А. А. Радченко

Фальсификация доказательств по уголовному делу

Законодательная регламентация и квалификация

Монография

ebooks@prospekt.org

Информация о книге

УДК 343.14

ББК 67.411

Р15

Автор:

Радченко А. А., доцент кафедры уголовного права и криминологии Иркутского института (филиала) Всероссийского государственного университета юстиции (РПА Минюста России).

Рецензенты:

Борков В. Н., доктор юридических наук, доцент, начальник кафедры уголовного права Омской академии МВД России (г. Москва);

Дворянсков И. В., доктор юридических наук, профессор, профессор кафедры уголовно-правовых дисциплин Московского университета имени А. С. Грибоедова.

Работа представляет собой развернутый уголовно-правовой анализ состава фальсификации доказательств по уголовному делу (ч. 2 и 3 ст. 303 УК РФ). На основе исследования действующего законодательства, научных источников и судебно-следственной практики подробно рассматриваются вопросы законодательной регламентации состава и квалификации соответствующих преступных деяний. Анализируются имеющиеся проблемные моменты квалификации и даются рекомендации по их практическому решению, определяется соотношение и разграничение со смежными составами преступлений.

Законодательство приведено по состоянию на 1 февраля 2022 г.

Издание предназначено для научных работников, преподавателей, студентов и аспирантов юридических вузов, судей и прокуроров, сотрудников правоохранительных органов, адвокатов.

УДК 343.14

ББК 67.411

© Радченко А. А., 2022

© ООО «Проспект», 2022

Введение

В современном правовом и демократическом государстве правосудие, осуществляемое органами судебной власти, приобретает ключевое значение, становится важнейшим средством защиты прав и свобод человека, являющихся высшей ценностью (ст. 1, 2 и 18 Конституции Российской Федерации). Успешное выполнение задач правосудия напрямую зависит от наличия достоверных и достаточных доказательств, позволяющих принимать законные, обоснованные и справедливые процессуальные решения. С. А. Шейфер пишет: «Доказывание — получение доказательств и оперирование ими в целях воссоздания действительной картины изучаемого события — является единственным средством достижения целей судопроизводства. За пределами доказательственной деятельности реализация судебной власти, а именно разрешение судом социальных конфликтов в сфере права, невозможна»¹.

Одним из базовых оснований эффективного отправления правосудия является положение, закрепленное в ч. 2 ст. 50 Конституции России, согласно которому при осуществлении правосудия не допускается использование доказательств, полученных с нарушением федерального закона. Использование при отправлении правосудия доказательств, не подвергшихся искажению, выступает важнейшей гарантией соблюдения и защиты прав и свобод личности, особенно вовлеченной в сферу уголовного судопроизводства.

В связи с этим борьба с посягательствами, направленными на искажение доказательственной базы по уголовному делу, имеет значительную актуальность. В соответствии с ч. 2 и 3 ст. 303 Уголовного кодекса Российской Федерации (далее — УК РФ) должностные лица правоохранительных органов (прокурор, следователь, дознаватель), осуществляющие функцию уголовного преследования, несут ответственность за умышленное неисполнение или ненадлежащее исполнение обязанностей по собиранию, проверке и оценке доказательств, а защитники, осуществляющие на профессиональной основе защиту интересов подозреваемых и обвиняемых по уголовному делу, за злоупотребление правами по их собиранию и представлению в целях формирования ложной информации и искажения вывода о наличии или отсутствии обстоятельств, входящих в предмет доказывания по уголовному делу².

Вместе с тем фальсификации доказательств по уголовным делам присуща высокая степень латентности и распространенности, которая не находит отражения в данных официальной статистики. По данным Судебного департамента при Верховном Суде РФ, в 2018 г. по ч. 2 ст. 303 УК РФ осуждено 26 лиц и по ч. 3 ст. 303 УК РФ — 21 лицо³, в 2019 г. по ч. 2 ст. 303 УК РФ — 28 лиц и по ч. 3 ст. 303 УК РФ — 22 лица⁴, в 2020 г. по ч. 2 ст. 303 УК РФ — 16 лиц и по ч. 3 ст. 303 УК РФ — 18 лиц⁵. При этом в результате опроса, проведенного Ю. В. Будаевой, 72% опрошенных работников прокуратуры и суда указали, что периодически встречаются со случаями фальсификации доказательств, но в исследуемый в ее работе период с 1997 по 2004 гг. по всей России было зарегистрировано всего 1602 случая применения всех частей ст. 303 УК РФ⁶. По данным исследования НИИ Академии Генеральной прокуратуры РФ, коэффициент латентности преступлений, ответственность за которые предусмотрена ст. 303 УК РФ, составляет 33,1⁷.

Особенность фальсификации доказательств по уголовным делам, обуславливающая ее латентность и распространенность, заключается в том, что они совершаются внутри самой правоохранительной системы, которая, как показывают многочисленные публикации, крайне неохотно борется с этим явлением, спасая от ответственности «своих» преступников, а иногда даже оправдывая их действия тем, что они совершались из лучших побуждений, с целью повысить раскрываемость преступлений⁸.

При этом судебно-следственная практика сталкивается с целым рядом проблем и отличается непоследовательностью, свидетельством чего является противоречивость решений и разъяснений Верховного Суда РФ по конкретным уголовным делам, связанным с фальсификацией доказательств. Специфической чертой состава фальсификации доказательств по уголовным делам является обязательное сочетание ряда объективных и субъективных признаков, которые необходимо интерпретировать в системном единстве, без отрыва друг от друга. Кроме того, сложности вызывает уголовно-правовая оценка фальсификации доказательств по уголовным делам в аспекте их конкуренции и соотношения с другими преступлениями против правосудия и должностными деликтами.

С учетом изложенного, необходимо совершенствование механизма юридической оценки различных проявлений фальсификации доказательств по уголовным делам, основанное на анализе уголовного законодательства и доктринальных источников, разъяснений высшей судебной инстанции России и решений судов по конкретным уголовным делам.

Настоящая работа построена с использованием подхода «закон, теория, практика», т. к. для усвоения материала и наглядного подтверждения выводов анализ законодательства и теоретических положений сопровождается соответствующими примерами из судебной практики, которые позволяют выявить основные проблемы правоприменения и определить способы их оптимального решения.

