяет к нему правовую норму, дает ему юридическую оценку»²²⁹; «фактически процесс применения правовых норм начинается с установления фактов, требующих правового решения, а логически он начинается с выбора нормы, в соответствии с которой квалифицируются факты», обе стороны деятельности по применению права (фактическая и логическая) составляют единство²³⁰; «факт сам по себе, вне его связи с нормой, не может иметь правового значения. Точно также и правовая норма, не связанная с конкретным фактом, остается абстракцией. Поэтому правоприменительный процесс охватывает установление как фактических обстоятельств дела, так и соответствующей правовой нормы»²³¹.

То обстоятельство, что установление фактов и юридическая оценка деяния – компоненты уголовно-процессуальной деятельности, тесно связанные между собой, не вызывает сомнения. Обратим внимание на перечень обстоятельств, подлежащих доказыванию по уголовным делам. При закреплении предмета доказывания (ст. 73, 421 и 434 УПК) законодатель формулирует лишь родовые свойства данного правового института, предоставляя правоприменительным органам возможность их конкретизировать с учетом обстоятельств каждого уголовного дела и определенных составов преступлений²³². О связи предмета доказывания по делу с уголовным законом, подлежащим применению, указывалось еще в дореволюционной юриспруденции. Например, Л. Е. Владимиров отмечал: «Вопрос о том, какие предметы составляют quid probabandum (то, что подлежит доказыванию) в отдельном случае, разрешается так или иначе, смотря по тому, что требуется уголовным законом для состава данного преступления, какие обстоятельства принимаются во внимание при индивидуализировании виновности подсудимого. Таким образом, quid probabandum есть вопрос того или иного отдельного уголовного случая, определяемого так или иначе в Кодексе. Точное определение quid probabandum совершается, следовательно, на основании материального уголовного права; судопроизводство, как способ исследования, исполняет программу, начертанную уголовным законом»²³³. Тезис о том, что обстоятельства, подлежащие доказыванию по делу, всегда имеют отчетливую связь с определением квалификации деяния и решением иных уголовно-правовых вопросов, а конкретные уголовно-правовые нормы как бы «задают» параметры доказывания в уголовном процессе, поддерживался в советский период развития юридической мысли²³⁴ и находит одобрение в уголовно-процессуальной литературе новейшего времени²³⁵.

Связь между предметом доказывания и содержанием норм УК устанавливается с самого начального момента уголовного процесса, иначе говоря, очерчивание «уголовно-правовых ориентиров» начинается при осуществлении доказывания уже на этапе рассмотрения сообщений о преступлениях.

В соответствии с ч. 2 ст. 140 УПК уголовное дело может быть возбуждено только при наличии достаточных данных, указывающих на признаки определенного преступления. Для решения вопроса о возбуждении дела процессуальный орган как бы «примеряется» к конкретной правовой норме, исследуя факты действительности не изолированно от правовой оценки, а в их неразрывной связи с позицией закона по отношению к такого рода фактам²³⁶. При этом значение такой «примерки» постоянно возрастает, поскольку проявлением современной уголовно-процессуальной политики является дифференциация порядка возбуждения дела в зависимости от квалификации преступления, что приводит к ситуациям, когда фактические обстоятельства происшедшего с начала процессуальной деятельности устанавливаются исходя из предполагаемой юридической оценки содеянного.

Последующее производство также детерминировано предполагаемой квалификацией. А. П. Гуляев справедливо обращал внимание, что именно первоначальная оценка деяния как преступления обусловливает возникновение и продолжение уголовного производства, определяет объект исследования и предмет доказывания по уголовному делу, а нередко и сам приговор. Основной и движущей силой уголовного процесса является применение уголовного закона, причем с самого начала процесса и до его завершения. Доказывание же имеет производный и служебный характер по отношению к уголовному закону²³⁷. С учетом норм УК устанавливается фабула обвинения, т. е. содержание инкриминируемого обвиняемому деяния, в котором усматриваются признаки состава преступления (например, «обвиняемый незаконно проник в чужую квартиру» и т. д.). Поскольку материальный закон, очерчивая контуры каждого отдельного состава преступления, выделяет совокупность специфических только для него юридических признаков, то, ориентируясь на них, органы предварительного расследования и суд из установленных ими по делу общественно опасных действий «извлекают правовые признаки», присущие данному конкретному составу преступления (например, «тайно похитил чужое имущество»). Данные признаки в своей совокупности образуют вторую составную часть обвинения (после фабулы обвинения) – его юридическую формулировку²³⁸.

