Генетические исследования:
законодательство и уголовная политика

Монография

Издание второе,
переработанное и дополненное

Под редакцией 
доктора юридических наук, профессора 
И. Я. Козаченко, 
кандидата юридических наук, доцента 
Д. Н. Сергеева

ebooks@prospekt.org

Информация о книге

УДК 343:57.08

ББК 67.408:52.5

Г34

Авторы:
Болков М. А., кандидат медицинских наук – разд. I: комментарии к подразд. 2 (в соавт. с И. А. Тузанкиной); Козаченко И. Я., доктор юридических наук, профессор, заслуженный деятель науки Российской Федерации, заведующий кафедрой уголовного права Уральского государственного юридического университета – предисловие к 1-му изданию, предисловие ко 2-му изданию (в соавт. с Д. Н. Сергеевым), разд. I: подразд. 1, разд. II, III (в соавт. с Д. Н. Сергеевым), разд. VI: гл. 2, заключение (в соавт. с Д. Н. Сергеевым); Ларионов П. А., стажер-исследователь – разд. V: гл. 2 (в соавт. с Д. Н. Сергеевым), english summary; Радостева Ю. В., кандидат юридических наук, доцент – разд. IV, разд. V: гл. 1, разд. VI: гл. 1, 3; Сергеев Д. Н., кандидат юридических наук, доцент – предисловие ко 2-му изданию (в соавт. с И. Я. Козаченко), разд. II, III (в соавт. с И. Я. Козаченко), разд. V: гл. 2 (в соавт. с П. А. Ларионовым), разд. VII, заключение (в соавт. с И. Я. Козаченко); Тузанкина И. А., доктор медицинских наук, профессор, заслуженный деятель науки Российской Федерации – разд. I: комментарии к подразд. 2 (в соавт. с М. А. Болковым).

В монографии приводится полный текст сочинения доктора юридических наук, профессора, заслуженного деятеля науки РСФСР Митрофана Ивановича Ковалева «Правовые проблемы защиты жизни, здоровья и генетического достоинства человека».

Коллективная монография обобщает работу кафедры уголовного права Уральского государственного юридического университета в области проблем уголовно-правового регулирования генетических исследований и манипуляций. Рассматриваются вопросы защиты жизни, здоровья и генетического достоинства человека. Анализируется накопление общественной опасности генетических манипуляций разного рода и уровня, оценивается необходимость криминализации отдельных видов деяний в области генетических исследований и манипуляций.

Российское и зарубежное законодательство приведены по состоянию на 1 сентября 2020 г.

Издание подготовлено при финансовой поддержке РФФИ в рамках гранта № 18-29-14028 «Проект криминализации деяний в сфере исследования генома человека и других организмов».

УДК 343:57.08

ББК 67.408:52.5

© Коллектив авторов, 2019

© Ковалева М. М., наследник, 2020

© Коллектив авторов, 2020, с изменениями

© ООО «Проспект», 2020

ПРЕДИСЛОВИЕ К ПЕРВОМУ ИЗДАНИЮ.
ГЕНЕТИЧЕСКИЕ МАНИПУЛЯЦИИ: ПРЕДЕЛЫ ДОПУСТИМОГО

Беспредельное мифологическое пространство буквально наводнено необычными для нас существами, физическая архитектоника которых как правило состоит из двух или больше составляющих, несовместимых между собой с точки зрения восприятия их человеком, тем более современным. Кому не известны, например, своим буйным нравом и невоздержанностью греческие кентавры — дикие существа, полулюди-полукони, или критский кровожадный и жестокий минотавр — получеловек-полубык, как равно и многие другие подобные «...полулюди-полу...кто-то».

Если встать на тропу разумно допустимой фантазии, даже с учетом научного жанра, можно предположить, что когда-то, на очередном витке бесконечно ушедшей в глубь истории от нас цивилизации, люди уже занимались генетическими манипуляциями, воплощающимися в создании в меру сознательных и в высшей степени выносливых существ. Их составляющими выступали: человек и лошадь; человек и бык, человек и лев и т.д., и т.п. Видовое их распространение было достаточно велико и многообразно. Мифологических сюжетов на эти и другие сходные темы превеликое множество.

Объединяющим началом этих и многих других известных мифологическому и историческому миру живых существ является то, что они создавались как химеры (если верить в это) на основе генетических консистенций человека и лошади, человека и быка, человека и еще какого-либо животного и т.д., то есть в любом случае каждый из названных видов химер в своей видовой автономности развивался по отработанному природой сценарию и подобию. Однако конечный продукт вызревал вне рамок их составляющих, на основе инородного генетического кода и потому сценарий его взаимодействия с окружающими его образованиями и итог этого взаимодействия были непредсказуемы либо слабо предсказуемы. Важно обратить внимание на то обстоятельство, что новые виды существ, были наделены иными качествами, нежели те, которые были присущи их составляющим. Формирующиеся миллионы лет, эти признаки заявляли о себе в первую очередь на межвидовых точках их функционального соприкосновения: суша, вода, воздух. Нередко появление в природе различного рода животных, в том числе и человека, с наличием у него признаков, не имеющих аналогов в природе, есть результат какой-либо природной либо техногенной катастрофы. Их нельзя сбрасывать со счетов, рассуждая о причинах, порождающих потребность в генетических и биотехнических манипуляциях с человеком и его органами.

Много ли времени ушло на создание подобных существ, никто не может сказать (да и не это главное), скорее всего — очень много. И если они и имели место в далеких от нас цивилизациях, то, очевидно, они были востребованными тем временем и формами существования живых существ, наделенных, возможно, примитивным сознанием и непомерной силой и выносливостью. Резонен вопрос, не они ли в роли титанов совершали подвиги один невероятнее другого? Если это хотя бы частично так, то можно в какой-то мере продвинуться в поисках ответов на вопросы, как и кто мог строить на земле сооружения столь масштабные по размерам и столь сложные в инженерном исполнении (например, египетские пирамиды и другие подобные «чудеса света»). И в этом плане для нас не столь важно, откуда они появились на планете Земля, важнее, кто они и каковы их потенциальные разрушительные либо созидательные способности. Неизбежен вопрос, какие силы могли создавать положительную мотивацию у людей того беспросветно далекого времени, чтобы вызвать к жизни существо, заключающее в себе несколько достаточно разнородных биологических начал? Естественно, силы, о которых ведется речь, прежде всего не физические (хотя и не без них), а силы духа, здравого ума и творческой дерзости.

Поиски ответов на поставленные вопросы необходимо начать с природы, однако не с земной, а внеземной. Самым первым, а, возможно, и самым древним, случаем клонирования человека, согласно распространенному библейскому преданию, является создание Богом женщины из адамова ребра. Видимо, были у создателя всего сущего на земле какие-либо в сильнейшей степени извинительные обстоятельства на проведение столь рискованного эксперимента. Для этого нужна была в высшей степени неземная, божественная мотивация. К мотивообразующему обстоятельству можно причислить сформировавшуюся к тому времени потребность в создании женщины с целью зарождения и продолжения рода человеческого. Это единственно веское оправдание тому, что клонирование женщины было изъято их числа дел греховных и, как можно убедиться, отнесено к делам полезным человечеству. Это по умолчанию, а официально ни одна церковь и не осуждала генетические манипуляции с человеком или его органами, и не одобряла. И только в XXI в. Ватикан приравнял генетические манипуляции к греху, причем греху достаточно тяжкому¹.

Так или практически так развивались события в неземной, внеприродной сфере. А как к указанным событиям относилась сама природа и то, что она к определенному историческому времени сумела создать? Природа, как и подобает ей, спокойно и размерено, виток за витком совершает свои безначальные и бесконечные круги во Вселенной, создавая человеку и человечеству необходимые для их комфортного существования условия. Именно природа творила жизнь на земле с чистого листа. Творила вынужденно — по неким природным законам, то есть по необходимости, и, в то же время, свободно — по законам случайного совпадения. Творила так, пока не появилось на планете Земля существо, нареченное словом «человек». И вот человек посчитал допустимым и оправданным вмешательство в исторический ход развития. Появился соблазн держать природу на коротком поводке и отпускать его по мере сиюминутного желания. В частности, человек как единственное животное, имеющее не только голову, но и разум, решил не раскрыть наследственный код жизни человека и попытаться создать с его помощью себе подобную кикимору или горгону. Естественно, в указанном круговороте, не без вмешательства человека, «произошел сбой». Природа стала сопротивляться биологическому насилию и духовному рабству. Да и вряд ли кто-то из разумных людей будет выступать за то, чтобы сказочный зачин: «Родила царица в ночь не то сына, не то дочь ....зверушку» стал песенным напутствием для наших детей и внуков с благостным пожеланием «Спокойной ночи, малыши!»

С зарождением на Земле сознательной жизни человек вначале робко, а затем все более дерзко, стал не только манипулировать отдельными (на первых порах) малозначительными органами, тканями, клетками другого человека, но и телом подопытного человека. Эволюция восстановления, насколько это было возможно функциональной составляющей человеческого органа, кости, хряща, мышцы и т.д. ориентировалась и ориентируется на логическую цепочку в направлении от замены утраченного органа, к наполнению содержательными компонентами организма человека, соблюдая при этом этические нормы и защищая жизнь, здоровье и генетическое достоинство человека.

В их изготовлении была заинтересована практикующая медицина, которая пользовалась продукцией двоякого значения: легальное получение (выращивание) этих своего рода «запасных частей» и нелегальное (подпольное) изготовление или чего еще хуже отнятие подобных заменителей еще у живых людей, либо у трупов сразу после наступления смерти. Легальное с использованием заменителя, изъятого у человека живого, но с его согласия, либо у живого человека, но вопреки его воле.

С развитием науки и прежде всего практической медицины активизировались исследования в области манипулирования человеческими органами. Данное обстоятельство объяснимо в какой-то мере тем, что существенно возросли потребности практический медицины. Возросла роль научного обоснования тех или иных манипуляций с человеком и его органами. Спрос породил бум производства тех или иных биологических технологий, но поскольку спрос опережает производство заменителей, образовавшуюся брешь заполняет криминальный рынок.

Итак, в той или иной степени наметились два основных направления развития генетических технологий: научное и практическое. Научное сообщество по своей сути носит закрытый или полузакрытый характер. Идеальный вариант для них, чтобы никто не мешал, а тем более не вмешивался. Практическая медицина вынуждена быть открытой, если она претендует на роль медицины практической. На самом деле существование открытой практической медицины и закрытой (практически закрытой) медицинской науки в раздельном медицинском пространстве трудно себе представить даже в силу того, что ученый-медик и практикующий медик нередко являют собой одно и то же лицо. Эти и другие обстоятельства создают благоприятные условия для формирования прочного и потому устойчивого профессионального научно-практического легального, полулегального или нелегального союза, которому приходится «сражаться» одновременно по трем основным направлениям: а) межкорпоративные интересы (борьба за монопольное положение — здоровая монополия и нездоровая монополия); б) при наличии платных услуг — борьба за клиента; в) противодействие любому, в том числе и нормативному вмешательству.

В немалой степени на этой основе в 1970-х годах XX столетия впервые возникли споры о возможности правовых ограничений в области генетических исследований и вмешательств². Ученые «в штыки» восприняли любые попытки вмешательств, называя такое вмешательство мракобесием³. Думается, что подобное сравнение является не только диким, но и опасным. Дело в том, что научная вакханалия в этой сфере, отсутствие самого необходимого контроля над созданием учеными различного рода биотехнологий, неизбежно приведет (и уже приводит) к резкому повышению криминогенного уровня этой легко ранимой сферы. Генные манипуляции в любой из возможных вариаций — это своего рода «ящик Пандоры», бесконтрольное состояние которого чревато гибелью не только человека, но и человечества в целом.

Сторонники свободной «генетической перезагрузки», встретив солидное противоборство со стороны разумно допустимого контроля, пошли на компромисс, суть которого заключается в том, что право «не лезет» в науку. Уступка была сделана лишь относительно этики. Согласие на эксперименты, сопряженные с генетическими манипуляциями, дают во всем мире комитеты по этике. Однако, как показывает практика этического контроля, на сегодня нормы этики с поставленными перед ними задачами в этой сфере не справляются.

Впору сослаться на высказывания выдающихся писателей Фрэнсиса Фукуямы и Станислава Лема, которые еще в период расшифровки генома человека и первых опытов по клонированию животных заявляли, что биотехнологии могут привести к апокалиптическим последствиям, если человечество не будет контролировать их развитие. Ученые как в воду глядели. В конце 2018 года китайский ученый Хэ Цзянькуй объявил о рождении детей — Нана и Лулу, гены которых были модифицированы для устойчивости от заражения ВИЧ-инфекцией. Профессор Хэ в нарушение существующих правил не получил согласования с комитетом по этике⁴.

