А.Ю. Сизова

Российская высшая школа в 1917 году между самодержавием и большевизмом

Монография

ebooks@prospekt.org

Информация о книге

УДК 93/94

ББК 63.3(2)6-7

С34

Автор:

Сизова А. Ю., кандидат исторических наук, доцент кафедры истории России новейшего времени Историко-архивного института РГГУ.

В работе рассмотрены социально-политический и институциональный аспекты трансформации высшей школы России в результате революционных событий 1917 г., вузовское сообщество, состоящее из двух составных частей, профессорско-преподавательской и студенческой корпораций, находящихся под непосредственным влиянием одних и тех же общественно-политических факторов.

Впервые исследуется деятельность Временного правительства по реформированию системы высшего образования России в 1917 г., участие профессоров и студентов вузов в общественно-политической жизни страны. Рассматривается общественно-политический облик студенчества и профессуры на момент свержения самодержавия, общественная деятельность студентов и преподавателей вузов в 1917 г., расклад политических сил в высшей школе, отношение учащих и учащихся вузов к основным политическим вопросам и событиям, динамика изменений этих характеристик на протяжении 1917 г.

УДК 93/94

ББК 63.3(2)6-7

© Сизова А. Ю., 2017

© ООО «Проспект», 2017

Введение

Временное правительство добрым словом в России вспоминают редко. По большому счету о либералах у власти в 1917 г. либо не говорят вовсе, либо вспоминают как о мягкотелых эгоистах, не способных к государственной работе, которые не просто не смогли решить ни одну из насущных социально-политических проблем, но и довели страну до тотального разложения, чем и подготовили победу большевиков.

Оценивать степень вины Временного правительства в распаде страны в 1917 г. не входит в задачи данного исследования. Автор сосредоточил своё внимание на реформаторской деятельности Временного правительства в сфере высшего образования и попытался оценить эффективность принятых мер в условиях войны и стремительного развития революционной ситуации.

Институт высшей школы был важнейшей составляющей государства в России начала XX в. Быстрые темпы развития капиталистической экономики требовали столь же быстрого внедрение в производство наукоемких технологий. Для этого требовались тысячи специалистов в самых разных отраслях знаниях. Этого потенциала у России не было. Экономика и разросшийся бюрократический аппарат испытывали острый дефицит специалистов с высшим образованием.

Развитие системы высшего образования в России в начале XX в. затруднял целый комплекс проблем.

Программа решения этих проблем разрабатывалась российской либеральной профессурой на рубеже XIX–XX вв. С победой Февральской революции эта программа оказалась востребованной Временным правительством, которое и осуществило попытку провести её в жизнь. По сути это была уникальная попытка построения системы высшего образования на принципах полной университетской автономии: академических свобод и институциональной независимости. Долгое время этот опыт остается в тени отечественной историографии. Возможно, по причине того, что ему не суждено было стать успешным.

Однако изучение реформаторской деятельности Временного правительства в сфере высшего образования является немаловажной гранью истории российского либерализма, так как иллюстрирует попытку воплощения либерально-демократической программы в жизнь, в специфической российской революционизировавшейся среде.

Нельзя сказать, что Временное правительство сделало мало для развития высших учебных заведений в России, напротив, всего за восемь месяцев ему удалось произвести прорыв в развитии системы высшего образования. Победные лавры за многие их начинания достались впоследствии большевикам.

Активными участниками событий в России в 1917 г. были студенты. Ни одно сколько-нибудь заметное явление социально-политической жизни не обходилось без них. Студенческие волнения на несколько месяцев опередили начало Февральской революции. А после её свершения университеты превратились в арены острой политической борьбы. Студенты были участниками всех без исключения массовых мероприятий в городах (демонстраций, сходок, митингов, забастовок и т. д.). Студенчество приняло активное участие в борьбе за автономию высшей школы и т. д.

В истории немало примеров, когда учащаяся молодежь вносила свежую струю в общественно-политическую жизнь государств и даже получала возможность влиять на ход политических событий. Достаточно вспомнить революционное движение в российских вузах в конце XIX в., студентов-народников, первые университетские марксистские кружки. Ярким примером влияния студентов на ход истории являются волнения во Франции в 1968 г. Две революции в России (1905 и февраль 1917 г.) также проходили при непосредственном и активном участии студенчества. И так же, как французские студенты, российские за пятьдесят лет до этого боролись за свободу, справедливость и возможность творчески распоряжаться своей судьбой.

Студенчество всегда было и до сих пор остается одной из самых восприимчивых к новым веяниям времени общественных групп. С одной стороны, оно является непосредственной частью молодежи, имеющей и осознающей в себе реальную силу изменить закостеневшие принципы общественного устройства. С другой — имеющей непосредственное отношение к интеллектуальной части общества, а значит — обладающей возможностью не просто ломать традиционные общественные институты, а творчески трансформировать их.

В исследуемый период в России существовало 11 центров высшего образования, которые и стали объектом авторского внимания: Петроград, Москва, Киев, Харьков, Казань, Саратов, Ростов-на-Дону, Томск, Юрьев (Тарту), Одесса, Пермь.

Дореволюционная высшая школа достаточно подробно исследована в отечественной историографии в работах, посвященных истории высшего образования и различным его аспектам на протяжении продолжительного времени (от XVIII до начала XX в.). Эти работы стали базой для нашего исследования. Наиболее фундаментальными в этом направлении являются труды А. Е. Иванова¹. Они акцентируют внимание на истории высшей школы конца XIX — начала XX в., доводя исследование до 1917 г., но почти не затрагивают революционный период. В них подробно исследована структура, профессиональная ориентация, численность, географическое размещение высших учебных заведений России в конце XIX — начале XX в., социальный, национальный, вероисповедальный и прочий состав студенчества и профессорско-преподавательского корпуса, способы самоорганизации студенчества, его политическая ориентация и многое другое. Фундаментальный вклад Анатолия Евгеньевича Иванова в историю российского высшего образования является неоспоримым фактом. Другие работы подобного плана, сборники статей «Власть и наука», «Российские университеты», работы Т. Ю. Красовицкой, А. Маркова и др.² в различных аспектах дополняют тему истории российского высшего образования XVIII — начала XX в., исследуя взаимоотношения власти и научной интеллигенции, научную и просветительскую деятельность университетов, общественно-политическую жизнь студенчества и проч. Однако основное своё внимание эти работы концентрируют на ситуации, которая сложилась в высшей школе в пореформенной России, или на тех изменениях, которые были внесены в неё в первые годы существования советской власти. Ситуация же, сложившаяся в вузах в 1917 г., и степень участия их представителей в революционных событиях почти полностью выпадают из сферы внимания историков.

Источниковую базу исследования можно разделить на четыре группы: распорядительные и делопроизводственные документы, отложившиеся в фондах государственных учреждений; опубликованные официальные документы; пресса и публицистика, несущие ощутимый заряд общественного настроения исследуемого периода, что немаловажно для раскрытия социальной составляющей исследования; источники личного происхождения (воспоминания и дневники), представляющие уникальную информацию об эмоциональном восприятии и оценках непосредственных участников событий.

Основу источниковой базы составили 10 архивных фондов трех российских архивов: Государственного архива Российской Федерации (ГАРФ), Российского государственного исторического архива (РГИА) и Центрального исторического архива г. Москвы (ЦИАМ).

Документы о деятельности Временного правительства в сфере высшего образования, ставшей попыткой законодательного воплощения либеральной политической программы российской профессуры, сохранились в четырех архивных фондах: в отчетах и журналах Комиссии по реформе высших учебных заведений (ЦИАМ. Ф. 418); в фонде Министерства народного просвещения (ГАРФ. Ф. 2315); в фонде Департамента народного просвещения Министерства народного просвещения (РГИА. Ф. 733); в фонде Департамента общих дел Министерства народного просвещения (РГИА. Ф. 740).

Общественно-политическая жизнь преподавателей вузов отразилась в фонде Московского государственного университета (ЦИАМ. Ф. 418); в фонде Московских высших женских курсов (ЦИАМ. Ф. 363); в фонде Университета Л. А. Шанявского (ЦИАМ. Ф. 635).

Общественно-политическая деятельность студенчества нашла свое отражение в фонде Министерства народного просвещения (ГАРФ. Ф. 2315); в фонде Особого отдела Департамента полиции (ГАРФ. Ф. 102.); в фондах охранного отделения при московском градоначальнике (ГАРФ. Ф. 63.) и петроградском градоначальнике (ГАРФ. Ф. 111); в фонде П. Н. Милюкова (ГАРФ. Ф. 579); а также в фонде Департамента народного просвещения Министерства народного просвещения (РГИА. Ф. 733); в фонде Московского государственного университета (ЦИАМ. Ф. 418); в фонде Университета Л. А. Шанявского (ЦИАМ. Ф. 635).

К работе были привлечены также опубликованные источники. Среди них стоит выделить Университетский устав 1884 г., который регламентировал жизнь университетов вплоть до 1917 г., а также программы политических партий, те их части, которые непосредственно касались позиции их составителей относительно высшей школы.

В работе использованы официальные органы печати, такие как Вестник Временного правительства, Журнал Министерства народного просвещения, представлявшие позицию правительства относительно высшей школы; партийные печатные органы: «Борьба» (с-д), «Правда» (РСДРП(б)), «Раннее утро» (кадеты) и др., которые отразили работу политических партий в высшей школе; органы местной печати, «Голос Казани» и др., рассказывавшие о жизни местных высших учебных заведений; публицистические издания «Вестник воспитания», дававшие возможность на своих страницах высказывать собственное понимание проблем высшего образования вузовским преподавателям. Пресса в этот уникальный период безудержной свободы слова является интереснейшим зеркалом преломления общественного мнения, так как зачастую была проводником позиций различных ведомств, политических партий, социальных групп, а то и отдельных журналистов и публицистов.

Отдельной группой являются источники личного происхождения, вносящие живой человеческий элемент в сухие буквы официальных документов. В данном случае к ним относятся, прежде всего, воспоминания и дневники представителей научной интеллигенции, преподававшей в 1917 г. в вузах, а также мемуары бывших студентов³, коих насчитывается чрезвычайно много. Часть из них, которая касается бывших студентов-большевиков и преподававших в 1917 г. в вузах ученых, сумевших наладить сотрудничество с советской властью, была опубликована в СССР⁴. Часть воспоминаний представителей вузов — участников революционных событий была опубликована ими в эмиграции⁵. Большое количество подобных изданий появилось в России после 1990 г.⁶

Все эти издания представляют живой интерес для нашего исследования, обогащая его предмет оценками непосредственных участников событий.

В целом источниковая база данной темы представляет богатое поле для всестороннего исследования. Документы, обладая разной степенью достоверности, тем не менее раскрывают тему с различных её ракурсов, представляя таким образом картину в наиболее полном объеме.

В работе впервые исследуется процесс модернизации российской высшей школы, разработанный профессорами-либералами в начале XX в. и развернувшийся в 1917 г. Вводятся в научный оборот соответствующие архивные источники, освещающие работу Министерства народного просвещения Временного правительства. Анализируется участие студенчества в революционных событиях 1917 г.: выявляются причины стремительного затухания революционного движения в вузах в 1917 г. На протяжении конца XIX — начала XX в. студенчество было активным участником общественно-политической жизни страны, «студент с красным бантом» стал одним из символов Февральской революции. Но к октябрю 1917 г. (всего за восемь месяцев) студенчество полностью сходит с политической арены страны и больше на неё не возвращается. Почему так произошло? Этот вопрос волновал автора на протяжении всего исследования.

Глава 1.
Рождение и смерть либерализма Реформа высшей школы Временного правительства

В тот короткий промежуток времени, который был ему отведен, Временное правительство успело начать широкомасштабную и комплексную реформу всей системы высшего образования в России. Основу её составила широкая автономия вузов. Управление высшими учебными заведениями практически полностью сосредоточилось в руках советов вузов, в состав которых входила профессура, а к осени 1917 г. и младшие преподаватели.

Временное правительство с самого начала, как известно, сформированное в большинстве своем из либералов, близких к научному сообществу, активно привлекало к работе в государственных органах вузовскую профессуру. Поэтому нет ничего удивительного в том, что разработчиками законопроектов по реформированию высшей школы были профессора, они же занимались проведением их в жизнь в советах вузов.

В начале XX в. институт высшей школы являлся чрезвычайно важным фактором существования российского государства. Для жизнедеятельности государственной жизни необходимы были управленческие кадры, как для разбухшего бюрократического аппарата, так и для органов общественного самоуправления. Расширение капиталистического производства постоянно требовало профессионалов в самых различных областях знания. Высшая школа готовила специалистов для большинства отраслей российской промышленности, сельского хозяйства, органов земско-городского самоуправления, народного образования, искусства.