Ориентиром для производства является состав конкретного преступления, но это не означает, что расследование проводится с обвинительным уклоном. А. С. Барабаш верно отмечает, что «диспозиция уголовно-правовой нормы используется… как материал, который в процессе доказывания позволяет выдвинуть версии, по-разному объясняющие информацию в зависимости от признаков, позволяющих разграничить смежные составы… Получив информацию применительно к определенным обстоятельствам, мы соотносим ее с диспозициями ряда норм уголовного права для того, чтобы уточнить, что еще необходимо установить, с этим возвращаемся в процесс доказывания и работаем до тех пор, пока установленные обстоятельства точно не впишутся в диспозицию конкретной нормы»²³⁹.

Уголовно-правовые акценты как результат оценки полученных данных расставляет следователь, но выражает их в принимаемых решениях, в частности в решении о привлечении в качестве обвиняемого, в котором наличие достаточных доказательств формулирует как обвинительный тезис, соответствующий уголовно-правовой квалификации деяния²⁴⁰. То обстоятельство, что начиная уже со стадии возбуждения дела процессуальный орган исследует факты действительности не изолированно от правовой оценки, а в их неразрывной связи с позицией уголовного закона, дает ответ лишь на вопрос о том, что надо в конкретном случае исследовать для того, чтобы применить норму права²⁴¹. Конституционным Судом РФ неоднократно указывалось, что должностные лица, выступающие на стороне обвинения, должны принимать решения в соответствии с требованиями законности, обоснованности и мотивированности (ст. 7 УПК), в силу которых обвинение может быть признано обоснованным только при условии, что все противостоящие ему обстоятельства дела объективно исследованы и опровергнуты стороной обвинения, исключая возможность произвольного отказа как в получении доказательств, о которых ходатайствует сторона защиты, так и в приобщении представленных ею доказательств к материалам уголовного дела²⁴².

В результате процессуального доказывания, устанавливая событие и иные фактические обстоятельства происшедшего, орган расследования может прийти к выводу, что начальная версия о необходимости применения конкретной нормы УК была ошибочной, и деяние следует квалифицировать иначе. Будет выдвинута гипотеза о другой юридической оценке, «примерка» новой уголовно-правовой нормы потребует установления иных обстоятельств. Отыскание должной нормы УК предполагает возможность выбора из нескольких возможных решений только одного. Чтобы отвергнуть тот или другой вариант квалификации, необходимо проанализировать уголовные законы, которые в конечном результате признаются не относящимися к факту²⁴³. Таким образом, определяются обстоятельства, которые исключают применение квалифицирующих признаков, позволяют отграничить данное деяние от конкурирующих, более тяжких составов и т. п.

В советский период времени в качестве цели уголовно-процессуального доказывания называлось достижение объективной истины, т. е. такое соответствие выводов о фактах, имеющих значение, самим обстоятельствам, как они произошли²⁴⁴. Мы согласны с позициями тех авторов, которые отмечают, что и в современном правоприменении по каждому уголовному делу можно и нужно (должно) устанавливать объективную (материальную) истину. В частности, З. З. Зинатуллин правильно отмечает, что такое требование не является «антагонистическим» по отношению к принципам состязательности сторон и презумпции невиновности, что необходимость установления по разрешаемым уголовным делам истины не отрицается, в том числе и в случаях использования закрепленных в гл. 40 и 40.1 УПК институтов²⁴⁵. Л. В. Головко верно указывает, что для российской уголовной юстиции просто не существует альтернативы нацеленному на установление «истины» уголовному процессу (континентального типа), в котором государство и его представители выполняют активную регулирующую функцию; наша процессуальная инфраструктура выстроена именно под такой процесс, и пока ее удалось сохранить. Следователь обязан действовать всесторонне, полно и объективно, расследуя дело «и в сторону обвинения, и в сторону защиты». Профессиональный суд также способен действовать активно и должен использовать предоставленный ему инструментарий для всестороннего, полного и объективного исследования обстоятельств дела. В результате посредством предварительного и окончательного судебного следствия выстраивается система двух фильтров на пути приговора²⁴⁶.