Глава 1. ФАЛЬСИФИКАЦИЯ ДОКАЗАТЕЛЬСТВ ПО УГОЛОВНОМУ ДЕЛУ В&NBSP;СИСТЕМЕ ПРЕСТУПЛЕНИЙ ПРОТИВ ПРАВОСУДИЯ

§ 1. История законодательной регламентации ответственности за фальсификацию доказательств по уголовному делу в России

Анализ исторического генезиса отечественного законодательства показывает, что дореволюционные и советские правовые акты не содержали специальной нормы, предусматривающей ответственность за фальсификацию доказательств по уголовному делу, как за самостоятельно выделенное преступление против правосудия. Вместе с тем фактически различные аспекты охраны доказательств от неправомерного искажения находили отражение уже в ранних правовых источниках, однако, зачастую они носили не уголовно-правовой, а процессуальный характер. Кроме того, с точки зрения исторической ретроспективы элементы фальсификации доказательств предусматривались в структуре иных посягательств (например, лжесвидетельство, заведомо ложный донос, привлечение к ответственности невиновного и пр.).

Так, И. С. Благодарь указывает, что на протяжении всей истории развития российского уголовного права преступления против правосудия, подразумевавшие фальсификацию доказательств, подразделялись на две группы:

1. Посягательства, содержащие различные элементы и формы фальсификации доказательств: лжедонос, лжесвидетельство, подделка или предъявление суду лжедоказательств, лжеприсяга, ложные бесприсяжные показания в собственном деле и др.;

2. Преступления, в которых фальсификация доказательств являлась способом их совершения, отягчая тем самым содеянное: привлечение заведомо невиновного к уголовной ответственности лицом, производящим дознание, следователем или прокурором путем искусственного создания доказательств обвинения, заведомо ложный донос, заведомо ложное показание свидетеля или потерпевшего, совершенные при аналогичных обстоятельствах⁹.

В одном из первых памятников российского права — в ст. 20 пространной редакции «Русской Правды»¹⁰ — содержалось положение, выступающее предпосылкой к установлению ответственности за ложный донос и обвинение, а также признанию недействительным судебного решения, принятого на основании подложных сведений. Сходные нормы содержали последующие источники, регламентирующие судебное право¹¹.

В ст. 61 «Псковской судной грамоты» предусматривалась обязанность должностного лица, осуществляющего правосудие (князя и посадника), не принимать во внимание при рассмотрении дел недостоверные доказательства, а также отменять неправосудные судебные решения, принятые на основе недостоверных доказательств¹².

В ст. 1 Судебника 1497 г. устанавливался запрет на вынесение судебного решения на основе посула (материального вознаграждения), а в ст. 19 содержалось положение, которое предполагало защиту от ложного обвинения¹³. В свою очередь, в ст. 4 Судебника 1550 г. содержалось положение об ответственности за изготовление подложного протокола судебного заседания, а также за умышленное искажение в протоколе показаний участников судебного разбирательства, совершенное за взятку¹⁴.

Принятое в 1649 г. Соборное уложение устанавливало ответственность за «насильственное ополичение» (ст. 5455 гл. XXI «О розбойных и о татиных делех»), под которым понималось совершение недолжностным лицом насильственных действий, сопряженных с подбрасыванием вещи с целью обвинения лица в совершении преступления и совершенных с нарушением установленной процессуальной формы, а именно без участия понятых и приставов. Согласно ст. 56 гл. XXI Соборного уложения 1649 г., «насильственное ополичение» приравнивалось к совершению «подмета» — умышленному ненасильственному подкидыванию вещей с целью обвинения лица в совершении преступления¹⁵. Кроме того, статья 12 Соборного уложения содержала норму, запрещающую фальсификацию судебного протокола: «А который дияк норовя кому по посулом, или по дружбе, или кому мстя недружбу, велит судное дело подьячему написати не так, как в суде было»¹⁶.

Нормы, запрещающие различные формы искажения доказательственной базы, получили развитие в Уложении о наказаниях уголовных и исправительных 1845 г., в ст. 298, 362, 946 которого устанавливалась ответственность за подделки различного рода документов, которые могли рассматриваться в уголовном процессе в качестве доказательств¹⁷. При этом нормы дифференцировали ответственность в зависимости от видов подделываемых документов и признаков субъекта, совершившего преступления.

Так, в ст. 298 Уложения 1845 г. описывался состав преступления, заключающийся в составлении подложного указа, постановления, определения, предписания или иной бумаги или же злонамеренном в настоящей официальной бумаге изменениям, если вследствие этого невинный понес уголовное наказание.

В свою очередь, ч. 1 ст. 362 Уложения 1845 г. устанавливала ответственность за должностной подлог, в частности путем «учинения фальшивой подписи, приведения вымышленных свидетельских показаний, допущения подставных свидетелей, или заочного составления от имени отсутствующих, или совершения его задним числом». В качестве отягчающего обстоятельства в ч. 2 ст. 362 обозначалось применение к невиновному уголовного наказания.

В ст. 946 Уложения 1845 г. описан специфический вид подлога — подделка результатов «повального обыска» со стороны лица, посланного для его «учинения». Так, в ч. 1 ст. 946 устанавливалась уголовная ответственность, если названное лицо «само или через другого сочинит и напишет те показания, которые он должен отбирать и записывать не иначе, как с точных слов показателей». В ч. 2 ст. 946 в качестве квалифицированного признака указывалось на «изветы, коих допрашиваемые не делали», под изветами следовало понимать сведения обвинительного характера.

Отдельно в ст. 330 Уложения 1845 г. предусматривалась ответственность за похищение, уничтожение или повреждение различных доказательств: «документов или иных бумаг, а также вещей и предметов, которые подлежали исследованию для изобличения преступников». При этом, согласно ч. 2 ст. 330 Уложения 1845 г. если документы и другие вещественные доказательства относились к преступлению, за которое устанавливалось в качестве наказания лишение всех прав состояния, то содеянное должно было рассматриваться как пособничество в совершении указанного деяния.