Еще раньше британским ученым впервые удалось воссоздать часть человеческого сердца на основе стволовой клетки; ученые во главе с Такатоши Хикида из Университета Хопкинса в Балтиморе (США) создали первых в мире мышей-шизофреников⁵; в Институте Дж. Крейга Вентера в Роквилле (Мэриленд, США) впервые создали новую форму искусственной жизни⁶. Это стало возможным благодаря знаменательному прорыву: удалось превратить одну бактерию в другую. Эксперимент вызвал столько же восторга, сколько тревоги; группе ученых под руководством Шухрата Миталипова, уроженца СССР, работающего в Орегонском национальном центре исследования приматов (Бивертон, США), впервые удалось создать жизнеспособные клонированные эмбрионы из тканей взрослого примата — в данном случае 10-летнего самца макаки-резус⁷; ученым из компании Stemagen (Калифорния, США) впервые удалось создать клонированные эмбрионы человека из клеток кожи взрослого мужчины, используя тот же подход, который позволил появиться на свет клонированной овце Долли⁸. И это далеко не все результаты, которые получены в последнее время в сфере манипуляции с генетическим материалом.

Печальная констатация — контролируемый рубеж уже ничего не контролирует, человек фактически модифицирован. Генетически уже можно формировать физические свойства человека, «под ключ».

Неизбежное ожидание: евгенические опыты по генетическим манипуляциям со способностями человека и эксперименты в области синтетической биологии. Именно в сфере биоэтики существуют области, в которых основные права человека постоянно нарушаются путем проведения экспериментов и генетических манипуляций, результат которых трудно предсказать и еще трудней контролировать.

Осознавая степень опасности неконтролируемого разгула по планете сомнительных с позиции биоэтики научных экспериментов, во многих странах, в том числе и в России, были приняты законы о временном запрете на клонирование человека и другие сомнительные с позиций биоэтики научные эксперименты. К сожалению, как говорят в народе, поезд безвозвратно ушел, человек в генетических сетях, как муха в паутине, безнадежно застрял.

Фактически общественная опасность разных генетических исследований «накопилась», то есть возникла критическая масса, что вынуждает нас ввести принудительность в регулировании, в том числе с привлечением уголовно-правового потенциала.

Именно об этом накоплении наша монография.

ПРЕДИСЛОВИЕ КО ВТОРОМУ ИЗДАНИЮ

Со времени выхода в свет первого издания настоящей монографии⁹ прошло чуть больше года. Несмотря на совсем небольшой период времени, в области генетических исследований произошло много нового и интересного, заставившего нас вновь вернуться к этой актуальной и удивительно многогранной теме.

В 2019 г. российский ученый Денис Ребриков приступил к редактированию генома человека, стремясь излечить врожденную глухоту¹⁰. Несмотря на позицию российского министерства здравоохранения о том, что такие исследования проводить еще слишком рано, Денис Ребриков заявил: «Что значит «слишком рано»? Ленин сказал: «вчера было рано, завтра будет поздно»¹¹. Исследователь сообщил, что опыты проводятся на яйцеклетках, которые не будут в дальнейшем имплантироваться.

В январе 2020 г. была опубликована информация о том, что китайский ученый Хэ Цзянькуй и его двое коллег были осуждены к различным срокам лишения свободы за незаконную медицинскую деятельность¹². Именно такую квалификацию мы предположили в соответствующем разделе первого издания нашей монографии (с. 250).

Дело Хэ спровоцировало масштабную дискуссию среди ученых-генетиков, биологов, философов, юристов, представителей власти о необходимости регулирования экспериментов по редактированию генома человека. Тем самым официально был признан крах принципов саморегулирования научной деятельности, сформулированных на Асиломарской конференции по рекомбинантным технологиям в 1970-е гг.

Всемирная организация здравоохранения (ВОЗ) объявила в марте 2019 г. о намерении создать глобальный реестр исследований, включающих редактирование генома человека. Консультативный комитет ВОЗ пообещал представить проект соответствующего акта через 18 месяцев, то есть к концу 2020 г.¹³ Предполагается, что включение в реестр станет обязательным для всех ученых, проводящих соответствующие эксперименты. Спонсорам, фондам и правительствам рекомендуется не финансировать исследования, не включенные в реестр. Реестр, рекомендованный комитетом ВОЗ, – очевидно временная мера, которая позволит восполнить пробел до тех пор, пока мировым сообществом не будут выработаны универсальные нормы об охране генома человека и пределах вторжения в него. Крупнейшие научные редакции мира – Cell Press, Science и Nature – поддержали идею ВОЗ, пообещав публиковать только те исследования, которые были включены в предлагаемый реестр.

Думается, что ситуация с пандемией нового коронавируса внесет коррективы в этот срок, но основные параметры идеи ВОЗ будут реализованы так, как это было озвучено. В дальнейшем ВОЗ объявила о намерении использования Международной платформы регистрации клинических испытаний (ICTRP) для целей учета исследований по редактированию человеческого генома¹⁴.

2019 г. ознаменовался и другими событиями в области генетических исследований и репродуктивных технологий. Так, в Милане завершился многолетний процесс над известным врачом-репродуктологом Северино Антинори, обвиненным в похищении яйцеклеток. Как и в случае с делом Хэ право не было готово к подобным преступлениям и фактически была применена аналогия закона – деяние врача было квалифицировано как совокупность преступлений против здоровья и против собственности. Хотя всем очевидно, что эта квалификация не отражает всей сложности объекта посягательства.

В 2020 г. было опубликовано досье «Пяти глаз», в котором приводятся аргументы в пользу искусственного происхождения нового коронавируса¹⁵. Хотя это сообщение было подвергнуто критике и названо антинаучным, сама идея синтеза нового вируса вполне реализуема в условиях современных биотехнологий.

Все большее количество неоднозначных по своей природе и вызывающих общественный резонанс событий в области генетики демонстрирует процесс дальнейшего накопления общественной опасности, который рано или поздно приведет к решению о криминализации отдельных деяний в этой сфере.

Первое издание нашей книги вызвало большой интерес со стороны как юристов, так и представителей естественных наук. Мы не были готовы к такому интересу, в связи с чем тираж книги оказался недостаточным. Большой вклад в распространение информации о нашем исследовании внесли Уральский государственный юридический университет, учебно-научная лаборатория SAPIENTIA и информационное агентство ТАСС. Мы благодарим наших коллег и партнеров за помощь.

Денис Ребриков прав в утверждении, что сегодня – рано, а завтра уже будет поздно. Область генетических исследований развивается чрезвычайно быстро, а право не успевает за стремительным развитием науки. Поэтому второе издание дополнено новыми материалами, в некоторых случаях авторы существенно переработали свои разделы и главы.

Ответственные редакторы – Иван Козаченко
Данил Сергеев

Раздел I.
ГЕНЕТИЧЕСКОЕ ДОСТОИНСТВО, ГЕНЕТИЧЕСКАЯ ЮСТИЦИЯ И КРИМИНАЛЬНАЯ ГЕНЕТИКА В РАБОТЕ М. И. КОВАЛЕВА «ПРАВОВЫЕ ПРОБЛЕМЫ ЗАЩИТЫ ЖИЗНИ, ЗДОРОВЬЯ И ГЕНЕТИЧЕСКОГО ДОСТОИНСТВА ЧЕЛОВЕКА»

Подраздел первый.
М. И. КОВАЛЕВ У ИСТОКОВ УГОЛОВНО-ПРАВОВОЙ ОХРАНЫ ГЕНЕТИЧЕСКОГО ДОСТОИНСТВА

Из всего научного наследия выдающегося советского и российского криминолога Ивановича Ковалева, самой малоизвестной, а от того привлекательной и притягательной является его монография (1996 г.), посвященная правовым проблемам защиты жизни, здоровья и генетического достоинства человека.

Как высококачественное вино, крепость и вкусовые качества которого возрастают в зависимости от длительности его хранения, так и названная монография тем сильнее к себе привлекает и притягивает внимание ученого мира, чем больше от ее выхода в свет отдаляет нас бег неумолимого времени.

На склоне жизненных лет, пронизанных и скрепленных прочной тканью мудрости, М. И. Ковалев сконцентрировал свой творческий дар суждений и предсказаний на трех фундаментальных положениях, которые по своей содержательной неисчерпаемости, функциональной многоликости и постоянно усиливающейся значимости претендуют на роль явлений по своей сути вечных и в то же время постоянно меняющихся.

Выбор великого ученого безошибочно остановился на трех составляющих бытия любого без исключения человека: жизни, здоровье и генетическом достоинстве. Первая определяет предельные параметры, в рамках которых человек рождается, развивается и умирает. Второе есть не что иное, как качество жизни, протяженное во времени. Третье знаменует собой генетический код человека, исключающий возможность случайного или злонамеренного внешнего негативного воздействия, разрушающего генетическую идентификацию ее носителя.

С момента внутриутробного зарождения человека и на протяжении всего оставшегося его существования жизнь, как трудолюбивая пчела, лепит для своего носителя неповторимый генетический, социальный и медицинский каркас, непрерывно наполняемый физической сущностью и скрепленный как прочными обручами правовыми, в том числе и уголовно-правовыми предписаниями.

Сохраняя острый накал озабоченности М. И. Ковалева, следует заметить, что как до издания этой его работы, так и после, в том числе и в настоящее время, в нашей стране не создана единая законодательная база о жизни, здоровье и генетике человека. К сожалению, об этом приходится говорить даже после принятия в России Федерального закона от 21 ноября 2011 г. № 323-ФЗ «Об основах охраны здоровья граждан в Российской Федерации». К тому же необходимо иметь в виду то обстоятельство, что не все нормативно-правовое, что вошло в содержание названного закона, есть показатель высокого качества. Более того, многое и даже очень важное осталось и по сегодняшний день за пределами надлежащей правовой и уголовно-правовой регуляции.

При таком состоянии защитного механизма сам по себе напрашивается вывод о том, что целый ряд проблем, касающихся защиты жизни, здоровья и генетического достоинства во всех его проявлениях, решается малоэффективно, либо вообще не решается, как этого требует нормальное бытие человека, общества и государства. Дисбаланс между фактически существующей масштабностью угрозы жизни, здоровью и генетическому достоинству и способностью правового, как равно и уголовно-правового механизма выступить в роли фактора, противодействующего процессу криминализации в этой сфере человеческой деятельности, может создать реальную опасность экологической жизнеспособности человека и цивилизации в целом.

Кто, как не М. И. Ковалев, переживший кошмар Второй мировой войны, участником которой он был, мог с особой остротой ощутить реальную возможность губительных для многих народов, если не сказать цивилизации, последствий биологических манипуляций с человеческим организмом в преступных целях, в чем так поднаторели нацистские преступники.

В качестве отправной точки возникновения активной стадии интереса человечества к генной инженерии, к изъятию органов, тканей, клеток и продуктов жизнедеятельности человека М. И. Ковалев назвал вторую половину XX в. Однако осознание того факта, что результаты прогресса человечества в этом направлении могут стать достаточно доступными, пришло к ученому задолго до этого. Нужно учесть, что идеи, положенные ученым в основу своего фундаментального по значению труда, возникли не враз, не спонтанно, а созревали, крепли и оттачивались на протяжении не только военных, но и послевоенных десятилетий. Вот почему стиль изложения материала монографии прост и доходчив, рассуждения автора носят убедительный характер, выводы базируются на логически неоспоримых фактах.

С момента выхода данной монографии в свет прошла четверть века. Однако проблемы, описываемые М. И. Ковалевым, и в настоящее время не утратили своей остроты. Вот почему впору утверждать, что сегодня наблюдается бум самых невероятных открытий на генном уровне, в том числе и в сфере биомедицинских технологий и других подобных областях знания. Великое благо, если ошеломляющие результаты био- и генно- прогресса будут служить благородным целям повышения качества жизни людей, выработке средств и методов лечения самых опасных для человечества заболеваний.

Раскрытие тайны зарождения, формирования и передачи наследственного кода могут помочь человеку вносить соответствующую и так необходимую коррекцию в наследственной цепи, связывающей многие поколения здоровой, жизнеутверждающей плотью. Позитивный, врачующий заряд прогресса позволит человеку облегчить доступ к самым современным и самым эффективным методам и средствам излечения неизлечимых на сегодня опасных заболеваний. Вместе с тем отсутствие квалифицированного правового и, что очень важно, своевременного, в том числе и уголовно-правового сопровождения названных прогрессивных новаций может, как открытый ящик Пандоры, выпустить на волю чудовищных по своему губительному воздействию «темных и безнравственных сил, неукротимым стремлением к разрушению».

Пророчески звучат слова М. И. Ковалева, страстно призывающего «обратиться к созданию системы норм, регулирующих различные генетические манипуляции с людьми и их зародышами». Наша страна невыгодно выделяется в худшую сторону в сфере не только лечения генетических болезней, но и внедрения в практику новейших биотехнологий, что способно как изменить род человеческий в лучшую сторону, так и привести к его вырождению. Необходимо, «чтобы Россия — родина великого генетика Н. Вавилова — заняла, — страстно призывал М. И. Ковалев, — достойное место в ряду этих государств». К сожалению, на фоне многоголосия чиновников от здравоохранения призывный голос отдельного ученого был мало кем на Родине услышан. Как писал великий советский поэт В. В. Маяковский, «...голос единицы тоньше писка. Кто его услышит, разве жена, и то, если не на базаре, а близко».