К февралю 1917 г. институт высшего образования в России насчитывала 124 учебных заведения, 109 из них были светскими. Высшая школа светского профиля включал в себя 11 университетов и 40 школ университетского типа; 9 педагогических институтов и высших курсов; 9 учебных заведений музыкально-театрального и изобразительного искусства; 19 инженерных, 15 сельскохозяйственных, 6 коммерческих институтов. Из всех высших учебных заведений России 65 были государственными, 59 общественными и частными⁷.

По числу высших учебных заведений Россия значительно отставала от ведущих европейских стран. Например, в Германии, уже в 70-е гг. XIX в. насчитывалось более 20 университетов⁸. Если сопоставить территорию и количество населения двух государств, вырисовывается существенная разница. По заключению А. Е. Иванова, на каждые 100 тыс. человек российского населения приходилось 88 студентов⁹. О масштабах отставания можно судить и по следующим данным: в 1917 г. в России число учащихся в университетах мужчин на 10 тыс. населения составлял 2,2 чел.; в Италии — 6; в Англии — 7; в Германии — 8; во Франции — 9¹⁰. Об отсталости российского высшего образования по отношению к европейскому не раз говорили такие крупнейшие общественные деятели и ученые, как акад. В. И. Вернадский¹¹ и др.

То, что высшее образование было доступно лишь немногим «счастливчикам» естественным образом поднимало его престиж в глазах российской молодёжи, количество желающих поступить в вуз неуклонно росло с каждым годом, а новые учебные заведения открываться не спешили.

По подсчетам Комиссии по реформе вузов Министерства народного просвещения Временного правительства, объявленным на заседании 21 марта 1917 г., число лиц, имеющих право и желающих поступить в вуз, составляло 27 тыс. человек в год, число же поступающих туда реально — 22 тыс. Таким образом около 5 тыс. человек оставалось за стенами высшей школы¹², притом что список учебных заведений, дающих своим выпускникам право на поступление в высшую школу был весьма невелик. Вопрос о его расширении неоднократно поднимался общественностью, однако его разрешение неизбежно задерживалось по причине недостаточного количества высших школ. Число же студентов с каждым годом росло, что приводило к тому, что высшим учебным заведениям с большим трудом приходилось справляться с обеспечением учебного процесса. Особенно это касалось вузов технического и народно-хозяйственного профиля. Так, в Петербургском политехническом институте число студентов с 1907/1908 по 1913/1914 учебные годы возросло с 2468 до 4977 чел.¹³ А на металлургическом отделении, по свидетельству проф. М. А. Павлова, преподававшего на этом отделении, за несколько предвоенных лет количество студентов выросло с 40 до 160 чел.¹⁴ В Московском коммерческом институте с 3470 чел. в 1913/1914 учебном году до 6647 в 1917 г. За тот же период времени более чем на тысячу увеличился контингент студентов Киевского коммерческого института и в два раза — Харьковского¹⁵. Только за один предвоенный год количество учащихся в ведущих технических вузах страны увеличилось в два и более раза.

С другой стороны, темпы развития капиталистической промышленности требовали квалифицированных специалистов в самых различных отраслях знания (медицина, экономика, юриспруденция, банковское дело и др.). В связи с вступлением России в Первую мировую войну резко повысилась значимость высшей школы как поставщика дипломированных специалистов для оборонной и фармацевтической промышленности

До начала войны фармацевтической промышленности в России не существовало. В условиях военного времени повышенный спрос на лекарственные препараты привел к тому, что необходимость закупать их за границей стала непозволительной роскошью для российской экономики, и без того находившейся в состоянии стресса. Встала необходимость создания собственной фармацевтической промышленности, а это, в свою очередь, поставило вопрос о наличии квалифицированных специалистов данной отрасли, которых в России в начале XX в. не было. Проблема создания фармацевтического образования стоял на повестке дня чрезвычайно остро.

Одной из самых востребованных на рынке труда стала профессия врача. Особенную потребность в квалифицированных специалистах — медиках ощущали армия и флот. Военно-медицинская академия из-за малочисленности слушателей не могла обеспечить армию квалифицированными специалистами, поэтому эта функция была возложена на медицинские факультеты университетов и частично на негосударственный сектор вузов. В целом количество выпускаемых высшей школой дипломированных врачей во время Первой мировой войны отнюдь не покрывало насущных потребностей России в медицинских кадрах. По словам министра народного просвещения П. Н. Игнатьева, дефицит врачей мог быть исчерпан при условии открытия 10 новых медицинских высших школ¹⁶.

Серьёзно страдала в кадровом обеспечении и средняя школа. Острый дефицит ощущался в учителях математики, физики, химии, географии, русского и древних языков, истории. Государственная высшая школа: историко-филологические и физико-математические факультеты университетов, историко-филологические институты в Петербурге и Нежине, Петербургский женский педагогический институт не могли покрыть потребности российской средней школы в педагогических кадрах, в первую очередь историко-филологической специализации. Чрезвычайно острый, год от года возраставший их дефицит испытывали, например, классические гимназии¹⁷. Ситуация усугублялась тем, что далеко не все выпускники этого профиля стремились в среднюю школу. Неспособность государственной высшей школы справиться с данной проблемой заставила царское правительство подключить к ее решению общественные и частные высшие учебные заведения, прежде всего высшие женские курсы.

Ещё более плачевная ситуация создалась в производственной отрасли. Промышленные предприятия испытывали острейший дефицит инженеров самых различных специализаций. Дефицит специалистов с инженерным образованием ощущался на предприятиях горной промышленности. Внедрение электричества в работу промышленных предприятий и быт вызвало повышенный спрос на услуги инженеров-электротехников. Особенно остро их нехватка выразилась в годы Первой мировой войны. Они руководили электрообеспечением фабрик, заводов, являлись экспертами по электричеству и телефонно-телеграфной связи. Подготовка специалистов с инженерным образованием почти полностью была сосредоточена в государственных высших учебных заведениях, которые катастрофически не справлялись с запросами времени. Подготовка инженеров-электротехников, например, велась в единственном в России вузе — Петербургском электротехническом институте. Об этом 13 июня 1916 г. докладывал царю П. Н. Игнатьев, где он особо подчеркивал, что коренной реорганизации требует прежде всего инженерное образование.¹⁸

Не справлялась российская высшая школа и с обеспечением специалистами высшей квалификации аграрного сектора экономики. Свою лепту в развитие сельскохозяйственного высшего образования вносила неправительственная высшая школа. Однако дефицит агрономических кадров для сельского хозяйства и лесоводства продолжал оставаться чрезвычайно острым¹⁹. Животноводство испытывало сильный недостаток в ветеринарах. 4 ветеринарных института: Казанский, Харьковский, Юрьевский и Варшавский не удовлетворяли кадровый спрос животноводческого хозяйства ещё и потому, что профессия ветеринара не пользовалась популярностью среди российской молодежи²⁰.

Многообразие потребностей государственной и общественной жизни не удовлетворялись в полной мере и специалистами с высшим юридическим и финансово-экономическим образованием.

Таким образом, в начале XX в. в России существовал комплексный дефицит квалифицированных специалистов в самых различных областях социально-экономической жизни. Именно такой вывод сделал помощник министра народного просвещения Временного правительства Н. Палечек, указывавший в своих рукописях на острый недостаток в стране медицинского персонала, ветеринарных врачей, преподавательского персонала, лиц с высшим юридическим и техническим образованием, при этом, отмечавшего колоссальную перегрузку Московского, Петроградского, Киевского и Харьковского университетов²¹.

Вся эта ситуация вплотную ставила перед российскими правящими кругами вопрос о расширении сети высших учебных заведений: открытии новых университетов и специализированных институтов. Министерство народного просвещения отлично осознавало всю тяжесть ситуации и неоднократно предпринимало попытки сдвинуть дело с мертвой точки, вступая в переговоры об открытии новых вузов с местными общественными и деловыми кругами²². Однако неповоротливая бюрократическая машина государственного аппарата неизменно тормозила любое начинание в этом направлении, и к 1917 г. никаких решительных шагов к уменьшению остроты этой проблемы так и не было сделано.

Другой масштабной проблемой был вопрос о женском высшем образовании. Индустриализация конца XIX — начала XX в. неизбежно подтолкнула процесс эмансипации российских женщин. Выйдя из «скорлупы домашнего очага», женщина впервые открыла для себя, что мир таит в себе массу неизведанных возможностей: финансовую независимость, овладение профессией, достойное положение в обществе и многое другое. С каждым годом все большее число женщин считало высшее образование насущной необходимостью.

С другой стороны, целые отрасли народного хозяйства (фармацевтическая, ветеринарная, сельскохозяйственная и др.) испытывали острый недостаток в квалифицированных специалистах. Единственное, что оставалось государству в этой ситуации — это наладить канал взаимообмена между спросом и предложением.

Каким же образом оно решало этот вопрос? По подсчетам А. Е. Иванова «61 из 65 государственных высших учебных заведений (по состоянию на 1917 г.) были мужскими. И только три из них, занимавшие в этой системе периферийное положение, предназначались исключительно для женщин, и одно принимало в число своих студентов не только мужчин, но и женщин²³.

Диапазон предлагаемых женщинам профессий в высшей школе был не велик и ограничивался традиционным набором учительниц и докторов.

По мере сил ситуацию пытались исправить общественные и частные высшие учебные заведения, которые и были ориентированы преимущественно на женский контингент учащихся (73% вузов)²⁴, но неправительственная высшая школа также не справлялась с общественным спросом на женское высшее образование. Контингент их слушательниц постоянно рос²⁵. Но диапазон предлагаемых профессий был примерно тем же.

Во многом это обуславливалось преобладающим в России в начале XX в. общественным мнением по поводу того, какие профессии полагалось, и какие не полагалось иметь женщинам. Полное отсутствие женщин в управленческом аппарате привело к тому, что спрос на профессию женщины — юриста был крайне незначительным. Не женским делом считался и труд инженера, поэтому, несмотря на острый недостаток специалистов с высшим техническим образованием, женским техническим образованием занимались всего два вуза негосударственного сектора, расположенные в столицах, и один частный политехнический институт для мужчин и женщин еврейской национальности в Екатеринославле²⁶.

В целом к 1917 г. вопрос о женском высшем образовании оставался не решенным, ситуация, тем временем, все настойчивее требовала его разрешения.

Количество университетов в Российской империи во многом обусловило и число центров высшего образования. По целому ряду причин царское правительство стремилось открывать высшие учебные заведения в тех городах, где уже существовали университеты.

В 1917 году в России существовало 11 университетских центров: Петроград, Москва, Варшава (в связи с переездом Варшавского университета — Ростов-на-Дону), Киев, Харьков, Юрьев (Тарту), Одесса, Саратов, Казань, Томск, Пермь. Сеть высших учебных заведений фактически охватывала только европейскую Россию, при этом почти половина вузов, располагалась в западной её части. Спрос на высшее образование наиболее обширного региона Российской империи — Восточной и Западной Сибири призван был удовлетворять лишь один город — Томск (не считая Восточного института во Владивостоке). Томск, с тремя высшими учебными заведениями, находившимися в нем: государственным университетом, технологическим институтом и городским народным университетом им. П. И. Макушина, стал средоточием высшего образования сибирского региона. На Кавказе и в Средней Азии высшие учебные заведения отсутствовали вовсе.

Аппарат управления высшей школой не мог обеспечить рационального размещения высших учебных заведений в соответствии с социально-экономическими потребностями страны.

Одной из причин этому служила охранительная политика государства, стремление как можно меньшего создания новых очагов революционных беспорядков, какими являлись университеты в конце XIX — начале XX в.

На решение вопроса о новых высших учебных заведениях воздействовали и великодержавные амбиции царского правительства. Так, открытие высшего учебного заведения на Кавказе во многом тормозилось опасениями, что оно станет «средоточием и орудием распространения сепаратистских идей» и усилит «националистическо-армянское движение»²⁷. Царизм не допускал также открытие университетов и в ряде западных городов Российской империи.

Охранительные тенденции дополнялись недостатком финансовых средств на открытие и содержание новых вузов. Государство полагало создание новых центров образования слишком обременительным для казны делом. Гораздо проще и с точки зрения локализации революционных выступлений, и с точки зрения экономии денежных средств, было открытие новых вузов в тех городах, где они уже существовали. Это упрощало возможность кадрового обеспечения учебного процесса и его учебно-методического оснащения. Однако неизбежным следствием этого была чрезмерная концентрация высших учебных заведений в немногочисленных центрах Европейской России, а также просчеты в выборе мест организации народнохозяйственных вузов с социально-экономической точки зрения. В итоге вновь открываемые вузы не давали той отдачи, которую могли бы принести. Народное хозяйство продолжало испытывать нужду в специалистах. А высшее образование оставалось прерогативой немногих материально обеспеченных счастливцев, которые могли себе позволить жить вдали от дома в отнюдь не дешевом университетском центре, внося, при этом ещё плату за обучение.