Процесс доказывания обусловлен не только необходимостью уголовно-правовой оценки деяния, но и решения вопросов индивидуализации ответственности. Получение должных сведений требуется для применения уголовного закона, отвечающего критерию справедливости, поэтому при производстве по делу изучаются личность обвиняемого, смягчающие и отягчающие наказание обстоятельства и др. Следовательно, выделение в качестве самостоятельного элемента «выбора уголовно-правовой нормы» в процессе применения уголовного закона предполагает до принятия соответствующего процессуального решения правильное и справедливое определение нормы УК, закрепляющей квалификацию деяния либо позволяющей исключить преступность и наказуемость деяния, а также при наличии оснований назначить наказание или иную меру уголовно-правового воздействия либо освободить от уголовной ответственности. Таким образом, если отмечать все (любые) фактические обстоятельства, подлежащие установлению по делу, то их связь проявляется не только с юридической оценкой деяния (диспозицией нормы УК), а с уголовно-правовыми нормами в целом.

Учитывая изложенное, следует признать правильной позицию П. А. Лупинской, которая отмечала, что каждому процессуальному решению предшествуют этап установления фактических обстоятельств и их юридическая оценка, которые протекают практически одновременно и представляют собой, в сущности, подготовительные действия к применению нормы, а собственно применением права является стадия вынесения решения²⁴⁷. На то, что точное установление действительных фактических обстоятельств дела и их надлежащая оценка (квалификация) являются предварительной по отношению к применению уголовного права деятельностью суда и правоохранительных органов, обращают внимание и другие исследователи²⁴⁸, в том числе и те, кто считает их этапами применения уголовного закона: юридические нормы – это то, что применяется, тогда как обстоятельства дела – это то, к чему они применяются, т. е., по существу, объект применения²⁴⁹.

Ряд авторов считают, что объединение установления фактической и юридической основ дела в одну стадию процесса применения правовых норм будет точным терминологически и юридически²⁵⁰. Другие ученые, напротив, полагают необходимым разграничение этих этапов, что позволит определить путь, следуя по которому, можно обеспечить правильную квалификацию преступлений²⁵¹. Отмечается, что принципиальное значение разграничения стадий установления фактов и отыскания правовой нормы состоит и в том, что оно подчеркивает важность первоначальной стадии применения закона – установления фактов, от которой, в конечном счете, зависит квалификация²⁵².

Считаем, что разрешением вопроса может стать компромиссный подход, в соответствии с которым установление фактических обстоятельств и выбор нормы УК должны быть отнесены к двум самостоятельным элементам единой стадии установления предпосылок для принятия решения о применении уголовного закона, предшествующей последующим стадиям правоприменительного процесса.

При таком подходе подвергаемые анализу феномены (установление обстоятельств, выбор нормы закона) не называются самостоятельными стадиями, а рассматриваются в качестве составляющих единую стадию элементов. Это, с одной стороны, подчеркивает их взаимосвязанность между собой. Но, с другой стороны, свидетельствует об отсутствии четких временных границ проявления. Теоретически и логически стадии представляются самостоятельными и последовательно развивающимися этапами применения закона. В нашем случае выбор нормы может определять процесс доказывания обстоятельств происшедшего, а установленные факты, в свою очередь, влияют на выбор уголовно-правовой нормы.