Инертность ученых-генетиков и правоведов, безволие законодателя в части защиты жизни, здоровья и генетического достоинства становятся не только неоправданными, но и угрожающе опасными. В познании жизни, здоровья и генетического достоинства должна двигаться и развиваться доктрина в своем бесконечно богатом множестве и вариативности. Нет такой науки, которая бы охватила собой все стороны жизни человека или его здоровья, как равно и генетического достоинства. Проблема их изучения — проблема комплексная.

Жизнь как понятие и как явление — едино загадка и для философа, и для практикующегося врача. М. И. Ковалев избрал для своего творческого полигона жизнь и смерть, рассматриваемые «лишь с точки зрения существования целостного индивида, у которого функционируют клетки головного мозга». Все эти качества позволяют живому человеку, утверждает автор монографии, взаимодействовать с окружающей его живой и неживой природой, видоизменять ее и видоизменяться самому в пределах допустимой для него генной предрасположенности. Лишение указанных свойств, присущих живому человеку, свидетельствует о том, что жизненный процесс прекратился, и наступила смерть. Процесс прекращения жизни (процесс умирания) имеет свою протяженность во времени и протекает в определенных формах. В конечном счете, можно заключить, что смерть приходит к человеку в момент его рождения и преследует его, как безжалостный хищник, в любой момент готовая выполнить свою жестокую природную миссию.

Как справедливо утверждает М. И. Ковалев, «смерть честна и неподкупна, она уравнивает всех, являясь полновластной хозяйкой и в роскошные покои вельмож, и в скромные жилища гениев науки, искусства, и в хижины бедняков». Смерть человека, как замечает М. И. Ковалев, всегда не только строго алгоритмична, но и строго индивидуальна по своему трагическому сюжету. В этой связи нередко возникает необходимость медикам принимать весьма важное и нравственно сложное решение о прекращении жизни человеку, смертельный финал которого может продолжаться неопределенное время, продлевая на неопределенное время мучения и страдания не только умирающего человека, но и близких ему людей.

И тогда врачи должны решить, как справедливо замечает М. И. Ковалев, мучительную, связанную с огромной моралью ответственностью проблему прекращения всех усилий по искусственному поддержанию жизнедеятельности. Принятие такого решения оправдано лишь при стопроцентной уверенности в том, что больной уже не человек, а труп. Для этого медики должны достоверно знать признаки, свидетельствующие о несомненной кончине пациента и о моменте ее наступления. Это необходимо не только для того, чтобы правильно установить момент наступления смерти, а еще и для того, чтобы медики имели возможность своевременно «изъять у трупа живые еще органы для трансплантации нуждающимся в них больным», если в этом будет такая необходимость.

И в этой связи очень важно, чтобы право, в том числе и уголовное, выступило тем гарантом, который не позволит торжествовать злу при решении столь высоконравственных вопросов. Эта идея красной линией проходит через научную работу М. И. Ковалева.

Из множества существующих концепций смерти М. И. Ковалев остановился на той, которая свидетельствует о наступлении смерти, как необратимого прекращения деятельности клеток головного мозга. Казалось бы, что с появлением новой медицинской техники многие вопросы, касающиеся искусственного продления или прекращения жизни неизлечимо больного человека, получили свое разрешение, «эта концепция порождает много медицинских и юридических проблем». Все больше и больше людей склоняются к тому, верно отмечает М. И. Ковалев, чтобы бесповоротное и окончательное прекращение деятельности головного мозга считать смертью индивида, а прекращение работы сердца и органов дыхания — реальным шагом к ней.

Большое внимание М. И. Ковалев уделил защите генетического достоинства, став первым криминологом, поднявшим вопрос правовой и уголовно-правовой охраны нового для общества объекта.

По мере прочтения данной монографии с особой полнотой встает вопрос, а мог ли такую яркую по речевому колориту, грандиозную по сути и по силе мистического предсказания написать человек, наделенный лишь богатым воображением? Нет, это под силу лишь человеку уникальному, пережившему танталовы муки войны (хотя и мирный путь не был для него усыпан розами) сквозь повседневную суету сумевшего пронзить время и высказать по многим вопросам бытия людей свои пророческие предсказания. Прочувствовав прочитанное, мы пришли к мысли о необходимости переиздания данного труда. С его помощью автор XX в. поговорит с читателями XXI в. Надеемся, что он легко поймут друг друга.

Филигранно отточенный юмор, загадочно саркастический, как у Моны Лизы, взгляд, глубокомысленные философские рассуждения, энциклопедические знания, в пределах которых вольготно чувствовали себя уголовно-правовые, психологические, медицинские, языковые и другие познавательные щедроты, — вот тот неистощимый кладезь, который питал М. И. Ковалева жизнеутверждающими идеями. Именно и поэтому М. И. Ковалев, рассуждая ли о жизни или смерти, раскрывая ли богатую палитру болезненных состояний, либо касаясь вопросов генетического достоинства человека, чувствовал себя комфортно и весьма квалифицированно как философ, правовед, медик, психолог, психиатр, языковед, искусствовед, интеллигент с бархатным баритоном, что позволяло ему исполнять на просьбу друзей и коллег самые сложные по технике романсы, до болезненности милосердный человек, веселый балагур дружеских кампаний, и, наконец, беспредельный жизнелюб.

Однако не все его понимали, немало было и таких, кто прямо ему завидовал, а были и те, кто без разбора повергал его несправедливой критике за эту работу, называя его фантазером. Но понимание важности книги начало приходить уже в год ее издания, когда родилась овечка Долли — первое клонированное млекопитающее животное.

Через семь лет, когда уже ушел из жизни М. И. Ковалев, в 2003 году был расшифрован геном человека. В 2018 году родились первые люди, гены которых модифицированы, — Нана и Лулу. И теперь монография М. И. Ковалева уже не кажется фантазией пожилого ученого, а видится пророческим трудом, первым в области генетической юстиции.

Накопленный за четверть века объем знаний позволяет нам, ученикам М. И. Ковалева, и ученикам учеников М. И. Ковалева продолжить, используя своеобразную ариаднину нить, продвигаться по лабиринтам ДНК, исследуя параллельно проблемы генетической юстиции и криминальной генетики.

Перевернута последняя страница великолепного научного труда талантливого автора, прочитана ее последняя, обжигающая до пронзительности итоговая строчка, и оторопь сковывает душу, разум отказывается воспринимать заведомо для нас нереальное ощущение того, что все то, что сформулировано уголовно-правовым маэстро более двух десятилетий тому назад, написано им не когда-то давно, а как будто бы вчера. Он писал, естественно, для своего современника, и так же естественно его рассуждения, словно по неписаным законам машины времени, уверенно ввели своего читателя в XXI в.

Мы представляем переиздание востребованной монографии, актуализированной по прошествии четверти века профессионалами в области охраны здоровья и медицинской генетики. В подстрочных сносках к книге приводятся комментарии доктора медицинских наук, заслуженного деятеля науки РФ, главного детского иммунолога Свердловской области, главного научного сотрудника ФГБУН Институт иммунологии и физиологии УрО РАН Ирины Александровны Тузанкиной, а также старшего научного сотрудника ФГБУН Институт иммунологии и физиологии УрО РАН кандидата медицинских наук Михаила Артемовича Болкова.

Эти комментарии позволят нам обоснованно судить о глубине последней крупной работы великого криминолога Митрофана Ивановича Ковалева.

Подраздел второй.
ПРАВОВЫЕ ПРОБЛЕМЫ ЗАЩИТЫ ЖИЗНИ, ЗДОРОВЬЯ И ГЕНЕТИЧЕСКОГО ДОСТОИНСТВА ЧЕЛОВЕКА.
М. И. КОВАЛЕВ С ПРИМЕЧАНИЯМИ И. А. ТУЗАНКИНОЙ И М. А. БОЛКОВА¹⁶

ВВЕДЕНИЕ

В любом демократическом обществе главная цель нормотворческой, и правоприменительной деятельности — защита прав и интересов личности. Среди этих прав и интересов первое место занимают жизнь и здоровье индивида. Однако жизнь, как и всякое явление в мире, связана со временем, она не вечна, ибо все живое и неживое имеет свои начало и конец. Как верно говорил Паскаль, «нет предмета более несомненного, чем смерть, которая ожидает каждого из нас. Между тем люди живут так, как будто ее вовсе не существует».

Качество жизни как показатель здоровья предопределяется многими факторами, среди которых, кроме чисто физического, огромное значения имеют факторы генетические, социальные медицинские и правовые. Настоящая работа посвящена именно этим феноменам человеческого существования. Бесспорно, приоритет в ней отдается юридическим аспектам проблемы, анализу правовых актов, касающихся жизни, болезни, смерти, так как именно они регулируют взаимоотношения человека как биологической и социальной единицы с другими людьми, государством и обществом. В нашей правовой науке как в до-, так и в постперестроечное время вопросы жизни и здоровья решались только применительно к действующим нормам уголовного, гражданского, трудового и административного права. Причем, важнейшие проблемы лечения заболеваний, в том числе генетических (наследственных), генной инженерии, манипуляций с человеческими зародышами во время внутриутробного развития и с новорожденными, а также проблемы государства и общества, касающиеся физически и умственно неполноценных детей (в том числе родившихся от генетически больных родителей) до сих пор регулируются на уровне министерств и ведомств. У нас нет единого законодательства, в котором бы были четко отрегулированы вопросы лечения, его прерывания и окончания, прав больного, а также прав и обязанностей Медицинского персонала остается еще много нерешенных загадок добровольного ухода из жизни людей. Действует даже таинственная закономерность, количество умышленных убийств и самоубийств во все времена имело соотношение один к трем.

Вторая половина XX в. знаменуется бурным развитием генетики, открытия которой потрясающи, они могут помочь людям многое узнать об их наследственности и проявлении ее в потомках. Однако в них таится и огромная опасность активизации темных и безнравственных сил, стремящихся к наживе или удовлетворению своих тщеславных политических или социальных интересов либо одержимых безумием и неукротимым стремлением к разрушению.

В наше время существует реальная опасность не только экологической катастрофы, но и вырождения человечества из-за болезней¹⁷ и, как это ни парадоксально, открытий в области генетики¹⁸, манипуляций с зародышами и со взрослыми людьми, отдельными органами человеческого тела и клетками. На протяжении многих веков разум служил не только добру, но и злу. Силы, зла в результате развития биологии, медицины сегодня вооружены значительно более мощным и страшным оружием, чем лет сто тому назад, и вред, который они могут причинить человечеству, может в конце концов привести к его гибели или перерождению.

В отличие от политики, которая, как правило, далека от морали, наука всегда нравственна, ибо стремится познать истину, однако в истории человечества неоднократно наблюдалось безнравственное использование истины во вред обществу и его отдельным членам. Великая сила права, заключается именно в том, что его нормы призваны бороться со злом, в чем бы оно ни заключалось и каким бы привлекательным ни казалось, и утверждать правду и истину, каким бы невыгодным ни представлялась эта миссия закона. Конечно, праву свойственно отставание от развития человечества, за что общество и платит немалую цену.

Действительно, в бывшем СССР и в его союзных республиках, а ныне в России в изобилии издавались и издаются законы в области здравоохранения, прав и свобод человека и т. п. Однако вопросы, касающиеся непосредственно медицинских аспектов лечения, прекращения и прерывания медицинской помощи, отказа от последней регулируются инструкциями и приказами Министерства здравоохранения, хотя нормы, призванные защищать подобные ценности, должны быть законами, а не ведомственными актами.

На мой взгляд, законодателю следует обратиться к созданию системы норм, регулирующих различные генетические манипуляции с людьми и их зародышами. Развитие генетической медицины и генной инженерии уже в недалеком будущем обещает практическую возможность различных манипуляций с человеком, начиная от лечения генетических болезней и кончая активной евгеникой, что способно как изменить род человеческий в лучшую сторону, так и привести к его вырождению. Право должно содействовать первому и не допустить второго. В США и передовых странах Европы правовая наука и законодательство уже решают эту проблему. Думается, необходимо, чтобы Россия — родина великого генетика Н. Вавилова — заняла достойное место в ряду этих государств.

Глава первая.
ЖИЗНЬ И СОЦИАЛЬНЫЕ ПРОБЛЕМЫ ЕЕ ЗАЩИТЫ

§ 1. Понятие жизни

Нередко проблемы, которые на первый взгляд кажутся простыми, на деле оказываются сложными и запутанными. Так, при анализе общеизвестного понятия «жизнь» трудно: сразу определить, аналогична она любому бытию вообще либо только его определенной субстанции. В окружающем нас мире все связано с возникновением, развитием (существованием) и исчезновением (прекращением) объективной реальности. Если считать, что эти три состояния и означают жизнь, то всякая ощущаемая нами объективная реальность живет, т. е. обладает набором свойств, которые можно назвать жизнью. Разница лишь в том, что одни создания живут по биологическим законам, а другие (образования) — по физическим и геологическим, но их всех объединяет всеобщий закон рождения, развития и гибели. Однако сегодня широко распространено представление, согласно которому жизнь не всеобщая форма существования любой объективной реальности, а лишь высшая по сравнению с физической и химической формами существования материи, т. е. биологическая. Конечно, можно возразить, что всякая жизнь в биологической ее форме протекает по единым физическим и химическим законам, к тому же живые объекты имеют такие отличительные особенности как обмен веществ, способность к размножению, рост активной регуляции своего состава и функций, к различным формам движения, раздражимости, приспособляемости к среде. Многими из указанных функций обладают и неживые организмы. По определению Ф. Энгельса, жизнь есть способ существования белковых тел, который заключается в постоянном обновлении их химических составных частей [1].