В Уголовном уложении 1903 г. ответственность за неправомерное воздействие на источники доказательственной информации по уголовному делу предусматривалась в нескольких нормах главы VII «О противодействии правосудию»¹⁸. Так, в п. 1 ст. 159 Уложения 1903 г. содержался запрет на подделку письменного или вещественного доказательства с целью навлечь подозрение в совершении преступления на определенное лицо. В п. 2 ст. 159 Уложения 1903 г. устанавливалась ответственность за представление суду или органу, осуществляющему досудебное производство, с целью навлечь подозрение в совершении преступления на определенное лицо заведомо ложного письменного или вещественного доказательства.

При этом в ст. 165 Уголовного уложения 1903 г. преступным признавалось умышленное непредставление по требованию компетентных органов доказательств, в том числе и со стороны лица, виновного в совершении преступления. В свою очередь, в ст. 166 Уголовного уложения 1903 г. запрещалось повреждение, сокрытие или захват письменных или вещественных доказательств, которые приобщены или подлежали приобщению к уголовному делу, в целях скрыть от правосудия преступление или виновного в его совершении. Если данные деяния совершались по уголовным делам о некоторых тяжких преступлениях (например, преступления на основы самодержавия, жизнь и здоровье императора), то за них предусматривалось более строе наказание в виде каторги на срок не менее восьми лет.

Революция 1917 г. и становление советской власти привели к кардинальной реформе правовой системы, в том числе к созданию и развитию нового уголовного законодательства, которое на протяжении всей истории не содержало самостоятельной ответственности за фальсификацию доказательств по уголовному делу, но упоминало различные формы искажения сведений по уголовным делам в отдельных составах.

24 ноября 1921 г. Советом Народных Комиссаров РСФСР был принят Декрет «О наказаниях за ложные доносы»¹⁹. Данный специальный нормативно-правовой акт установил уголовную ответственность за два состава преступления: заведомо ложный донос органу судебной или следственной власти о совершении определенным лицом преступного деяния и ложное показание, данное свидетелем, экспертом или переводчиком. При этом в качестве обстоятельства, отягчающего ответственность, предусматривалось искусственное создание доказательств обвинения.

Уголовный кодекс РСФСР 1922 г.²⁰ рассредоточил фальсификацию доказательств по разным составам преступлений. Так, в ст. 92 главы 1 «Государственные преступления» устанавливалась ответственность за деяния, сопряженные с похищением, повреждением, сокрытием или уничтожением официальных или частных документов в целях воспрепятствования правильному рассмотрению дел. Также в УК РСФСР 1922 г. содержались запреты на заведомо ложный донос (ст. 177) и дачу свидетелем, экспертом или переводчиком заведомо ложных показаний (ст. 178), а в ст. 179 был закреплен квалифицированный состав указанных преступлений — сопряженность с искусственным созданием доказательств обвинения. Аналогичный подход содержался в ст. 78 и 95 Уголовного кодекса РСФСР 1926 г.²¹

В Уголовном кодексе РСФСР 1960 г. была выделена отдельная глава 8 «Преступления против правосудия», в которой отсутствовала специальная норма, регламентирующая ответственность за фальсификацию доказательств. Однако в качестве квалифицирующего признака «искусственное создание доказательств обвинения» предусматривалось в составах таких преступлений как: привлечение заведомого невиновного к уголовной ответственности (ч. 2 ст. 176) и заведомо ложный донос (ч. 2 ст. 181)²². При этом под искусственным созданием доказательств обвинения понимались фабрикация доказательств путем подлога следственных документов и видоизменения вещественных доказательств, использование фальшивых документов, уничтожение или изъятие из дела документов²³.

§ 2. Особенности регламентации ответственности за фальсификацию доказательств по уголовному делу в зарубежном законодательстве

В плане определения перспектив совершенствования отечественного уголовного закона интерес представляет обзорный опыт зарубежного законодательства об ответственности за фальсификацию доказательств по уголовным делам. Применение сравнительно-правовых методов помимо решения научно-познавательных задач получения знаний об уголовно-правовых системах современности и закономерностях их развития способствует гармонизации и совершенствованию национального уголовного законодательства²⁴.

Так, показателен подход к определению предмета соответствующих посягательств в различных зарубежных правовых актах. Так, в ст. 434–4 УК Франции предусматривается ответственность не только за незаконные действия с документами и предметами, имеющими доказательственное значение, но и за изменение мест совершения преступления либо искажение или ликвидацию следов или улик путем принесения, перемещения или уничтожения²⁵. В соответствии со ст. 287а наказывается изготовление ложной технической записи, а также использование в доказывании лишь части достоверной записи²⁶. Согласно ст. 305 УК КНР наступает ответственность за умышленную неправильную запись протокола судебного заседания, по ст. 305 УК КНР наказывается уничтожение или подделка улик²⁷. В УК Латвии к преступлениям против правосудия помимо подлога доказательства (ст. 298) и представления поддельных доказательств (ст. 300.1) отнесены в целом незаконные действия с материалами уголовного дела (ст. 307)²⁸.

В законодательстве зарубежных стран (Австрия, Албания, Франция, Польша, Голландия, Дания, Латвия, Сан-Марино, Швеция, КНР, Республика Корея, Япония и др.) наблюдается расширение объективной стороны фальсификации доказательств, т. к. помимо разнообразных форм подделки, изготовления или изменения преступными признаются уничтожение, повреждение, похищение, сокрытие или невыдача имеющих доказательственное значение материалов.

Так, § 293 УК Австрии предусматривает ответственность за изготовление ложного доказательства либо подделку подлинного доказательства, а в § 295 содержится запрет на уничтожение, повреждение или сокрытие доказательств с целью предотвратить их использование в процессе²⁹. В соответствии со ст. 104 УК Японии наступает ответственность за уничтожение, подделку или видоизменение доказательств и использование подделанных доказательств³⁰.

Согласно ст. 207 УК Сербии преступным признается воспрепятствование собиранию доказательств, под которым понимается сокрытие, уничтожение, повреждение либо приведение в негодность частично или полностью документов с целью создания помех собиранию доказательств³¹.

В ст. 306 УК Латвии специально предусмотрена ответственность за умышленную невыдачу предметов, документов или иных материалов, которые могут иметь значение доказательств по уголовному делу, если их выдачи лицом, не являющимся задержанным, и лицом, против которого начат уголовный процесс, подозреваемым, обвиняемым потребовало учреждение досудебного расследования, прокуратура или суд³². В Республике Польша устанавливается наказуемость за «иные способы воспрепятствования или значительного затруднения ознакомления управомоченным лицом с доказательственной информацией» (ст. 268 УК Польши)³³.