Проблема эта в начале XX в. привлекала самое пристальное внимание общественности. Об этом говорят многочисленные ходатайства об учреждении новых высших учебных заведений от торгово-промышленных организаций, земств, городских дум, научно-технических обществ, дворянских собраний, торгово-промышленных съездов, а также от некоторых администраторов самых разных городов России. На страницах печати разворачивались горячие дискуссии о перспективах развития сети высших учебных заведений, так ни к чему в итоге и не приведшие. К 1917 г. даже не было намечено конкретных географических пунктов для будущих университетов и институтов²⁸.

Первая мировая война внесла существенные коррективы в географию российской высшей школы. Военная угроза Петрограду привела к созданию в 1916 г. пермского отделения Петроградского университета²⁹ (в 1917 г. стало самостоятельным университетом). В 1915 г. в связи с близостью театра военных действий Варшавский университет был эвакуирован в Ростов-на-Дону³⁰. Рижский политехнический институт оказался эвакуированным в Москву, занятия его проходили в здании университета Л. А. Шанявского³¹. Юрьевскому университету повезло меньше всего. Город Воронеж, куда первоначально планировалось его перевезти, оказался и без того переполнен и не был способен принять университет. В итоге преподавательский персонал Юрьевского университета был размещён в Воронеже, а имущество разделено и частично размещено в Нижнем Новгороде, частично в Перми³². Все это, безусловно, дестабилизировало академическую жизнь вузов и одновременно стимулировало социальную активность студенчества.

Самодержавие постоянно пыталось держать высшие учебные заведения под своим неусыпным контролем, считая их, и не всегда безосновательно, кузницей революционной крамолы. «Оком государевым» в данном случае служило ведомство попечителей учебных округов. Оно являлось связующим звеном между министерством и учебным заведением. В обязанности Попечителя учебного округа входило наблюдение за ходом университетского преподавания, надзор за дисциплиной в университете, в его непосредственном подчинении находился студенческий инспектор, фискал, призванный надзирать за «соблюдением порядка и благочиния» в университетах. Попечитель имел право «давать ректору обязательные для него предложения о надзоре за студентами», мог по своему усмотрению созывать совет, правление и факультетские собрания, присутствовать на самих этих заседаниях, мог запрещать лекции приват-доцентов, если, по его мнению, они были направлены на распространение между слушателями вредных воззрений и др.³³

Должность попечителя учебного округа давно уже стала лишним звеном в цепи управления высшей школой. Это прекрасно осознавалось либеральной профессурой, неоднократно ставившей этот вопрос на многочисленных совещаниях, посвященных разработке новых уставов университетов и специальных институтов. Не было этой должности и в проектах новых уставов, разработанных под руководством либерального министра народного просвещения П. Н. Игнатьева (1915–1916 гг.), так и не введенных в жизнь. Для самодержавия попечитель до самого конца представлялся твердой опорой в зыбком пространстве революционизировавшейся высшей школы.

Профессионально-правовое положение профессоров и преподавателей вузов также жестко регламентировалось уставами высших учебных заведений и ведомственными административно-бюрократическими предписаниями. Профессорско-преподавательский состав высшей школы приравнивался к чиновникам различного ранга: доктор наук — к чину VIII класса, а магистр — IX. Государство оказывало непосредственное влияние на формирование профессорско-преподавательского корпуса высших школ, рассматривая их как своих служащих, одной из важнейших обязанностей которых было насаждение самодержавно-охранительной идеологии в среде студентов.

Университетские уставы этого периода стали одним из звеньев в цепи взаимоотношений патерналистского государства и вузовской интеллигенции. По университетскому уставу 1884 г. ректор назначался министром народного просвещения сроком на 4 года с правом продления в должности ещё на один срок. Декан назначался попечителем учебного округа и утверждался в должности министром также на четырехлетие с правом продления. При замещении вакансии профессора министру предоставлялось право решать: заместить эту должность по собственному усмотрению, или предоставить это право совету университета, но с обязательным утверждением кандидатуры в министерстве. Приглашение на кафедру приват-доцентов требовало обязательного разрешения попечителя учебного округа³⁴.

Полицейско-охранительные идеи, пронизывавшие университетский устав 1884 г., были перенесены и в уставы прочих казенных высших учебных заведений, которыми определялось отношение самодержавия к российским ученым вплоть до февраля 1917 г. Немного свободней чувствовали себя преподаватели неправительственных высших учебных заведений.

Серьезным тормозом для развития высшего образования стали жесткие рамки, в которые были поставлены абитуриенты и студенты. Доступ в высшую школу был ограничен целым рядом норм и запретов, делавших высшее образование привилегией немногих.

Препятствием для многих молодых людей, особенно из провинции, к получению высшего образования была плата за обучение, а в сумме с дальностью российских расстояний и дороговизной жизни в столицах, сводила перспективу обучения в вузе провинциала, даже со средним достатком в семье, практически к нулю. Аттестационные требования при приеме в высшие учебные заведения полностью закрывали доступ в университеты выпускникам реальных училищ, делая университетское образование привилегией выпускников классических гимназий — по большей части детей дворянско-чиновничьей элиты общества. Целый ряд национальных и вероисповедальных ограничений (для лиц иудейского вероисповедания и др.) ограничивали доступ в высшие учебные заведения представителям не русских национальностей. О строго ограниченном доступе женщин в государственные вузы было сказано выше. Требования, касавшиеся доказательства своей политической благонадежности при поступлении в вуз, давно уже воспринимались прогрессивной частью общества как уродливые диспропорции режима, унижающие человеческое достоинство, так же как и политические и гражданские ограничения для студентов (запрет на коллективные заявления, ограничения для студенческих собраний и организаций и др.). Закон о прикреплении к учебным округам сильно затруднял переход учащихся из одного высшего учебного учреждения в другое.

В целом вопрос о демократизации доступа в высшую школу стоял в контексте глобальных проблем Российской империи. Модернизационный процесс, связанный с промышленным переворотом в России на рубеже XIX–XX вв., неизбежно повлек за собой кризис традиций сословного общества. В масштабах Российской империи происходило повсеместное смешение традиционно привилегированных и не привилегированных слоев общества, на арену общественной жизни уверенно выходили женщины. Закостеневший бюрократический аппарат российского самодержавия не успевал за все ускоряющимся «локомотивом времени», поэтому ему приходится прилагать все усилия для того чтобы его остановить, или, во всяком случае, сдержать. Однако попытки сдерживать объективные процессы развития в угоду старомодным догмам несут опасный потенциал социальных взрывов, что и произошло в России в 1917 г. И высшая школа в этом смысле не являлась исключением.

На момент 1917 г. управление высшими учебными заведениями в России было многоведомственным. Все государственные, общественные и частные высшие учебные заведения распределялись между десятью ведомствами. Каждое министерство само определяло свою «академическую политику». Самое большое количество высших учебных заведений было сосредоточено в ведении Министерства народного просвещения — 67 вузов (37 из которых были государственными и 30 негосударственными³⁵). В Министерстве торговли и промышленности — 13. Министерство земледелия управляло 11 сельскохозяйственными вузами. Еще 11 вузов находилось в ведомстве Министерства внутренних дел. В военном ведомстве — 6, морском — 3, Св. Синода — 5, путей сообщения — 2, юстиции — 2, имп. Двора — 1, имп. Марии — 2, иностранных дел — 1³⁶. Зачастую высшие учебные заведения одного и того же профиля находились в подчинении разных министерств. Так, высшей юридической школой руководили министерства юстиции, народного просвещения, а также ведомство имп. Марии. В первом находилось Училище правоведения, во втором — юридические факультеты университетов, Катковский и Демидовский лицеи, в третьем —Александровский лицей. В ведомстве учреждений имп. Марии был обособлен Женский педагогический институт, в то время как все прочие учебные заведения педагогического профиля подчинялись Министерству народного просвещения. Подготовка востоковедов курировалась министерствами народного просвещения, иностранных дел, торговли и промышленности. Наиболее разительную картину ведомственная чересполосица представляла в сфере инженерно-промышленного и сельскохозяйственного высшего образования. Так, министерства торговли и промышленности и народного просвещения руководили инженерным образованием. Руководство архитектурно-строительным образованием было раздроблено между министерствами внутренних дел, торговли и промышленности, народного просвещения³⁷.То, что одним и тем же делом пытались заниматься одновременно несколько руководителей, чрезвычайно затрудняло процесс управления.

Сама по себе ситуация различного ведомственного подчинения вузов не является негативной, профильное ведомство зачастую лучше знает потребность той отрасли, за которую отвечает в квалифицированных кадрах, поэтому существует ряд стран успешно использующих этот опыт. Однако ситуация, когда вузы одного профиля подчиняются различным ведомствам, неизбежно дезорганизует процесс управления. Кроме того, специфические условия, в которых находилась Россия в начале XX в., делали подобного рода чересполосицу серьезным тормозом на пути развития высшего образования. В этот период перед Россией стоял ряд совершенно конкретных задач, касающихся системы высшего образования в целом. Среди них, такие как увеличение количества специалистов с высшим образованием практически во всех отраслях знания; удовлетворение, постоянно увеличивавшегося, спроса на высшее образование среди молодежи. Чтобы решить эту задачу необходимо было провести общую демократизацию правил приема во все российские государственные вузы; насущной необходимостью было также значительное расширение сети высших учебных заведений; сложнейшей задачей государства была корректировка серьезных географических диспропорций размещения высших учебных заведений внутри страны. Эти задачи имели глобальный характер и касались системы высшего образования в целом.

Ведомственная чересполосица чрезвычайно затрудняла разработку какого-либо единого плана развития высшего образования, делала невозможным определение конкретных целей и осуществление единых задач. Зато она являлась благоприятной почвой для междуведомственных трений, несогласованной политики министерств и преследования узковедомственных целей. Одним словом, создавалась ситуация, когда «правая рука не знает, что делает левая». Таким образом, вряд ли стоит удивляться тому, что, несмотря на всю остроту проблем высшего образования, никакого сколько-нибудь конкретного плана их решения российская государственная бюрократия выработать так и не сумела.

Таким образом, Февральская революция 1917 г. застала высшую школу в состоянии глубокого кризиса, который выражался, прежде всего, в неумении сбалансировать спрос молодежи на высшее образование с реальными потребностями экономики в квалифицированных специалистах. Эта ситуация усугублялась неадекватным взаимодействием рычагов управления патерналистского государства со стремительным развитием капиталистического производства и гражданского самосознания интеллигенции.

Все эти проблемы осмысливались и неоднократно обсуждались российской общественностью³⁸. Но самым наболевшим вопросом российской профессуры, был вопрос об университетской автономии. Под автономией вузов подразумевалось: свобода преподавания; изъятие вузов из ведения попечителей учебных округов; расширение компетенции советов вузов; расширение прав и закрепление управленческих функций высшей школы за советами вузов; предоставление младшим преподавателям права представительства в ученых коллегиях вузов; свободная организация студенчества.

Однако в условиях существующего самодержавного режима эти требования разрешены быть не могли.

Все основные политические течения в России 1917 г. в той или иной степени уделяли внимание проблемам образования. В наибольшей степени этот вопрос был разработан кадетскими теоретиками (профессорами). В их интерпретации процесс реформирования института высшей школы должен был быть направлен, прежде всего, на демократизацию высшего образования и на проведение в жизнь основных принципов автономии вузов. Кадеты ратовали за установление прямой связи между различными ступенями школ и облегчение перехода от низших её ступеней к высшим; полную автономию и свободу преподавания в высших учебных заведениях; развитие профессионального образования; уменьшение платы за обучение; организацию просветительской работы в высшей школе для широких слоев населения; свободную организацию студенчества³⁹. Центральным моментом в кадетской программе была мысль о том, что образование должно существовать, прежде всего, для человека и быть направлено на человека. Главной целью образования, таким образом, признавалось развитие личности как таковой. В этом основное отличие кадетской образовательной программы от позиции большевиков, у которых присутствовал скорее утилитарный взгляд на образование.

У большевиков вплоть до июня 1917 г., когда вышли в свет «Материалы по пересмотру партийной программы», сколько-нибудь четко сформулированной образовательной программы не было. Их аргументы строились в основном на критике деятельности правительства, при этом не столько с профессиональной точки зрения, сколько с политической. И в условиях острой борьбы за власть играли чисто инструментальную роль, являясь средством политического давления на оппонентов. С методологической точки зрения большевики относились к образованию как к части культуры, которая, в свою очередь, рассматривалась ими как надстроечный фактор по отношению к базисному — экономическому. Культура не представляла для большевиков ценности сама по себе, а являлась лишь средством для достижения экономической цели — построения социалистического общества⁴⁰. Подобное утилитарное отношение к культуре и образованию являлось основной точкой взаимного неприятия в марксистском и либеральном подходах к образованию.

Меньшевики и эсеры в целом разделяли взгляды кадетов на образование. Единственным существенным отличием их программы от либеральной являлось требование установления для всех обязательного светского образования за государственных счет⁴¹. Эта же идея была близка и большевикам.