Для правоведов и законодателя дискуссия вокруг понятия «жизнь» заключается прежде всего в констатации ее наличия или окончания, установлении момента ее начала или конца.

В настоящей работе мы не рассматриваем различные концепции жизни в философском, физическом и химическом аспектах. Для нас жизнь — это жизнь и смерть человека, которому как живому существу свойственны все атрибуты, присущие этим двум состояниям.

Ч. Дарвин к числу закономерностей, определяющих признаки и структуру жизни, относит рост, воспроизведение и наследственность. Последняя включает в себя постоянство и изменчивость, проявляющиеся в результате перемены условий жизни и влияния случайных обстоятельств. Происшедшие изменения в дальнейшем наследуются, вызывая видоизменение самой популяции. Ч. Дарвин также считал, что популяция воспроизводит потомство на основе избыточности, т. е. расширенного воспроизводства, что приводит к необходимости естественного отбора, препятствует вырождению и является основой относительной безопасности популяции. Изменчивость дает живым организмам реальные возможности непрерывно совершенствоваться, оставаясь постоянными в главных чертах, начиная от клеток и кончая генотипом и фенотипом. Основа жизни — белки во всем их разнообразии и комбинациях. Свойства и черты родителей наследуются через генетический код ДНК и РНК. Благодаря биополимерам осуществляются жизненные функции организмов, способных к самовоспроизводству. При всей своей стойкости и гибкости жизнь сама по себе — довольно хрупкое состояние организма. Жизни постоянно грозят скрытые и явные опасности. Однако жизнь пока еще побеждает смерть своей массовостью, а смерть представляется в индивидуальности, которая отличается от массовой случайности своей неизбежностью.

Важнейшее свойство живых систем — их открытость и непрерывное взаимодействие с окружающей действительностью. Постоянно обмениваясь с живой природной энергией и веществом, они непрерывно получают информацию, необходимую для целенаправленного изменения условий своего существования.

Считается, что жизнь появилась на земле около 2 млрд. лет¹⁹ тому назад и развилась до огромного числа отличных друг от друга организмов, совершенствуясь в растениях и животных, которые находятся в непрерывном взаимодействии со средой. При этом среда, интенсивно изменяясь, сама меняет все виды жизни, существующие в ней. Особенное воздействие на окружающую среду оказывает человек, активно вмешиваясь в ее естественное состояние. Выкачивая из ее недр энергию, отравляя атмосферу и воду, он стремится к созданию для себя исключительного положения и извлечения выгоды не только из неживой, но и живой природы. При этом он часто не задумывается о ближайших и отдаленных последствиях своих действий, способных в конечном счете привести его самого к гибели, ибо ухудшение условий жизни в природе оказывает губительное воздействие на гены живых существ, пагубно влияет на их здоровье и приближает их смерть.

Вот почему проблемы генетики, жизни и смерти человека должны стать предметом законодательного регулирования. Юридические проблемы регулирования жизни на Земле столь грандиозны и сложны, что их должны решать совместными усилиями ученые-правоведы и практики всего мира.

Допустимо рассматривать как своеобразную жизнь всякую объективную реальность, которую мы можем ощущать и измерять тремя состояниями: рождением, развитием, гибелью. Однако на практике ею принято считать только определенную высшую форму существования белковых тел, которым свойственны рост под влиянием внутренней саморегуляции, размножение, наследственность, изменчивость, постоянное взаимодействие с окружающей средой, существование при наличии определенных условий: температуры, кислорода, продуктов питания и т. п. Несмотря на то, что ученые долгое время четко разграничивали живую и неживую материи, сегодня их утверждения не столь категоричны. Теперь считается, например, что есть образования, организмы, которые в зависимости от окружающей их среды могут попеременно быть живыми существами и химическими образованиями в виде кристаллов.

Живым принято считать целый организм, т. е. законченное формирование, наделенное всеми указанными ранее атрибутами. Однако отдельные органы человеческого тела и тела животных могут какое-то время жить вне самого организма и после его смерти. Так, у умершего короткое или длительное время после очевидной смерти функционируют некоторые клетки, растут ногти, волосы. После того как тело и внутренние органы рассыпаются в прах, скелеты или отдельные кости, зубы и т. п. сохраняются столетиями (они «живут» собственной жизнью). В данной работе жизнь и смерть рассматриваются лишь с точки зрения существования целостного индивида, у которого функционируют клетки головного мозга.

§ 2. Смерть: ее понятие, констатация (медицинские и юридические проблемы)

Общеизвестный тезис «Достойно гибели все то, что существует» — абсолютная истина. Смерть честна и неподкупна, она уравнивает всех, являясь полновластной хозяйкой и в роскошные покои вельмож, и в скромные жилища гениев науки, искусства, и в хижины бедняков. Недаром в Священном Писании сказано: «Егда Мир приобрящем — во гробе вселимся, иди же вкупе и Цари, и Нищие». Смерть — это даже более важный феномен, чем рождение. Она всегда трагедия (личная, семейная, общественная или всеобщая). Со смертью связано бессчетное количество ритуалов, поминальных обрядов и обычаев.

Медикам и юристам она доставляет немало хлопот, связанных не только с вещественным и духовным наследием (наследством) покойного, но и с установлением состояния смерти.

Смерть может наступить в результате какой-либо катастрофы, когда от человеческого тела либо ничего не остается, либо наличествуют его останки. Однако бывает и так, что внутренние и внешние органы сохраняют видимость живых, некоторые из них даже функционируют, но необратимость гибели сознания и функциональной гармонии всех органов тела, которые обусловливают жизнь, делает любые ухищрения медиков (по крайней мере на современном этапе развития медицины) бесполезными. И тогда врачи должны решить мучительную, связанную с огромной моралью ответственностью проблему прекращения всех усилий искусственному поддержанию жизнедеятельности. Принятие такого решения оправдано лишь при стопроцентной уверенности в том, что больной уже не человек, а труп. Для этого медики должны достоверно знать признаки, свидетельствующие о несомненной кончине пациента и о моменте ее наступления.

Правила, соблюдение которых дает врачу совокупное указанных признаков, имеют огромное значение, ибо позволяют изъять у трупа живые еще органы для трансплантации нуждающимся в них больным. Усилия медиков направляются на то, чтобы продлить им жизнь. Однако наш мир устроен таким образом, что использование любой вещи, любого продукта, явления и события может привес и к добру, и к злу. Чтобы не торжествовало зло и побеждало добро, необходимо вмешательство права в регулирование поведения и действий людей, которые в силу своей профессии должны отстаивать жизнь пациента.

В настоящее время существует несколько концепций смерти. Согласно одной из них смерть наступает в момент остановки сердца и прекращения дыхания, согласно другой — необратимая гибель организма происходит через несколько минут после остановки сердца и прекращения дыхания, и неповрежденный мозг продолжает жить еще некоторое время. Сегодня человека, находящегося в состоянии клинической смерти, врачи могут вернуть к жизни, применив аппарат искусственного кровообращения (АИК). Исходя из вышеизложенного, большинство медиков считают более правильной концепцию смерти как необратимого прекращения деятельности клеток головного мозга. Но и эта концепции: порождает много медицинских и юридических проблем.

Например, как быть, когда мозг пациента умер (и никто в мире не может сегодня восстановить его деятельность), а сердце и легкие работают только благодаря АИК? Вправе ли врач в данной ситуации отключать АИК? Не станет ли он убийцей, можно ли избежать роковой ошибки и можно ли зафиксировать гибель клеток головного мозга? Если раньше для констатации факта смерти было достаточно установить остановку сердца и отсутствие дыхания, то с появлением АИК пришлось пересмотреть саму концепцию смерти. Не зря теперь считается, что «отключенный пациент — это убитый пациент» [2].

Жизнь, как и смерть, можно рассматривать с двух точек зрения: как процесс и как состояние. Их понятия имеют различное содержание, но в том и в другом случае самое сложное — определение момента, с которого начинается то, что именуется жизнью. Поэтому прежде, чем дать определение понятию «смерть», необходимо установить момент наступления жизни, ибо умереть может только живущий. Какого-либо нормативного документа, где бы определялся момент начала жизни, в нашем праве нет. Следовательно, теоретическое решение этого вопроса зависит от того, с какой точки зрения рассматривать жизнь: либо как состояние, либо как процесс. Процесс рождения дает состояние жизни. Когда же начинается данное состояние? Это не праздный вопрос. От ответа на него зависит решение такой криминальной проблемы, как отграничение убийства от аборта.

В Курсе уголовного права юридического факультета ЛГУ, например, указывается, что процесс рождения начинается с физиологических родов и заканчивается в момент первого самостоятельного вдоха плода. Жизнь охраняется с начала родов [3]. Такой же позиции придерживается А. А. Пионтковский, считая, что наиболее правильно, с точки зрения правосознания, охранять законом жизнь человека уже в самом процессе рождения. Поэтому следует рассматривать как детоубийство не только убийство новорожденного после отделения плода от утробы матери и начала самостоятельной жизни ребенка, но и убийство, совершенное во время родов, когда рождающийся ребенок еще не начал самостоятельной внеутробной жизни (например, нанесение смертельной раны в голову рождающемуся ребенку до того момента, когда он начнет дышать [4].

Когда же можно констатировать начало жизни как качественное изменение в развитии человеческого плода, его превращение из зародыша в живое существо?²⁰ Сложность этой проблемы состоит в том, что у зародыша в процессе его развития задолго до появления на свет формируются наружные и внутренние органы, начинает биться сердце (т. е. возникает кровообращение), он получает питание, шевелится. По устоявшемуся представлению мы связываем начало жизни с отделением плода от тела матери! Но можно ли сказать, что именно с этого момента он начинает жить? Видимо, нет! Жизнь его фактически начинаете в материнской утробе, однако с точки зрения социальной человек живет в общении с природой, с себе подобными и может каким-то образом воздействовать на окружающую действительность. Поэтому официально началом жизни человека считается час и день его рождения, с которых начинается его движение в вечность, т. е. «из земли бо взят и в землю отыдеши».

Юридическое значение жизни и смерти очень велико. Причем значение смерти даже больше, ибо с ее наступлением кончается всякое общение покойного с миром, и его тело может быть лишь объектом, но не субъектом воздействия.

Для того чтобы юристы могли в своих документах заявить о том, что человек умер и наступают все правовые последствия этого печального события, медицина должна ответить на следующие вопросы. Наступило ли окончательное прекращение спонтанных функций сердца и дыхания. Происходит ли распад клеток мозга? Если да, то есть ли надежда на то, что их можно возместить? Происходит ли уже некроз клеток и является ли он постоянным?

Но как считать человека еще живым, если у него окончательно остановилось сердце и прекратилось дыхание. Как считать живым того, у кого головной мозг оказался тотально разрушенным, но сердце еще бьется и от дыхания вздымается грудь? В действительности мы нередко имеем в первом случае видимость смерти, а во втором — видимость жизни. Если соединить эти две видимости, то получите, реальность. Все больше и больше людей склоняются к тому чтобы бесповоротное и окончательное прекращение функции опальной деятельности головного мозга считать смертью индивида, а прекращение работы сердца и органов дыхания — реальным шагом к ней. Если человек еще жив, он является субъектом прав и обязанностей по отношению к обществу и отдельным лицам, и наиболее важные юридические проблемы — это те, которые касаются его жизни и здоровья.

Если человек недееспособен, у членов его семьи, опекунов, попечителей возникают обязанности принимать за него определенные решения и проводить их в жизнь.

Когда дальнейшее поддержание деятельности сердца и органов кровообращения становится бесполезным, наступает момент принятия медиками решения о прекращении лечения.

Констатация бесполезности дальнейшей борьбы за жизнь пациента переводит решение проблемы в юридическую плоскость. Для ее успешного решения юристы должны иметь в своем распоряжении сведения о различных взглядах медиков на критерии смерти, генеральных позициях практической юриспруденции (судей, прокуроров, адвокатов) по этому вопросу, использовать различные концепции, чтобы прийти к правильным выводам. Теория и практика юстиции относительно констатации смерти должны, разумеется, считаться с общественным мнением, с нравственными и религиозными воззрениями общества.

Вернемся, однако, к понятию и критериологии смерти. Прежде всего отметим, что семантически слово «смерть» означает ряд понятий, которые отражают сущность довольно различных явлений. Так, говоря о смерти, можно иметь в виду смерть духовную, биологическую, юридическую и т. д. Однако в каждом случае это лишь окончание существования одной из сторон жизни. Мы же ограничимся медицинским и юридическим ее определением.