В зарубежном уголовном законодательстве наблюдается широкий и дифференцированный подход к определению субъекта фальсификации и уничтожения доказательств.

Так, в отличие от российского законодательства к уголовной ответственности могут быть привлечены не только специальные субъекты (уполномоченные сотрудники правоохранительных органов), но и общие субъекты (УК Австрии, Болгарии, Дания, Польши, Голландии, ФРГ, Швейцарии, Швеции, Японии). Например, согласно ст. 155 УК Республики Корея подлежит наказанию лицо, уничтожившее, либо утаившее, либо сфальсифицировавшее, либо изменившее доказательства по уголовному делу в отношении другого лица, либо использовавшее фальсифицированные или измененные доказательства³⁴. При этом незаконные действия с доказательствами компетентных должностных лиц являются квалифицированным составом или обстоятельством, отягчающим ответственность (УК Франции, Латвии, Испании). Так, в ст. 461 УК Испании основной состав представления суду фальшивых документов предполагает совершение общим субъектом, а квалифицированный состав подразумевает более строгие меры ответственности для прокурора и адвоката³⁵.

С учетом механизма доказывания и предметов, выступающих доказательствами, за рубежом расширен и перечень возможных специальных субъектов совершения преступления, к которым относят судью (ст. 395 УК Республики Беларусь, ст. 289 УК Латвии), секретаря судебного заседания (ст. 305 УК КНР), специалиста, принимающего участие в процессуальных действиях (ст. 384 УК Республики Казахстан).

§ 3. Фальсификация доказательств по уголовному делу в системе преступлений против правосудия (Глава 31 Уголовного кодекса РФ)

В действующем Уголовном кодексе РФ впервые в истории российского законодательства фальсификация доказательств по уголовному делу (ч. 2 и 3 ст. 303 УК РФ) отнесена к самостоятельному составу преступления в рамках Главы 31 «Преступления против правосудия». В связи с этим представляется необходимым рассмотреть вопрос о месте фальсификации доказательств в общей системе преступлений против правосудия.

При всем многообразии подходов³⁶ представляется, что содержание видового объекта преступлений против правосудия охватывает правоотношения в сфере осуществления предварительного расследования по уголовным делам и производства по делам об административном правонарушении, отправления правосудия путем конституционного, административного, гражданского и уголовного судопроизводства, а также исполнения приговора, решения суда или иного судебного акта.

В. Г. Даев указывал: «Процессуальные отношения, являясь видом общественных отношений, в целом ряде случаев «охраняются» соответствующими отраслями материального права (уголовного, административного и т. д.). Здесь возникает своеобразная конструкция, при которой процессуальные отношения, будучи средством реализации требований материального права, в то же время сами являются объектом охраны материального права»³⁷. Сущность данных правоотношений, как справедливо отмечается в процессуальной литературе, заключается в том, что осуществление правосудия состоит в применении судом закона к установленным в ходе судебного разбирательства фактическим обстоятельствам. Прежде чем совершить акт применения права, нужно знать, что выявленные в суде обстоятельства полностью соответствуют действительности. Такое познание призваны обеспечить доказательства и процесс доказывания³⁸. Следовательно, правоприменение в процессе отправления правосудия играет роль государственного инструмента, регулятора спорного общественного отношения, а доказывание выступает средством установления фактической основы социально-правового конфликта в особой процессуальной форме³⁹.

Таким образом, процессуальные отношения (предварительное расследование и правосудие), составляющие ядро видового объекта преступлений против правосудия, с точки зрения качественной характеристики и содержательного среза представляют собой диалектическое единство правоприменения — разрешение правового конфликта и доказывание (познание, удостоверение и обоснование) фактической основы юридического спора. Правоприменение и доказывание, чередуясь и сменяя друг друга, приводят к реализации процессуальных правоотношений в форме процессуальных актов, основным из которых является решение суда. В свою очередь, решение суда и другие процессуальные акты также реализуются в объективной действительности посредством специальных правоприменительных процедур (заключение под стражу, исполнительное производство, исполнение наказания и т. д.). Тесная взаимосвязанность и взаимообусловленность указанных компонентов процессуальных и постпроцессуальных общественных отношений предопределяет необходимость их комплексной и целостной уголовно-правовой охраны в рамках Главы 31 УК РФ.

* * *

Исходя из изложенного, представляется возможным определить видовой объект преступлений против правосудия как систему общественных отношений, складывающихся в сфере: 1) производства правоохранительными органами предварительного расследования, направленного на создание необходимых условий для отправления правосудия, и по делам об административном правонарушении, 2) рассмотрения и разрешения судом по существу подведомственных дел путем конституционного, гражданского, административного и уголовного судопроизводства (отправление правосудия), 3) исполнения судебных решений, обеспечивающего эффективность правосудия.

С учетом сложности структуры видового объекта преступлений против правосудия, важное значение приобретает вопрос о классификации данных преступлений, которая может быть использована для построения системы данных преступных посягательств и определения в ней места фальсификации доказательств по уголовным делам. В теории уголовного права предлагается множество различных вариантов классификаций преступлений против правосудия, в качестве оснований которых выступают чаще всего объект или субъект посягательства, а также смешанный критерий (сочетание различных элементов состава преступления)⁴⁰.

С позиций субъекта преступления интерес представляет следующая классификация преступлений против правосудия, получившая в различных интерпретациях достаточно широкое отражение в научной литературе:

1. Преступления, совершаемые должностными лицами суда, прокуратуры, органов дознания и предварительного расследования (ст. 299–303, 305 УК РФ).

2. Преступления, совершаемые участниками судопроизводства или лицами, призванными законом содействовать правосудию (ч. 1 и ч. 3 ст. 303, ст. 307, 308, 310, 311, 312 УК РФ).

3. Преступления, совершаемые осужденными или лицами, находящимися под стражей, а также лицами, к которым назначены принудительные меры медицинского характера или административного надзора (ст. 313–314.1 УК РФ).

4. Преступления, совершаемые иными лицами, не являющимися участниками судопроизводства (ст. 294–298.1, 304, 306, 309, 315, 316 УК РФ)⁴¹.