Февральская революция 1917 г. предоставила возможность российской профессуре претворить в жизнь либеральную программу обновления системы высшего образования.

После свержения самодержавия портфель министра народного просвещения кадеты держали за собой вплоть до 26 сентября, когда этот пост занял близкий к правым эсерам — С. С. Салазкин, придерживавшийся, по сути, таких же либеральных взглядов на образование, как и его предшественники.

Первым министром народного просвещения стал А. А. Мануйлов, выпускник юридического факультета Новороссийского университета, ученый-экономист и общественно-политический деятель, в 1905–1911 гг. — ректор Московского университета, в 1907–1911 гг. — член Государственного совета, с 1905 г. член ЦК кадетской партии. В 1911 г., будучи ректором Московского университета, из-за конфликта Совета университета с министром Л. А. Кассо, в знак протеста против гонений правительства на студенчество и профессуру подал в отставку. С 1911 по 1917 г. Мануйлов преподавал в университете Л. А. Шанявского, в Московском коммерческом институте и на Московских высших женских курсах. А со 2 марта по 2 июля 1917 г. был министром народного просвещения первых двух составов Временного правительства⁴². Назначение Мануйлова министром чрезвычайно обрадовало профессуру, особенно Московского университета, видевшей в нем «своего человека», способного адекватно оценивать проблемы высшей школы и наилучшим образом представлять её интересы⁴³.

Со 2 июля по 26 сентября пост министра народного просвещения занимал С. Ф. Ольденбург, также кадет, член ЦК партии, академик-востоковед, ученый с мировым именем, с 1904 по 1925 г. непременный секретарь Академии наук, несмотря на свои политические воззрения сумевший найти общий язык с большевиками и остаться в России. Именно он в 1917 г. привлек акад. В. И. Вернадского к реформаторской деятельности Временного правительства.

С 26 сентября на этом посту оказался С. С. Салазкин, представитель группы «земцев», выпускник физико-математического факультета Петербургского университета, в студенческие годы сотрудничавший с И. М. Сеченовым и И. П. Павловым; известный специалист-биохимик; в молодости — активный пропагандист кружка народников. В сентябре 1905 г. он стал первым выборным директором Петроградского женского медицинского института. Во время его директорства институт стал центром медицинской и общественной жизни Петербурга. А сам Салазкин — известным оппонентом власти в противостоянии против полицейского вмешательства государства в общественную жизнь вузов. В 1911 г. он также покидает свой пост в связи с конфликтом профессуры с Министерством народного просвещения. Не будучи по природе революционером, С. С. Салазкин, как и многие его коллеги, выражал демократические взгляды на общественную жизнь и по мере возможности отстаивал их на деле⁴⁴.

Политика всех трех министров просвещения Временного правительства была выдержана приблизительно в одном ключе и, по сути, являлась попыткой воплощения в жизнь кадетской образовательной программы.

Реформа высшего образования, намеченная Министерством народного просвещения, была нацелена на долговременную перспективу.

Одной из первостепенных задач была признана необходимость приблизить высшую школу к экономическим и социальным задачам общества.

Для этого в первую очередь необходимо было реформировать систему технических вузов: пересмотреть условия приема в них, изменить их организацию⁴⁵, расширить сеть высших учебных заведений. Было запланировано открыть высшие учебные заведения чуть ли не в каждом губернском городе. На ближайшее будущее намечалось к открытию 12 новых университетов в самых отдаленных провинциях⁴⁶.

Другой основополагающей задачей виделось проведение в жизнь основных принципов автономии высшей школы, как то: расширение полномочий советов вузов; расширение их состава за счет младших преподавателей; предоставление гражданских прав студентами др., т. е. предстояло кардинальным образом реформировать Университетский устав⁴⁷.

Вопрос об автономии высшей школы формировался в умах российской профессуры в сложных условиях постоянных трений и вспышек взаимонепонимания с государством (как во время конфликта с министерством Л. А. Кассо в 1911 г.), перемежающихся с поиском диалога между обеими сторонами (министерство П. Н. Игнатьева). В 1917 г. профессура формулировала своё понимание принципов автономии высшей школы как способ управления, который наилучшим образом соответствовал бы интересам науки и научного преподавания. По словам нового ректора Московского университета в 1917 г. проф. М. А. Мензбира, «если политика не должна расшатывать дело научного развития и научного преподавания снизу, в той же степени она не должна оказывать давление на высшую школу и сверху, и лучшим средством защиты для высшей школы от насильственного проведения в ней тех или других идей является её автономия»⁴⁸. По сути, автономия высшей школы заботила профессорскую корпорацию прежде всего с точки зрения передачи максимального числа управляющих функций университетом в её руки. Речь шла о существенном расширении прав и закреплении управленческих функций высшей школы за советами вузов в лице профессорской корпорации.

Другой принципиальный вопрос, заботивший профессуру на протяжении долгих лет, формулировался в лозунге «Университеты вне политики». Речь шла о превращении университетов в самоуправляющуюся единицу в рамках государства и его национальных интересов, однако полностью за гранью политики. «Университеты вне политики» традиционно было одним из важнейших требований профессуры в русле автономии университетов.

Собственные требования выдвигала другая часть преподавательского состава вузов, также проявлявшая некоторые признаки корпоративности, так называемые «младшие преподаватели», к которым относились, прежде всего, приват-доценты, а также лекторы, ассистенты, прозекторы и др. Они понимали принцип автономии высшей школы ещё более демократично, считая необходимым введение собственных представителей в состав советов и факультетских собраний вузов.

С разрешением вопроса, касающегося постановки высшей школы вне политики у Временного правительства ничего не получилось, да и не могло получиться, по причине чрезвычайной политизированности самого общества. Тогда как к разрешению двух других вопросов, поставленных вузовской общественностью, Министерство народного просвещения приступило самым непосредственным образом.

Для разработки конкретных шагов по осуществлению реформ в сфере высшего образования Временным правительством было создано несколько государственных учреждений при широком привлечении к их работе общественности.

Одним из них стала Комиссия по реформе высшей школы, которая учреждалась как временный орган для осуществления конкретных поставленных перед ней насущных задач. Комиссия начала свою работу уже 21 марта 1917 г.⁴⁹ Хотя её состав так и не был закреплен законодательно⁵⁰, по факту туда вошли государственные чиновники: министр и товарищ министра народного просвещения, представитель учебного отдела Министерства торговли и промышленности, представители департаментов народного просвещения и профессионального образования. Большинство членов Комиссии составляли представители столичной профессуры, среди них: профессора Петербургского университета И. М. Гревс, Д. Д. Гримм; профессор Технологического института Ф. Ю. Левинсон-Лессинг; будущий министр народного просвещения С. Ф. Ольденбург; М. Я. Пергамент, Б. А. Попов, П. И. Преображенский, В. И. Вернадский, В. Э. Грабарь и др. Председателем был назначен член Государственной Думы М. М. Новиков, а его заместителем –профессор Петербургского университета И. М. Гревс⁵¹.

На рассмотрение Комиссии было вынесено три категории вопросов: вопросы, касающиеся изменений в управлении вузами; разработка плана по расширению сети высших учебных заведений; разработка основных направлений перспективного плана развития высшего образования.

Вопросами первостепенной важности в сфере управления высшей школой признавались следующие: а) расширение круга лиц, имеющих право на поступление в высшую школу; б) проведение основных принципов автономии вузов (изъятие вузов из ведения попечителей учебных округов и расширение компетенции советов вузов, легализация студенческих комитетов и собраний).

В сфере географического расширения сети высших учебных заведений, исходя из представлений Временного правительства о перспективах развития системы высшего образования, к реализации было намечено открытие высших учебных заведений в целом ряде российских городов, в том числе в Иркутске, Воронеже и Самаре.

В проект долгосрочной программы развития высшего образования была положена разработка вопроса о стипендиях для получения высшего образования на началах страхования жизни; разработка перспективного плана увеличения вузов в России; реформа фармацевтического образования; разработка нового устава университетов и вузов⁵².

Все законопроекты, разработанные Комиссией были утверждены Временным правительством⁵³.

1917 год стал, пожалуй, одним из рекордсменов в российской истории по количеству всевозможных съездов общественности. Съезды созывались повсеместно: по политической, сословной, профессиональной, национальной, классовой принадлежности. Способов самоидентификации сообществ было великое множество: от представителей земств до прачек. Однако большая часть съездов не имела сколько-нибудь весомого практического значения, скорее напоминая политические митинги, нежели совещательные собрания. Съезды собирались как по инициативе самой общественности, так и по инициативе государственных ведомств.

Не стало исключением и Министерство народного просвещения, запланировавшее созыв съезда по реформе высшей школы⁵⁴.

На обсуждение съезда выносились такие важные вопросы, как ведомственная реструктуризация управления (объединении всех вузов под ведомством Министерства народного просвещения); автономия вузов; организация различных типов высшей школы; о предоставлении профессиональных прав выпускникам вузов; о правах и обязанностях преподавательского персонала высших учебных заведений, их квалификационной подготовки; о постановке учебной части и др.⁵⁵

По замыслу А. А. Мануйлова, работа съезда должна была лечь в основу всей предстоящей реформы высшей школы⁵⁶. План был грандиозный, однако воплотиться в жизнь ему так и не удалось. Изначально открытие съезда было запланировано на июль-август 1917 г.⁵⁷, однако из-за организационных трудностей, его пришлось перенести сначала на осеннее полугодие 1917 г.⁵⁸, а затем и вовсе на декабрь.

Вместо него было созвано особое Совещание по реформе вузов, в состав которого были делегированы представители профессуры и младших преподавателей университетов и специальных высших учебных заведений Министерства народного просвещения⁵⁹. В состав совещания вошли: 1 представитель Академии наук, 20 представителей университетов, 10 представителей технологических институтов, 10 представителей Высших женских курсов, 4 представителя ветеринарных институтов, 10 членов Комиссии по реформе вузов и 4 представителя от Академического союза⁶⁰. В последний момент к работе Совещания присоединилось Министерство торговли и промышленности в лице18 представителей высших учебных заведений торгово-промышленного ведомства. Совещание было созвано в июне 1917 г. и проработало около недели⁶¹. Круг вопросов, предлагавшийся на обсуждение Совещания, был гораздо меньше выносившихся на съезд. Совещание должно было рассмотреть вопросы об улучшении положения профессоров и преподавателей высшей школы (вознаграждениях, пенсиях, порядке выбора на должность и т. д.); учебные и хозяйственные проблемы вузов, их финансовое положение; условия открытия в предстоящем учебном году новых вузов⁶². Совещание по реформе высших учебных заведений оказалось на удивление продуктивным законотворческим органом. Работая в тесном сотрудничестве с Комиссией по реформе высшего образования, Совещание на основе проектов, разработанных Комиссией, приняло целый ряд законодательных актов в корне изменявших университетский устав. Среди них введение должности доцентов в университетах; расширение состава собраний факультетов и советов университетов за счет введения в их состав младших преподавателей и др. Все законопроекты, разработанные особым Совещанием были утверждены министерством и получили статус закона⁶³.

Разработкой реформ всей системы российского образования занялся Государственный комитет по народному образованию при Министерстве народного просвещения, начавший свою работу 1 июня 1917 г. Основной целью его работы стала разработка «руководящих принципов, законопроектов и общих мер в области народного образования». Комитет занялся разработкой реформ народного образования в России, от начальной до высшей школы.

Основным принципом его работы провозглашалась необходимость согласования действий правительства и общественности⁶⁴. Исходя из этого посыла, был сформирован и состав этого учреждения, включавший в себя самых разных представителей, порой, с кардинально различными политическими взглядами. В него вошли, помимо министра народного просвещения и его товарищей: 8 представителей от Всероссийского совета Рабочих и Солдатских депутатов (до его созыва Петроградского С. Р. и С. Д.); 15 представителей от Всероссийского совета Крестьянских депутатов; 8 представителей от Совета всероссийских кооперативных съездов; 15 представителей от Всероссийского учительского союза; 1 представитель от Исполнительного комитета Государственной Думы; 4 представителя от Всероссийского земского союза; 4 представителя от Академического союза; 4 — от национальных организаций и даже 1 представитель студенчества⁶⁵. Предполагалось участие представителей несуществующих Всероссийской студенческой организации и Всероссийской организации профсоюзов с припиской «когда таковые будут образованы»⁶⁶. Вопрос о составе Комитета оказался очень непростым. Дискуссии по этому поводу продолжались вплоть до сентября 1917 г., с течением времени приобретая все более острую политическую окраску, и тем не менее Комитет работал⁶⁷.

Возглавил Комитет В. И. Чарнолусский, активный борец за демократизацию народного просвещения, один из организаторов нелегальных съездов учителей в период реакции и один из учредителей петербургского издательства марксистского толка «Знание»⁶⁸.