Начало всего — смерть медицинская, ибо лишь после ее констатации можно говорить обо всех других сторонах феномена смерти. Думается, что она (констатация) — самое важное и ответственное решение, определяющее последующее поведение живущих относительно умершего и его дел (изъятие органов для последующей трансплантации, патологоанатомическое вскрытие и т. п.). Настоящая работа рассчитана на людей, мало сведущих в медицине, поэтому остановимся лишь на главных медицинских показателях, свидетельствующих о наступлении смерти.

Общеизвестно, что основа жизни на земле — кислород, универсальное средство поддержания жизненных функций животных и растений земного происхождения. Орган, забирающий кислород из внешней среды, — это легкие, они же насыщают кислородом животворную жидкость, именуемую кровью. Беспрерывно действующий мотор организма — сердце без устали перегоняет кровь и насыщает ею все органы человека и в первую очередь мозг головы. Мозг выполняет две важнейшие жизненные функции: 1) управление бессознательной активностью среды и органов дыхания, ибо последние работают независимо включения или отключения сознания (когда оно отключается временно, на уровне физиологии, а не патологи) 2) управление сознанием. Но поскольку сознание есть высшее проявление жизни, а не смерти, то этой функции мы не касаемся.

Полная остановка сердца и дыхания служит главным, но не единственным критерием смерти. Свидетельствами могут быть бледность, трупное окоченение, трупные пятна и т. п. Как уже отмечалось, в ряде случаев остановившее сердце можно временно заменить АИК и тем самым поддержать некоторое время жизненные функции человека при отключенном сознании и остановившемся сердце. Одна это делается для того, чтобы последнее вновь «запустить работу». Процесс умирания представляет собой постепенное угасание сначала сознания, а затем органов всего тела, которые умирают через различные промежутки времени (причина гибели — ишемия и некроз). Так, сердце способно выдержать гипоксию (кислородное голодание) 1,5—2 часа, почки — 2—2,5 часа, легкие — от 30 минут до 1 часа, печень 15—30 минут.

Например, при констатации смерти можно в течение указанного времени изъять у трупа названные органы, а затем использовать их для трансплантации больным. Однако самое главное и совершенное творение природы — человеческий мозг — является самым нежным и уязвимым органом. Оставшись без снабжения кровью более десяти секунд, он дает опасные сбои (потерю сознания). Поэтому реанимация в таких условиях возможна в течение 4, реже — 5 мин. После этого клетки мозга начинают умирать и начинается необратимый процесс, поскольку они не могут регенерировать. Их умирание длится 8—10 минут [5]. По истечении этого короткого времени ишемия и некроз клеток мозга приводят к таким изменениям, когда сознание восстановить невозможно, нарушаются функции сердца и автономно дыхания, перестает действовать болевой рефлекс, наступает паралитический синдром (мозговая смерть), т. е. прекращается индивидуальная жизнь.

Между тем в силу того, что новые открытия и достижения медицинской науки и техники могут изменить критериологию смерти, во всех сомнительных случаях необходимо пользоваться бесспорными и абсолютно надежными критериями. Главное при этом установить, что к моменту смерти пациента в распоряжении медиков не было никаких возможностей для воскрешения его из мертвых.

Не меньшее значение имеет определение смерти и для юриспруденции. У медицины и юриспруденции одна задача, но цели разные. Медицина имеет главной целью констатировать: а) состояние смерти, т. е. необратимую гибель человеческого организма; б) абсолютную невозможность имеющимися в ее распоряжении средствами (механизмами, приборами, препаратами) восстановить жизненные функции мозга, сердца, легких; в) момент смерти с помощью имеющихся в ее распоряжении технических средств и соответствующих процедур.

Естественно, что для медиков особенно важна констатация наступившего состояния смерти, ее причин. Сам момент, когда наступила смерть, для них большого значения, как правило, не имеет. Для практической же юриспруденции часто решающим фактором является именно время, когда человек умер: год, месяц, день, час, а в некоторых случаях — минуты и даже секунды. Разумеется, очень важна и причина гибели человека. Поэтому при решении вопроса, нужно ли юридическое определение смерти или достаточно лишь медицинского, надо руководствоваться теми соображениями, что задачи и цели медиков и юристов в большинстве случаев различны. Так, при мозговой смерти, но неповрежденном позвоночнике некоторое время поддерживаются температура тела и артериальное давление, но кома уже необратима. Через 15 — 18 минут начинается некроз вегетативной нервной системы, что влечет за собой остановку сердца и дыхания. Их деятельность можно искусственно восстановить и поддерживать неопределенное время, а мозга — уже нет.

Для принятия окончательного решения необходимо проведение неоднократных проверок электроэнцефалограмм головного мозга, подтверждающих наступление апаллического синдрома. Иногда (например, при отравлении депрессантами) состояние даже глубокой комы, когда уже фиксируются гипотермия (охлаждение) или потеря сознания, может быть кажущимся.

Таким образом, если при констатации опережающей комы с абсолютной достоверностью не установлено наличие апаллического синдрома, сохраняются вегетативные функции, человек должен считаться еще живым со всеми вытекающими из этого юридическими последствиями. Мозг ведь тоже умирает поэтапно, а благодаря техническим достижениям в области медицины мозга появилась возможность проверять наличие или отсутствие электрической активности отдельных его участков.

Чтобы быть уверенным в окончательной смерти человека, надо констатировать окончательное и глубокое электрическое «молчание» всех участков головного мозга. При этом нельзя забывать, что в проблемах, связанных со смертью, ее определением, юриспруденция и медицина выступают в качестве сиамских близнецов, хотя цели у них разные. Однако юстиция может решить свои проблемы, только основываясь на медицинском определении этого рокового события в судьбе человека. Конечно, мертвецу уже нет дел до живущих, но остающимся жить бывает далеко не безразлично, от чего, как и когда умер человек. Права человека обычно не умирают одновременно с ним. Они трансформируются, переходя к другим людям. И это переход зависит от времени наступления смерти, а иногда и от ее причин.

В юридической практике гражданско-правовые аспекты последствий смерти, как правило, преобладают над уголовно-правовыми. Смерть напрямую связана с наследованием имущества покойного, легализацией наследственных прав, вступлением в эти права, прекращением различных гражданских, трудовых, административных правонарушений, исполнением обязательств, взятых на себя покойным, ответственностью по долгам и обязательствам покойного и т. п. Мировой судебной практике известны случаи, когда от того, каким образом суд решил вопрос о моменте смерти зависела судьба наследства. Например, супруги, связанные взаимными завещаниями в пользу друг друга, погибли в автокатастрофе. При этом у них остались родственники, права которых на наследство зависели от времени смерти каждого из супругов. Суду пришлось устанавливать последовательность гибели супругов (один из них умер на 1,5 секунды раньше другого), что и решило судьбу наследства. Нашей же российской юридической наукой и законодательством до сих пор не выработана юридическая концепция смерти: органы юстиции безоговорочно принимают за основу только констатацию медицинской смерти. Таким образом, законодательство, склоняясь к признанию мозговой концепции смерти, не облекает ее в строгие рамки закона. Например, в единственном законодательном акте РФ о трансплантации органов и (или) тканей человека ни слова не сказано о том, кого считать живым донором, а кого — мертвым (в соответствующих правовых актах Канады также нет юридического определения смерти, хотя в них регулируются вопросы трансплантации органов и тканей человека, включая сердце.)

Безусловно, во-первых, надо задуматься над тем, должна ли юриспруденция вообще вмешиваться в сугубо специальную область медицины и определять понятие «смерть»? А во-вторых, если такое определение появится, то не станет ли оно тормозить научные исследования относительно порога смерти, пределов опережающей комы и возможности трансплантации человеческого мозга (хотя неясно, кому нужна такая трансплантация: больному или донору, так как пациент умрет, а донор вселится в его тело). Указанное определение должно быть четким и ясным, научно обоснованным с точки зрения как медицины, так и юриспруденции, но главное — оно никоим образом не должно мешать развитию последних. Например, Комиссия законодательных реформ Канады предлагает три варианта решения вопроса: 1) рассматривать момент и критериологию смерти как феномен чисто медицинский и предоставить здесь медицине суверенные и исключительные права; 2) рассмотреть проблему юридического вмешательства в критериологию и санкционировать выработанные медициной критерии; 3) дать чисто юридическое определение смерти, указав такие критерии, которые могли бы применяться на практике [6]. Представляется, что все три варианта имеют равное право на существование и могут быть использованы при решении разных практических задач.

В медицинском определении смерти должно быть зафиксировано, что человек окончательно и необратимо перестал быть живым существом и вернуть его к жизни имеющимися в распоряжении медиков средствами невозможно, а также указаны причины и момент гибели организма. Юридическое определение смерти, основанное на медицинском, должно фиксировать вступление в действие всех существующих установлений по трансмиссии прав и обязанностей умершего к его душеприказчикам и наследникам. Именно с этого момента может идти речь о правомерности прекращения медицинской помощи, возможности изъятия органов для трансплантации и т. п. Однако юридическое определение, освобождающее медиков от ответственности, прекращение лечения и реанимационных мер, не должно ограничивать их какими-либо специальными критериями, способными повлиять на использование для спасения умирающего (даже в порядке эксперимента) достижений медицины. Кроме того, его нельзя загружать медицинский терминами, оно должно следовать категорическим и окончательным выводам медицинского определения.

На мой взгляд, допустима следующая очередность констатации указанных трех видов смерти: личная биологическая (медицинское определение); личная социальная (медицинское и юридическое определение); юридическая (правовые аспекты социальных и юридических последствий смерти — юридическое определение). Наиболее важны первая и третья констатации, т. е. причины смерти, точное время ее наступления, возможность изъятия органов для трансплантации. Юридическая констатация смерти должна фиксировать моменты, когда начинают действовать завещание, наследственные права, исполнение последней воли умершего и т. п.

Таким образом, юриспруденция (судебные, следственные органы, нотариат) может в необходимых случаях констатировать смерть, а также время и причины ее наступления на основе официального протокола и медицинского заключения, в котором при четком и точном соблюдении всех медицинских показателей и контрольных проверок их достоверности зафиксировано необратимое прекращение деятельности головного мозга, восстановить которую имеющимися у медиков средствами невозможно. Думается, что государству, исповедующему демократические принципы жизни и деятельности, провозглашающему права человека как доминирующие, необходимо иметь не инструкцию, а закон об условиях и порядке признания человека умершим на основе медицинского протокола о смерти.

Законодательное определение должно быть выработано при соблюдении правил законодательной техники и в результате тщательного обсуждения всех его возможных аспектов. Нужно именно законодательное, а не ведомственное определение смерти и момента ее наступления. Конечно, в большинстве случаев фиксирование смерти и установление ее признаков не представляют особого труда не только для медиков, но и для иных людей. Однако при этом должны быть очевидны смертельные повреждения человеческого тела (организма) либо время, прошедшее с момента его повреждения, должно исключать возможность какой-либо реанимации. Во всех же остальных случаях данное определение стимулировало бы усилия медиков на борьбу со смертью, помогало бы делать правильный выбор, указывало бы им на пределы исполнения своих обязанностей в борьбе за жизнь пациента (особенно при опережающей коме) и давало бы полное право сказать: «Я сделал все, что мог и был обязан сделать, но мои усилия были безуспешными, и, побежденный, я передаю своего пациента в руки его судьбы!» В таком случае врач имел бы законное основание прекратить реанимацию.

К сожалению, в законе о правилах трансплантации органов и тканей человека не дано понятия смерти, а оно должно присутствовать именно в нем.

Предлагаем (в порядке обсуждения) такое определение понятия «смерть». Смертью индивида считается полное и необратимое прекращение деятельности коры головного мозга, обусловленное гибелью его клеток и констатированное комплексом выработанных современной медициной средств и способов, с очевидностью и несомненностью доказывающих ее наступление.

Главное в этом определении — надежность и полнота реанимационных мероприятий, предпринимаемых медиками для спасения умирающего: прекращать реанимационные мероприятия можно лишь в том случае, когда ясно, что невозвратно ушла даже, последняя надежда. Однако, чтобы быть твердо убежденным, что не осталось никаких шансов на спасение, нужны четкие правила продолжения и прекращения реанимационных мероприятий. Думается, что основу таких правил могут составить рекомендации специального комитета Гарвардского университета США, согласно которым смертью считается гибель головного мозга. Национальными и международными комиссиями США, Франции, Германии, Швейцарии, Чехии, Словакии, Англии, России были приняты следующие критерии наступления: смерти мозга: 1) полное и устойчивое отсутствие сознания, самостоятельного дыхания, спонтанной и вызванной электрической активности мозга; 2) исчезновение любых реакций на внешние раздражения любых видов рефлексов, а также регуляции температуры тела; 3) атония всех мышц; 4) сохранение тонуса сосудов только благодаря сосудистым аналептикам. Судя по Временным правилам установления смерти, разработанным еще Минздравом СССР, в целом наша медицина придерживается такой же линии. Однако эти Временные правила представляют собой распорядительный акт министерства и не могут иметь силу закона. Думается, необходимо внедрить правовую регламентацию и в саму процедуру констатации смерти: усовершенствовать форму протокола, удостоверяющего наступление смерти, особенно в случаях, когда еще не выражены трупные явления.