Вместе с тем ключевое значение имеет подразделение преступлений по непосредственному объекту посягательства. Связано это в первую очередь с тем, что специфика субъектов преступлений производна и предопределяется во многом особенностями общественных отношений, подвергнутых посягательству⁴², поэтому субъект преступления как критерий классификации носит факультативный характер. Как указывали И. М. Тяжкова и И. С. Власов: «Построение системы без учета объекта привело бы к искусственному и необоснованному разделению преступлений, препятствующих осуществлению близких по содержанию или сходных интересов правосудия (например, ложного доноса и лжесвидетельства, отказа от дачи показаний и укрывательства)»⁴³. Отметим, что данный подход основывается и на архитектонике Особенной части УК РФ, т. к. в ней преступления разбиваются на группы в зависимости от родового и видового объекта посягательств, поэтому и последующее дробное деление должно производиться по данному критерию.

При этом дифференциация преступлений в сфере производства предварительного расследования, отправления правосудия и исполнения судебных актов по объекту посягательства вызывает в уголовно-правовой теории острые научные споры, обусловленные сложной структурой видового объекта и его противоречивой трактовкой.

По нашему мнению, при построении классификации «преступлений против правосудия» по объекту посягательства необходимо учитывать рассмотренную выше структуру видового объекта преступлений, сконцентрированных в рамках Главы 31 УК РФ. Поэтому наиболее теоретически обоснованными подходами, направленными на решение проблемы упорядочения деяний, предусмотренных Главой 31 УК РФ, представляются классификации преступлений против правосудия, основанные на качественном своеобразии охраняемых уголовным законом общественных отношений в сфере производства предварительного расследования, отправления правосудия и исполнения судебных актов⁴⁴. Наиболее удачными из данной разновидности классификаций «преступлений против правосудия» являются группировки, предлагаемые Л. В. Лобановой и Ю. И. Кулешовым.

Фундаментальными с точки зрения отражения качественного своеобразия общественных отношений, охраняемых Главой 31 УК РФ, являются классификации, разработанные Л. В. Лобановой⁴⁵. В своих последних работах Л. В. Лобанова предлагает следующий вариант классификации преступлений против правосудия в зависимости от качественного своеобразия объекта посягательства:

I. Преступления, нарушающие общественные отношения, являющиеся предпосылками для осуществления процессуальных функций и обязанностей по исполнению процессуальных актов (ст. 294–298, 310, 311 УК РФ):

1. Посягательства на независимость судебной власти и процессуальную самостоятельность лиц, осуществляющих расследование (ст. 294 УК РФ).

2. Посягательства на жизнь, здоровье и безопасность участников процессуальной и постпроцессуальной деятельности (ст. 295, 296, 311 УК РФ).

3. Посягательства на авторитет суда, честь и достоинство должностных лиц, отправляющих правосудие или содействующих ему (ст. 297, 298 УК РФ).

4. Посягательства на общественные отношения, обеспечивающие тайну предварительного следствия (ст. 310 УК РФ).

II. Преступления, посягающие на общественные отношения, обеспечивающие заданную законом направленность процессуальной деятельности и деятельности по исполнению процессуальных актов (ст. 299–309, 312–316 УК):

1. Преступления, посягающие на общественные отношения, обеспечивающие охранительный характер правосудия (ст. 299, 300, 304, 316 УК РФ).

2. Преступления, посягающие на общественные отношения, обеспечивающие познавательно-правоприменительный метод осуществления правосудия (ст. 303, 305–309 УК РФ).

3. Преступления, посягающие на общественные отношения, обеспечивающие процессуальную форму осуществления правосудия и связанной с ним деятельности (ст. 301, 302 УК РФ).

4. Преступления, нарушающие общественные отношения, обеспечивающие обязательность процессуальных актов (ст. 312–315 УК РФ)⁴⁶.

Нами поддерживается выделение двух крупных блоков общественных отношений, на которые посягают деяния, запрещенные Главой 31 УК РФ. Действительно, в первую очередь круг охраняемых общественных отношений необходимо разбить на общественные отношения, образующие предпосылки (условия) производства предварительного расследования, отправления правосудия и исполнения судебных актов, и общественные отношения, составляющие сам процесс производства предварительного расследования, отправления правосудия и исполнения судебных актов.

Однако данная классификация, предложенная Л. В. Лобановой, имеет ряд дискуссионных моментов. Воспрепятствование осуществлению правосудия и производству предварительного расследования (ст. 294 УК РФ), по нашему мнению, является наиболее ярким «представителем» преступлений, посягающих на «заданную законом направленность процессуальных и постпроцессуальных отношений», что следует даже из наименования данной статьи. Провокация взятки или коммерческого подкупа (ст. 304 УК РФ) не вписывается в группу преступлений, посягающих на охранительный характер правосудия, а посягает на «общественные отношения, составляющие познавательно-правоприменительный способ производства предварительного расследования и отправления правосудия», т. к. данные действия имеют целью искусственное создание доказательств совершения преступления. Укрывательство преступления (ст. 316 УК РФ) также больше тяготеет к посягательствам на установленный законом процесс доказывания, т. к. данное деяние заключается в сокрытии преступника, орудий и средств совершения преступления, следов преступления, предметов, добытых преступным путем. Общественная опасность укрывательства заключается в том, что оно препятствует деятельности по изобличению виновного путем затруднения возможности получения органами предварительного расследования доказательственной информации и вещественных доказательств и тем самым существенно усложняет решение познавательных задач уголовного процесса, затрудняет процесс установления обстоятельств, подлежащих доказыванию⁴⁷.

Деяние же, предусмотренное ст. 305 УК РФ, опасно именно тем, что причиняет вред «общественным отношениям, выражающим правоохранительный характер правосудия». Деятельность суда носит властный характер, и его действия выражаются в виде определенных судебных актов, имеющих строго определенную процессуальную форму. Любой судебный акт является «венцом» правосудия, т. к. он представляет собой оформленный в письменном виде акт суда (судьи), в котором выражено властное суждение по поводу разрешения как материально-правовых, так и процессуальных вопросов. При этом судебный акт должен отвечать требованиям законности и обоснованности, а приговор также должен быть еще и справедливым (ст. 297 УПК РФ). Следовательно, вынесение заведомо неправосудного приговора или иного судебного акта сводит на нет усилие всех участников судопроизводства и в конечном итоге приводит к недостижению целей и задач правосудия.