В отличие от Комиссии по реформе вузов, Комитет являлся учреждением постоянным, состав и компетенцию его предполагалось определить законом, его деятельность должна была носить длительный характер⁶⁹. С самого начала работе Комитета по народному образованию придавался весьма высокий статус, о чем говорит, например, положение о том, что в случае расхождения мнений министра и Комитета Временному правительству представлялись отдельно предложения министра и отдельно Комитета⁷⁰.

Вопросы, касающихся интересов высшей школы, выносились на обсуждение объединенных совещаний Комитета по народному образованию и Комиссии по реформе вузов⁷¹. Кроме того, в работе Комитета и Комиссии приняли участие по три представителя каждого из них⁷². Вопрос о сотрудничестве встал особенно актуально в связи с идеей создания единой демократической школы, под эгидой которой проходила разработка реформ всей системы российского образования. Этот вопрос затрагивал интересы высшей школы прежде всего с точки зрения приема абитуриентов в вузы⁷³.

Сверхзадачей, поставленной Министерством народного просвещения Временного правительства перед Государственным комитетом по народному образованию была разработка системы непрерывного образования как единой цепи продолжающих друг друга учебных заведений от низшего к высшему звену. Вся система образования должна была быть объединена в единую школьную систему, разделяющуюся на 4 последовательных звена: начальную школу; высшую начальную школу; среднюю и высшую школу. Учащиеся, окончившие одну из этих ступеней, должны были получить право без экзаменов поступить в школу следующего звена. При этом высшая школа не должна была иметь права проводить дополнительные экзамены по факультативным дисциплинам, не входящим в программу средней школы, а должна была обеспечить доступ в свои стены всем желающим, принимая за основу общеобразовательный минимум знаний средней школы, признанный государством⁷⁴.

Таким образом, за 8-ми месячный срок пребывания Временного правительства у власти над решением задачи реформирования высшего образования работало три государственных органа: Комиссия по реформе высшей школы, Совещание по реформе вузов и Государственный комитет по народному образованию. Два первых из которых, занимались исключительно проблемами высшей школы, а последний вопросами реформирования всей системы российского образования в целом.

Одной из наиболее важных проблем, которую признала Комиссия по реформе высшей школы, стал вопрос об объединении всех высших учебных заведений в ведомстве Министерства народного просвещения⁷⁵. Было признано, что именно оно имеет своей единственной целью развитие всех видов образования, в то время как для других ведомств этот вид деятельности является всего лишь побочным и обуславливается преследованием узко ведомственных целей. Объединение всех вузов в одном ведомстве с целью проведения единой политики образования признавалось необходимым по целому ряду общегосударственных причин. Единая скоординированная политика была необходима для расширения сети высших учебных заведений в соответствии с потребностями регионов и их природно-климатическими и материальными ресурсами. Кроме того, концентрация управления в одном ведомстве в некоторой степени служила гарантией от распыления финансовых средств — характерного признака российского бюрократизма, опасность которого становилась все более ощутимой в условиях жесткого экономического кризиса, вызванного войной и революцией. А принимая во внимание тот размах университетского строительства, которое планировало Временное правительство, вопрос об экономии финансовых средств стоял на повестке дня не в последнюю очередь. Концентрация под началом одного ведомства всех профессорско-преподавательских кадров, дефицит которых самым острейшим образом ощущался в связи с открытием новых высших учебных заведений, также давала большую возможность их рационального использования. Фактически, объединение всех вузов в ведомстве Министерства народного просвещения являлось фундаментом для проведения реформ в сфере высшего образования.

Однако, несмотря на признание этого факта профессорской общественностью, да и самим Временным правительством, в этом направлении не было сделано решительных шагов. Единственным шагом стала передача двух вузов — Петроградского женского педагогического института⁷⁶ и Александровского лицея⁷⁷ из бывшего ведомства императрицы Марии в ведомство Министерства народного просвещения. И только.

Причиной тому являлся, прежде всего, недостаток времени, отведенного историей Временному правительству на реформаторскую деятельность, которого попросту не хватило на реализацию столь масштабной реорганизации министерского управления; а также огромное количество мелких, но насущных, вопросов, требовавших безотлагательных решений. Вызваны они были, прежде всего, жестоким экономическим кризисом, в который погружалась страна, а значит и вся система её высшего образования. Временное правительство справиться с этим кризисом не сумело. Нестабильность общественно-политической жизни и связанная с ней «министерская чехарда» также не способствовали решению столь масштабной задачи.

И все же важные шаги в деле демократизации высшего образования Временным правительством были сделаны. Ими стали постановления, отменяющие все сословные, национальные, религиозные, политические и половые ограничения при поступлении абитуриентов в вуз, и признававшие равные права всех граждан на поступление в высшее учебное заведение.

Циркуляром Временного правительства от 10 марта 1917 г. все лица, отчисленные ранее по политическим, или религиозным мотивам незамедлительно принимались обратно, отменялись требования предоставления сведений о политической благонадежности при поступлении в вуз⁷⁸.

Возвращались в университеты и студенты — евреи, отчисленные ранее, как не имеющие православного вероисповедания, а также члены сионистских организаций⁷⁹.

Постановлением Временного правительства от 14 июня 1917 г. священнослужителям было разрешено поступать в светские высшие школы⁸⁰. При этом они могли уволиться от епархиальной службы, но оставались в ведении епархиального начальства⁸¹.

В мае 1917 г. Министерство народного просвещения отменило правило о прикреплении лиц, поступающих в вузы, к учебным округам⁸², предоставив тем самым полную свободу абитуриентам в выборе учебного заведения.

Ну и, конечно, важным шагом на пути к цивилизованному обществу стала отмена ограничений для поступления в вузы женщинам. Если раньше женщины принимались в университеты лишь на оставшиеся после мужчин вакансии, то отныне, абитуриенты обоего пола принимались в университеты на равных основаниях⁸³.

Однако вопрос о допущении женщин в университеты оказался не столь простым, как может показаться на первый взгляд. Многие представители профессуры, как например, профессора юридического и филологического факультетов Московского университета, категорически настаивали на необходимости для поступления в университет знания «латинского языка в объеме программы мужских гимназий»⁸⁴, такого же мнения придерживалось и большинство членов Комиссии по реформе вузов⁸⁵. Это требование само по себе зачастую являлось непреодолимым препятствием для поступления женщин в университет, поскольку в женских гимназиях латинский язык не преподавался вовсе. Противники этого новшества ссылались, главным образом, на возможность чрезмерного наплыва женщин в университеты и опасность вытеснения ими мужчин⁸⁶. В контексте этих опасений Комиссия по реформе вузов даже вынесла решение предоставить советам Высших женских курсов право по собственному усмотрению решать вопросы о приеме на Высшие женские курсы лиц мужского пола⁸⁷.

После многократного обсуждения и жарких споров по вопросу о средних учебных заведениях, дававших право на поступление в университет, 13 июня 1917 г. Министерство народного просвещения выпустило циркуляр, четко регламентировавший круг этих школ. К их числу, помимо традиционных мужских гимназий и реальных училищ (с дополнительным экзаменом по латинскому языку) относились: учительские институты и женские гимназии; 4-классные православные духовные семинарии; корпуса военного и морского ведомства; 7- и 8-классные общественные коммерческие училища. Выпускникам тех учебных заведений, программа которых отличалась от мужских гимназий, надлежало сдать дополнительные испытания в объеме их курса, в том числе, по древним и новым языкам⁸⁸.

А 8 июля Вестник Временного правительства опубликовал циркуляр Министерства народного просвещения, вводивший новые правила приема в высшие технические учебные заведения. В число означенных высших учебных заведений отныне принимались лица обоего пола, без различия национальностей и вероисповедания, имевшие свидетельства, или аттестаты об окончании: вузов; гимназий и реальных училищ; 8-ми классных женских гимназий ведомства Министерства народного просвещения и бывшего Имп. Марии со специализацией по математике; учительских институтов, при условии сдачи испытаний по одному из новых языков и целого ряда других средних учебных заведений⁸⁹.

Что касается женщин, то примерно в это же время министр торговли и промышленности А. И. Коновалов утвердил для них такие же правила приема в высшие технические учебные заведения ведомства Министерства торговли и промышленности⁹⁰.

Однако в контексте широко развернувшейся политики автономии высшей школы эти правила не были абсолютно обязательны для исполнения. В ряде случаев советам вузов давалось право по собственному усмотрению устанавливать правила приема абитуриентов. Чем они зачастую успешно и пользовались. Так Совет Московского университета постановил в 1917/1918 учебном году принимать в число студентов выпускников реальных училищ без дополнительного экзамена по латинскому языку⁹¹. А Совет Петроградского женского медицинского института получил право принимать девушек моложе 18 лет, что противоречило его уставу, сделано это было под влиянием огромного наплыва подобного рода прошений⁹².

Таким образом, политика государства в области приема молодежи в высшую школу, стала более гибкой по отношению к социальному спросу, восприимчивой и способной к наиболее быстрой корректировке в соответствии с его изменениями.

Процесс демократизации высшей школы, в частности, отмена ограничений для абитуриентов и студентов, поднял престиж российского высшего образования. На протяжении 1917 г. Министерство народного просвещения получает целый ряд ходатайств от возвращающихся из-за границы русских эмигрантов, обучавшихся в западных вузах, о зачислении их в российские высшие учебные заведения для продолжения образования⁹³. Однако эта «медаль» имела и другую сторону, так как поставило вузы перед проблемой резкого увеличения числа желающих и имеющих возможность обучаться в высшей школе. А, принимая во внимание то стремление к высшему образованию, которое выказывала российская молодежь, увеличение круга средних учебных заведений, дававших право на поступление в вуз, неизбежно ставило перед реформаторами проблему их перегрузки, что в свою очередь, могло привести к резкому снижению качества образования. Комиссия по реформе вузов констатировала, что «в существующие университеты без нарушения правильности преподавания может быть принято только 12 000 человек» ⁹⁴. Спрос на высшее техническое образование был не меньшим, и высшие технические школы справлялись с его удовлетворением, не в лучшей степени, чем университеты. В связи с этим впервые была допущена возможность состязательных экзаменов при приеме во втуз, которые предполагалось проводить по математике, физике и русскому языку⁹⁵.

Небывалый наплыв прошений от абитуриентов и студентов других учебных округов был зафиксирован в Московском университете, Московском коммерческом институте⁹⁶ и ряде других, в особенности столичных вузов. Министр народного просвещения А. А. Мануйлов, например, всерьез предлагал ректору Петербургского университета в директивном порядке полностью прекратить прием лиц, желающих поступить на медицинское отделение Петербургского университета в 1917/1918 учебном году в связи с неудержимым потоком заявлений от абитуриентов провинциальных учебных округов⁹⁷.

Жизнь самым непосредственным образом ставила вопрос об увеличении числа студенческих мест в системе российского высшего образования. Естественно, что для начала необходимо было изыскать возможность сделать это во-первых, в максимально короткий срок; а во-вторых, с минимальными затратами материальных и людских ресурсов. Таким образом, наиболее простым решением этой проблемы было не открытие новых вузов, а расширение образовательных возможностей уже существующих: их реструктуризация и открытие новых факультетов и отделений.

Важнейшим шагом на пути расширения базы высшего образования в России, имевшем долговременные последствия, стало открытие 1 июля 1917 г. трех новых факультетов в Саратовском университете: историко-филологического, физико-математического и юридического⁹⁸. Вопрос о создании новых факультетов в этом университете стоял на повестке дня уже давно. При предварительной разработке проекта Саратовского университета, открытого в 1909 г., предполагалось открыть его в полном составе факультетов, но из-за опасения не найти необходимого количества научных кадров остановились на создании лишь одного медицинского факультета⁹⁹. Между тем, на необходимость организации историко-филологического факультета, например, указывало само местонахождение университета: Саратовский край в историко-этнографическом отношении представлял собой огромное и очень плохо изученное пространство. Для его освоения университет, как научный центр, нуждался в ускоренной подготовке профессиональных историков¹⁰⁰. Общественность города Саратова неоднократно обращалась к императорскому правительству с просьбой об открытии новых факультетов в университете¹⁰¹. В начале 1916 г. на Совете Саратовского университета вновь был поставлен вопрос о «желательности незадержного открытия в университете физико-математического и историко-филологического факультетов». Были составлены сметы на организацию и содержание этих факультетов и план размещения кабинетов. Вся документация была отослана в министерство¹⁰², однако реакции не последовало.

Разработкой этого вопроса при Временном правительстве занялась Комиссия по реформе высшей школы, которая всесторонне обосновала возможности открытия новых факультетов в Саратовском университете уже в 1917/1918 учебном году. Благо их открытие не требовало специальных построек и оборудования дорогостоящих лабораторий, достаточно было найти несколько аудиторий для лекций и семинарских занятий¹⁰³.