Здесь следует обратить внимание на то, что после вынесения приговора или иного судебного решения при рассмотрении уголовного дела в апелляционном, кассационном (надзорном) производстве решение задачи применения уголовного закона предполагает в качестве известных условий и установленные факты, и нормы закона, примененные при разрешении дела в суде первой инстанции. С некоторыми особенностями похожая ситуация имеет место и при рассмотрении жалоб на иные процессуальные решения, отражающие применение уголовного закона. Во всех указанных случаях отчетливо проявляется условность алгоритма действий «от фактов к правовой оценке деяния (и назначенному наказанию)». Законность и обоснованность решения о применении норм УК устанавливается, как правило, при следовании «от разрешенных вопросов права к подтверждению их установленными по делу обстоятельствами и фактами».

Вместе с тем установление фактических обстоятельств и выбор правовой нормы в совокупности представляют собой именно стадию правоприменения, поскольку они всегда предшествуют решению о применении уголовного закона. Дальнейшее доказывание обстоятельств и их правовая оценка после принятия решения и выражения его в соответствующем акте свидетельствуют о переходе к новому этапу применения норм УК в рамках юридического процесса (производства по делу).

Второй стадией является принятие соответствующего решения. Причем представляется правильным разграничивать выбор статьи УК (элемент первой стадии) и этап принятия решения о применении уголовного закона. Обращение к уголовно-правовой норме при исследовании фактических обстоятельств является процессом, который не очевиден, скрыт до момента официального отражения позиции процессуального органа в материалах дела. Он представляет собой мыслительную, оценочную деятельность, которая осуществляется параллельно с установлением фактических обстоятельств и, как было показано ранее, нередко от нее неотделим. Процессуальное же решение всегда принимается в ситуации, когда в результате исследования обстоятельств, подлежащих правовой оценке, есть возможность сделать вывод об их соответствии определенной норме, отразить это в соответствующем правоприменительном акте. Решение принимается в установленном порядке (п. 33 ст. 5 УПК). Оно находит отражение в актах процессуальной деятельности, которые не могут быть вынесены до момента выяснения вопроса о том, в каком отношении находятся обстоятельства происшедшего и нормы уголовного закона.

Категории «решение о применении уголовного закона» и «акт применения уголовного закона» не следует отождествлять. Второе понятие охватывает собой процессуальную форму, которая требуется для объективизации первого. В. Н. Григорьев и Г. А. Кузьмин верно отмечают, что один процессуальный акт может содержать решение по нескольким правовым вопросам как процессуального, так и материального права²⁵³. В. Г. Шумихин вовсе отмечает, что важнейшее решение о применении уголовного закона – о квалификации преступления – это частное (вспомогательное) решение, которое является слагаемым итогового процессуального решения²⁵⁴. Полагаем, что анализируемое решение имеет материально-правовое содержание, но процессуальную форму.

Нормы УПК, регламентирующие процессуальные документы, не требуют, чтобы решение о применении уголовного закона обязательно отражалось в резолютивной части постановлений (определений). Здесь в документе фиксируется собственно процессуальное решение (о возбуждении уголовного дела, о привлечении в качестве обвиняемого и т. п.). Поскольку наличие нормы УК выступает условием для принятия решения, имеющего уголовно-процессуальные последствия (ранее выделялся «нормативный» критерий), то оно находит отражение в описательно-мотивировочной части процессуального документа. Например, в этой части постановления о возбуждении уголовного дела должен быть отражен факт установления достаточных данных, указывающих на признаки преступления, предусмотренного определенной статьей УК.

Принятие решения и отражение его в соответствующем процессуальном акте также являются разными стадиями правоприменительного процесса.

Во-первых, принятие решения (результат мыслительной деятельности) может в отдельных, вызванных объективными обстоятельствами случаях получить оформление в процессуальном акте через определенное время. Так, нельзя признать нарушением закона, если после установления достаточных данных, указывающих на признаки преступления, следователь в условиях неотложности проведет первоначальные следственные действия для фиксации доказательств «по горячим следам» и лишь возвратившись в рабочий кабинет оформит акт о возбуждении дела²⁵⁵.

Во-вторых, решение может получить соответствующую реализацию только после его доведения до сведения заинтересованных лиц.