Искусственно созданной нам представляется группа преступлений, посягающих на «общественные отношения, обеспечивающие процессуальную форму осуществления правосудия и связанной с ним деятельности» (ст. 301, 302 УК РФ). Состав преступления, предусмотренный ст. 302 УК РФ, близок к составу преступления, предусмотренному ст. 309 УК РФ, данные деяния посягают на одинаковый основной непосредственный объект — общественные отношения, складывающиеся в процессе доказывания. Незаконное задержание, заключение под стражу или содержание под стражей, по нашему мнению, являются разновидностью «преступлений, посягающих на общественные отношения, выражающие правоохранительное назначение предварительного расследования и правосудия», т. к. общественная опасность данных деяний заключается в незаконном применении мер процессуального принуждения.

В докторской диссертации Ю. И. Кулешов, развивая и совершенствуя разработанную в ряде работ классификацию преступлений против правосудия по непосредственному объекту⁴⁸, представляет ее в следующем виде:

I. Преступления, посягающие на процессуальную деятельность органов, осуществляющих судопроизводство:

1. Посягательства на деятельность, связанную с принятием основанных на законе процессуальных решений (ст. 294, 299, 300, 301, 305 УК РФ).

2. Посягательства на деятельность, связанную с получением объективной информации о преступлении (ст. 304, 306, 308 УК РФ).

3. Посягательства на деятельность, связанную с получением достоверных доказательств о преступлении (ст. 303, 307 УК РФ).

4. Посягательства на деятельность, связанную с законным получением достоверных доказательств о преступлении, сопряженные с принуждением и подкупом (ст. 302, 309 УК РФ).

5. Посягательства на деятельность, связанную с расследованием, пресечением и раскрытием преступления (ст. 310, 316 УК РФ).

II. Преступления, посягающие на деятельность, связанную с исполнением судебного акта:

1. Общие посягательства на деятельность, связанную с исполнением судебного акта (ст. 312, 315 УК РФ).

2. Посягательства, нарушающие реализацию наказания в виде лишения свободы, ареста или меры пресечения — заключение под стражу (ст. 313, 314 УК РФ).

III. Преступления, посягающие на участников процессуальных и постпроцессуальных отношений, а также на их близких в целях нарушения законной деятельности или из мести за таковую:

1. Посягательства на безопасность, жизнь и здоровье участников процессуальных и постпроцессуальных отношений и их близких (ст. 295, 296, 311 УК РФ).

2. Посягательства на честь и достоинство участников процессуальных и постпроцессуальных отношений (ст. 296, 297 УК РФ)⁴⁹.

Позитивным моментом данной классификации является стремление Ю. И. Кулешова при группировке «преступлений против правосудия» учитывать структуру видового объекта данных посягательств. Так, отчетливо просматривается выделение блоков преступлений по стадиям развития процессуальных и постпроцессуальных отношений: «преступления, посягающие на процессуальную деятельность органов, осуществляющих судопроизводство» и «преступления, посягающие на деятельность, связанную с исполнением судебного акта». В свою очередь, посягательства в сфере производства предварительного расследования и отправления правосудия подразделяются с точки зрения качественного состава охраняемых общественных отношений на «посягательства на деятельность, связанную с принятием основанных на законе процессуальных решений» (правоприменительная составляющая видового объекта преступлений) и целый ряд преступных посягательств на установленный законом процесс осуществления доказывания.

Анализ классификационной системы Ю. И. Кулешова показывает, что, несмотря на ее теоретическую разработанность и большую прикладную значимость, указанное деление не свободно от некоторых противоречий. Так, весьма широким и не имеющим четких границ представляется наименование такой группы деяний как «посягательства на деятельность, связанную с расследованием, пресечением и раскрытием преступления». В принципе указанная классификационная единица может поглотить и многие другие преступления против правосудия (ст. 294, 299, 300, 303, 304, 306–308 УК РФ).

Интересной и одновременно дискуссионной выглядит позиция Ю. И. Кулешова, согласно которой необходимо дифференцировать на ряд составных частей группу «преступных посягательств на процесс доказывания». Критерий такого деления у Ю. И. Кулешова не совсем очевиден, т. к. сложно разделить процесс доказывания на «получение объективной информации» и «получение достоверных доказательств», т. к. достоверность доказательств определяется именно объективностью информации, ее соответствием обстоятельствам реальной действительности⁵⁰. Также с учетом комплексности видового объекта преступлений против правосудия, охватывающего не только уголовно-процессуальные отношения, но и другие виды судопроизводства, неточным представляется сводить сущность преступлений, предусмотренных ст. 303, 307–309 УК РФ, к нарушению порядка получения информации о преступлении, т. е. лишь к доказыванию в уголовном процессе.

Однако в целях всестороннего анализа данных преступлений и четкого установления связей между ними подход Ю. И. Кулешова по «дроблению» преступных посягательств на установленный законом процесс доказывания представляется обоснованным и заслуживает поддержки. С учетом того, что непосредственный объект данных преступных посягательств един и процесс доказывания весьма сложно разделить на отдельные элементы, требующие самостоятельной уголовно-правовой охраны, в качестве основания для дальнейшей дифференциации могут выступать дополнительные признаки объекта посягательства — потерпевший и предмет преступления. Выбор данного основания для классификации связан с двумя возможными путями нарушения процесса осуществления доказывания: прямым (непосредственное воздействие на доказательственную информацию) и опосредованным (воздействие на участников процесса доказывания). Как обоснованно отмечает М. В. Рудов, одним из главных способов ухода от уголовной ответственности является воздействие на объекты, воспринявшие изменения, вызванные совершенным преступлением, — доказательства и носителей доказательственной информации⁵¹.

Таким образом, преступные посягательства на установленный законом процесс доказывания (ст. 302–304, 306–309, 316 УК РФ) могут быть дополнительно классифицированы на две группы:

1. Преступные посягательства на участников процесса доказывания (ст. 302 и 309 УК РФ).

2. Преступные посягательства на информационную основу процесса доказывания (ст. 303, 304, 306–308, 316 УК РФ).