Самым сложным моментом при открытии этих факультетов стал вопрос о подборе преподавательских кадров. Это непростое дело было поручено специально созданной для этого комиссии из профессоров Петроградского университета под председательством профессора И. М. Гревса, которой предстояло разобраться в разных по ученому цензу и научным заслугам кандидатурах. Только на одном историко-филологическом факультете замещению подлежало 8 кафедр: философии, классической филологии, сравнительного языковедения, русского языка и литературы, славянской филологии, романо-германской филологии, всеобщей истории и русской истории¹⁰⁴. Особенно проблематично обстояло дело с историками, и если специалистов в области отечественной истории подыскали относительно быстро, то намного сложнее оказалось с профессорами всеобщей истории¹⁰⁵. В этом смысле находкой для Саратовского университета и для всего развития исторического образования и исторической науки в Саратовском крае стало согласие на переезд в Саратов для преподавательской деятельности приват-доцента Петроградского университета, крупнейшего в будущем специалиста в области истории стран запада Владимира Аполлоновича Бутенко¹⁰⁶.

В связи с острым дефицитом научно-преподавательских кадров Министерство народного просвещения смягчило требования к кандидатам на профессорские должности. Для должности экстраординарного профессора теперь подходили лица, выдержавшие испытания на степень магистра и преподававшие в университете не менее трех лет; для звания ординарного профессора — не менее пяти лет¹⁰⁷. На заседании 1 июня 1917 г. Комиссия по реформе вузов приняла дополнения к законопроекту о расширении Саратовского университета, в которых впервые допускала сроком на пять лет к исправлению должности ординарного и экстраординарного профессора русских ученых, имеющих степень доктора одного их иностранных университетов¹⁰⁸. В николаевской России это было недопустимым.

В тот же день, что и в Саратове, 1 июля 1917 г. в Томском университете были открыты два новых факультета: историко-филологический и физико-математический с установлением тех же требований к претендентам на профессорские должности, что и в Саратовском университете¹⁰⁹.

Финансирование вновь открываемых факультетов в Саратовском и Томском университетах Министерство народного просвещения полностью брало на себя. На первоначальное устройство и содержание новых факультетов из средств государственного казначейства выделялось 163 тыс. руб., в 1918 г. предполагалось отпустить ещё 136 тыс. руб.¹¹⁰ Особенной заботы министерства удостоился историко-филологический факультет Саратовского университета, по праву считавшийся наиболее важным для Саратовской области. Временное правительство определило даже отдельную финансовую политику в его отношении вплоть до 1920 г. Сверх того, предполагалось в течение десяти лет (начиная с января 1918 г.) отпускать историко-филологическому факультету10 тыс. руб. в год на научное оборудование¹¹¹.

Под непосредственным влиянием процессов национальной самоидентификации, проходивших в этот период на Украине, Временное правительство решается на изменение структуры Киевского и Харьковского университетов путем введения в их состав нескольких украинских кафедр. В Киевском университете были учреждены 4 кафедры: украинского языка, украинской истории и украинской литературы — на историко-филологическом факультете; и кафедра истории западно-русского права на юридическом¹¹². На историко-филологическом факультете Харьковского университета были открыты кафедры малорусской филологии и малорусской истории¹¹³.

Структурные изменения более мелкого порядка имели место в целом ряде других высших учебных заведений. Часть из них была реализована, часть реализоваться не успела по простой причине недостатка времени, отведенного историей для деятельности Временного правительства. Так, например, случилось с Московскими и Петроградскими высшими женскими курсами, Тифлисскими высшими женскими курсами и др.

Стремясь в максимальной степени увеличить возможность получения высшего образования для российской молодежи, Временное правительство самым активнейшим образом развернуло деятельность по организации новых высших учебных заведений в стране. Тем проще ему было это сделать, что многие представители буржуазной общественности с готовностью предлагали свою материальную помощь в этом насущном вопросе. Наибольшую активность и последовательность в отстаивании права на открытие новых высших учебных заведений проявляли города с ускоренно развивавшейся промышленностью и торговлей. Промышленники и купечество изъявляли готовность к внушительным финансовым пожертвованиям на обзаведение собственными университетами и профессионально-техническими институтами¹¹⁴. За два — три предреволюционных года Россия пережила мощный общественный порыв к созданию высших школ самых различных типов. Между некоторыми городами даже имело место соревнование за право именно у себя видеть рассадник высшего образования. В борьбе за это право делались значительные денежные ставки, как это было, например, между Симферополем и Керчью за право размещения у себя Таврического института, собираемые суммы превышали подчас миллионы рублей, а под строительство зданий новых вузов отводились лучшие участки земли¹¹⁵. Таким образом Временному правительству оставалось лишь привести к общему знаменателю настойчивую инициативу городов, соотнеся их возможности с насущными потребностями государства и задать необходимые направления расширению сети высших учебных заведений. Что оно и сделало, наметив круг городов в первую очередь претендующих на открытие в них высших учебных заведений. Ими стали: Иркутск, Воронеж, Пермь, Казань, Самара, Ташкент, Тифлис¹¹⁶.

В этом контексте одним из самых спешных вопросов, признанных Комиссией по реформе вузов уже 21 марта 1917 г. стал вопрос о преобразовании Пермского отделения Петроградского университета, функционировавшего с 1916 г. в составе медицинского факультета в самостоятельный университет¹¹⁷.

29 апреля 1917 г. было принято постановление Временного правительства об открытии 1 июля 1917 г. Пермского университета в составе четырех факультетов: историко-филологического, физико-математического, юридического и медицинского¹¹⁸. Материальное воплощение этого проекта в жизнь (организация постройки зданий, оборудование лабораторий и др.) было возложено на Комитет по устройству Пермского университета, в состав которого вошли представители пермской общественности. Строительство собственного помещения для университета в Перми по предварительным подсчетам могло занять не менее 10 лет. Что касается средств, необходимых на этот проект, то, по подсчетам Комиссии по реформе вузов, только на оборудование факультетов, не считая строительных работ, было необходимо около 6 млн руб.¹¹⁹, 3 из которых с радостью согласилась выделить общественность города Перми¹²⁰.

Отдельной проблемой, неизбежно остро встававшей при организации новых факультетов и вузов, было обеспечение их кадровым профессорско-преподавательским составом. К сожалению, Министерству народного просвещения приходилось решать этот вопрос не в пользу качества квалификации преподавателей. В Пермском университете к исправлению обязанностей ординарного профессора были допущены лица не только не имеющие степени доктора наук, но даже не имеющие и степени магистра, единственным требованием было пребывание в должности приват-доцента одного из российских вузов не менее пяти лет. Для звания экстраординарного профессора достаточно было проработать в должности приват-доцента 3 года. Подобного рода профессиональное попустительство было вынужденной мерой, вызванной острым дефицитом преподавательских кадров и носила временный характер, имея силу лишь в течении пяти лет с момента образования Пермского университета¹²¹.

1 июля 1917 г. стало вехой в истории развития высшего образования и на юге России. По постановлению Временного правительства между городами Ростов-на-Дону и Нахичевань-на-Дону был учрежден новый университет, получивший название Донской¹²². Университет был открыт в составе 4-х факультетов: историко-филологического, юридического, медицинского и физико-математического¹²³. По сути, этот университет нельзя было назвать вполне новым, он был открыт на базе эвакуированного в 1915 г. в Ростов-на-Дону Варшавского университета. После эвакуации положение Варшавского университета в Ростове было весьма неопределенным. У Министерства народного просвещения не было твердого мнения по поводу географического размещения этого вуза, рассматривалась возможность передвижения его в Вильно или Витебск, в Минск или Смоленск. Естественно, такая неопределенность не могла служить налаживанию правильной академической жизни. В особенности, это становилось препятствием при замещении преподавательских ставок, трудно было найти желающих работать на таких условиях¹²⁴. По сообщению Городского головы, подобная неопределенность не только отрицательно сказывалась на работе университета, но и на работе городского самоуправления, которое несло всю полноту ответственности перед населением города за трату городских средств на университет, статус которого был до такой степени не определен. При этом юг России сам по себе чрезвычайно нуждался в собственном университете, Ростовская Городская дума неоднократно ставила перед правительством вопрос об оставлении у себя Варшавского университета навсегда. Однако вопрос этот так и не был окончательно решен царским правительством отчасти из-за бюрократических проволочек, отчасти из-за финансовых проблем (создание университета было возможно только при строительстве недостающих зданий, на что требовалось около 2 млн руб.), нерешенным оставался и вопрос о площадях, необходимых для строительства новых зданий.

Февральская революция в корне изменила эту ситуацию. На волне повсеместного пробуждения общественной инициативы, вызванной революцией, этот вопрос был решен за считанные месяцы. В марте 1917 г. необходимую площадь для постройки зданий университета обязался дать близлежащий к Ростову-на-Дону, но самостоятельный тогда город Нахичевань, в связи с этим ростовская дума была освобождена от необходимости выделения своей земли, что для неё было делом весьма проблематичным¹²⁵. Расходы же на постройку университетских зданий в сумме 2 млн руб. возлагались на Ростовское городское общественное управление, из них 1 млн руб. обязались возместить городу местные купеческие и биржевые общества.

Весь личный состав Варшавского университета автоматически переводился в штат вновь учреждаемого Донского университета, причем доценты утверждались в должности экстраординарных профессоров¹²⁶. После того, как ситуация стала более определенной, вакантные кафедры стали быстро замещаться одна за другой, и в 1917 г. университет весомо пополнился новыми научными силами¹²⁷. Всем студентам и вольнослушателям Варшавского университета предоставлялось полное право перейти в Донской университет. Стараясь восполнить дефицит высшего образования в крае, при приеме новых студентов в университет преимущество оказывалось коренным жителям Ростова и Нахичевани¹²⁸.

Несмотря на то что Донской университет был прямым наследником Варшавского, его основание не было простым переименованием, а скорее являлось отображением новых жизненных реалий. После переезда Варшавского университета в Ростов заметно изменился социальный и национальный состав его студентов и преподавателей. Основную массу преподавателей медицинского факультета составили ростовские врачи. Те ученые, чьи работы носили прикладной характер, занялись в 1916/1917 учебном году изучением нового для себя региона, например, приняли участие в исследовании природных ресурсов Дона, Кубани и всего Ставропольского края¹²⁹. В целом, можно с уверенностью сказать, что учреждение Донского университета послужило началом и стало мощным импульсом развития высшего образования и науки в южном регионе России.

Судьбу Варшавского университета почти в точности повторил Варшавский политехнический институт, который был эвакуирован в Нижний Новгород. С 1 октября 1917 г. он упразднялся, а в место него учреждался Нижегородский политехнический институт в составе тех же четырех факультетов: химического, механического, инженерно-строительного и горного. Весь личный состав Варшавского политехникума, как по учебной, так и по административно-хозяйственной части, автоматически переводился в состав Нижегородского института. Студентам предоставлялось право перейти на соответствующие факультеты¹³⁰.

Разгрузить столичные университеты от уроженцев севера призван был учреждаемый с 1 сентября 1917г. Ярославский университет, в который был преобразован Демидовский юридический лицей. Новый университет предназначался для обслуживания Ярославской, Костромской, Вологодской и Тверской губерний, число средних учебных заведений в которых достигало 84-х, с ежегодным выпуском из них свыше1600 лиц обоего пола¹³¹. Университет открывался в составе одного юридического факультета, с осени 1918 г. к нему предполагалось добавить медицинский, а в последствии физико-математический и историко-филологический факультеты¹³². Одной из основных причин такого спешного преобразования юридического лицея в университет стал острый дефицит в этих областях специалистов-медиков. Открытие этого высшего учебного заведения, так же как и большинства других этого периода, было осуществлено на деньги общественности: 1 млн. руб. было пожертвовано от города Ярославля, 10 тыс. руб. от Ярославского уездного земства, 10 тыс. руб. от города Ростова и 25 тыс. руб. от Ростовского уездного земства¹³³.

5 мая 1917 г. Временное правительство принимает закон об открытии Политехнического института в Тифлисе. Законопроект о его учреждении находился в законодательных инстанциях в течение целых девяти лет, с 1907 по 1916 г.¹³⁴ и, наконец, был разрешен. Институт открывался в составе четырех факультетов: сельскохозяйственного, химического, гидромеханического (с отделениями гидротехническим и гидроэлектромеханическим) и экономическим (с отделениями экономическим и коммерческим)¹³⁵.

18 сентября 1917 г. открылся Киевский юридический институт. Помещения для чтения лекций в нем были предоставлены Киевским окружным судом, а к преподаванию были привлечены представители местного суда, нотариата и адвокатуры¹³⁶.

Министерство народного просвещения разработало, а Временное правительство в сентябре 1917 г. утвердило проект положения о Самарском женском педагогическом институте. Институт открывался в составе 2-х факультетов: историко-филологического (с отделением словесным и историческим) и физико-математического (с отделениями математическим и естественно-историческим). Отделения на факультетах предполагалось расширять по мере изыскания на это средств. Преподавание предполагалось вести в полном объеме университетского курса, диплом об окончании института предоставлял выпускницам те же права, что и выпускникам университетов. Для практической подготовки слушательниц при институте открывались: детский сад, начальное училище, высшее начальное училище и женская гимназия¹³⁷.