Отдельные представители общей теории права и отраслевых наук наряду с установлением фактических обстоятельств, выбором нормы права, принятием и отражением решения о применении закона выделяют стадию доведения решения до адресатов²⁵⁶. По сути, данная позиция является верной. Следует учитывать, что механизм правоприменения включает правомерные действия как самого правоприменителя, так и других участников²⁵⁷. Процессуальные решения, отражающие применение уголовного закона, влекут наступление не только уголовно-процессуальных, но и уголовно-правовых последствий. В качестве гарантий, обеспечивающих законное и справедливое применение уголовного закона, предполагается ознакомление заинтересованных лиц, участвующих в деле, с указанными актами, возможность принесения жалоб и заявления ходатайств как по существу принятого процессуального решения, так и в отношении правильности применения норм УК. Наиболее значимые решения, отражающие применение уголовного закона, вовсе вступают в силу спустя определенное время, необходимое и достаточное на его ознакомление и обжалование.

С. С. Безруков отмечает, что гарантированные Конституцией РФ и многочисленными нормативными актами наднационального уровня право подозреваемого, обвиняемого на защиту, право потерпевшего на доступ к правосудию, право на обжалование процессуальных действий и решений просто не могут быть реализованными при отсутствии у названных участников правоотношений возможности получения информации о деятельности компетентных органов и их должностных лиц. Он обосновывает необходимость закрепления в гл. 2 УПК самостоятельного принципа «информирование заинтересованных лиц», в формуле которого центральное место занимает обязанность доведения сведений о производимых процессуальных действиях и принимаемых решениях²⁵⁸. Другие авторы также используют термин «информирование» для обозначения права участников процесса получать сведения о производстве по делу²⁵⁹.

Считаем, что данный термин может быть использован и для обозначения стадии доведения уголовно-процессуальных решений до адресатов. Однако следует признать, что «информирование» не ограничивается этим. В числе прочего, оно предполагает предоставление возможности заинтересованным лицам знать о проведении следственных действиях, знакомиться с материалами уголовного дела, присутствовать и участвовать в судебных заседаниях и т. п. Полагаем, что элемент правоприменительного процесса, связанный с доведением до заинтересованных адресатов решений, отражающих применение уголовного закона, целесообразно обозначить через иную категорию – «уведомление».

Законодатель использует данный термин при регламентации процессуального порядка вынесения акта, связанного с применением уголовного закона (например, в соответствии с ч. 4 ст. 146 УПК о возбуждении уголовного дела незамедлительно уведомляются заявитель и лицо, в отношении которого оно возбуждено). Наименование «уведомление» носит и само решение, которым до предполагаемого субъекта противоправного деяния доводится информация об обоснованных фактах, подтверждающих его предполагаемую причастность к совершению преступления (согласно ч. 1 ст. 223.1 УПК подозреваемому вручается копия письменного уведомления о подозрении в совершении преступления). Таким образом, «уведомление» следует рассматривать в качестве правового явления, вбирающего в себя смысловую нагрузку категорий «сообщение», «извещение» и т. п., используемых при обозначении уведомительной деятельности²⁶⁰.

Такой подход соответствует и нормам международного права. Например, в соответствии с подп. «а» п. 3 ст. 6 Конвенции о защите прав человека и основных свобод (далее – Конвенции) каждый обвиняемый в совершении уголовного преступления имеет право быть незамедлительно и подробно уведомленным на понятном ему языке о характере и основании предъявленного ему обвинения и иметь достаточное время и возможности для подготовки своей защиты. Согласно п. 2 ст. 5 Конвенции каждому арестованному незамедлительно сообщаются на понятном ему языке причины его ареста и любое предъявляемое ему обвинение. При этом ЕСПЧ отмечает, что Конвенция признает право обвиняемого быть уведомленным как о причине обвинения (о реальных фактах, лежащих в основе предъявленного обвинения), но также о подробной правовой квалификации, данной этим фактам²⁶¹. ЕСПЧ обращает внимание, что положения подп. «а» п. 3 ст. 6 Конвенции не предусматривают какого-либо особого порядка уведомительной деятельности, право быть уведомленным о характере и причине обвинения должно рассматриваться в свете права обвиняемого на подготовку своей защиты.