Учитывая вышеизложенное и ряд отмеченных конструктивных аспектов рассмотренных классификаций, а также наше видение структуры видового объекта преступлений против правосудия, мы предлагаем следующую классификацию преступлений в сфере производства предварительного расследования, отправления правосудия и исполнения судебных актов с позиций качественного своеобразия охраняемых общественных отношений:

I. Преступные посягательства на предпосылки и условия производства предварительного расследования, отправления правосудия и исполнения судебных актов:

1. Преступные посягательства на жизнь, здоровье и безопасность участников производства предварительного расследования, отправления правосудия и исполнения судебных актов (ст. 295, 296, 311 УК РФ).

2. Преступные посягательства на авторитет судебной власти, честь и достоинство участников производства предварительного расследования, отправления правосудия и исполнения судебных актов (ст. 297, 298.1 УК РФ).

3. Преступные посягательства на общественные отношения в сфере охраны тайны предварительного расследования (ст. 310 УК РФ).

II. Преступные посягательства на порядок производства предварительного расследования, отправления правосудия и исполнения судебных актов:

1. Воспрепятствование осуществлению правосудия и производству предварительного расследования (ст. 294 УК РФ).

2. Преступные посягательства на установленный законом порядок процессуального правоприменения (ст. 299, 300, 301, 305 УК РФ).

3. Преступные посягательства на установленный законом процесс доказывания (ст. 302–304, 306–309, 316 УК РФ):

3.1. Преступные посягательства на участников процесса доказывания (ст. 302 и 309 УК РФ).

3.2. Преступные посягательства на информационную основу процесса доказывания (ст. 303, 304, 306–308, 316 УК РФ).

4. Преступные посягательства на порядок исполнения судебных актов (ст. 312–315 УК РФ).

Таким образом, в системе преступлений против правосудия, установленной действующим уголовным законом, ст. 303 УК РФ занимает важное место и посягает на один из важнейших элементов механизма правосудия — процесс доказывания. Преступные посягательства в сфере доказывания представляют значительную общественную опасность, являются способом воспрепятствования нормальному осуществлению правосудия, могут повлечь вынесение незаконных, необоснованных и несправедливых процессуальных актов, подрывают авторитет государственной власти.

С учетом места фальсификации доказательств в системе Главы 31 УК РФ, в работе будет уделено отдельное внимание соотношению фальсификации доказательств с другими преступлениями против правосудия (ст. 299, 300, 301, 302, ч. 4 ст. 303, ст. 304, 306, 307, 309 УК РФ), а в силу специального субъекта будут рассмотрены вопросы конкуренции с нормами о должностных преступлениях (ст. 285, 286, 292 УК РФ).

Глава 2. УГОЛОВНО-ПРАВОВАЯ ХАРАКТЕРИСТИКА СОСТАВА ФАЛЬСИФИКАЦИИ ДОКАЗАТЕЛЬСТВ ПО УГОЛОВНОМУ ДЕЛУ

§ 1. Объективные признаки состава фальсификации доказательств по уголовному делу

Общественная опасность фальсификации доказательств по уголовному делу состоит в том, что указанное преступное деяние препятствует формированию объективного и достоверного представления об обстоятельствах, входящих в предмет доказывания, создает условия для вынесения незаконных и необоснованных как промежуточных, так и итоговых решений по делу. Следует согласиться с тем, что фальсификация доказательств — это способ непрямого, скрытого воздействия на волю судьи, на результат правосудия — содержание правоприменительного акта суда. Причем для проигравшей стороны подобные нарушения имеют такие же неблагоприятные последствия, как и вынесение заведомо неправосудного судебного акта⁵².

В одном из решений по уголовному делу по ст. 303 УК РФ Верховный Суд РФ указал: «Все деяния, указанные в статьях Главы 31 УК РФ, посягают на интересы правосудия, и ответственность за эти преступления предусмотрена исходя из важности правовых последствий, которые наступают в результате принятых по делам решений. Законность и обоснованность этих решений в полной мере зависят от достоверности положенных в их основу доказательств. Поэтому не может оставаться в силе решение, вынесенное на фальсифицированных фактических данных»⁵³.

Кроме того, фальсификация доказательств способствует иным преступлениям против правосудия (например, для обоснования привлечения заведомо невиновного к уголовной ответственности (ст. 299 УК РФ) или незаконного освобождения от уголовной ответственности (ст. 300 УК РФ) и против интересов государственной службы (например, получение взятки (ст. 290 УК РФ) за возбуждение, расследование и прекращение т. н. «заказных уголовных дел»). По утверждению Н. Ф. Кузнецовой, возбуждение уголовного дела о несуществующем преступлении может выполнять роль экономического шантажа. При этом в правоохранительных органах сформировалась своеобразная коррупционная такса за незаконное возбуждение или прекращение уголовных дел⁵⁴.

В ходе диссертационного исследования Г. Г. Радионов приходит к выводу, что общественную опасность фальсификации доказательств можно рассматривать на трех взаимосвязанных уровнях:

— на индивидуальном уровне, где она проявляет себя в способности причинить вред интересам конкретных участников судопроизводства (в частности, их чести и достоинству, деловой репутации, имущественным интересам, физической свободе, жизни и здоровью);

— на общесоциальном уровне, где общественная опасность фальсификации доказательств выражается в нанесении ущерба интересам правосудия (в широком смысле), в подрыве доверия к органам предварительного расследования и судебной системе, авторитета правосудия в целом;

— на универсальном (естественно-правовом) уровне, с точки зрения которого общественная опасность фальсификации доказательств заключается в нарушении неотчуждаемых прав человека на судебную защиту и справедливое судебное разбирательство, выступающих гарантией всех других прав и свобод⁵⁵.

Следует поддержать ученых, рассматривающих непосредственный объект фальсификации доказательств сквозь призму процесса доказывания — процессуальных отношений по сбору, использованию и оценке доказательств⁵⁶.

Так, Ю. И. Кулешов относит фальсификацию доказательств к «посягательствам на деятельность, связанную с законным получением достоверных доказательств»⁵⁷. Ю. В. Будаева непосредственный объект рассматриваемого деяния трактует как интересы правосудия по получению достоверных доказательств и установлению всех обстоятельств, имеющих доказательственное значение для дела⁵⁸. Л. В. Лобанова определяет объект фальсификации доказательств как «общественные отношения, обеспечивающие поступление в компетентные органы и использование последними в уголовном процессе только достоверных доказательств»⁵⁹. П. С. Метельский указывает, что непосредственным объектом преступления, предусмотренного ч. 2 ст. 303 УК РФ, выступает нормальная деятельность суда и органов предварительного расследования по сбору, проверке и оценке доказательств по уголовному делу⁶⁰.