Женский медицинский институт был открыт осенью 1917 г. в г. Казани, его учебный курс был разработан на основе программ медицинских факультетов университетов. Институту предоставлялось право принимать в число слушателей и лиц мужского пола¹³⁸.

В 1917 г. Временным правительством были учреждены Горный институт — в Екатеринбурге и Молочно-технический — в Вологде¹³⁹.

Необходимость поиска быстрого и наиболее дешевого способа распространения высшего образования и, прежде всего, технического вызвала к жизни идею об открытии «университетов нового типа», что подразумевало под собой наличие в университетской структуре помимо четырех традиционных факультетов ещё и технического. В Комиссии по реформе вузов развернулись жаркие дискуссии по поводу того, стоит ли создавать в университетах сразу несколько технических факультетов, или достаточно и одного разветвленного на несколько отделений¹⁴⁰. Работа в этом направлении проходила под непосредственным влиянием общественности. Конкретное воплощение эта идея получила в разработке законопроектов о создании университетов нового типа в Ташкенте (в составе двух дополнительных факультетов: технических и сельскохозяйственных наук) и в Иркутске¹⁴¹. Кроме того, был разработан предварительный план организации подобных университетов в Воронеже, Перми, Казани и Одессе¹⁴².

27 июня 1917 г. Комиссия по реформе вузов принимает предложение Московского биржевого комитета об учреждении кафедр промышленного и рабочего права на юридических факультетах столичных университетов, при этом все расходы по содержанию этой кафедры в Московском университете Биржевой комитет брал на себя¹⁴³.

Материальным воплощением идеи создания высших учебных заведений смешанного типа стало учреждение Восточно-Сибирского университета в Иркутске, открывшегося 15 октября 1917 г.¹⁴⁴, для которого, помимо четырех традиционных факультетов, были намечены к открытию горно-металлургический факультет (в составе двух отделений), сельскохозяйственный и лесной (в составе двух отделений), архитектурно-строительный. Помимо этого, два отделения предполагалось открыть на юридическом факультете: юридическое и экономическое; и на физико-математическом: математическое и естественное¹⁴⁵. Кроме того, историко-филологический факультет предполагалось дополнить кафедрой востоковедения, что возлагало на университет ответственность по воспитанию квалифицированных кадров для дипломатической службы на Дальнем Востоке (в Китае и Японии)¹⁴⁶. Открытие первого в России подобного рода университета в Иркутске было сделано под непосредственным влиянием местной буржуазной общественности, которая разделилась по этому вопросу на две части: одна соглашалась финансировать строительство только университета, другая — только технического вуза¹⁴⁷. В данном случае новаторская идея о создании вузов нового типа, воспринятая реформаторами, гармонично соединилась как с общественными настроениями, так и с очевидной экономической целесообразностью от слияния двух финансовых потоков в одном проекте.

Несмотря на повышенное внимание Министерства народного просвещения и чрезвычайную спешность в решении этого вопроса, к октябрю 1917 г., удалось открыть только юридический факультет. Остальные предполагались к открытию в самом ближайшем будущем¹⁴⁸. Все организационные вопросы, связные с открытием нового высшего учебного заведения возлагались опять же на профессоров Петроградского университета, которые имели уже подобного рода уникальный и достаточно успешный опыт в организации Пермского университета¹⁴⁹. Поскольку вопрос о необходимости создания в Иркутске высшего учебного заведения был давно осознан и на протяжении нескольких лет не раз поднимался местной общественностью в лице городской думы и целого ряда общественных организаций, поэтому, когда решение было принято, местные власти с радостью взяли на себя обязательство отвести безвозмездно участок земли, а на время строительства университетского здания предоставить временные учебные помещения и пожертвовать из городских средств на устройство университета не менее 500 тыс. руб.¹⁵⁰

Подобный университет предполагалось открыть и в Самаре путем слияния политехнического и педагогического институтов: политехнического в составе коммерческо-экономического и сельскохозяйственного факультетов, а педагогического — историко-филологического и физико-математического. Впоследствии предполагалось добавить как недостающие факультеты университетского профиля, так и технические. Буржуазные круги Самары были готовы на вложение самых значительных сумм на образование нового университета, так что для казны этот проект мог обойтись без существенных затрат. Однако ему суждено было остаться лишь на бумаге из-за так и не решенной главной проблемы российского высшего образования — ведомственной чересполосицы в управлении. Дело в том, что Самарский политехнический институт находился ведомстве Министерства промышленности и торговли, а педагогический институт в ведомстве Министерства народного просвещения. Несмотря на то, что ни один из министров Временного правительства принципиально не был против этого проекта, переговоры, сопровождаемые долгой бюрократической перепиской, неизбежно затягивались, и решение откладывалось, в итоге, так и не успев воплотиться в жизнь¹⁵¹.

И тем не менее масштаб развернувшихся реформ в сфере расширения сети высших учебных заведений представляется довольно внушительным, особенно если принять во внимание острый экономический кризис, в условиях которого приходилось действовать Временному правительству.

Важным шагом на пути реформирования высшей школы в сторону её автономного развития стало изъятие высших учебных заведений из ведения попечителей учебных округов и переход их в непосредственное подчинение Министерству народного просвещения, что значительно расширило права и ответственность вузов¹⁵².

В мае 1917 г. Комиссия но реформе вузов рассмотрела записку академика В. И. Вернадского «Об отношении попечителей учебных округов к высшей школе», в которой он указывал на то, что ввиду необходимости построения управления высшей школой «на основах полной академической автономии» необходимо прекратить «всякое отношение к ним попечителей учебных округов»¹⁵³. Комиссия утвердила записку В. И. Вернадского. В июне 1917 г. был издан Циркуляр Министерства народного просвещения об изъятии вузов из ведения попечителей учебных округов, а 1 июля он получил статус закона¹⁵⁴. Самым сложными вопросами при обсуждении этого законопроекта стали: вопрос об отношении этого положения только к государственным вузам или также к общественным и частным; а также о разграничении сферы компетенции органов самоуправления вузов и Министерства при распределении функций попечителя. В итоге было решено изъять из ведения попечителя все вузы, как государственные, так общественные и частные. Что же касается разделения функций, то этот вопрос так и не был решен Временным правительством окончательно¹⁵⁵. Кроме того, из-за путаницы в ведомственном управлении, это новшество распространялось только на вузы ведомства Министерства народного просвещения, все остальные продолжали оставаться в прежнем положении. Не изымались из ведения попечителя также Нежинский историко-филологический институт, Лазаревский институт восточных языков и Шелапутинский педагогический институт¹⁵⁶. Эта реформа была направлена, прежде всего, на децентрализацию управления высшей школой, вузам было предоставлено широкое самоуправление, отныне по всем основным вопросам они непосредственно входили в сношение с министерством без каких-либо посредников. Однако, несмотря на важность начинания, эта реформа носила незавершенный характер, оставляя за своими пределам целый ряд вузов и не определяя в законодательном порядке статусные взаимоотношения между министерством и вузом, таким образом, закладывая будущие противоречия во взаимоотношениях сторон. При всем этом, реформа явилась важным звеном в деле заложения основ автономии высшей школы в России.

Шагом в русле демократизации высшей школы и одновременно наращиванием образовательных возможностей вузов стало увеличение в них количества штатных преподавателей. Этот вопрос был включен в программу деятельности Совещания по реформе высшей школы при Министерстве народного просвещения. А 24 июля 1917 г. Временное правительство восстановило должность штатного доцента, существовавшую по уставу 1863 г., но упраздненную уставом 1884 г.¹⁵⁷ При этом профессиональные требования к кандидатам на эту должность были весьма лояльными. Она могла быть замещена как лицами, имеющими степень доктора, или магистра, так и не имеющими этих степеней. Допускались на эту должность приват-доценты, имеющие опыт преподавательской работы не менее трех лет, а также лица, не имеющие педагогического стажа, но зарекомендовавшие себя научной, или научно-технической деятельностью (наличие публикаций, участие в научных проектах и др.). Ввиду острейшего дефицита преподавательских кадров министерство рекомендовало университетам по возможности предлагать кандидатов в наиболее короткий срок, не прибегая к конкурсу¹⁵⁸.

Должность доцента сначала была введена только в университетах, но уже в августе 1917 г. это положение распространилось на все вузы Министерства народного просвещения¹⁵⁹. Это нововведение встретило противоречивое отношение к себе профессорской общественности. Проникнутая духом корпоративной солидарности, профессура в некоторых вузах достаточно ревниво отнеслась к учреждению нового типа профессоров, в профессиональных качествах которых, она могла, порой и не безосновательно, усомниться¹⁶⁰.

Однако в условиях столь острого дефицита учебных мест в высших учебных заведениях при огромном спросе на высшее образование, эта мера была полностью оправданна.

Стержневым моментом в русле политики автономии высшей школы, развернутой Временным правительством, и одновременно важнейшей уступкой профессорам стало грандиозное расширение полномочий советов высших учебных заведений.

Его важнейшим аспектом стал новый порядок избрания профессоров, полностью передававший советам вузов права на пополнение кадрового состава кафедр. Согласно Уставу 1884 г. профессорские вакансии замещались Министром народного просвещения по собственному усмотрению. На его же усмотрение отводилась и возможность передачи этих прав совету вуза, о чем выносилось решение по каждому отдельному случаю¹⁶¹. Теперь всем членам факультетского собрания предоставлялось право предлагать и избирать своих кандидатов на профессорскую должность. Избранные утверждались министром народного просвещения. Изменения в уставе существенно ограничивали права министра в этом вопросе. Так, в случае неутверждения избранного кандидата, министр должен был мотивировать свой отказ. А отсутствие отказа рассматривалось как утверждение¹⁶².

Помимо избрания профессоров советам университетов предоставлялся и целый ряд других полномочий. По уставу 1884 г. круг задач, подлежащих окончательному разрешению советами, ограничивался двумя позициями: присуждение ученых степеней и ежегодное определение общего числа медалей, присуждаемых студентам и распределение их между факультетами¹⁶³. После Февральской революции в руках советов во многом сосредоточилась высшая учебно-административная власть по университету. Советам высших учебных заведений предоставлялось право самим решать как мелкие учебные вопросы, требовавшие ранее непосредственного разрешения министра¹⁶⁴, так и целиком разрабатывать методику преподавания, разрешалось самостоятельно выбирать книги и учебники, соответствующие методике¹⁶⁵, ответственность за содержание и заведывание учебно-вспомогательными учреждениями (больницами и клиниками при университетах, физическими лабораториями и др.) также возлагалось на советы¹⁶⁶. В сущности, ответственность за весь учебный процесс ложилась, отныне, на плечи советов вузов. В ведение советов были переданы и все дела, касающиеся студентов: разработка и утверждение правил студенческой жизни в университете, финансовые вопросы, связанные со студентами (порядок назначения пособий и стипендий, освобождение от платы за обучение), разбор дисциплинарных нарушений студентов, заведывание студенческими общежитиями и др. Ведению совета передавалось распоряжение всеми университетскими помещениями¹⁶⁷. А в высших технических учебных заведениях Министерства народного просвещения советы получили даже право самостоятельно определять число ежегодно принимаемых учащихся, равно как и правила и условия приема¹⁶⁸. Советам правительственных и частных медицинских вузов было предоставлено право освобождать от призыва в армию врачей-преподавателей¹⁶⁹. А Совет Московского университета получил право распределения обязанностей между ректором и его помощником¹⁷⁰.

Все эти шаги стали немаловажным сдвигом в бюрократической машине управления высшей школой в сторону её автономизации и децентрализации. Подобная политика говорит также о большой степени доверия министерских чиновников профессуре, что представляется взаимообусловленным фактором, если принять во внимание, что партия, получившая возможность определять государственную политику в сфере образования в этот короткий промежуток времени, по праву носила неофициальное название «партии профессоров»; а также ту роль, которую сыграла российская профессура в работе министерских комиссий по разработке реформ высшего образования. По сути, короткий период правления Временного правительства с полной уверенностью можно назвать «золотым веком российской профессуры».

Другой немаловажный политический вопрос, давно зревший в умах университетской общественности, и уже заявлявший о себе во время революции 1905 г. устами младших преподавателей вузов, был вновь поставлен ими на повестку дня сразу после Февральской революции. И заключался в решительном заявлении младшими преподавателями своих прав на участие в управлении высшим учебным заведением. По Уставу 1884 г. в советы университетов входили только профессора¹⁷¹ (ординарные и экстраординарные). Младшие преподаватели, включая приват-доцентов вообще находились как бы за рамками профессорской корпорации, они не являлись штатными сотрудниками вузов, поэтому не числились на государственной службе и не имели, соответственно, вытекающих из этого привилегий, оплата их труда складывалась из совершенно случайной и неопределенной заработной платы, состоящей в основном из взносов студентов, записавшихся на их лекции¹⁷².