Поскольку состоявшееся решение о применении уголовного закона находит отражение в качестве условия для принятия процессуальных решений, то УПК регламентирует правила «уведомительной деятельности» по отношению к процессуальным актам (решениям, несущим процессуальные последствия, связанным с применением уголовного закона). Так, заявителю сообщается не о том, что «имеются достаточные данные, указывающие на признаки определенного преступления», а о «возбуждении уголовного дела по соответствующей статье УК». Однако, характеризуя логический ряд действий, включаемых в процесс применения норм УК, важно акцентировать внимание на том, что его элементом является уведомление заинтересованных лиц именно о решении, связанном с применением уголовного закона.

Уведомление заинтересованных лиц о принятом решении может предусматриваться уже до вынесения процессуального акта. Так, в соответствии с ч. 3 и 4 ст. 28 УПК прекращение уголовного преследования в связи с деятельным раскаянием в отношении лица, подозреваемого или обвиняемого в совершении преступления небольшой или средней тяжести, в случаях, предусмотренных ч. 1 ст. 75 УК, не допускается, если лицо, в отношении которого прекращается уголовное преследование, против этого возражает; до прекращения уголовного преследования лицу должны быть разъяснены основания его прекращения и право возражать против данного решения²⁶². Таким образом, вынесение акта и уведомление заинтересованных лиц о применении уголовного закона являются элементами единой стадии правоприменительного процесса, следующей за принятием решения.

Ознакомление заинтересованных участников с решением о применении норм УК выступает важной гарантией реализации прав участвующих в деле лиц на правильное и справедливое применение уголовного закона. Поскольку каждое решение о применении норм УК влечет значимые последствия (уголовно-правовые и (или) процессуальные), то уведомление не должно ограничиваться лишь доведением до сведения заинтересованных участников информации о его принятии. Порядок «уведомления» должен включать надлежащие механизмы, позволяющие оказывать воздействие на решения, основанные на применении уголовного закона, посредством выражения согласия на их принятие, обжалования, а также заявления ходатайств и предоставления новых доказательств в целях создания необходимых предпосылок для принятия новых решений, связанных с применением норм УК, на последующих этапах юридического процесса. Как итог, акт, отражающий применение уголовного закона, может быть: а) отменен или изменен как незаконный, необоснованный или несправедливый, а правоприменительный процесс – продолжен при участии заинтересованных лиц; б) могут быть признаны незаконными как обжалуемый, так и предшествующие акты, связанные с применением норм УК. Таким образом, в законодательстве должно быть уделено пристальное внимание должной регламентации «уведомления», а в практической деятельности – его строгому выполнению.

Полагаем, что сама контрольно-надзорная деятельность не должна рассматриваться в качестве отдельного структурного элемента применения уголовного закона. Причин для этого несколько.

Во-первых, эта деятельность не является однородной. Так, судебный контроль в отношении решений о применении норм УК, принятых нижестоящими судами или органами предварительного расследования, начинается только по жалобам лиц. Причем при проверке законности и обоснованности решений дознавателя, следователя, руководителя следственного органа и прокурора судья не должен предрешать вопросы, которые впоследствии могут стать предметом судебного разбирательства, не вправе делать выводы о квалификации деяния²⁶³.

Ведомственный процессуальный контроль и прокурорский надзор осуществляются только за законностью решений, принимаемых в досудебном производстве. Причем прокурор, руководитель следственного органа, начальник органа дознания и начальник подразделения дознания принимают меры по обеспечению правильного применения уголовного закона как непрерывно и инициативно (в установленных пределах), так и по жалобам заинтересованных лиц.

Во-вторых, контрольно-надзорное производство, как правило, представляет собой «полный цикл» рассматриваемого правоприменительного процесса (включает исследование предпосылок для принятия решения о применении уголовного закона, принятие решения, его оформление в процессуальном акте, уведомление