Иногда приходится просто удивляться, насколько мы легкомысленно относимся к неизбежному концу, который наступит для каждого из нас, несмотря на то, что отчетливо представляем себе, какие трагические последствия могут наступить в результате нашей беспечности.

Глава вторая.
ЮРИДИЧЕСКОЕ ЗНАЧЕНИЕ СОБЫТИЙ И ДЕЙСТВИЙ, ПРИВОДЯЩИХ К СМЕРТИ (ПРАВО НА ЖИЗНЬ И ПРАВО НА СМЕРТЬ)

§ 1. Правовые аспекты самоубийства

Проблемы, связанные со смертью, многогранны и их, как уже было ранее сказано, можно подразделить на медицинские, биологические и социальные (юридические, политические, нравственные). Смерть может наступить в результате несчастного случая, насилия, болезни, самоубийства и т. п., и каждая из этих причин имеет правовую основу. Рассматривая юридические аспекты самоубийства, попытаемся выяснить, что же реализует человек, налагающий на себя руки, право на жизнь или право на смерть? И может ли быть правом то, что неизбежно получит каждый? Сегодня в нашем цивилизованном обществе от катастроф и преступлений гибнет значительно больше людей, чем в иные времена даже от войн. Увеличивается, а не уменьшается количество самоубийств, которые происходят чаще не из-за невозможности удовлетворить элементарные физиологические потребности, а из-за огромных нравственных страданий, которых, как оказывается, в нашем мире не меньше, чем в суровом и мрачном средневековье. Между тем интерес ученых-правоведов за несколько последних десятилетий к этим величайшим событиям человеческого бытия в нашем оптимистическом обществе не проявлялся. Тема смерти считалась не актуальной в рамках «жизнеутверждающей» идеологии. Не публиковалась статистика не только самоубийств, но и убийств.

В основу решения собственноручно прервать свою жизнь могут лечь самые различные причины: медицинские, психические, социальные, составляющие своеобразный комплекс. Конечно, мощным импульсом к самоубийству не всегда служат причины внешние. Чаще всего это крах, тяжелые обстоятельства, события и факты, относящие непосредственно к личной жизни. Однако решение покончить с жизнью принимается под влиянием внутренней решимости свести с ней счеты (а это уже фактор, относящийся к психике, которая руководит волей человека), не секрет, что во многих случаях самоубийство является итогом болезненных психических переживаний, вызванных навязчивой идеей в результате шизофрении, маниакально депрессивного психоза, старческого склероза или слабоумия и других расстройств психической и нервной систем. Некоторые ученые пытаются объяснить самоубийство наличием генетического фактора, т. е. влиянием наследственности. Действительно, примеров, подтверждающих эту точку зрения, множество. Науке известны случаи, когда подобно своему предку потомок не просто сводит счеты с жизнью, но применяет его способ, выбирает то же время и даже место самоубийства. По моему глубокому убеждению, подавляющее большинство самоубийств есть результат зловещего стечения обстоятельств, переплетения медицинских и социально-психологических факторов.

На моей памяти был случай, когда курсант военного училища забыл разрядить винтовку во время смены и поставил ее заряженной в пирамиду. Проверяющий оружие начальник караула сделал ему в резкой форме замечание. После отдыха, встав на пост, этот курсант застрелился. Трудно сказать, что было причиной столь неадекватной реакции самоубийцы. Естественно, никакого достоверного объяснения такому поступку не было, поскольку все это произошло без свидетелей, но в том, что это было именно самоубийство, никто не сомневался. Спрашивается, какое значение мог иметь его поступок для его служебной карьеры и учебы? Очевидно, что никакого. После отдыха он отправился на пост, следовательно, его проступок с точки зрения начальника караула был крайне незначительным, и не имел намерения давать ему (проступку) какую-либо серьезную оценку.

Когда мы ставим вопрос о праве на жизнь и праве на смерть, то предполагаем, что решение надо начинать с выявления природы этого права.

Право на жизнь — естественное право любого человека, хотя оно и не фиксируется в правовых нормах в его абсолютном выражении. Более того, человек помимо своей воли (по зову природы) появляется на свет и на веки вечные покидает этот мир. Однако в активной жизни он непрерывно занят осуществлением своих прав и обязанностей. Прежде всего он использует абсолютное право каждого человека оставить после себя потомство, передать ему эстафету бытия. Именно в этом праве высший смысл жизни, который охраняется всей силой морали, норм закона, системой принуждения и поощрения. В правовом государстве, где в полную меру действуют законы гражданского общества, человеческие права и законные интересы людей являются приоритетными. В. Гете считал, что самоубийство есть такое выражение человеческой натуры, о котором писали очень много, но в каждую эпоху по-разному. Поскольку и в нашей стране об этом заговорили во весь голос, то, наверное, есть смысл всерьез без учета заранее заданных политических постулатов заняться рассмотрением проблемы хотя бы только в рамках уголовного права и криминологии.

Что показывает статистика самоубийств? [7] По данным А. Вонзек, в течение 10 лет в США от самоубийств погибло 170 тыс. человек, в ФРГ — 120 тыс. Наибольшее количество самоубийств в Европе наблюдалось в 1970 г. в Венгрии и ГДР, наименьшее — в Ирландии. По данным Всемирной организации здравоохранения, в 1973—1976 гг. на 100 тыс. населения приходилось самоубийств, в Венгрии — 40,7; Дании — 23,8; Австрии — 23,7; Финляндии — 23,5; Чехословакии — 22,4; Болгарии — 12,7; Канаде — 12,6; США — 12,0; Польше — 11,7; Англии — 7,9; Мексике — 0,7; Ираке — 0,1; Сирии — 0,38; Иордании — 0,23.

В СССР, по сообщению Госкомстата, совершалось следующее количество убийств (числитель) и самоубийств (знаменатель):

1980 г.

1984 г.

1985 г.

1986 г.

1987 г.

26 000

24 000

21 000

16 000

17 000

71 000

81 000

61 800

53 000

54 000

Таким образом, за эти годы от рук убийц пострадало 104 тыс. человек, а покончили с собой 327 тыс. Собственно за эти же годы число убийств и самоубийств на 100 тыс. населения выглядело соответственно так: 1980 г. — 10 и 1984 г. — 9 и 30; 1985 г. — 8 и 25; 1986 г. — 6 и 1987 г. — 6 и 19. В 1987 г. от убийств и самоубийств гибло 71 тыс. человек, или 29%. от общего числа погибших и умерших от несчастных случаев, отравлений и травм, т. е. 244 тыс. человек. При этом смертность мужчин самоубийств была в 3 раза выше смертности женщин: а в возрасте 25 — 39 лет — в 6 раз.

Из приведенных данных можно сделать вывод, что между количеством убийств и самоубийств на единицу населения соотношение всегда почти одинаковое: один к трем. Хотя в настоящее время статистические данные о самоубийствах снова исчезли из соответствующих публикаций, зная число убийств, можно предположительно высчитать и число самоубийств. Так, если нам известно, что в Свердловской области в 1989 г. было совершено 326 умышленных убийств, то мы можем предположить, что от самоубийств страдало 978 (± 163) человек, в 1990 г. — соответственно 371 и 1113 (± 185), в 1991 г. — 487 и 1 461 (± 243), в 1992 г. — 886 и 2 658 (± 443), в 1993 г. — 1 072 и 3 216 (± 536)²¹.

Все это подтверждает таинственную связь, установленную еще Дюркгеймом: с увеличением числа убийств, почти автоматически возрастает и количество самоубийств, если уголовно-правовые и криминологические проблемы убийств исследуются довольно интенсивно, то в отношении самоубийств дело обстоит иначе.

В настоящей работе мы остановимся только на некоторых проблемах: на понятии самоубийства, его правовой и моральной оценках, проблемах эвтаназии, а также сговоре и содействии самоубийству. На основе постулата о том, что родившийся человек имеет естественное право на жизнь, проще всего утверждать, что он имеет право отказаться от него, т. е. убить себя собственноручно или с помощью других лиц по обоюдному и добровольному согласию. Однако все значительно сложнее.

Четкого и верного определения акта самоубийства в уголовном праве нет. Что же это такое: любое лишение себя собственной жизни или только добровольное и абсолютно сознательное? С объективной стороны самоубийство — акт, при котором субъект собственноручно лишает себя жизни. В эпоху, когда в уголовном праве царило объективное вменение, то к самоубийству относились так же, как к обыкновенному убийству. Поэтому оно и наказывалось (например, в петровскую эпоху) в уголовном порядке довольно сурово. Такому взгляду на самоубийство в огромной мере способствовало и религиозное воззрение, согласно которому жизнь — дар Божий и отнять ее может только сам Всевышний. Поэтому самоубийство считалось тяжким грехом, а самоубийца не мог быть даже погребен по христианскому обычаю. Однако сейчас отношение общества к самоубийству стало иным, изменился и взгляд на его юридическую природу. Самоубийство уже не преступление, но, как известно, далеко не все действия, которые не запрещены уголовным законом, могут считаться полностью правомерными. Вполне возможно, что они нетерпимы с позиций других отраслей права.

Суждение о самоубийстве лишь как о собственноручном жизнеубийстве является выражением чисто объективного вменения, которое было характерно для рабовладельческих и феодальных государств. Оно во многом способствовало утверждению взгляда на самоубийство как на убийство особого рода, когда исполнитель и потерпевший — одно и то же лицо. В современных же государствах на смену объективному пришло субъективное вменение и решающее значение приобрела вина, т. е. интеллектуально-волевая сторона преступного поведения. В связи с этим изменилось и понятие самоубийства, которое уже можно четко отличить от убийства, даже если человек сам лишал себя жизни при отсутствии субъективной причины, в результате физического или нравственного принуждения со стороны других лиц. Так, некто, угрожая причинением нестерпимых мучений, оглашением позорящих сведений, преданием смерти через невероятные нравственные или физические страдания, дает пистолет с единственным патроном жертве, которая и использует его для ухода из жизни при более благоприятных обстоятельствах. Особенно распространен такой метод расправы среди участников мафиозных или просто бандитских группировок. Кроме того, потерпевший может быть обманом введен в заблуждение относительно касающихся его жизни обстоятельств (допустим, человеку внушено, что он якобы болен неизлечимой болезнью), и под влиянием этого он подписывает себе смертный приговор и сам его исполняет. Можно ли здесь говорить о добровольном лишении себя жизни? Если да, то стоило бы согласиться с Ломброзо, утверждавшим, что самоубийство — продолжение агрессии на самом себе [8].

Э. Дюркгейм считает, что самоубийством называется каждый смертельный случай, который непосредственно или опосредованно выступает результатом положительного или отрицательного поступка, совершенного самим пострадавшим, если последний знал об ожидавших его результата Данное определение довольно туманно и есть не что иное как объективная констатация факта. Католический философ Р. Л. Лансберг понимает под самоубийством акт, посредством которого человек по своей собственной воле учиняет то, чего, по его мнению, достаточно, чтобы причинить себе смерть [9]. Думается, последнее определение близко к истине, чем предыдущее. Нет четкости и у А. Вонзека, который полагал, что самоубийство — причинение себе смерти при желании ее наступления либо предвидении такой возможности (исключение — смерть по легкомыслию или небрежности, в частности, и со стороны других лиц. Конечно, желание причинить себе смерть, с одной стороны, выражает прямой умысел лишить себя жизни, а с другой — может быть альтернативой более худшему варианту последствий, созданному другими людьми. Можно ли считать самоубийством сознательное заражение субъекта неизлечимой болезнью (например, СПИДом²²), вследствие которого тот покончил с собой? Мне кажется, что подобные случаи больше похожи на посредственное причинение смерти. Будет самоубийством героическое самопожертвование на войне ради спасения другого человека? Или смерть от сознательного злоупотребления алкоголем, наркотиками, курением и т.п. Наверное, нет, поскольку в данном случае человек не кончает жизнь самоубийством, а жертвует собой в результате сложившихся обстоятельств или ради, как он считает, чего-то более возвышенного. Поэтому и смерть Сократа, испившего напитка из цикуты, не является самоубийством. Она есть исполнение приговора, довольно циничного с точки зрения прав человека. И тот факт, что он, спокойно и мужественно приняв чашу из рук палача, выпил ее, не снимает ответственности с его убийц.

Таким образом, в юридическом плане следует различать собственно самоубийство и любое лишение себя жизни. Думается, что под собственно самоубийством надлежит понимать осмысленное и добровольное лишение себя жизни по любым причинам, кроме случаев сознательного воздействия на человека со стороны других лиц, при котором он принимает решение уйти из жизни не добровольно, а в силу безвыходной ситуации, сложившейся по воле этих лиц. Тогда мы исключим и такие факты, как посредственное причинение смерти, неосторожное воздействие других лиц, повлекшее за собой создание безвыходной ситуации, что вписывается в рамки причинения смерти по неосторожности, неосмотрительных действий самого потерпевшего и т. д.

В приведенных определениях смущает формулировка прямого умысла, характерного для самоубийства, т. е. осознанного желания убить себя. Вместе с тем вина, а значит, и юридическая сторона интеллектуального и волевого моментов прямого умысла в случаях действия непреодолимой силы и серьезного физического и психического принуждения исключаются и делают ничтожным всякое свободное волеизъявление относительного акта самоубийства. Как видим, подобные действия всегда представляют собой не что иное, как посредственное причинение смерти, т. е. убийство умышленное или неосторожное. В таких случаях вопроса о праве на смерть не возникает, ибо нет никакого свободного волеизъявления.