События общественно-политической жизни, в считанные дни обретшей свободу страны, неизбежно коснулись всех социальных групп, как больших, так и малых. Однако каждый понимал свободу по-своему. Не исключением стали и младшие преподаватели вузов. Их требования о расширения состава органов коллегиального управления вузами все громче начинают звучать еще накануне Февральской революции, проявляясь на страницах либеральной прессы¹⁷³. Не случайно уже 5 марта ректор Московского университета проф. М. К. Любавский заявлял на заседании Совета о том, что «в ближайшие дни» он предвидит «предъявление к нему всевозможных притязаний со стороны… младших преподавателей», при этом ректор просил поддержки своих коллег в противодействии этим притязаниям¹⁷⁴. Предчувствия не обманули ректора, уже в мае младшие преподаватели медицинского и физико-математического факультетов самым резким образом поставили вопрос о коллегиальном управлении учебно-вспомогательными учреждениями вуза¹⁷⁵. Такая же ситуация сложилась и в других российских вузах. Историк О. Н. Знаменский пишет о существовании даже специальных комитетов младших преподавателей, специально создаваемых с целью оказания давления на ректораты и советы для введения своих представителей в состав этих органов¹⁷⁶.

Со стороны профессоров эти притязания встречали самое упорное сопротивление. Традиционное нежелание профессуры считать младших преподавателей равноправными членами преподавательского сообщества совершенно точно было подмечено А. Е. Ивановым¹⁷⁷. Точку зрения большинства профессоров выразил профессор Московского университета Новгородцев, заявивший на заседании советской комиссии 26 мая 1917 г., что «в младших преподавателях никак нельзя видеть корпорацию, равнозначную профессорской коллегии», и что «общество младших преподавателей может быть только частным профессиональным союзом, но не публичной правовой организацией»¹⁷⁸.

Основными причинами неприятия профессорами своих младших коллег как полноправных членов корпорации, по их собственному заявлению, являлась, во-первых, их недостаточная профессиональная подготовка (так ординаторы и оставленные при вузах даже не рассматривались как потенциальные члены факультетских, и тем более советских собраний, так как сами ещё считались учащимися); во-вторых, отсутствие опыта административной деятельности, а также опасность перегрузки советов многочисленными новыми членами и, как следствие, снижение их работоспособности — вот основные аргументы, к которым апеллировала профессура¹⁷⁹. Единственное, на что могли согласиться профессора в ответ на эти требования — это избрание специальных «согласительных комиссий» с равным количеством участников от профессоров, младших преподавателей и студентов (которые в это время также активно заявляют свои права на участие в управлении высшей школой, о чем речь пойдет ниже). Комиссии эти предлагалось создавать для урегулирования спорных вопросов относительно управления высшей школой. Практика создания подобных комиссий имела место в целом ряде российских вузов: Московском, Киевском университетах и др.¹⁸⁰ Но даже сам факт их создания, по мнению некоторых профессоров, ставящий под сомнение прерогативы советов, был нежелательным и попросту излишним. Такой позиции придерживались, в частности, оба ректора столичных университетов: Д. Д. Гримм и М. К. Любавский¹⁸¹.

Однако решительность постановки этого вопроса младшим преподавательским составом в контексте общей тенденции демократизации общественной жизни не оставляла возможности консервации этой ситуации в прежних рамках. И этого не могла не понимать профессура. Однако введение в состав советов всех без исключения пусть даже только приват-доцентов и ассистентов действительно грозило небывалым расширением его состава, что в свою очередь могло чрезвычайно затруднить если не полностью парализовать работу этого, ставшего важнейшим в условиях автономии высшей школы органа управления. Поэтому при обсуждении этой проблемы в профессорских коллегиях принципиальным вопросом стал вопрос о критериях отбора лиц имеющих право присутствия и право решающего голоса в коллегиальных органах управления вузами. По мнению академиков В. И. Вернадского и С. Ф. Ольденбурга право решающего голоса в советах можно было предоставить лишь двум категориям приват-доцентов: 1) имеющим ученые степени и читающим лекции по собственному желанию и выбору; 2) читающим по поручению факультета обязательные, или рекомендуемые факультетом курсы; и не предоставлять такого права начинающим и читающим второстепенные курсы¹⁸². А советская комиссия, созданная в мае 1917 г. Советом Московского университета специально для рассмотрения этого вопроса, выразила мнение, что в советы могут быть допущены только приват-доценты, и только те из них, которые имеют ответственные поручения факультетов. Свободные же от факультетских поручений младшие преподаватели не должны были, по её мнению, быть привлекаемы к делам факультета и совета. В своей резолюции комиссия ограничилась общей формулировкой, которая, однако, наглядно иллюстрирует консервативную позицию по этому вопросу профессорской корпорации. Комиссия заключила, что младших преподавателей следует привлекать к факультетским и советским заседаниям «сообразно с интересами академического дела»¹⁸³. Но, как и в любом правиле не обошлось без исключений. Например таких, как профессор Хвостов, признававший желательным присутствие в советах младших преподавателей, преподающих самостоятельно, по крайней мере, с целью подготовки к административной деятельности будущих профессоров¹⁸⁴. Или академик В. А. Стеклов, который уже в марте 1917 г. заявлял, что «ждать нечего», что в интересах сплочения следует «без лишнего гонора и взаимных оскорблений» расширять права младших преподавателей¹⁸⁵. Но в целом, таких профессоров были единицы, и их голоса тонули в общем стремлении профессорской корпорации «не пустить!».

Единственной силой, способной разрешить этот конфликт было государство, которое имело возможность примирить оппонентов путем законодательного оформления нового состава советов. Естественно, что острота этого вопроса не могла не обратить на себя внимание правительства.

Сгладить противоречия должна была вновь введенная должность доцента, сыграв роль «связующего звена» между профессорами и младшими преподавателями. Согласно изменениям, вносимым в уставы высших учебных заведений, доценты получали право решающего голоса в факультетах и советах¹⁸⁶. Однако штатное число доцентов было ограничено, степень же радикализации общества возрастала в геометрической прогрессии, и подобного рода компромисс уже не был способен удовлетворить требований младшего преподавательского состава.

Разработкой вопроса о расширении состава советов вузов занялась Комиссия по реформе высшей школы, которой был разработан основной текст законопроекта. Окончательный же вердикт по этому вопросу вынесло Совещание по реформе вузов.

В июне 1917 г. Министерство народного просвещения утвердило представленные Совещанием изменения в уставах университетов и высших технических учебных заведений ведомства Министерства народного просвещения относительно состава их советов и факультетских собраний¹⁸⁷. Тогда же Временное правительство вынесло по этому поводу соответствующее постановление¹⁸⁸.

Отныне в состав советов и факультетов университетов, кроме профессоров и доцентов допускались:

1) приват-доценты, которым по баллотировке было поручено исполнение обязанностей по вакантной должности профессора, или чтение обязательных курсов;

2) клинические ассистенты, старшие и младшие помощники прозектора и вычислители, если они удовлетворяли следующим условиям: а) занимали одну из этих должностей в университетах или других вузах не менее трех лет; б) если посвящали занятиям по кафедре, при которой они состояли не менее 18 ч. в неделю; в) если они обладали одной из высших ученых степеней магистра, или доктора, или сдали устное испытание на эти степени, или обладали научными работами, признанными факультетом достаточными.

Упомянутые лица пользовались правом решающего голоса по всем вопросам, за исключением: избрания профессоров, ассистенты — избрания доцентов и присуждения ученых степеней, если сами таковыми не обладали¹⁸⁹.

Те же лица допускались в состав факультетских собраний высших технических учебных заведений, доступ в советы втузов эти лица не получили¹⁹⁰.

Решение это далось реформаторам нелегко и явно не без активного давления общественности. Ещё 8 июня, передавая дело на окончательное рассмотрение Совещания по реформе высшей школы, Комиссия по реформе вузов категорически высказалась против допущения приват-доцентов в советы университетов¹⁹¹.

Но дело было сделано и профессуре пришлось смириться. До такой степени, что новый ректор Московского университета М. А. Мензбир на заседании Совета 7 сентября лицемерно заявил, что «Совет с величайшим удовлетворением встречает новое положение», а «профессора и прежде не отделяли себя от своих молодых товарищей»¹⁹².

Первые заседания советов и факультетов расширенного состава состоялись в октябре 1917 г.¹⁹³ Однако экономический, политический, социальный и другие кризисы, разразившиеся в стране, а также апатия и усталость, охватившая общество, похоже, сделали своё дело, и вопросы управления высшей школой, волновали приват-доцентов меньше всего. По свидетельству профессора Московского университета Ю. В. Готье, к концу первого расширенного заседания Совет остался практически в прежнем составе. Приват-доценты один за другим покинули его¹⁹⁴.

Немаловажным штрихом, иллюстрирующим степень внимания, которое уделяло Временное правительство высшему образованию, является его финансовая политика в отношении вузов. Несмотря на глубочайший экономический кризис, в который все больше погружалась страна, Временное правительство постоянно пытается изыскать средства для поддержания высших учебных заведений. По подсчетам правительства, сумма, недостающая для нормального развития высшей школы равнялась приблизительно 5 млн 144 тыс. 524 руб., из них Министерство народного просвещения нашло возможность выделить 2 млн 575 тыс. руб.¹⁹⁵ Конечно это была не достаточная сумма для того, чтобы справиться с кризисом, но все же она сумела удержать высшую школу от полного распада.

Впервые за всю историю существования в России частной высшей школы правительство находит возможность поддержать её в материальном отношении, выделив на её нужды 500 тыс. руб.¹⁹⁶ До этого частные вузы существовали только на средства учредителей. Открытие новых факультетов и вузов неизбежно требовало большого количества профессоров, что поставило вопрос о необходимости изыскания средств на их подготовку. Этот вопрос был решен Временным правительством в положительном смысле, и из казны было отпущено 222 тыс. руб. на эти нужды¹⁹⁷. Эти шаги ещё раз иллюстрируют всю серьёзность намерения Временного правительства не только не дать погибнуть высшей школе в хаосе революционного вихря, но и поднять российское высшее образование на новый уровень. Что в тех жестких условиях, в которые было поставлено правительство, да и вся страна, было сделать весьма не просто.

Однако, как и в любом деле, не обошлось без недовольных. Одним из яростных критиков деятельности Министерства народного просвещения был Питирим Сорокин. Он полагал, что министерство ограничивается полумерами, или даже вообще создает видимость реформ, не пытаясь трансформировать главного. По его мнению, вся система российского образования требовала кардинальной перестройки. В частности, все старые учебные программы должны были быть без сожаления, и без возврата отброшены по причине их абсолютной бесплодности и полнейшей непригодности. Вместо них должны были быть написаны новые, исключавшие все старые и давно никому не нужные предметы (древние языки, например, и др.) и вводившие туда целый ряд новых. Программы эти должны были предусматривать методику активной интенсификации преподавания и усвоения учащимися материала. По его мнению, не достаточно радикальной была и кадровая политика Министерства народного просвещения, все прежние руководители оставались на своих местах¹⁹⁸. Это было не совсем верно, непригодные чиновники увольнялись от должностей, однако проводилось это чрезвычайно осторожно, без активного революционаризма. Вообще министры народного просвещения Временного правительства, и в частности, А. А. Мануйлов, были противниками кардинальной ломки системы образования, опасаясь, прежде всего за то, чтобы школа, и в том числе высшая, не стала «жертвой анархии»¹⁹⁹. Не достаточными, по мнению П. Сорокина, были и шаги в сторону создания единой системы образования в стране, уничтожении препятствий при переходе из одной ступени школы в другую. Например, выпускники учительских институтов так и не получили права поступления в университет, несмотря на то, что их уровень подготовки был зачастую достаточно высоким. По его мнению, требование при поступлении в высшую школу дипломов об окончании средней школы были вообще излишни. Двери высшей школы должны были быть открыты для всех, а способен или не способен человек учиться в вузе, покажет время, неспособные отсеются сами. Единственным препятствием к этому являлся недостаток высших школ, открытие которых упиралось в финансовый вопрос, поэтому, по мнению Сорокина, «государство обязано ассигновать для этой цели суммы в сотни раз большие, чем теперь». Важнейшим фактором реформирования высшего образования Сорокин считал создание материальной базы для возможности получения образования, путем создания денежного фонда для обеспечения каждому желающему возможности учиться. Немаловажным фактором он считал «обеспечение для работников науки возможности спокойного научного творчества, новых изобретений, новых открытий, короче — полного посвящения себя науке»²⁰⁰. Научная карьера на этот момент в России действительно оставалась привилегией имущих социальных прослоек, или самоотверженных людей, которые все равно большую часть своего времени вынуждены были тратить на дополнительные заработки, посвящая науке лишь остатки своего времени. Этот последний фактор в условиях жесточайшего экономического кризиса осени 1917 года стал одной из основных причин критики деятельности Министерства