На основе базовых положений теории процессуального доказывания⁶¹ объект фальсификации доказательств можно развернуто сформулировать как общественные отношения, протекающие в строго регламентированном процессуальным законодательством порядке (процессуальной форме), возникающие в связи с познанием, удостоверением и обоснованием специально уполномоченными законом субъектами путем собирания, оценки и проверки доказательств, обстоятельств реальной действительности, на основе применения к которым юридических норм социально-правовой спор разрешается по существу.

Следовательно, доказывание представляет собой относительно обособленную часть общественных отношений, отличающихся высокой степенью специализации, но находящихся в неразрывной взаимосвязи со всеми другими общественными отношениями, складывающимися в сфере производства предварительного расследования и отправления правосудия и регулируемыми нормами процессуального права⁶².

Для очерчивания непосредственного объекта фальсификации доказательств необходимо определить, на какие виды процессуальных отношений распространяется уголовно-правовая охрана ст. 303 УК РФ.

Используемое в ст. 303 УК РФ словосочетание «уголовное дело» позволяет очертить круг процессуальных отношений, на которые распространяется уголовно-правовая охрана. В науке «уголовное дело» понимается в трех значениях: 1) юридическое производство; 2) жизненный случай; 3) совокупность документов⁶³. Применительно к объекту преступления в ст. 303 УК РФ термин «уголовное дело» указывает на посягательства на процесс доказывания в рамках уголовного судопроизводства — досудебного и судебного производства по уголовному делу (п. 56 ст. 5 УПК РФ). В связи с этим даже предлагается в тексте ст. 303 УК РФ использовать формулировку «фальсификация доказательств в уголовном судопроизводстве»⁶⁴.

Так, в решении по конкретному уголовному делу Верховным Судом РФ подчеркнуто, что объектом преступления, предусмотренного ч. 2 ст. 303 УК РФ, являются правоотношения в сфере правосудия, под которым по смыслу закона понимается уголовное судопроизводство — досудебное и судебное производство по уголовному делу⁶⁵.

Указание в диспозиции ст. 303 УК РФ на фальсификацию доказательств именно по уголовному делу вызывает споры по поводу правовой оценки умышленного искажения материалов т. н. «доследственной проверки». Так, уголовно-процессуальный закон допускает до возбуждения уголовного дела производство отдельных следственных действий: осмотр места происшествия, документов и предметов (ч. 2 ст. 176 УПК РФ), осмотр трупа (ч. 4 ст. 178 УПК РФ), освидетельствование (ч. 1 ст. 179 УПК РФ), назначение и производство судебной экспертизы (ч. 1 ст. 195 УПК РФ). В соответствии с ч. 1.2 ст. 144 УПК РФ полученные в ходе проверки сообщения о преступлении сведения могут быть использованы в качестве доказательств при условии соблюдения положений ст. 75 и 89 УПК РФ.

Так, ряд специалистов указывает на возможность квалификации действий по фальсификации протоколов указанных следственных действий по ч. 2 и 3 ст. 303 УК РФ⁶⁶. Другая группа криминалистов возражает против применения ст. 303 УК РФ для оценки фальсификации документов, составляемых в рамках доследственной проверки, указывая на отсутствие уголовного дела и доказательств как обязательных признаков объекта посягательства⁶⁷.

Представляется, что необходимо поддержать позицию Е. Г. Быковой и А. А. Казакова, указывающих, что правовая оценка фальсификации документов доследственной проверки будет зависеть от совокупности фактических обстоятельств. Так, когда должностное лицо, фальсифицируя материалы в ходе доследственной проверки, в дальнейшем приобщает их к материалам уголовного дела, в его действиях присутствует состав преступления, предусмотренного ч. 2 или ч. 3 ст. 303 УК РФ. Если должностное лицо подделывает протоколы следственных действий с целью отказа в возбуждении уголовного дела, то содеянное надлежит оценивать по ст. 286 УК РФ, т. к. собранные в рамках доследственной проверки материалы не получили статуса доказательств⁶⁸.

При этом в качестве примера приводится следующее решение Верховного Суда РФ.

Так, дознаватель Н. осуждена по ч. 2 ст. 303 УК РФ. В кассационной жалобе ее адвокат указывал на отсутствие состава преступления по отдельным эпизодам. Он акцентировал внимание на том, что протоколы осмотров места происшествия и допроса свидетеля Ш., инкриминируемые как фальсифицированные, были составлены до возбуждения уголовного дела, т. е. в тот период Н. не являлась дознавателем по делу и не могла являться субъектом преступления, предусмотренного ч. 2 ст. 303 УК РФ.

Верховный Суд РФ оставил приговор без изменения. По его мнению, действия Н., являвшейся лицом, осуществлявшим производство дознания по уголовному делу, содержат оконченный состав преступления, предусмотренного ч. 2 ст. 303 УК РФ, поскольку факт фальсификации доказательств состоялся в момент приобщения обозначенных протоколов к материалам уголовного дела⁶⁹.

При этом в случае фальсификации доказательств по уголовному делу лицом, производящим дознание, следователем и прокурором дополнительным непосредственным объектом являются отношения по службе в правоохранительных органах и авторитет государственной власти. Так, должностные лица органов правопорядка используют полномочия, предоставленные им для защиты прав человека, прямо противоположным образом, соответственно, их действия подрывают доверие населения к власти и веру в справедливость, т. к. зачастую препятствуют наказанию подлинных преступников⁷⁰.

В качестве факультативного непосредственного объекта преступления, предусмотренного ч. 2 и ч. 3 ст. 303 УК РФ, могут выступать честь и достоинство личности, деловая репутация, имущественные права, физическая свобода и другие права и свободы личности. В частности, А. Ю. Назаров подчеркивает, что факультативным непосредственным объектом фальсификации доказательств по уголовному делу являются как права и интересы подозреваемых и обвиняемых в совершении преступления или потерпевших по делу, в зависимости от того, против кого направлена фальсификация доказательств, так и права и