В современном уголовном законодательстве не содержится запрета на самоубийство. Можно ли из этого сделать вывод о праве на самоубийство по принципу «Разрешено все, что не запрещено»? А. Вонзек полагает, что данное право должно быть провозглашено в законе. Думается, что, говоря о правах, касающихся сущности человеческого бытия, нельзя исходить из того, что только писаная, т. е. зафиксированная в нормативном акте, норма является правовой. Теоретики права долго находились (и пребывают сейчас) в плену представлений о праве как о правилах поведения людей, записанных или санкционированных в законе. Существующее нормативистское представление о праве может распространяться только на действия, совершаемые в обществе и касающиеся взаимоотношений людей между собой, но не отношений индивида с Богом, со своей судьбой, если он сам захотел ее выбрать. Такие нормы неотъемлемы от человеческой личности, и даже мертвы, должны иметь права, которые охраняли бы их имя, покой и достоинство. Они (права) могут существовать как вечные и неизменные принципы, достойные человека и священны, для него. Написанное же правило — всегда лишь неполное ограниченное и неточное выражение мысли, ибо «мысль, изреченная есть ложь» и «нам не дано предугадать, как наше слово обернется, и нам сочувствие дается, как нам дается благодать». Поэтому во избежание абсолютизации и омертвения, которые обязательно несет в себе формализация, в подобных обстоятельствах должен действовать принцип, а не писаная норма.

Итак, как видно из изложенного, нет никаких серьезных аргументов против того, что человек имеет право на жизнь и на смерть. Причем с правом на смерть возникает значительно больше проблем, чем с правом на жизнь. Эти два человеческих права так тесно связаны между собой, что образуют единый и неделимый феномен, две стороны одной медали.

Несколько слов о социологических и криминологических проблемах самоубийства. Прежние занятия криминологией привели меня к выводу, что открытие постоянств, которые демонстрируют законы больших и средних чисел, не поддаются простому объяснению только с позиций социологии Во всяком случае, причины преступности и другие аномальные явления, связанные с нею, нельзя раскрыть, используя лишь аргументы, заимствованные из экономики, философии, политики, социологии и криминологии. Если увеличение или уменьшение количества преступлений как-то еще можно объяснить (да и то с большой натяжкой) указанными факторами, то как объяснить устойчивые, почти абсолютно точные совпадения соотношений убийств и самоубийств среди мужчин и среди женщин, а также возрастные и сезонные (по временам года) соотношения.

Заглянем в статистику. Статистические данные, как уже указывалось, свидетельствуют, что существует устойчивое соотношение убийств и самоубийств (один к трем). Если увеличивается количество убийств, то растет и число самоубийств. Я не берусь даже прогностически вскрыть глубинные причины такой зависимости, хотя могу предположить, что в жизни иногда убийства маскируются под самоубийства, некоторые нераскрытые убийства выдаются за самоубийства. Кроме того, часть убийц после совершения преступления кончает жизнь самоубийством, но все это может объяснить только отдельные случаи совмещения убийств и самоубийств. К тому же случайность и незначительное количество подобных случаев никак не могут вырасти до стохастических закономерностей. Я далек от мысли, что современное состояние и глубина криминологических исследований убийств и самоубийств таковы, чтобы можно было научно объяснить феномены теории вероятностей применительно к случаям убийств и самоубийств, но сказанное подтверждает настоятельную необходимость более серьезного занятия этой проблемой. Мы провозгласили общечеловеческие ценности и права человека высшими благами цивилизованного правового государства и не должны равнодушно проходить мимо того, что ежегодно десятки тысяч людей добровольно отказываются от права на жизнь, после чего глупо говорить о всех других правах, ценностях и благах.

Как показывает статистика, смертность от самоубийств среди женщин в три—четыре раза меньше, чем смертность мужчин. Так, в 1984 г. с собой покончили 50 500 мужчин и 11 300 женщин, а в 1987 г. соответственно 30 300 и 9 300.

И. Веденеева писала, что в 1987 г. покончили с собой 40 181 мужчина и 13 924 женщины [10]. Здесь мы встречаемся опять с магическими цифрами 1 и 3. Однако если взять это соотношение по регионам, то окажется, что в Средней Азии женщины убивают себя в 1, 5 раза чаще, чем мужчины. Найти объяснение данному феномену можно в существующем там и поныне варварском обычае, согласно которому обесчещенная или отвергнутая мужем, отцом, любимым женщина ставится подчас в такое безвыходное положение, что вынуждена сжечь себя. Кроме того, по статистическим данным покушение на самоубийство среди женщин чаще, чем у мужчин, не оканчивается наступлением смерти.

Здесь, на мой взгляд, имеют значение психологически особенности женского характера. Привязанность к детям, семье (на 100 000 замужних в среднем 3,5 самоубийц, а незамужних — 21, 6) для многих является сдерживающим фактором при принятии решения уйти из жизни. Tак, по данным Э. Дюркгейма, среди женатых мужчин всех возрастов на 100 000 населения примерно 100 лет назад было 17, 5 самоубийств, а среди неженатых — 128, 7, т. е. в семь раз выше, чем среди женатых. В возрасте старше 55 лет самоубийств становится больше (273 человека на 100 000 человек). Причины тому — одиночество и старость с ее беспомощностью и болезнями, плохое материальное положение, чувство безысходности и невосполнимости утрат (особенно у вдовцов) и т. п.

Очень трудно объяснить сезонные колебания числа сам убийств. Казалось бы, горе, болезни, несчастья и трагедии, крушение надежд и беспросветность отчаяния могут настичь человека в любой день, в любой час и в любое вред года. Желание уйти из жизни и его реализация, на первый взгляд, не могут зависеть от того, какая погода стоит на дворе, но это далеко не так. Еще Дюркгейм показал, что во Франции, Пруссии и Австрии менее всего самоубийств происходит в зимние месяцы, весной их количество увеличивается, достигая пика летом, а осенью падает (количество самоубийств, совершаемых зимой, принято за 100%);

Франция

Пруссия

Австрия

Зима

100

100

100

Весна

140

142

151

Лето

152

145

168

Осень

104

114

118

В противовес ему Л. Трегубов и Ю. Вагин пишут, что самоубийства чаще происходят весной, в понедельник с постепенным снижением к концу недели, в начале ночи или ранним утром. На мой взгляд, подобные разногласия вряд ли можно считать принципиальными, поскольку климатические зоны, где жили самоубийцы, значительно отличаются друг от друга. В одних местах вечное лето, в иных долгое лето похоже на зиму. Но действительно, число самоубийств значительно увеличивается в теплое время года. Что же касается других выводов указанных зарубежных авторов, то они соответствуют нашим.

Э. Дюркгейм объясняет данную закономерность не космическими факторами, а исключительно тем, что на человека губительно действует активизация социальной жизни в летние дни. Именно летом оживляется общение между людьми, в ряде случаев оно становится более интимным, резко возрастает количество путешествий и т. п. Люди чаще, чем когда-либо, оказываются в ситуациях, способных привести их к стрессам, психическим срывам, которые нередко имеют трагический исход.

Весьма показательно, что подобная закономерность наблюдается и в сегодняшнем Екатеринбурге — спустя сто лет после исследований Дюркгейма.

Интересно также сравнить возраст самоубийц, приведенный тем же Э. Дюркгеймом в 1887 г., с данными Госкомстата СССР за 1987 г.

Данные Дюркгейма (на сто тысяч населения):

Возраст

Мужчины

Женщины

16—21

14

9

21—25

23

9

25—30

30

9

30—40

33

9

40—50

50

12

50—60

69

17

Старше 60

91

20

Данные Госкомстата СССР

Возраст

Мужчины

Женщины

Моложе 20

3,5

1,7

20—24

22,2

5,5

25—29

34,5

5,5

30—39

42,3

7,1

40—49

53,8

12,2

Из приведенного видно, что количество самоубийств после 60–70 лет резко возрастает. Правда, Л. Трегубов к Ю. Вагин утверждают, что пик самоубийств падает на 45—50 лет и постепенно снижается после 65—70.

Несмотря на то что продолжительность жизни в настоящее время значительно увеличилась, общая зависимость количества самоубийств от возраста и пола осталась почта такой же, какой была сто лет назад во Франции. Что же осталось прежним и что изменилось за эти сто лет в картине людских страданий? Произошли лишь некоторые чисто количественные изменения, но практически прежним осталось соотношение числа самоубийств среди мужчин и женщин. Конечно, социальная жизнь женщин Франции 1887 г, отличается от их социального положения в России в 1987 г. Заметен также рост самоубийств среди женщин в расчете на сто тысяч населения, но это увеличение ни о чем не говорит, ибо мы не можем привести данные французской статистики за 1987 г. (Возможно, что совпадения были бы более показательны.) В печальных рядах добровольно покинувших мир в авангарде идут мужчины. С увеличением возраста разница в числе самоубийств мужчин и женщин сокращается. Очевидно, пожилых людей сближают болезни, страдания, одиночество. Но если положение женщины во Франции сто лет назад как небо от земли отличалось от положения женщин в нашей стране (особенно в мусульманских и русских регионах), соотношение самоубийств среди них и среди мужчин показывает практически одинаковую закономерность. Возникает вопрос: не слишком ли мы в криминологии презрительно относимся к несоциальным факторам, влияющим на судьбу человека? Если уж для продолжения жизни на земле созданы парные особи — мужские и женские, то они имеют различные не только физические, но и психологические характеристики. Последние и дают о себе знать в большей или меньшей степени при любом социальном положении мужчин и женщин в обществе. Я думаю, что эта загадка ждет своих исследователей.

История жизни на Земле показывает, что разные особи, населяющие ее, по-разному относятся к собственноручному прекращению своей жизни. В мире известны случаи неразгаданных массовых и одиночных самоубийств. Остается неразгаданной и зависимость числа самоубийств от национальности. Так, первое место в печальном списке европейских стран с очень большим количеством самоубийств на сто тысяч населения занимает Венгрия. Интересно, что в бывшей Удмуртской АССР такое же, как в Венгрии, число самоубийств (40,1), хотя условия жизни иные. В СССР на сто тысяч жителей приходилось от 2—8 (в одних регионах) до 23 — 29 самоубийств (в РСФСР и республиках Прибалтики, где, как известно, уровень жизни был значительно выше, чем в остальных). Никаких объяснений этому феномену нет, разве что удмурты этнически близки к венграм. Несомненно одно: социальные и криминологические проблемы нуждаются в глубоком исследовании.

§ 2. Эвтаназия и умышленное убийство из сострадания

Общеизвестно, что способы лишения человека жизни многообразнее способов его рождения. Наиболее коварный и опасный из них — эвтаназия (в переводе с греческого — добрая смерть). Осуществляя ее, самоубийца вынуждает другого человека (чаще всего медицинский персонал) уговорами, просьбами, требованиями убить его с помощью безболезненных средств и тем самым избавить от нравственных или физических страданий.

Конечно, человек сам вправе решать: жить ему или покончить с собой. Однако на практике самоубийство — это чаще всего неожиданная реакция на крайне неблагоприятную ситуацию, осознание безысходности, которая вызывает мгновенное желание свести счеты с жизнью, не оставляя времени на тщательное обдумывание средств безболезненной смерти. Поэтому в момент исполнения решения самоубийца пользуется нередко страшным и мучительным способом: выбрасывается с большой высоты, вешается, кидается в воду, огонь, под колеса поезда, автомобиля, сжигает себя и т. п. Военные чаще всего стреляются, женщины принимают яд.

На мой взгляд, только очень счастливые люди, прожившие жизнь беспечно, ни разу не испытывали желания покончить с собой. Потребность же в эвтаназии возникает наиболее часто у людей, переносящих невыносимые страдания в результате неизлечимой болезни, как правило, в терминальной (конечной) или предтерминальной стадии. Они сами неспособны убить себя безболезненным способом и молят других лиц (врачей или близких им людей) помочь уйти из жизни. Здравый человеческий разум, сострадание и участие в судьбе таких лиц подсказывают нам поспешное и опасное решение: позволить медикам при соблюдении четко разработанной процедуры, тщательном взвешивании всех аргументов «за» и «против», удовлетворить просьбу больного. Правда, такие крайне емкие понятия, как «доброта», «милосердие», «сострадание», могут приобрести оттенок самой изощренной жестокости или даже нелепости.

Каждое столетие имеет свои характерные особенности. Так, во второй половине XIX — начале XX в. интерес к самоубийству отразился в философских, социологических и правовых исследованиях. В конце XX в. он перерос в интерес к социальным и правовым проблемам эвтаназии. Однако его появление несколько парадоксально, так ко сегодня медицина достигла колоссальных успехов в деле увеличения продолжительности жизни человека, в фармакологии, хирургии, генетике. Все это, казалось бы, должно было породить веру в победу над неизбежностью смертельного исхода при многих неизлечимых болезнях. Но, к сожалению, все оказалось сложнее и противоречивее. Наряду с оптимизмом растет неверие в победу жизни над смертью. Стали распространяться теории о гуманности преждевременной смерти как способе прекращения страданий больного человека. Все большее число медиков, юристов, социологов склонны легализовать, а тем самым и пропагандировать эвтаназию, оправдывать и одобрять самоубийство.

Чего во всем этом больше: гуманизма, неверия в медицину, в силу человеческого духа, уверенности в фатальном исходе («все там будем»)? Конечно, все успехи медицины и фармакологии не приведут к созданию эликсира вечной жизни, ибо ничто не вечно в этом мире, тем более такая хрупкая вещь, как жизнь.

Каждый нормальный (здоровый или больной) человек знает, что он умрет, хотя и не знает, когда. Это сознание вполне закономерно порождает надежду на долгую жизнь легкую смерть. Увы! Все это суждено далеко не каждому. Поэтому, на мой взгляд, именно страх, что такое может случиться со мной, порождает соблазн приветствовать или оправдывать эвтаназию. При этом сторонники данной точки зрения не считают предосудительным, что умертвить больного человека должен другой человек (например, врач, который лечил его). Кроме того, некоторые люди обладают как бы нравственной нечувствительностью к гипотетическим событиям в будущем в отношении абстрактного человека, причем именно потому, что он абстрактен, а не конкретен, не является родственником или близким знакомым.

Вернемся к толкованию понятия «эвтаназия». Выделяют эвтаназию активную и пассивную. При пассивной эвтаназии больной отказывается либо от лечения и сам собственноручно прерывает свою жизнь, либо от операции, приема лекарств, соблюдения режима и т. п. Смирившись с судьбой, он ожидает конца своих страданий. При активной эвтаназии человек, не дожидаясь естественного исхода болезни, сам перерывает жизнь (например, принимает яд) или прибегает к помощи посторонних лиц. Оба явления невозможно регулировать законодательно, и право бессильно помешать человеку собственноручно превратить свое бытие в небытие. Мертвого не накажешь за последний поступок.

Вот почему я пассивную эвтаназию приравниваю к своеобразному самоубийству путем либо бездействия, либо своих активных действий, хотя первый случай можно скорее назвать суррогатом самоубийства. Ведь в этом смысле наркоманы, алкоголики, злостные курильщики — тоже самоубийцы. Все эти проблемы человек должен решать сам.

В дальнейшем, рассуждая об эвтаназии, мы будем иметь в виду только активную, содеянную руками других.

Итак, активная эвтаназия — это позитивные действия какого-либо лица, направленные на причинение смерти другому из гуманных соображений. Правда, данное определение слишком широко и включает в себя не только собственно эвтаназию, но и все виды убийства из сострадания. Я полагаю, что собственно эвтаназию следует отличать от убийства из сострадания.

В основе активной эвтаназии лежит осознанное согласие на этот акт самого больного. Вопрос о согласии потерпевшего на убийство возникает всякий раз, когда обсуждается проблема эвтаназии. Многие из сторонников легализации активной эвтаназии заходят так далеко, что допускают возможность даже в стадии, когда больной не может четко ориентироваться в обстановке (имеются в виду случаи терминального состояния, агонии и непереносимых страданий).

Думается, что нужно быть либо абсолютно наивным человеком и полагать, что мир и люди, которые ее населяют, настолько совершенны, нравственны и безукоризненно умны, что следует исключить всякую глупость: ошибку, заблуждение, жестокость, преступные цели, невежество, равнодушие. Смерть необратима. История человечества наполнена многочисленными и яркими примерами того, как одни люди под видом оздоровления человеческой породы уничтожали отдельных людей, группы и даже целые нации и народы. Вспомним Великую Отечественную Войну — глобальную жестокость одной группы людей против другой. Да и наша неприглядная действительность привела к тому, что «нерушимая» прежде дружба народа СССР неожиданно кое-где переросла в лютую вражду между ними. Не замечать этой кровавой бессмыслицы могут только недобросовестные и властолюбивые политики или слепые «гуманисты». Действительно, поучительная история человечества, оказывается, никого и ничему не научила.

Прежде чем решиться на то, чтобы легализовать активную эвтаназию, следовало бы детально рассмотреть ошибки, которые могут возникнуть, возможность которых шагает рядом с самым тщательно взвешенным решением о ее применении.

История полна случаев неправильного диагноза при всей, казалось бы, очевидности характера болезни и ее стадий. Кроме того, для всех видов конкретного лечения не может быть единой методики. Генеральный курс лечения больного, избираемый врачом, в огромном количестве случаев является не единственно правильным и не наиболее эффективным. К тому же фармацевтический рынок все время пополняется такими лекарственными препаратами, которые позволяют лечить ранее безнадежных больных.

Недаром остроумнейший писатель Англии Филдинг, высмеивая английскую медицину XVIII в., писал: «К постели покойного явились одновременно три представителя различных медицинских школ, которые, с поразительным единодушием констатировали смерть. Однако в вопросе о причинах ее наступления их мнения резко разошлись». Это вполне возможно и в наше время, даже если такая констатация производится на уровне патологоанатомического вскрытия трупа. И я полностью разделяю грустную иронию писателя, который в конце концов пришел к выводу о том, что вряд ли было бы правильным считать медицину вредной. Напротив, она полезна, ибо статистически доказано, что врачи гораздо больше людей вылечили, чем отправили на тот свет!

Думается, что эта оптимистическая статистика резко изменится, если легализовать активную эвтаназию. Несомненно, к огромному количеству больных, залеченных до смерти медиками, прибавится значительное число убитых этими же врачами несчастных жертв их несовершенства или невежества.

Легализация эвтаназии предполагает добровольное, полностью осознанное согласие больного на лишение его жизни наиболее безболезненным способом. Но можно ли с уверенностью утверждать, что человек, измученный страданиями, которые сами по себе воздействуют на его сознание, может принять абсолютно свободное, добровольное и ясное решение распрощаться с жизнью?

Думается, что почти у каждого больного, вступившего в отчаянную схватку со смертью, вследствие физических и нравственных страданий появляется соблазн избавиться от них. Но как только с помощью лекарственных препаратов эти страдания хотя бы на время прекращаются или облегчаются, возникает надежда на выздоровление и исчезает желание ухода из жизни. И если эта вера дает хотя бы один шанс на чудо (а чудеса все-таки бывают), то эвтаназия превратится в обыкновенное убийство.

Чтобы вести речь о легализации эвтаназии, необходимо прежде всего четко решить, кого можно подвергнуть данной процедуре: любого человека, который обратится с подобной просьбой к медикам, либо только больного в терминальной стадии. И, вообще, нужна ли такая просьба пациента? Медикам ведь виднее, обязательно ли умрет человек, или сможет «выкарабкаться».

Если следовать «гуманной» логике сторонников эвтаназии, то сделать «доброе дело» можно без просьбы и согласия самого больного, но это будет незаконно. Законной, по их мнению, может быть только эвтаназия, осуществленная по настоятельной просьбе смертельно больного человек Тем не менее и в этом случае неизбежно возникает вопрос о юридической и психологической ценности и добровольности просьбы. Можно ли с учетом того, что человек находится на пороге смерти, испытывает физические и нравственные страдания, которые влияют и на его рассудок, быть уверенным, что его решение на эвтаназию твердо, окончательно и добровольно? Ведь в подобном состоянии деформируются воля и разум человека, причем так, что он становится непохожим на себя. На основе многих бесед с онкологами и другими медиками, которые чаще других сталкиваются со смертью, я сделал вывод, что больной в поздней стадии болезни психически меняется, становясь абсолютно другим. Непрерывно накачиваемый наркотическими веществами для уменьшения боли, он теряет чувство реальности и не в состоянии правильно ориентироваться в окружающем мире, а тем более принять волевое и ясное решение о самоубийстве. Таким образом, риск и опасность эвтаназии столь значительны, что сводят на нет все псевдогуманные соображения в ее пользу. Более того, наша отечественная история уже знает примеры разрешений эвтаназии. В ст. 143 УК РФ 1922 г. было легализовано убийство из сострадания и по настоятельной просьбе человека (практически, активная эвтаназия). Правда, просуществовала статья всего три месяца. Поводом к ее отмене послужило убийство жителем села В. своего соседа из сострадания к нему и по его просьбе. Дело было настолько абсурдно, что заслушанные на заседании ВЦИК материалы привели к немедленной отмене статьи.

Итак, суммировав все аргументы против активной эвтаназии, мы видим следующее.

Более 30% диагнозов смерти ошибочны, что подтверждает судебно-медицинская экспертиза.

Терминальная и предтерминальная стадии заболевания — понятия весьма относительные, часто связанные с особыми состояниями человеческого организма, который может мобилизоваться в борьбе за сохранение жизни и победить смерть.

Благодаря стремительному развитию медицины и фармакологии еще вчера абсолютно и относительно смертельные болезни становятся сегодня излечимыми. Безнадежность, которая в медицине господствовала веками, сменяется все более обоснованной надеждой на то, что даже такие бичи человечества, как рак и СПИД, в скором времени начнут отступать.

Врач — помощник жизни. Поэтому было бы не только не логично, но даже опасно объединять в одном лице того, кто призван бороться со смертью во имя торжества жизни, с потенциальным палачом, хотя и добрым...

Любой палач, который лишь исполняет приговор, в сущности, может назвать себя хорошим, ибо он прерывает навеки нестерпимые нравственные и физические страдания человека. В итоге возникла бы вполне реальная опасность сделать положение врача в обществе двойственным, ибо, затрачивая огромные силы на лечение и видя безнадежность своей борьбы, он может прийти к мысли об избавлении себя от изматывающего сражения, а больного — от невыносимых страданий. Более того, недобросовестные врачи смогут воспользоваться попустительством закона, чтобы скрыть свое невежество. Ведь никакое право, в том числе уголовное, не способно предусмотреть все частные случаи. Решения, принимаемые медициной, не могут быть заменены правовыми (особенно в отношении человеческой жизни). Правовые решения касаются только жизненно важных прав человека, в том числе права знать о своей болезни, права на знание о прогнозе лечения и на отказ от него, права на снисхождение и помощь в уменьшении страданий при смертном часе.

В современном мире определенные круги все настойчивее внушают мысль о легализации активной эвтаназии, хотя большинство законодателей, практикующих юристов и медиков выступают против нее. Если они уступят неразумной настойчивости, последствия могут быть непредсказуемыми.

Попытки легализовать активную эвтаназию были предприняты в Англии в 30-х, 60-х, 70-х гг. и в ОПТ А, но они не достигли поставленной цели. В 70-х гг. в США был принят Закон о естественной смерти, но он довольно сдержанно относился к эвтаназии и не одобрял ее. В комментарии же к УК ФРГ, напротив, сказано, что поскольку самоубийство ненаказуемо, не является преступным и соучастие в нем. В странах Европы, в которых не принята система Common Law, есть статьи о наказуемости убийства из сострадания (правда, значительно мягче, чем за обычное преступление).

В странах, придерживающихся концепции общего права (Англия, США, Канада), квалификация преступлений против жизни не зависит от мотивов деяния. Мотив может влиять лишь на смягчение или усиление наказания за умышленное убийство. Естественно, что в такой ситуации само по себе лишение жизни другого человека, в том числе по мотивам жалости к потерпевшему, должно рассматриваться как обычное умышленное убийство, которое не содержит отягчающих признаков.

В России действующее уголовное законодательство не выделяет отдельным составом преступления убийство из сострадания, т. е. по гуманным соображениям. Такая позиция законодателя не совсем понятна. В ней нет последовательности. В ст. 102 УК РСФСР подробно перечисляются все отягчающие обстоятельства, носящие объективный и субъективный характер (антиобщественные цели, мотивы, побуждения и т. п.). Напротив, в ст. 103, краткой и неопределенной сказано лишь о том, что ее диспозиция, предусматривает случаи, когда в действиях и намерениях субъекта отсутствуют признаки, указанные в ст. 102 УК. Но что это в принципе означает? Безусловно, полную неопределенность. Поэтому диспозицию этой статьи вполне можно назвать каучуковой.

Любой УК должен быть построен на основе четких принципов, а всякое законодательство должно развиваться в одном направлении, не быть понятийным и казуистичным Интересующее нас умышленное убийство из сострадания должно квалифицироваться во всех случаях по ст. 103 УК РСФСР как умышленное убийство без отягчающих обстоятельств Учитывая, что мотив сострадания не назван в ст. 102 УК РСФСР среди отягчающих обстоятельств, он, очевидно, должен быть признан смягчающим обстоятельством, поскольку не может быть признан антигуманным. В этом смысле там, где уголовное законодательство не легализует активную эвтаназию, закономерно рассматривать убийство из сострадания как умышленное убийство при смягчающих обстоятельствах. Представляется, что его надлежит выделить в отдельный состав преступления.

Убийство из сострадания, бесспорно, включает в себя и активную эвтаназию, но объединять их нельзя. Активную эвтаназию точнее было бы назвать разновидностью умышленного убийства из гуманных соображений. Юридически правильнее определить эвтаназию как частный случае убийства из сострадания, отметив